Первая

В комнате смешались пыль и затхлый запах старого алкоголя. Окно было плотно занавешено тяжёлыми шторами, так что невозможно было понять, день сейчас или ночь.

Единственное, что наполняло пространство, – слабый свет и пылинки, медленно кружащиеся в его лучах.

*Тук-тук*

Сухой, безжизненный стук нарушил тишину и больно резанул по барабанным перепонкам, но я, лежавший на кровати, не пошевелился, решив, что это просто галлюцинация.

Ведь в этом проклятом месте не могло быть никого, кто пришёл бы ко мне.

Хотя, если подумать, возможно, один человек всё же был.

— Ра́вин! Я знаю, что ты там. Открывай дверь.

Резкий, до боли знакомый голос – он не был галлюцинацией.

Я медленно поднялся. Кости жалобно заскрипели, издавая неприятные звуки.

Зачем она пришла?

Когда я открыл дверь, в комнату вместе с ярким светом из коридора ворвался полный презрения взгляд.

После долгого времени, проведённого в темноте, мои глаза невольно сощурились от солнечного света. Передо мной стояла сестра – Левина.

Идеально выглаженная форма, без единой пылинки, и аккуратно зачёсанные белоснежные волосы. Всё в её облике было зеркалом, отражающим ещё резче убогий вид и жалкое существование Равина.

Зажав нос, Левина решительно вошла в комнату. Её туфли, словно брезгуя, ступали на пол, который не убирали уже несколько дней, приподнимая каблуки, чтобы коснуться его как можно меньше.

— Какая мерзость. Даже звери живут чище, чем ты.

— Просто скажи, зачем пришла.

Мой голос был хриплым и надломленным — неудивительно, ведь я так давно не произносил ни слова.

Вместо ответа Левина достала из-за пазухи плотный конверт и бросила его на стол.

Печать из красного воска с чётким родовым гербом. Этого одного хватало, чтобы понять, о чём в нём говорится.

— Последнее уведомление от семьи.

…Последнее.

Слово застряло у меня в голове и зазвенело, будто гулкий удар. Вот и всё, теперь – конец.

Впрочем, я и так ожидал, что этим всё закончится.

Чувство, когда одно за другим рушатся все связи, оказалось странным, незнакомым и вместе с тем почему-то освобождающим.

— Тебя отправили в академию, чтобы ты взялся за ум, а в ответ слышат лишь о твоей дурной славе, да ещё и в итоге ты влипаешь в неприятности? Отец сказал, что у семьи больше нет причин покрывать твою позорную репутацию…

— …

— С этим письмом ты отречён от нашего рода. Оплачивать твоё обучение он тоже не собирается, так что из академии тебя скоро исключат. Жильё ищи сам. Деньги, что ты украл у семьи и разбрасывал по округе, у тебя ведь есть, верно?

Я ничего не сказал. Лишь продолжал смотреть на конверт, лежащий на столе.

Сил даже на оправдания не осталось. Объяснения? Их я давал уже десятки, если не сотни раз. Но в ответ всегда получал только недоверие и презрительные взгляды.

Единственным, во что они верили, были зловещие слухи, окружавшие Равина Эдельгарда, его давняя дурная слава и накопившиеся за годы проступки. А ещё – та ситуация, которая словно заранее предопределила итог, в котором он значится «злодеем оригинала».

Менял ли я своё поведение или нет — никого это не волновало.

Но я пытался… хоть как-то вырваться из этого.

Я старался исправить неприятное прошлое, связанное с этим ослепительным главным героем. Подошёл к нему, улыбаясь, протянул руку для рукопожатия, но тот лишь с кислым выражением лица пожал её. А при каждой новой попытке сблизиться – спешил уйти.

Слухи были слишком сильны, так что я не держал обиду на того, но сожаление всё же оставалось. А с того момента, как поползли разговоры о том, что Равин уже перешёл от женщин к мужчинам, я вовсе перестал пытаться приблизиться.

Чтобы хоть как-то удержать репутацию в дворянском обществе, в которой я уже валялся в грязи, я надевал маску, улыбался и старался угодить мерзким старикам.

Люди же только перешёптывались: «Интересно, что ещё задумал отброс Эдельгард?»

Впрочем, я и сам понимал, что, окажись на их месте, подумал бы так же. Ведь если отъявленный проходимец вдруг начнёт строить из себя приличного человека, значит, либо ему в спину уже дышит смерть, либо его семья собирается отречься от него.

Я пытался наладить отношения и с невестой, что ненавидела меня… нет, скорее, слово «ненавидеть» было бы слишком мягким, чтобы описать то, что Серафина испытывала ко мне.

Однажды она обмолвилась о редком лекарственном растении, и я достал его, приложив к письму, надеясь смягчить её сердце. Но она сожгла его прямо у меня на глазах.

«Мне омерзительна жизнь, связанная с тобой, Равин».

«Ты всё такой же, ничуть не изменился».

«Даже мысль о том, что мы были друзьями в детстве! Что я когда-то любила тебя! Что мы обручены! Всё это настолько отвратительно, что я с ума схожу!»

Что ж…

Даже выслушивая подобную чушь, я всё же продолжал унижаться и делать бессмысленные попытки ухаживать за ней, пока несколько дней назад очередная крупная ссора не закончилась окончательным разрывом помолвки.

Честно говоря, я не был этому удивлён.

В целом я согласен, что люди не меняются, но всё же…

Я ведь пытался. Я изо всех сил пытался вырваться из этой трясины.

И все эти усилия рушились под тяжестью недопониманий, предвзятости и проступков, накопившихся задолго до того, как я смог бы их исправить – будто сам мир требовал, чтобы я следовал заранее написанному сценарию.

Я не мог понять, зачем вообще меня забросили в этот мир.

Разве не лучше бы родиться не отбросом из знатного рода, а каким-нибудь деревенским фермером по имени Ганс?

Хотя теперь я уже не уверен, можно ли всё это назвать недоразумениями. Скорее, казалось, что как бы я ни пытался изворачиваться, мне просто навязывали заранее определённый финал.

[Соберите концовки!]

[Награда: возвращение в изначальный мир.]

Системное сообщение, мерцающее перед глазами, словно насмехалось надо мной.

«Концовки»… но какие именно? Что они имели в виду?

В этой проклятой игре моя единственная развязка – жалкий финал падшего злодея, разве нет?

Надежда на возвращение домой…

Она была последней верёвкой, за которую я цеплялся, но даже она, сгнившая и рассыпающая в пыль, выскальзывала из рук.

— Даже не думай показываться на глаза. Ты позор семьи.

Голос Левины вырвал меня из клубящегося в голове бреда… или, может, это вовсе и не бред был.

На её лице читалась ненависть, уже переросшая презрение, будто она смотрела на уличную грязь.

Если меня вышвырнут вот так… смогу ли я вернуться? Вот бы просто закрыть глаза, и в следующий момент оказаться в своей крошечной квартире на 20 квадратных метров.

А что насчёт всего, что я делал до этого? Разве недостаточно того, что я исправился и вёл себя как нормальный человек?

Что-то же должно было иметь значение. Не желает же весь мир моей смерти…

— Да, верно. Мне ведь нельзя показываться кому-либо на глаза, верно?

И в тот миг мне пришла мысль: а что, если умереть прямо сейчас? Смогу ли я вернуться?

— Свали, Левина.

— Что?…

— Ты же сказала, всё что хотела. Я ведь теперь уже не часть вашей семьи. Так что если дело сделано – проваливай. Всё равно, что бы ты ни сказала, я всё равно этого не «пойму».

Она смотрела на меня с каким-то ошарашенным выражением, и я вдруг подумал: наверное, это впервые, когда я отвечаю хоть сколько-нибудь дерзко.

Если подумать, Равин всегда был каким-то… нелепым человеком. Настоящий подонок, но при этом бесхребетный, когда дело касалось собственной семьи, – что бы они с ним ни делали, он просто отшучивался и пропускал всё мимо.

Теперь-то мне всё это уже безразлично. Пусть мерцающее перед глазами системное сообщение останется там, а я… если прямо сейчас просто исчезну…

С мутной, спутанной головой я, игнорируя полный презрения взгляд сестры, взял со стола бутылку.

Казалось, череп вот-вот расколется.

Я хочу, чтобы всё это просто кончилось.

Мысли о смерти цеплялись друг за друга, тянулись бесконечной чередой, пока я уже едва понимал, что именно делаю.

— В тот раз, ты мне сказала: если уж собираюсь жить как ничтожество, то лучше бы просто сдох… Когда же это было…

Я отвернулся, стараясь не встречаться с отвратительным взглядом сестры, и, приложившись к горлышку бутылки, пробормотал это вполголоса.

Хотя… можно ли вообще называть её сестрой? У нас ведь разные матери.

С детства я нередко слышал от неё, что, если осмелюсь назвать её «сестрой», она меня убьёт. Конечно, это было не со мной, а с Равином.

Но, кроме слова «сестра», ведь и нет другого подходящего обращения.

— Кажется, это было на семнадцатый день рождения…

Я – или, точнее, не совсем я, а «Равин» – достал из ящика револьвер, который когда-то добыл, и направил на неё.

Хотя эти воспоминания должны были принадлежать не мне, моя память и память Равина смешались настолько, что вместе с ними, похоже, передалось и его горькое чувство обиды.

— Что ты тогда сказала, в день, когда умерла мама… не помню уже.

Я наблюдал, как лицо сестры, ещё минуту назад смотревшей на меня с выражением «какой же ты жалкий», теперь искажается в ужасе.

Затем поднял револьвер и приставил дуло к виску.

— Но хотя бы в тот день ты могла бы обойтись без слов про бастарда…

Холод металла был таким отчётливым, что на миг заглушил пульсирующую боль в голове.

Я видел, как губы Левины беззвучно шевелятся. Наверное, она что-то говорила, но до меня долетал лишь звон в ушах.

Не знаю, произошло ли это пока она что-то говорила, либо после того как успела договорить…

В любом случае, я крепко зажмурился и спустил курок.

С самого момента, как я попал в этот мир, я хотел это сделать, но я слишком боялся того, что будет дальше.

Вместо сухого «бах» прозвучал скорее глухой, рвущийся звук, и моё сознание померкло.

****

[Соберите концовки. 1/?]

[Награда: возвращение в изначальный мир.]

— Ха…  они, блять, издеваются…

Смотреть на время не было ни малейшего желания.

Я достал из кармана дешёвую сигарету, сунул в рот и прикурил. Но сколько ни втягивал и ни выпускал дым, на душе легче не становилось.

И тут взгляд зацепился за письмо. То самое, что недавно горело у меня перед глазами, словно бесполезная щепка для растопки.

Первая

Едкий дым дешёвой сигареты глубоко прожёг лёгкие. Серое облако, смешавшись с выдохом, задело тусклый луч света в комнате и рассеялось в пустоте, будто его и не было вовсе.

Всё было именно так.

Мелькнёт перед глазами и исчезнет.

А порой казалось, что исчезло, но оно снова возвращается на своё место. Ни один из этих вариантов приятным не назовёшь.

Все три года, что я прожил в роли Равина, теперь казались пустой вознёй, как мираж, что рассыпался на глазах.

Ноющая боль в висках. Холод металла на коже в тот миг, когда я спустил курок, и оглушительный грохот всё ещё будто звенели в ушах.

В этой комнате само понятие времени работало как-то искажённо.

Я ведь определённо умер. Вместе с ощущением, как голова разлетается на куски, сознание погрузилось во тьму.

Так почему же я всё ещё сижу на скрипучем стуле в этой проклятой комнате? Да хоть в аду, хоть в раю, даже в чистилище – лишь бы в каком-то другом месте, а не здесь.

Но перед глазами по-прежнему ясно горело уже вызывающее тошноту системное сообщение:

[Соберите концовки. 1/?]

[Награда: возвращение в изначальный мир.]

Наверное, как бы она ни вела себя, убивая меня взглядом, всё же зрелище, где человек разбрызгивает собственной кровью прямо перед ней, показалось ей отвратительным.

Что ж, благородной и утончённой дочери рода Эдельгард подобает именно так реагировать.

Но сколько бы я ни гонял эти пустые мысли, толку от них не было. Я вытащил из мятой пачки в кармане последнюю сигарету и зажал в зубах. Та, что уже дотлела, обожгла пальцы докрасна, прогорев до фильтра.

Щелчок – и вспыхнул новый огонёк. Я тянул и выпускал дым, но путаница в голове никак не желала утихать.

И тут мой взгляд упал на лежащий на столе знакомый конверт.

Я сам когда-то выбрал этот дорогой пергамент для письма, источавший тонкий аромат. В правом нижнем углу конверта было выгравировано крошечное изображение сирени – единственный узор, который, по словам Серафины, ей нравился.

Письма я писал хотя бы раз в неделю, а иногда и раз в три дня. И это, без сомнения, было одно из тех, что она несколько дней назад сожгла у меня на глазах – вместе с ледяной фразой: «Теперь всё, что ты мне даёшь, вызывает только отвращение».

Воспоминание было кристально ясным.

Пламя, пожиравшее бумагу. Моё лицо, безучастно глядевшее на этот огонь. И её голос.

Всё это стояло перед глазами так, будто случилось мгновение назад, но письмо сейчас лежало передо мной совершенно целое, словно ничего не произошло.

Я прижал окурок, зажатый в зубах, прямо к узору сирени на конверте.

С бережно хранимого письма потянулся сизый дымок. Чёрный налёт испачкал фиолетовые лепестки.

Исключение из семьи, разрыв помолвки с невестой, и импульсивное самоубийство – вот итог, которого я добился своими стараниями.

Наверное, этих стараний оказалось недостаточно. Или же я просто недооценил, насколько этот мир оказался более жестоким, чем любой другой, который я знал.

Наверное, я был слишком наивен, рассчитывая, что смогу воспользоваться своими «знаниями об оригинале» и что всё пойдёт как по маслу.

Этот мир, похоже, не желал, чтобы я стал нормальным и достойным человеком. Чем сильнее я пытался поднять голову над поверхностью, тем жёстче невидимая рука хватала меня за волосы и тянула обратно, глубже в трясину.

Какова была моя изначальная роль? Сеять хаос, попадать во все мыслимые неприятности, цепляться без причины к главному герою оригинала, получая от него публичное унижение, а затем затаить мелочную злобу.

И, ведомый этой злобой, устроить нелепую выходку, за которую моя невеста – всего лишь одна из героинь истории – отвергнет меня и прижмётся к своему блистательному главному герою. А я, изгнанный и из семьи, и из академии, буду скитаться по улицам, пока меня не зарежет какой-то безымянный грабитель.

Хотя, скорее всего, это был бы не грабитель, а посланный семьёй убийца. Но сейчас какая разница?

Я так старался избежать именно такого конца. И всё, что сумел понять за это время, – что даже если отброс в одночасье исправится и будет вести себя безупречно, отношение к нему не изменится.

Может, мне снова встать перед Серафиной, как пёс, показавший брюхо, и умолять полюбить меня и просить не бросать?

С надеждой из серии «раз я вернулся в прошлое, всё будет иначе»?

Чушь. Если бы так было, моя жизнь хотя бы немного изменилась уже давно.

Мысли, цепляясь одна за другую, вдруг принесли странное спокойствие. Не гнев и не тоску, – а скорее умиротворение, близкое к полной покорности. Я безучастно смотрел на висящее в воздухе, возможно, созданное моим же мозгом сообщение системы.

[Соберите концовки. 1/?]

[Награда: возвращение в изначальный мир.]

Выходит, даже то самоубийство, больше похожее на пьяную показуху перед сестрой, можно считать своего рода «концовкой». А может, после моей смерти всё в этом мире пошло как по маслу, и история завершилась всеобщим счастьем, настоящим хэппи эндом.

Впрочем, как бы там ни было, ко мне это отношения не имеет. Я ведь всё ещё сижу в этой чёртовой реальности, и до возвращения домой как до неба.

Я рассеянно уставился на письмо с пятнами пепла от сигареты, а затем поднялся. Подойдя к старой лампе, затолканной в угол комнаты, я встряхнул её, чтоб проверить, осталось ли в ней масло, и поднёс огонь к фитилю.

Маленькое, нервно дрожащее пламя едва осветило тёмную комнату. Я без колебаний поднёс к нему письмо с закопчёнными краями.

Край пергамента пожелтел, затем по нему поднялся маленький язычок огня.

*Треск*

Особый запах пергамента смешался с гарью, поднимаясь тяжёлым, неприятным дымом.

Я молча смотрел, как горит письмо.

Наверное, не зря оно было из дорогого материала — пламя лениво пожрало лишь половину, после чего, будто потеряв интерес, само собой погасло.

В итоге, как и всегда, ничего толком не вышло.

Перед глазами всплыли: лицо Серафины, искажённое презрением; выражение отвращения на лице Левины; холодные взгляды людей из семьи.

Что бы я ни делал, для них я навсегда останусь «отбросом из рода Эдельгард». Хотя, возможно, они называли меня так лишь потому, что откровенно звать «мерзким ублюдком» порочило вес имени Эдельгард. Но мне-то какая разница.

Пожалуй, я и правда не люблю жанр «регрессии». Ведь он словно ставит на мне клеймо неудачника, который получив второй шанс, всё равно не смог изменить абсолютно ничего.

— Позвал меня, а сам куришь сигареты, от которых ты обещал отказаться?

Холодный голос раздался за спиной. Это была Серафина.

Не знаю, когда она вошла, но теперь стояла, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки и сердито глядя на меня.

Я не ответил, лишь затушил сигарету о гору окурков в пепельнице.

— Стена пустая.

Заметила она, оглядывая комнату.

Когда-то там висела подаренная ею на день рождения картина неизвестного художника с пейзажем. Она, конечно, не знала, но мне та работа нравилась. Теперь же на том месте остались только шрамы от гвоздей.

— Нечего вешать.

Серафина прикусила нижнюю губу – привычка, всегда выдававшая, что она сдерживает раздражение.

— Разве ты… не говорил, что бросил?

Она кивнула в сторону стола, усыпанного окурками. Её взгляд на мгновение задержался на письме, которое я пытался сжечь.

— А, ну… Похоже, ничего ведь всё равно не изменится.

Сказал я, пожав плечами. Вряд ли она поняла, о чём я.

Похоже, я и правда «вернулся». Раз она говорит те же самые слова, что и в тот день, не изменив ни единого.

Серафина тяжело выдохнула. В этом выдохе было всё сразу – разочарование, усталость и чуть-чуть смирения.

— Сегодня же ты сам предложил встретиться, Равин.

— Было дело. Хотя теперь уже не уверен, что это так важно.

Ответил я и носком ботинка слегка пнул обрывок письма на полу.

— Неважно. У меня самой есть, что сказать. Я слышала о тебе, Равин. Говорят, на этот раз ты устроил происшествие в хранилище запретных книг.

— Тогда ты, наверное, слышала и о том, чем всё закончилось. Я «чист».

— В тот день в книгохранилище вырвались запечатанные чудовища. И как так получилось, что именно в тот день туда зачем-то полез именно ты, причём даже прикрываясь именем семьи, а теперь ты утверждаешь, что «чист»? Ты сам-то веришь в такую историю?

Логично, что это кажется бредом. Хотя, если подумать, всё моё нынешнее положение – уже само по себе бред. Я ли виноват, что не выучил наизусть все мелкие детали сеттинга этой чертовой игры, которая мне даже не особо нравилась.

Осознание того, что как бы я ни пытался объясниться, всё равно не найдётся ни одного человека, который поверит, – перестало причинять боль уже давно.

Иногда даже кажется, что людям без разницы, сделал я что-то или нет, – им просто нужен кто-то, в кого можно ткнуть пальцем и спихнуть всю вину.

— Тебе, наверное, всё равно, но человек умер. Один из твоих однокурсников.

— Знаю.

— И всё?

— А что ещё? Сколько мне ещё голову этим забивать? Это не я сделал, и ко мне это не имеет отношения.

Даже после этих слов её взгляд остался абсолютно холодным. Будто в нём читалось: «Как я и думала, ты именно такой».

Что бы ни случилось, в голове моей благородной невесты любая история начиналась с одного и того же посыла — «это сделал Равин».

Серафина стиснула зубы, и сквозь них тихо произнесла:

— …Дело в тебе, Равин.

Она вздохнула, подошла ко мне, затем резко распахнула шторы и настежь открыла окно. В комнату, пропитанную пылью, ворвался поток дневного солнца.

Как у себя дома, она привычно носком отодвинула в сторону пустую бутылку, валявшуюся на полу, и принялась кое-как складывать одежду, брошенную на спинку стула.

— Наверное, я давно догадывалась, что всё так и будет.

— Конечно. Ты ведь всегда ведёшь себя так, будто знаешь всё наперёд.

— Угу. Мы же с детства вместе росли.

Серафина чуть прикусила губу. Её руки продолжали машинально складывать вещи, но взгляд был устремлён куда-то в пустоту.

Потом она подняла с пола наполовину сгоревшее письмо. Долго рассматривала его, словно забыв, где находится, а затем наконец заговорила.

Голос её звучал на удивление спокойно. И слова, что последовали, были в точности такими же, как в тот день.

— Я сказала отцу, что помолвку нужно разорвать. Он согласился без колебаний, и, думаю, скоро назначат дату, чтобы семьи всё официально оформили.

Она аккуратно положила обугленное письмо на стол, сверху на стопку других, целых. Движение было отрешённым, деловым. Словно она разбирала извещения о смерти.

Несколько дней назад, когда мы вели этот же самый разговор, я сорвался, и всё закончилось ссорой. Тогда она сожгла письмо прямо передо мной, но сегодня, возможно потому, что я сам уже попытался его сжечь, Серафина оставила его нетронутым.

— Ну что ж, удачи тебе, Серафина. Не знаю, встретимся ли мы ещё когда-нибудь.

Я пожал плечами. Её глаза расширились от удивления.

— …И это всё?

— А ты бы хотела, чтобы я сейчас упал к твоим ногам умолять тебя передумать? Чтобы обещал никогда больше так не поступать и просить о последнем шансе?

— Нет! Но хотя бы… хотя бы что-то скажи! Попробуй хотя бы извиниться!

Хотя она и так не собиралась слушать.

— Ладно, поговорим. Раз уж просишь.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Долго – может, три минуты – мы просто стояли, обмениваясь взглядами, а между нами висела тяжёлая, почти осязаемая тишина.

И первым заговорил я:

— Только вот с чего мне начать? Ты ведь всё уже решила, когда сюда пришла.

Первая

— Ты же знаешь, почему я заговорила о расторжении помолвки.

Голос Серафины прозвучал низко и тяжело. В нём слышалась не столько злость, сколько усталость.

Её слова тяжело впитались в сырую атмосферу комнаты.

Мы оба уже знали ответ на этот вопрос.

— Знаю.

Коротко ответил я.

Я заметил, как её плечи едва заметно дрогнули.

— Если ты так отвечаешь…

Серафина смотрела на меня так, будто упрекала меня в том, что я и вовсе не собирался поддерживать разговор.

И в этом есть доля правды, ведь этот разговор был всего лишь повторением того, что уже случилось несколько дней назад.

— Я не понимаю, чего ты хочешь.

— Хотя бы обещание помнишь? Что пока будешь в академии, ты не будешь влезать в неприятности и будешь ладить с людьми?

— Помню. И думаю, что довольно добросовестно его соблюдал.

На мои слова Серафина усмехнулась. Но этот смешок не имел ничего общего с весельем.

— То, что о твоём поведении ни одного хорошего слова не слышно, я уже перестала удивляться. Ну да, у тебя всегда такая репутация. Но, Равин, человек же умер! Все говорят об этом. Всех этих сумасшедших демонопоклонников поймали и покарали, а вот ты… ты, благородный потомок Эдельгард, снова избежал наказания!

— Все? Кто – все? Кто именно так говорит?

На мой вопрос Серафина не смогла ответить. Да и для неё эти «все» были лишь осколками бесплотных слухов.

Кем же был тот безымянный «народ»? Где он жил, какие имел лица?

Я ни разу не встречал этих людей.

Впрочем, может быть, я и видел их каждый день. Но если никогда не обменялся с ними ни словом, то можно сказать, что я и не встречал их вовсе.

— …

— Серафина, ты ведь с самого начала не собиралась верить ни одному моему слову. Что бы я ни сказал.

При этих словах глаза Серафины, устремлённые на меня, покраснели. Её голос, до этого старательно сохранявший спокойствие, начал дрожать, выходя из-под контроля.

— Ты всегда… всегда был таким! Вечно выкручиваешься сиюминутной ложью, чтобы только вывернуться из ситуации! И на этот раз всё то же самое, да? Не хочу слушать! Ты ведь снова надеешься, что я, как дура, поверю и позволю себя обмануть!

Её тело мелко задрожало.

— Скажешь опять, что всё в порядке, что ничего страшного, что просто не повезло – и на этом всё! А потом снова будешь творить ту же безумную чушь! И в конце концов придёшь ко мне со словами, что тебе жаль, что больше так не сделаешь! А после протянешь какой-нибудь нелепый подарок, неизвестно откуда принесённый, будто я – какая-то простушка, которая тут же простит! Как думаешь, сколько лет мы уже повторяем это, сколько лет тянется этот мерзкий, тошнотворный круг!?

— По крайней мере, в последнее время я так не делал.

На меня нахлынула жуткая усталость. Я прикрыл глаза ладонью и тяжело опустился обратно на скрипучий диван.

А затем сунул в зубы сигарету – то, чего никогда не делал наедине с Серафиной, – и стал искать коробок спичек.

«Равин» никогда бы такого не сделал. Он всегда хотел быть безупречным перед ней.

Именно такие мелочи отличали меня от него.

Мне нужно лишь одно – вернуться домой.

Я стремился только к награде: чтобы меня вернули туда, где я должен был быть.

Щёлк – спичка вспыхнула, но этот звук прорезал напряжённый поток её сорвавшегося голоса.

— Да, в последнее время ты и правда так не делал. Огромный прогресс, нечего сказать. Так почему же не продолжил? Зачем всё снова довёл до этого состояния!?

Она подняла с пола обгоревшее письмо, которое я когда-то писал, и со злостью бросила мне в лицо. Листок беспомощно трепыхнулся, задел мою щёку и упал на пол.

Это не было больно, но ощущалось так, будто лезвие скользнуло по коже.

— Вот эта жалкая бумажка! Думаешь, если с каких-то пор, уже три года подряд, шлёшь мне такие письма каждый день – хоть что-то изменилось? Да, недавно, совсем ненадолго, у меня мелькнула мысль: может, ты и правда начинаешь меняться. Но нет! Ты всё тот же! Совершенно, абсолютно ничего в тебе не изменилось!

Её голос, наконец, сорвался на крик. Крик отозвался гулким эхом о пустые стены комнаты.

— А чего ты хотела, чтобы изменилось?

Я, глядя на пепелище письма, спросил её.

— Чтобы ты жил как человек! Чтобы ты хотя бы немного вернулся к тому мальчику, которого я знала!

— К тому Равину, которого ты знала?

Я невольно усмехнулся. Возможно, я и Равин на самом деле один человек.

У нас одинаковые привычки, одинаковые мысли, одинаковые воспоминания. Даже одинаковые жажда чувств и тяга к любви.

И всё же мы – чужие. Разделяет нас лишь одно: у меня в сердце осталась только тоска по дому, желание вернуться обратно.

Именно поэтому мне не хочется признавать, что мы всё-таки один и тот же человек.

— И кто же это? Тот семилетний мальчишка, который, залезая с тобой на дерево, потом дрожал от страха и не мог слезть, цепляясь за твою юбку и ноюще просил о помощи? Или тот десятилетний дурачок, который, услышав, что ты любишь сирень, обшарил весь сад дома и получил от родителей жестокую взбучку? Вот это и есть тот Равин, которого ты знала?

Может быть, кто-то, проходя под окнами, на миг задержал шаг и посмотрел в нашу сторону. А может, и прошёл мимо, не придав значения. В сущности, не имело значения ни то, ни другое.

— Он давно исчез.

Иногда я сам себе говорил с горькой шуткой, что украл это тело. Хотя, если быть честным, скорее подобрал уже мёртвый труп.

Равин не был в своём уме. До такой степени, что сумел превратить мою вполне здравую голову в это безумие.

Серафина медленно оглядела комнату.

Её взгляд прошёл по покрытой пылью мебели, по бутылкам, валявшимся на полу, и по пепельнице, доверху набитой окурками.

В её глазах, ещё недавно полных гнева и презрения, постепенно проступала холодная обречённость.

— Как же мы дошли до этого, а?…

Она пробормотала это почти себе под нос.

— Кто знает. Может, мы такими были с самого начала.

Я ответил безразлично.

— Ты просто упорно не обращала на это внимание.

— Не обращала внимание?

Она усмехнулась с горечью.

— Тебе и правда всё равно? Что мы расстаёмся? Что наши отношения, которые тянулись больше десяти лет, заканчиваются вот так?

— Ты ведь всё равно не слушаешь ни единого моего слова. Серафина… рядом с тобой я чувствую себя жалким.

Она раскрыла рот, будто хотела сорваться в гневе, но вместо злости из её груди вырвался лишь приглушённый стон боли.

— Перед тобой я всегда останусь лжецом, отвратительным червём, отбросом Эдельгардов. Ты же мне не веришь. Всегда одно и то же: «все так говорят, люди думают…». Только лишь и вторишь сплетням этих безымянных ничтожеств. Да и ты сама – ты ведь обращаешься со мной так же. Что бы я ни сделал, каким бы ни был, в твоих глазах я всё равно останусь мусором.

Она пыталась сдержать эмоции.

— Да, правильно! Я тебе не верю! А как я могу верить? Что ты мне показал? Одни скандалы, ложь и бегство! Это всё, что я от тебя видела! Во что мне тут верить?!

Но подавленные чувства всё равно прорываются наружу.

— Вся моя жизнь, каждый мой миг, связанный с тобой, омерзителен, Равин. Ты хоть понимаешь это? Ты можешь жить, оставаясь изгоем, а я – нет! Я должна носить чудовищное клеймо твоей невесты! Я должна улыбаться перед людьми, делать вид, что всё в порядке!

Серафина нервно металась по комнате. Каблуки её туфель сухо и звонко стучали по старому полу, будто резали по нервам.

— Ты знаешь, что шепчут у меня за спиной? «Ах, бедняжка Серафина, ну и несчастье – обручена с таким неудачником.» «Говорят, отпрыск рода Эдельгард опять натворил бед. А за что только его невесте такое наказание?» Все эти взгляды! Жалость, насмешки, любопытство! Я всё это время жила твоей тенью, Равин! Оправдывала тебя, извинялась за тебя, вставала на твою сторону!

Изображая этих «людей», Серафина говорила театрально, но сама уже плакала. Её дыхание сбивалось, но слова продолжали рваться наружу, одно за другим, до конца.

Словно она и впрямь играла роль трагической героини на сцене.

— Значит, всё это моя вина?

— А чья же ещё! Это я, по-твоему, пробралась в запретное книгохранилище и выпустила чудовищ? Это я сцепилась с однокурсником и устроила скандальную дуэль? Нет! Но я, только потому что являюсь твоей невестой, должна каждый раз извиняться за тебя, должна бегать повсюду, разыскивая тебя, когда ты исчезаешь! Если кто-то спрашивает меня о тебе – я обязана делать вид, будто ничего не знаю, или же врать, прикрывая тебя!

Ну да, это было ожидаемо. Противник у неё – жалкий злодей. А злодей всегда получает ненависть за то, чего он даже не делал, и остаётся безмолвным дураком.

— А если я выйду за тебя, мне так и придётся жить. Всю жизнь. До самой смерти.

Она задыхалась, но, не останавливая слова, гнала их до конца.

Я смотрел на неё молча. Дым от сигареты размывал очертания её лица.

— И сколько ещё раз я должна повторять людям это дурацкое: «Равин на самом деле не такой»? Сколько ещё раз я обязана защищать тебя, даже когда уже сама в это не верю?!

Я задумался – любил ли я её когда-то. Или же она – меня.

— Я никогда не просил тебя об этом.

— …Что?

Я медленно выпустил клуб дыма. Её лицо болезненно исказилось.

По крайней мере, «Равин» любил Серафину больше всех на свете. Эту память унаследовал и я – поэтому даже тогда, встретив её вновь, я поверил, что влюблён по-настоящему.

И каждый раз, когда подобные её слова резали мой слух, грудь сжимала рвущая боль. До того самого момента, когда пришло известие о разрыве помолвки, изгнании из рода и исключении из академии.

Но всё это уже не имело значения. По крайней мере, сейчас. Наши отношения были не любовью, а скорее чем-то сродни связке злостного должника и несчастного кредитора.

— Теперь даже сам факт, что мы были когда-то друзьями детства, – омерзителен! Что я, будучи глупой девчонкой, когда-то успела тебя полюбить, – тоже! А то, что я стала твоей невестой… эта реальность целиком, она настолько отвратительна, что я схожу с ума!

Серафина тяжело дышала, сверля меня взглядом. По её щеке медленно скатилась слеза, оставив мокрый след, и, сорвавшись с подбородка, упала на деревянный пол.

Но её слова уже не вызывали у меня ни опустошения, ни чувства несправедливости. Я лишь тяжело выдохнул и раздавил докуренную сигарету в пепельнице.

— Если сказала всё, что хотела, уходи. Серафина.

Какие бы слова я ни произнёс, они всё равно не достигнут её. И сил снова вытаскивать «воспоминания Равина» и по косточкам перебирать нашу выцветшую, истлевшую историю у меня больше не было.

Да и мало кто в мире будет рад, если выкопать гнилое тело из могилы и снова резать его ножом.

— …Что?

— Я сказал уходи. Я устал.

Мой спокойный ответ слово на миг лишил её речи. Губы беззвучно дрогнули. В дрожащем взгляде мелькнули растерянность, нарастающий гнев и крошечная, едва уловимая обида.

— Так что просто уйди. Делай, что хочешь. Разрывай помолвку, ищи себе другого мужчину – теперь это ко мне отношения не имеет.

Наверное, она ожидала, что я начну умолять её остаться, вспылю в ответ или хотя бы попытаюсь оправдаться какими-нибудь жалкими словами.

В тот раз именно так и произошло. Мы сильно поссорились. Без разбора бросали друг другу в лицо всё подряд, били по самым больным местам, произнося слова, которые никогда не следовало бы произносить.

— Ты… ты, правда…

Она, наконец, замолчала – лишь смотрела на меня пустым, ошеломлённым взглядом.

Словно загипнотизированная чем-то, Серафина едва слышно прошептала:

— Каждое утро, открывая глаза, я желала, чтобы ты умер.

— …

— Я каждую ночь перед сном молилась о том, чтобы ты просто исчез из  этого мира. Чтобы та чудовищная ошибка, то пятно, носящая твоё имя, стёрлось из моей жизни.

Произнеся это, она сама словно испугалась сказанного и на миг задержала дыхание. Серафина ошеломлённо посмотрела на меня, потом резко отвернулась, распахнула дверь и почти бегом выскочила наружу.

Звук захлопнувшейся двери тяжёлым эхом прокатился по комнате. Я ещё какое-то время сидел, глубоко вдавившись в диван, слушая глухое затухающее эхо.

Слова Серафины были верны.

Я и сам не прочь умереть.

И, по сути, уже умер. Просто неудачно.

Я поднялся и подошёл к окну, которое она оставила распахнутым. Холодный дневной ветер коснулся моих щёк, пропитанных потом, спиртным и дымом.

За окном, как нарисованная картина, простирался привычный, мирный пейзаж академии. Смеющиеся и болтающие студенты, колышущаяся на ветру зелёная трава, вдали – остроконечный шпиль библиотеки.

Всё выглядело таким спокойным, что от этого даже нереальным. По крайней мере, для меня – потому что это не было моей реальностью.

На том месте, где стояла Серафина, на полу лежал кусок наполовину сгоревшего письма, которое она в последний раз бросила в меня. Он лежал, словно осенний лист.

Я медленно подошёл, нагнулся и поднял его. От обугленных краёв исходил слабый аромат сирени, которую она так любила, вперемешку с едким запахом моих сигарет.

Не раздумывая, я сунул этот клочок бумаги в карман.

А потом открыл ящик стола, долго и пристально смотрел на револьвер…

И так же медленно закрыл его обратно.

Первая

В комнате время текло медленно и тягуче. А может, и вовсе остановилось.

Факт, что даже после смерти я всё равно возвращаюсь, делал само время чем-то пустым, лишённым ценности.

Каждое утро начиналось одинаково: я открывал глаза и считал пустые бутылки, валяющиеся на полу.

Каждый вечер заканчивался так же: я до упора вглядывался в узор на потолке и влажные пятна на обшарпанных обоях, пока не проваливался в сон под хмельным туманом.

То утро не стало исключением. Я проснулся с адским похмельем, и едкая желчь поднималась по горлу.

Пошатываясь, я дошёл до умывальника, открыл кран и несколько раз плеснул на лицо холодной водой. Когда капли заструились по щекам и подбородку, я поднял голову и посмотрел в зеркало.

В отражении стоял незнакомец. Под глазами – чёрные круги, впалые щёки придавали болезненный вид, несколько дней небритая щетина уродовала лицо.

Это зрелище не имело ничего общего с именем «Равин Эдельгард». Скорее – дохлое, загибающееся убожество. Хотя, возможно, именно это и был настоящий я.

Ведь до сих пор я только и делал, что пытался изменить репутацию, угодить невесте, понравиться сестре, которая всё равно когда-нибудь унаследует род. Всё – бесполезная, беспросветная суета.

И вдруг меня пронзила мысль. Если всё уже кончено…

Если меня всё равно выкинут и из рода, и из академии, и в конце концов я окажусь на улице… Зачем же сидеть в этом тёмном, влажном углу и просто ждать конца?

Что есть «концовка»? Что именно я должен «собрать»? Я и сам не знал. Может быть, то, что я видел, всего лишь очередной бред или галлюцинация.

Это был порыв, рождённый не из надежды и не из воли к жизни.

Он был таким же, как тогда, когда, услышав от Левины о своём изгнании из семьи, я сжал в руке револьвер.

Или как у приговорённого к казни, который с неожиданной серьёзностью выбирает своё последнее блюдо.

Мне стало странно легче.

Но вопреки моей воле, моё тело налилось тяжестью. Я кое-как натянул мятую форму, валявшуюся на вешалке. Плечи были перекошены, от ткани тянуло слабым затхлым запахом.

Когда я открыл дверь и вышел в коридор, утро академии встретило меня чуждым, непривычным образом.

Солнечные лучи, врывающиеся в окна. Звонкий смех студентов. Торопливые шаги по каменному полу.

Всё это казалось мне историей из другого мира, никак не связанной со мной.

Я бродил среди них словно призрак без цели. Никуда не направляясь, просто позволяя ногам нести себя.

Множество взглядов скользили по мне. В одних читалось явное презрение, в других – дешёвое любопытство, а кое-кто отворачивался так поспешно, будто случайно взглянул на мусор у дороги.

В академии оставалось не много студентов, которые не знали моего лица. Да, по-своему я был известен.

Выросший в знатном роду выродок, чья слава состояла из одних скандалов. Тот, кого выкинули сюда из дома, кто, мало того, что опозорился, так ещё и вызвал на дуэль «главного героя» этой истории – простолюдина Кайла и жалко проиграл.

Таким знала меня академия. Хотя, увы, это сделал не я.

Это сделал «Равин».

Если бы я попал в это тело на три дня раньше, даже на один день раньше – такой идиотской ошибки не произошло бы. Да и вообще… я никогда не хотел оставаться здесь.

Так я и плутал по коридорам, пока не оказался у дверей аудитории, где шла лекция по магической травологии.

Похоже, занятие только что закончилось: двери распахнулись, и знакомые лица одно за другим вышли в коридор. И среди этой толпы была — Серафина.

За несколько дней она заметно исхудала. Золотые волосы, которые Серафина всегда тщательно ухаживала и укладывала, потускнели и стали ломкими. На бледном лице легла густая тень усталости.

Только глаза – те самые чисто-голубые глаза – всё ещё сияли прежней красотой. И именно этим сиянием она посмотрела на меня.

Наши взгляды встретились. Голубые глаза Серафины широко распахнулись.

Она приоткрыла губы, будто собираясь что-то сказать, но тут же прикусила нижнюю губу. На её лице отразилась смесь чувств – смятение, едва заметное облегчение, вина и ненависть.

Но я уже не хотел снова ввязываться в эту изнуряющую перебранку. Я молча отвернулся.

За спиной не прозвучало её голоса. Между нами уже не осталось ничего, ради чего стоило бы заговорить друг с другом.

****

Серафина только неподвижно смотрела ему вслед.

Его плечи казались уже гораздо более узкими, чем прежде, а походка – лишённой всякой тяжести.

Он выглядел как больное растение, которое вот-вот засохнет, или как оборванный нищий, валяющийся на улице. Взгляд выдавал в нём человека, потерпевшего неудачу во всём.

— Слушай, это ведь… только что прошёл мимо – это не Равин Эдельгард?

Подруга, Элиза, тронула её за руку и спросила. Лишь тогда Серафина словно очнулась.

— Вид у него был ужасный. Точно как у покойника.

Она не смогла ничего ответить. Лишь снова прикусила нижнюю губу.

— Серафина? Что с тобой? Ты вся бледная.

Элиза презрительно кивнула в сторону конца коридора, куда исчез Равин.

— Это всё из-за этого ублюдка? Говорят, вы наконец разрываете помолвку?

— …Да.

С трудом выдавила из себя Серафина.

— Ну так не смей хмуриться из-за такого мусора. Ты должна радоваться! Это же праздник — наконец-то освободишься от него!

«Поздравляю» — именно эти слова она так отчаянно хотела когда-то услышать.

Но теперь, услышав их, Серафина ощутила лишь странный комок внутри, будто что-то застряло в груди.

Вместо долгожданного облегчения от того, что проклятая цепь наконец разорвана, душу её заполнило нечто иное.

Она никак не могла выбросить из головы события того дня и выражение лица Равина. Когда она выпалила, что каждое утро молилась о его смерти, он не испугался и не разозлился.

Он лишь смотрел на неё пустым, равнодушным взглядом. Так, словно ничто больше не имело смысла.

— Ты видела? Совсем пропащий стал. Говорят, из рода его скоро выгонят. Теперь и идти ему некуда. Что ж, сам виноват.

Подруга произнесла это с лёгким презрением. Серафина не смогла ответить.

В её глазах он был не пьяным, пошатывающимся бездельником, а тем самым другом детства, за которым всегда приходилось присматривать.

Она уже не слышала, о чём дальше болтали подруги. Её взгляд по-прежнему был прикован к пустому концу коридора, где исчез Равин.

Весь остаток дня она не могла сосредоточиться на лекциях. Голос профессора звучал гулким фоном, как пустой шум. Буквы в книге расплывались и превращались в бессмысленный ряд символов.

Когда занятия закончились, Серафина отказалась от приглашения подруг пойти на ужин и поспешила в общежитие.

Захлопнув за собой дверь своей комнаты, она наконец выдохнула, словно весь день сдерживала дыхание.

Её ноги подкосились, и она, осев, прижалась к двери спиной. Всё вокруг – просторная, роскошная обстановка – вдруг показалось ей чуждым.

«Всё же кончено.»

Их гнетущая связь оборвалась, свобода наконец обретена. Так она думала.

Серафина открыла ящик стола. Там лежали выцветшие письма и один засохший цветок сирени, полученный когда-то так давно, что она уже и не помнила, по какому поводу.

Долго, очень долго она смотрела на них.

****

Протискиваясь сквозь толпу студентов и беспорядочно толкая их, я шагал по коридорам, будто блуждал по запутанному лабиринту. Я и сам не знаю, куда иду.

В голове была лишь одна мысль: поскорее выбраться отсюда, сбежать из этого омерзительного места. Но куда бы я ни пошёл – везде эти идиоты в одинаковых формах.

Что такого радостного они находят, что могут так беззаботно смеяться? Кто-то здесь сходит с ума от желания сбежать отсюда.

Так я бродил, пока вдруг не оказался перед старой башней в самой глуши академии. Это была та самая башня, на которую я когда-то рассеянно смотрел из окна своей комнаты.

Она давно не использовалась: стены заросли плющом, словно шрамами, а вход был плотно заперт. Я поднял взгляд на башню и, не колеблясь, ухватился за ржавую ручку. Затем резко дёрнул её.

Заржавевшие петли заскрипели, и тут же на меня обрушился густой запах пыли и плесени, долгие годы заключённых внутри.

Внутри было сыро и темно. Узкая винтовая лестница уходила вверх, теряясь в тени.

Шаг за шагом я начал подниматься. С каждым движением древние деревянные ступени жалобно скрипели, будто готовы вот-вот разломиться.

Сквозь узкие щели в стенах пробивались тонкие лучи света, освещая в мраке пыльные частицы, что плавали в неподвижном воздухе.

Не знаю, насколько высоко я поднялся, но лестница наконец закончилась, и перед глазами показалась маленькая деревянная дверь.

Стоило её открыть, и вместе с резким порывом ветра передо мной раскинулось безграничное небо. Я оказался на вершине башни, на небольшой площадке, окружённой узкими перилами.

Подойдя ближе к краю, я склонился вперёд и посмотрел вниз. Взору открылся весь вид на академию: те самые запутанные корпуса, по которым я недавно блуждал, площадь с копошащимися словно муравьями студентами, вдали – общежитие и библиотека.

Я вдруг понял, где, должно быть, была написана та картина, что когда-то подарила мне Серафина.

Ветер бешено трепал волосы. Я вынул из кармана смятую пачку и достал последнюю сигарету. Огонёк вспыхнул, и едкий дым мгновенно рассеялся в потоках воздуха.

Я замер у перил и долго-долго смотрел вниз.

[Соберите все концовки. 1/?]

[Награда: возвращение в изначальный мир]

Даже когда перед глазами всплыло сообщение, будто призывающее прямо сейчас меня прыгнуть вниз, особого желания сделать это не возникло. Всё равно ведь ничего не изменится. Зачем добровольно подвергать себя мучительной боли?

Но если отбросить вопрос со смертью, то я всегда боялся высоты.

Я долго стоял на вершине башни, глядя вниз.

Вид открывался неплохой. Было в этом что-то странно освобождающее: смотреть сверху на студентов, суетящихся словно муравьи, и на здания, кажущиеся игрушечными. Будто сам стал богом, наблюдающим за миром.

Но это чувство длилось недолго. Сигарета уже догорела до самого фильтра.

Я наступил на скрипучие деревянные ступени и медленно начал спускаться. Мир оставался прежним. Когда я выбрался обратно в коридор, за спиной остались темнота, пыль и запах давних лет.

Солнце уже клонилось к закату. Надо было возвращаться в комнату. Без выпивки эту раскалывающуюся голову и отвратительную реальность не вынести.

Я пересёк глухие переулки академии, направляясь к общежитию. Это был малоизвестный короткий путь, где редко встречались люди.

И вдруг дорогу мне перегородили несколько студентов. Я остановился. Даже не смотря им в лицо, я знал кто это.

Дешёвый запах духов, вперемешку с вонью дешёвого табака – их я знал слишком хорошо.

Первая

— А кто это у нас? Да не сам ли господинчик? Давненько не виделись.

Из тени шагнул вперёд один человек.

Маркус. Главарь шайки хулиганов, с которыми когда-то водился тот «Равин», когда носил славу безумца и скандалиста.

Хотя, нет. Будто бы с тех пор, как я «исправился», репутация отморозка с меня никогда и не спадала. Так что, пожалуй, просто нужно сказать, что это «его» знакомые.

В любом случае, первое, что я сделал, оказавшись в теле Равина, – сбросил с себя этих пиявок.

Ведь даже без воспоминаний об оригинале было ясно: эта свора – сборище человеческого мусора. Пустые, никчёмные шавки, от которых не могло быть ни пользы, ни добра.

— Ну и видок у тебя. Где шлялся? Опять твоя благородная невестушка выгнала?

Маркус, усмехаясь, ходил вокруг меня. Его прихвостни тоже прыснули смехом, поддерживая хозяина.

— Тут слушок пошёл, что тебя из рода выпрут. И невеста твоя от тебя отказывается. Вот уж правда: как бы высоко себя ни мни, достаточно мгновения – и остаёшься ни с чем. Да, Равин?

Кто-то из шайки хлопнул меня по плечу. Тут же в нос ударил тошнотворный запах дешёвого одеколона, смешанный с потом.

— Фу, да у тебя в глазах прямо написано, что человека пришьёшь. Лицо попроще сделай. Мы ведь когда-то друзьями были, а?

Я не ответил. Просто смотрел на них.

Слишком устал. У меня даже на пустую словесную перепалку не хватало сил.

— Хотя да… после того, как тебя этот выскочка-плебей, Кайл, как собаку разделал, у тебя ведь совсем крышу сорвало. Потому нас и кинул, да?

Мне хотелось лишь одного – немного дешёвого алкоголя, сигарет и потолка над головой, в который можно бессмысленно уставиться. Сейчас – только этого.

— Эй, что ты молчишь? Ну-ка, сделай как раньше – сунь нам денег, чтобы мы знали своё место и убирались с глаз. Или что, теперь и денег нет?

Удар Маркуса прилетел без всякого предупреждения. Движение было медленным.

И я не стал уклоняться. Да и точнее будет сказать – не смог.

Тело, разъеденное алкоголем и никотином, словно приросло к земле, не слушаясь моей воли.

*Удар!*

Глухой звук, голова резко дёрнулась в сторону. Во рту медленно растёкся металлический привкус крови. Боль пришла чуть позже.

— Да этот ублюдок совсем поехал, что ли?

Маркус схватил меня за воротник и дёрнул вверх. Мятый воротник формы впился в шею, перекрывая дыхание.

В глазах этого подонка плескалось чистое веселье.

И неудивительно. Где ещё у безымянного захолустного дворянина выдастся случай врезать отпрыску рода, входящего в пятёрку влиятельнейших в империи?

Пусть я и стал никчёмным выброшенным калекой, но имя «Эдельгард» всё ещё оставалось при мне.

— А если твоя с Серафиной помолвка и правда разорвётся, что тогда с ней будет? А? Может, тому выскочке Кайлу повезёт и ему перепадёт? Я вот видел их недавно – прямо душа в душу. Сука, завидно. У той малышки фигурка-то ого-го…

Жизнь казалась сущим дерьмом. Зачем я вообще должен жить здесь как Равин?

Этот червь, ухмыляющийся у меня перед носом, был хуже говна. Почему такая мразь дышит со мной одним воздухом, стоит рядом и смотрит в глаза?

Память «Равина», которая то и дело наваливалась на меня, тоже была не подарком.

Было бы куда лучше, если бы вместо этих полупрозрачных сообщений перед глазами мне дали хоть какую-нибудь дельную суперспособность.

«Равин» был многосторонне развит. Умел всего понемногу, но не владел ничем по-настоящему.

И теперь я задыхаюсь в его дурной славе, в скандалах и позоре, которых сам не совершал. Но никто в этом мире не станет меня слушать.

Серафина. Левина. Отец, которого я никогда не видел. Мать, умершая ещё в детстве. Родственники. Студенты академии. И даже эти подонки, что ржут и втаптывают в грязь моё имя ради забавы.

Почему же мир наполнен одним лишь дерьмом?

Наверное, дело во мне. Ведь, разумеется, все «благородные и достойные» вокруг меня не могут ошибаться.

…

Если даже пуля в голову ничего не изменила, то уж такая мелочь и подавно значения не будет имеет.

Я схватил Маркуса за руку, вцепившуюся в мой воротник. И резко вывернул её.

*Хруст!*

В узком переулке разнёсся сухой, неприятный треск – будто сломалась сухая ветка.

В тот же миг из глотки Маркуса вырвался визг, больше похожий на предсмертный хрип зарезанной свиньи. Я не упустил момент и со всей силы врезал коленом ему в солнечное сплетение.

— Кха!

Маркус согнулся дугой, прижимая руки к груди, и рухнул на землю. Его дружки позади оторопело замерли, явно не ожидая такого поворота.

Я воспользовался заминкой. Кулак с силой врезался в лицо ближайшего. По костяшкам прошёл отвратительный хруст от сломанного носа.

А дальше началась просто грязная драка.

Без всякого элегантного фехтования. Без благородных заклинаний.

Если бы кто-то увидел эту сцену, он бы усомнился, действительно ли эти оборванцы в униформе являлись студентами прославленной академии.

В переулке звучали лишь удары кулаков и ног, да сыпались самые грязные ругательства.

Честно говоря, это было чертовски больно. Каждый раз, когда по мне попадали, в голове будто раздавался треск ломаемых костей, и казалось, что я вот-вот рухну.

Драться толком я не умел. Чаще ловил удары, переводил дыхание и только потом отвечал уже своим кулаком. Если уж совсем прижимало, лез пальцами в глаза или хватал противника за волосы и вколачивал коленом ему в лицо.

Красивым или зрелищным это назвать было нельзя. Скорее напоминало стаю псов, сцепившихся в грязи и рвущих друг друга на куски.

Но в сущности, так оно и должно быть: уличные разборки всегда такие. Если бы кто-то из нас действительно умел драться, будь то я или эти ублюдки, то не валялись бы в тёмных подворотнях. А стояли бы на плацу рыцарского ордена, оттачивая приёмы под присмотром мастеров.

С именем моего рода за спиной, при хоть какой-то сноровке, я мог бы рассчитывать на место командира рыцарей. Но вместо этого – вот что.

Не знаю, сколько времени прошло. Когда наконец пришёл в себя, вокруг валялись только мои противники, стонущие и извивающиеся на мокрой земле. Я тяжело дышал и смотрел на них сверху вниз.

Всё тело было в хлам. Мятая форма кое-где порвалась, лицо наверняка представляло собой месиво из крови и грязи.

Правый бок жгло от тупой боли, словно туда вбили железный прут. Левый голеностоп опух так, что онемел – похоже, при ударе его вывихнуло.

Я сплюнул на землю. Слюна окрасилась кровью.

И никакой награды за это не было.

Лишь в видеоиграх за победу над уличными шавками полагаются очки опыта или монеты… А, хотя нет, монеты всё же были.

Я навалился на стонущего Маркуса и принялся шарить по его карманам. Вытащил кошелёк, пару смятых купюр и истрепанную пачку сигарет.

Увы, не так уж много. Хватит разве что на следующую порцию дешёвого пойла.

— Ну и сука, в этой жизни ничего не клеится.

Я вытащил из кармана Маркуса смятую пачку дешёвых сигарет, сунул одну в зубы и чиркнул спичкой из его же кошелька.

Вкус отвратительный. Хотя, может, дело не в табаке, а в тухлом воздухе этого переулка.

Тлеющий окурок я без особых колебаний прижал к щеке Маркуса.

*Пшшш*

В нос ударил мерзкий запах горелого мяса.

Маркус взвыл, но в его крике уже не было силы. Я, однако, так и не почувствовал облегчения, поэтому пнул пару валявшихся рядом ублюдков для порядка.

Что будет потом — неважно. Всё равно меня скоро выкинут из рода. Пусть сами разбираются.

Да и плевать. В конце концов, если уж совсем прижмёт, можно снова, как в прошлый раз, снести себе башку прямо на людях.

Пошатываясь на опухшей ноге, я покинул переулок.

Чуть заметно прихрамывающий и весь в крови, я сразу привлекал внимание. Вокруг ощущались десятки взглядов, слышались разговоры и перешёптывания. Но прислушиваться к ним не имело смысла – хорошего я всё равно не услышал бы.

Когда я вернулся в комнату и собирался хоть немного перевести дух, едва открыл дверь и сразу заметил знакомый силуэт.

Левина сидела на моём диване, как у себя дома, скрестив ноги.

— Ты… что с тобой случилось?

В её голосе не было обычного презрения, только растерянность. Она наверняка ожидала застать брата пьяным и валяющимся на полу, но никак не избитого в кровь калеку.

— Значит, сегодня.

Я прошёл мимо неё к столу, где стояла бутылка.

От Левины доносился лёгкий аромат дорогих духов. По крайней мере, это был не тот приторный запах сирени, который вызывал у меня тошноту.

— Я примерно знаю, зачем ты пришла, но мне нечего сказать. И слушать тоже ничего не хочу.

Я сорвал крышку и сделал глоток прямо из горлышка. Крепкий алкоголь обжёг порезанные губы, разодрал горло и прожёг путь в желудок. И только тогда стало чуть легче.

— Убирайся, Левина. У меня нет сил тратить слова на тебя.

С бутылкой в руке я поковылял к кровати. Каждый шаг отдавался в сломанной лодыжке тупой рвущей болью. Мир перед глазами дрожал и расплывался, и я просто рухнул на постель.

Последним, что я увидел, было лицо Левины – полное растерянности и замешательства. Довольно забавное зрелище.

Ведь в воспоминаниях «Равина», да и я лично, Левина всегда смотрела на меня лишь с холодной ненавистью и с высокомерной снисходительностью в глазах.

Первая

В комнате стояло тяжёлое, тошнотворное зловоние – смесь крепкого алкоголя, запаха крови и густого табачного дыма.

Левина всегда презирала подобное. Всё неухоженное, неподконтрольное, уродливое и грязное вызывало у неё отвращение.

Её взгляд был прикован к сводному брату, растянувшемуся на кровати словно тряпичная кукла.

Он лежал неподвижно, перепачканный кровью и грязью.

Лишь слабое, неровное дыхание нарушало тишину комнаты.

Равин был олицетворением всего того, что она ненавидела.

Но сейчас в её голове не было ни привычного презрения, ни холодной ненависти. Только странное, скребущее изнутри чувство, которому она сама не могла найти объяснения. Оно было непривычным. И неприятным.

Левина медленно поднялась с дивана. Каблук её туфли задел пустую бутылку, валявшуюся на полу.

*Дзынь*

Стекло прокатилось и глухо застучало по полу, отдаваясь эхом в пустоте комнаты.

Не обращая на это внимание, она сделала один шаг за другим и подошла к кровати, где распростёрся Равин.

Вблизи его вид оказался ещё более жалким.

Рассечённые губы, опухшая щека, и сквозь разодранные лоскуты формы проглядывали синяки, покрывшие тело.

«Опять семейный позор натворил дел.»

В обычной ситуации Левина именно так бы и подумала. Это был самый логичный и простой вывод.

С самого начала семестра по смехотворному поводу он вызвал на дуэль Кайла – простолюдина, занимавшего второе место по успеваемости в академии. И он с позором проиграл, тем самым бросив тень на имя Эдельгард. За всё время учёбы он не достиг ни прогресса, ни успехов – лишь новую дурную славу.

Он ошивался с отбросами, влипал в драки, а несколько дней назад и вовсе, прикрываясь родовой властью, вломился в запретное книгохранилище и оказался замешан в истории с призванным монстром. Безнадёжный идиот.

Левина знала, что Равин на самом деле лишь вошёл в книгохранилище и не имел никакого отношения к самому инциденту. Но никому, кроме отца, она этого не сказала. И не собирается никому сказать.

Ни истина, ни ложь не имели значения: Равин всегда оказывался в эпицентре бед. Этого одного было достаточно, чтобы заслужить осуждение.

Таков был её выбор. Так было в прошлом, так будет и сейчас.

Но сегодня она пришла сюда не для того, чтобы снова осудить его. Её цель была иной: передать последнее уведомление отца.

«Даже если он сам решит остаться в академии – немедленно его отчислить. Всю поддержку со стороны рода прекратить, и отречь от семьи.»

Таков был приговор.

Она пришла сюда, чтобы передать его. Чтобы окончательно подвести черту под этой гнетущей связью.

Сама Левина давно хотела, чтобы Равина выгнали.

Чем больше пытаются ему помочь – тем ниже он падал. Стоит наказать его – как он с покорностью принимал наказание, а затем снова творил ту же чушь.

Она не желала больше называть этого бастарда братом. Не желала, чтобы её продолжали связывать с безумцем, позорящим её семью.

Рука протянулась сама собой. На миг – совсем на короткий миг – она замерла в нерешительности.

Пальцы коснулись его губ, перепачканных кровью, скользнули к виску и смахнули холодный пот. Левина будто очнулась, испуганно отдёрнула ладонь… но так и оставила её зависшей в воздухе.

Нет, не из-за отвращения. Не из-за грязи.

По какой-то причине у неё было странное, необъяснимое ощущение: будто стоит ей отвернуться, и Равин умрёт.

Эта была лишь чистая интуиция, не подкреплённая никакими доводами.

Левина всерьёз задумалась: не сошла ли она с ума. Сердце сдавливали непонятная грусть и вина, а к горлу подступала тошнота.

Пальцы всё ещё висели в воздухе, словно упирались в невидимую преграду. Но в конце концов она отдёрнула руку.

Она не хотела сама разбираться с этим. Зачем, если есть более простой путь? Как всегда – переложить дело на кого-то другого.

Так же, как прежде, когда каждый раз, стоило найти предлог, она превращала Равина в помойное ведро для своих эмоций, убеждая себя, что это «искренние советы» или «жёсткие, но честные наставления».

Левина никогда не понимала, зачем он тянется к алкоголю, к сигаретам, а может, и к наркотикам. Для неё это было лишь проявлением слабости характера.

Но сейчас… сейчас ей казалось, будто она чуть-чуть начала догадываться.

Трезвым оставаться в этой комнате было невыносимо.

****

Антагонисты редко заслуживают свет прожекторов, когда их конец выходит жалким или нелепым. Их гибель обычно не вызывает скорби – лишь лёгкую насмешку и мимолётное злорадство.

«Собачья смерть, достойная скандального подонка», – скажут. Или – «ещё одно имя, которое Серафина больше никогда не вспомнит».

Но раз уж боль была такой острой, значит, пока что до смешной кончины дело не дошло.

Я лежал, погружённый в пустые мысли, когда вдруг услышал чужой голос:

— И вправду, всё как в слухах. Полный бардак. Пахнет спиртом, дымом… тьфу! Ты тут вообще убираешься? Это же не комната, а логово гоблина.

Голос звучал бодро, с лёгким дразнящим тоном. И странное дело – вместо похмелья и боли меня вдруг охватило спокойствие.

Я почувствовал прикосновение. Оно не холодное и не горячее, а в меру тёплое. Такое ощущение, будто эти пальцы осторожно касались моих переломанных костей и возвращали в исходное состояние.

— Обычно в такие моменты всякие мелкие дворянчики начинают орать: «Как ты смеешь меня поучать!» – и беснуются. А ты кажешься другим? Или просто до сих пор в себя не пришёл после побоев?

Я медленно приоткрыл глаза. Всё расплывалось, мир был словно залит молоком. Я несколько раз моргнул, и постепенно очертания начали проясняться.

Девушка склонилась надо мной и смотрела сверху вниз. Кажется, моя голова сейчас лежала у неё на коленях.

— …Эстель?

Из моих губ вырвалось скорее недоумённое бормотание, чем связный вопрос.

Передо мной бледное, миниатюрное лицо, обрамлённое аккуратно заплетёнными серебристыми волосами. Кошачьи глаза, чуть приподнятые к вискам, и уголки губ, будто готовые вот-вот расползтись в улыбке, даже когда она их сдерживала.

Девушка, которую весь имперский город знал как самую милосердную и прекрасную святую. И в то же время – как самую еретичную из всех святых.

— Ого? А ты что, меня знаешь, гос-по-дин?

Она была в простом белом одеянии, каком обычно носят служители храма. Но в её облике не было и тени благоговейной святости. Скорее уж походила на приезжую менестрельшу из придорожной таверны.

— Есть тут вообще такие, кто тебя не знает? Что ты, что я тут довольно известные.

— И то верно. Только тебя – по дурной славе, а меня – по хорошей.

Эстель заливисто рассмеялась.

Сквозь тело прокатывалось странное чувство, будто внутрь проникает свет, заживляющий всё изнутри.

— Всё же ты не такой, как в слухах.

— …Что?

Сколько же она меня видела, чтобы так уверенно говорить? Впрочем, я никогда и не слышал слухи про себя во всей красе.

— Ну… по слухам Равин Эдельгард куда более нетерпеливый, заносчивый и жестокий человек. Как бы сказать? Просто пустоголовый хулиган?  Поэтому я решила не иметь с тобой никаких дел. Но, увидев тебя лично,…

Она замолчала, глядя прямо в глаза, но тут же качнула головой и перевела тему:

— Ты выглядишь уставшим. Плохо спал прошлой ночью?

Задавать такой вопрос человеку, который только что валялся без сознания, мягко говоря, не уместно.

— В любом случае, я подлатала почти всё. Серьёзных проблем не будет. Левая лодыжка ещё поболит – ты её сильно вывернул. Но даже сломанный нос я вправила: на удивление неплохо смотришься. Хотя, признаюсь, не в моём вкусе.

Её пальцы оторвались от моего лица. Она усмехнулась:

— Ну? А «спасибо»? Лечение уже щедро оплатила твоя старшая сестра, но вежливость-то никто не отменял. Или у вас, в вашем великом роду Эдельгард, не учат такому?

Я напряг память. Нет, нас такому и вправду не учили.

— Не учили. Может, потому что я всего лишь бастард.

Эстель замерла, растерянно переводя взгляд то вправо, то влево, потом поспешно откашлялась:

— Эм… да, ну… это, конечно, печально. Но, слушай, ты удивительно прямой в словах.

Она вынула из-за пазухи маленькое яблоко, лениво протёрла его о подол робы и вонзила зубы в сочную мякоть. Хруст громко и отчётливо разнёсся по тихой комнате.

— Хочешь кусочек?

Она протянула фрукт ко мне.

— Когда на душе паршиво, яблоко – лучшее средство.

— Не хочу.

— Ну и ладно. Мне больше достанется.

Она пожала плечами и снова откусила яблоко. Её взгляд ещё раз скользнул по комнате: по письмам на столе, по пустым бутылкам на полу, и наконец – по моему лицу.

Я потянулся за помятой пачкой сигарет, лежавшей на столе. К счастью, внутри ещё оставалось несколько штук.

Закурив, я посмотрел на Эстель.

Я знал кое-что об оригинале. Правда, с годами воспоминания поблекли.

Например, что Серафина любила сирень и получать письма.

Что Левина предпочитала честность и откровенность.

А нынешняя святая передо мной, к моему немалому удивлению, оказалась такой же заядлой курильщицей, как и я. Правда, есть у неё несколько мелких черт, которые, мягко говоря, портят впечатление.

Говорят, у привлекательных женщин всегда есть тайны. Но у Эстель их уж слишком много.

— Знаешь… я тут кое-какую историю слышала.

К сожалению, именно она и была настоящей виновницей происшествия в запретном книгохранилище.

Правда, эти знания не имели никакого смысла. У меня не было ни повода, ни способа противостоять высокочтимой святой, а если бы я вдруг заявил, что всё это её рук дело, – никто бы мне всё равно не поверил.

— Ты ведь не устраивал тот переполох в книгохранилище, да? Как-никак, тебя признали невиновным.

Вместо ответа я просто выпустил длинную струю дыма. Эстель, получив облачко прямо в лицо, изогнула губы в странной гримасе.

Наверное, скажи это кто-то другой – я бы прослезился от благодарности и бросился обнимать его.

Но услышать такие слова именно от той, кто способствовал, чтобы из  книгохранилища вырвались чудовища, – вызывало какое-то странное чувство.

— Ты вообще слушаешь? Это может очистить твоё имя.

Скорее правильнее будет сказать, что она просто «позволила» этому случиться. Она лишь помогла проникнуть в запретное книгохранилище и призвать чудовищ, но сама напрямую не сделала ничего.

Ведь изначально никакие демонопоклонники не могли бы тайком пробраться в академическое книгохранилище. Разве что так же, как я – пользуясь именем семьи и устраивая скандалы.

— Это ведь ты сделала?

Эстель замерла, не дожёвывая яблоко, и уставилась на меня. Её глаза лукаво сузились, будто она находила это забавным.

— Я? Почему ты так решил?

— Ну… просто так показалось.

В тот же миг рука Эстель метнулась молнией и выхватила у меня изо рта сигарету. Я лишь тупо уставился на её движение.

Если бы я получил удар её кулаком, а не кулаками Маркуса, моя голова наверняка разлетелась бы в клочья, превратившись в месиво.

— Как много ты знаешь?

Её прищуренные глаза блеснули, уголки глаз чуть приподнялись.

Она без всякого смущения поднесла к губам сигарету, в которой ещё оставалась слюна постороннего мужчины. Глубоко затянулась, а затем, выпустив облако мутного дыма прямо мне в лицо, усмехнулась.

— Отвратительно. В следующий раз возьми что-то подороже, гос-по-дин~.

Её голос звучал легко и весело, словно она обсуждала какую-то соседскую сплетню.

Но её тон совсем не соответствовал серьёзности происходящего.

Первая

На удивление, я встретил утро. Сила святой, похоже, и правда имела эффект.

Даже когда я видел, как на меч накладывают ману или как маги возжигают в воздухе огненные искры, это не производило на меня такого впечатления. Но теперь, когда исковерканное тело вдруг оказалось целым уже к следующему утру, у меня почти зародилось – пусть и с горошину – какое-то подобие веры.

Способности святой, похоже, и вправду столь велики, как о них ходят слухи.

Я медленно поднялся с кровати. Воздух в комнате всё ещё оставался тяжёлым. Запах алкоголя, дыма и слабый привкус крови переплелись друг с другом.

Но сквозь всё это ощущался и лёгкий сладковатый аромат яблока. Не слишком подходящее сочетание.

На столе стояли недопитая бутылка, пепельница и наполовину съеденное яблоко. На нём ясно виднелись два небольших следа укусов.

Я вспомнил взгляд Эстель, в котором сквозило любопытство. Будто я был для неё занятной игрушкой.

Почему же Левина не отвела меня в больницу или к священникам, а решила позвать именно Эстель?

Не захотела выносить наружу очередной скандал позора семьи? Или дело в том, что они с детства знакомы?

Хотя я-то прекрасно знаю: друзья-друзьями, но бесплатно Эстель палец о палец не ударит. Эта святая – ещё и законченная скряга.

За окном было шумно. Звуки шагов студентов, спешащих в аудитории, звонкий смех, колокольный перезвон, возвещавший утро в академии.

Я думал, что сегодня утром Левина снова придёт ко мне в комнату и вручит последнее письмо.

В конце концов, то, что меня выгонят, казалось уже предрешённым исходом.

Но ничего не произошло. Ни Левина не пришла, ни от академии не поступило никаких известий.

Начался просто очередной новый день.

Я поднялся и переоделся в запасную форму – единственную, что хоть с виду оставалась целой. Форма, что была на мне вчера, оказалась порвана в нескольких местах и заляпана кровью.

И вдруг меня осенило: а что если всё так и останется?

Если и дальше не будет ни последнего приговора о том, что меня выгоняют из семьи, ни официального отчисления из академии.

Если я даже после разрыва с Серафиной, несмотря на косые взгляды окружающих и постоянные стычки с уличными ублюдками, как-то дотяну до самого выпуска…

Если я смогу закончить эту проклятую академию, то, может быть, сумею чем-то заняться в жизни.

В какой-нибудь глухой деревушке, где никто не знает моего имени, и просто жить тихо и спокойно.

Но если это случится, я не получу обещанную награду…

[Соберите концовки. 1/?]

[Награда: возвращение в изначальный мир.]

Я машинально махнул рукой по пустоте, но это сообщение не собиралось исчезать. Я не собираюсь жить в этом дерьмовом мире безымянным статистом.

Хотя мысль эта быстро рассеялась с насмешливой ухмылкой. Конечно же, мир не настолько прост, чтобы позволить мне подобное.

И всё же я открыл дверь и вышел в коридор. Сейчас проблема посещаемости была острее, чем вопрос с семьёй или разрывом с Серафиной.

Даже если меня выгонят, есть тонкая разница между тем, чтобы уйти самому, и тем, чтобы тебя выставили пинком. Хотя результат может оказаться почти одинаковым.

Коридор был переполнен студентами. Как только я появился, на мне сразу же заскользнули взгляды – словно они увидели какого-то диковинного зверя.

В этих взглядах, как всегда, перемешивались презрение и любопытство.

Возможно, «отброс Эдельгарда» снова обзавёлся новыми слухами.

Я проигнорировал всё это и молча зашагал к аудитории. К счастью, на пути не оказалось всяких отбросов вроде Маркуса, чтобы перегородить мне дорогу.

Никто ко мне не обратился и даже взглядами старались не пересекаться. Будто меня окружали не люди, а стены.

То же самое повторилось и в аудитории. Я сел на самое заднее место и уставился в окно.

Небо было ясным. И я поймал себя на мысли, что если бы это видел тот «я», которому снесло голову, он бы, пожалуй, ощутил лёгкую досаду.

Лекция прошла мимо меня. Речь профессора проходила мимо ушей, как бессмысленный шум.

Я лишь ждал, чтобы время скорее кончилось.

Когда занятие наконец закончилось и я вышел наружу, кто-то перегородил мне дорогу.

Аккуратно одетая в безупречный мундир, наш достопочтенный председатель студсовета.

— Равин Эдельгард

Та, кто обычно и пальцем не пошевелила бы, позвала меня сухим голосом.

— Сегодня в пять часов вечера вы обязаны явиться на заседание дисциплинарного комитета.

Она протянула мне тонкий листок бумаги – повестку на этот самый комитет.

Применение насилия в отношении Маркуса и ещё двух человек. Причинение телесных повреждений. Излишняя жестокость. Подрыв репутации.

Всё это было аккуратно перечислено в списке обвинений.

Я взял бумагу.

— Ладно.

Коротко ответил я и сунул повестку в карман.

Председатель – а по совместительству моя сводная сестра, Левина, – нахмурила брови, но больше ничего не сказала. Она развернулась и спокойно зашагала прочь.

Её спина, как всегда, оставалась прямой.

Я ещё немного смотрел ей вслед, а затем снова пошёл вперёд. Обедать не хотелось. Аппетита не было.

Я думал лишь о том, чтобы вернуться в комнату и допить оставшуюся выпивку.

По дороге в общежитие я снова заметил знакомый силуэт – Серафина.

На этот раз вокруг неё не было привычного круга подружек. Она сидела на скамейке у библиотеки вместе с кое-кем другим. С главным героем Кайлом.

Заметив меня, плечи Серафины вздрогнули. Наши взгляды встретились в пустоте.

Её голубые глаза задрожали. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но в итоге лишь опустила голову. Будто её застали за изменой.

Кайл заметил, что с ней что-то не так, и проследил за её взглядом.

Ведь в нескольких шагах стоял тот, чьё имя знал каждый в академии. Тот самый, что не успел и недели пробыть в академии, как уже вызвал его на дуэль. Тот самый заносчивый хулиган, который вскоре после этого пытался по-дружески сблизиться и нес всякую чушь.

Кайл был уверен: Равин явился сюда, чтобы сорваться на Серафину из-за слухов о разрыве помолвки. Судя по всему, именно так поступил бы тот Равин, о котором все судачили и которого он сам видел раньше.

Кайл поднялся со скамьи и шагнул ко мне. В его взгляде сквозило лёгкое, но отчётливое презрение.

— По какому делу ты здесь, Равин? Тебе ещё есть что сказать Сере?

Сера. Тьфу, неприятно звучит. Прямо видно, что простолюдин: даже нормальное имя норовит сократить до какой-то дешёвой клички.

— Ну не знаю. Разве у меня может не быть дел к собственной невесте?

Протянул я нарочито насмешливо, разглядывая его с головы до ног.

— Смотрю и ты услышал о том, что меня отрекают от семьи. Теперь, наверное, каждому встречному меня преграждать – сплошное удовольствие?

— Разрыв помолвки уже решён. Перестань досаждать людям и убирайся.

— Досаждаю? Как грубо. Я ведь всего лишь хотел напоследок поинтересоваться, как она поживает. Всё это время ей, должно быть, немало стоило терпеть меня и подстраиваться под мой характер. А теперь, когда свобода наконец у неё в руках, мне просто любопытно, что она чувствует. Хотя, я погляжу, она нашла себе нового хозяина… выходит, я зря переживал?

На мои слова брови Кайла нахмурились. Я заметил, как крепко сжались его кулаки.

Ах да, верно. Он вполне мог врезать мне и выйти сухим из воды. Ведь за его спиной стоят Левина и прочие предвзятые столпы академии.

Хотя, шучу. Даже без всякой поддержки, главному герою всегда позволено карать третьесортного злодея.

— Заткнись, Равин. Сера – не твоя вещь.

— Ну, вещью я бы её не назвал. Разве что… подстилкой.

— Ты!…

— Это касается даже не только знатных людей. Мне кажется, даже у самых обычных простолюдинов не принято уже на следующий день после разрыва сидеть на скамейке и хихикать с другим мужчиной наедине. Разве не так?

В этот миг лицо Серифины резко побледнело. В её глазах отразились ужас, отвращение и обжигающая боль.

Увидев это выражение, я почувствовал странное облегчение… и одновременно гнетущую тяжесть на душе.

*Удар!*

Кулак Кайла врезался мне в лицо. Судя по стойке, он ударил не изо всех сил, а просто слегка правой рукой махнул.

Но я почувствовал, как внутри рта что-то хрустнуло, а нос, который Эстель вчера с таким трудом вправила, снова съехал. Вот поэтому я и не люблю связываться с тупыми рыцарями. Он, наверняка, думал, что я не потрадаю и просто отшатнусь немного.

Иначе с чего бы ему было так растерянно смотреть?

Кайл – жалкий человек, которому никто не воздаст за его старания. Но, увы, всё же ему лучше, чем мне: его хотя бы ждёт счастливый конец.

Пошатнувшись, я сделал несколько шагов назад и вместе с кровью выплюнул на землю пару осколков зубов.

Стерев кровь с губ тыльной стороной ладони, я хотел было уже выдать что-то из клишированных реплик уличных хулиганов, но изо рта не вышло ни звука.

Серафина ударила Кайла по щеке, и затем, в слезах подбежав ко мне, поддержала меня. А Кайл всё так же стоял с растерянным выражением лица.

Она всегда отдалялась, когда я приближался. Я писал ей письма каждый день, приносил то, что ей нравилось. Каждый день, снова и снова… Чёрт, да какое теперь это имеет значение.

Я не стал отталкивать её силой, а лишь спокойно встретил её взгляд, после чего взял за плечи и аккуратно отстранил.

Затем вернулся в комнату и закрыл за собой дверь.

Прислонившись к ней, медленно сполз вниз и осел на пол. Невыносимая усталость давила на всё тело.

Я вытащил из кармана повестку в дисциплинарный комитет и мятую пачку сигарет. Зажав одну в зубах, я закурил.

Сделав глубокую затяжку, почувствовал, как никотин разливается по сосудам, на миг проясняя голову.

Вспоминая слова Эстель, с моих губ сорвался горький смешок. Да, отвратительно на вкус. То ли потому, что они дешёвые, то ли потому, что сама моя жизнь безвкусна.

Всё равно уж если так вышло, я думал, может, напоследок выскажусь как следует. Скажу, что я ни в чём не виноват, что всё это несправедливо, а потом обрушу на них все проклятия, какие только смогу.

Но нет, в конце концов, какая в том польза?

Наверное, я и сам стал чем-то вроде «Равина». Ведь у нас одинаковые воспоминания, одинаковая внешность, одинаковые мысли и чувства – теперь смешно даже пытаться провести черту.

Поэтому я должен вернуться. Иначе, если так и продолжу жить как Равин, боюсь, пути назад уже не будет.

Недокуренную сигарету я раздавил о пол и затушил.

Первая

Я открыл ящик – револьвера не было. Словно его там с самого начала и не существовало.

Я какое-то время тупо смотрел в пустоту внутри. Слабый запах старого дерева поднимался оттуда.

Кто его мог забрать?

Левина? Или Эстель? Серафина – вряд ли.

Я не чувствовал ни злости, ни тревоги, а только лёгкий дискомфорт. Просто стало неудобно оттого, что самый простой выход оказался перекрыт.

По крайней мере, когда сносишь себе голову, боли не ощущается. А вот прыгать с высоты, признаться, мне страшновато.

Так или иначе, вскоре должно было стукнуть пять часов. Я собрался выйти, чтобы провести с Левиной то предстоящее малоприятное время, и, открыв дверь, столкнулся с кем-то.

— А.

С коротким стоном пошатнулась знакомая фигура. Это была Серафина.

Она держалась за лоб, видимо ударившись о дверь, и склонила голову. Её вид был куда более жалким, чем несколько часов назад перед библиотекой.

— Сколько ты тут стояла?

— …Я не знала, что сказать. Поэтому… всё это время…

Светлые волосы были растрёпаны, глаза покраснели от слёз. Аккуратно выглаженная форма смялась, а бледное лицо покрывали потёки слёз.

Аромат сирени, который обычно казался таким приятным, теперь пах сыро.

— Возвращайся к себе.

— П-погоди, мы можем немного поговорить? То, что я тогда сказала… и то, что ты ранее видел… я…

Я перебил её и шагнул в сторону коридора. В этот момент Серафина схватила меня за запястье. Её ладонь была холодной и слегка дрожала.

— Прошу, хоть ненадолго. Мне нужно кое-что тебе что сказать. Правда. Пожалуйста, Равин.

В её голосе слышалась мольба, которую я никогда прежде не слышал. Мне вдруг вспомнились те дни, когда я только стал «Равином» и тщетно бился, пытаясь изменить её чувства. От этого на душе стало тяжело.

— Дело не в том, что ты мне противна. Всё из-за этого.

Я достал из кармана смятую повестку в дисциплинарный комитет и показал ей. Её затравленные голубые глаза медленно скользнули по строкам на бумаге.

— Потом поговорим. Или подожди у меня внутри.

Я кивком указал на дверь своей комнаты. Она на мгновение замялась, переводя взгляд с моего лица на дверную ручку. А затем едва заметно кивнула и вошла внутрь.

Звук закрывающейся двери глухо разнёсся по коридору. Оставив её позади, я направился туда, где должно было состояться заседание дисциплинарного комитета.

Студсовет находился на самом верхнем этаже главного корпуса академии. В коридоре царила тишина. Большинство студентов уже закончили занятия и либо вернулись в общежитие, либо отправились на ужин.

За окнами медленно заходило солнце. Огромный багровый закат окрашивал всё здание в красные тона.

Так я и оказался перед дверью студсовета.

На мгновение задержав руку на дверной ручке, я глубоко вдохнул. Что мне сказать? Какое лицо сделать?

Может, сразу рявкнуть, чтобы позвали ректора?

Поскольку в академию принимают и простолюдинов, и знать, здесь с самого начала придерживались политики чётко разделения «высших» и «низших», приучая каждого к его будущему месту в обществе. Но наблюдать, как эта Левина смотрит на меня свысока и выносит приговор, – удовольствие сомнительное.

В семье «Равин» терпел такое каждый день. Теперь то же самое предстоит и мне.

Я повернул ручку и вошёл. Внутри стоял длинный стол, вокруг которого сидели знакомые и не очень лица.

На главном месте восседала Левина. Её лицо, как всегда, было лишено каких-либо эмоций.

По бокам – несколько профессоров и другие члены совета. На их лицах смешались скука, раздражение и лёгкое любопытство.

А в самом конце стола, напротив меня, сидели Маркус и его двое дружков. Выглядели они жалко: носы перевязаны, на щеках – большие пластырные повязки.

Увидев меня, они уставились с ненавистью. Но стоило мне спокойно встретить их взгляд, как тут же опустили глаза.

Видимо, толкового священника найти не удалось. Или же они явились сюда нарочно в таком виде, чтобы выглядеть как жертвы.

— Садитесь.

Левина кивком указала на пустой стул передо мной. Я молча отодвинул его и сел. Стул был жёстким.

— Равин Эдельгард. Думаю, вы сами прекрасно понимаете, почему оказались здесь.

Голос Левины был холоден и сух, словно воздух в комнате.

Я промолчал.

— Несколько дней назад вы уже оказались в центре пересудов из-за недостойного поведения. Но на этом не остановились – вы вновь проявили одностороннее насилие над Маркусом Кляйном и ещё двумя студентами, причинили им ненужные увечья и тем самым уронили честь дома Эдельгард. Что скажете на это?

— Ничего.

Я коротко ответил. Все в комнате слегка удивлённо переглянулись.

Особенно Левина: её брови едва заметно дрогнули. Похоже, она ожидала, что я начну оправдываться, или же сорвусь и закачу очередной скандал.

— Нечего сказать?

Преподаватель, отвечавший за дисциплину студентов, нахмурился и переспросил. Его имени я не помнил.

Я просто посмотрел на него. Он сидел, закинув ногу на ногу, но встретившись со мной взглядом смущённо откашлялся и выпрямился.

Откуда же столько власти в одном лишь имени родословной? Даже незаконнорождённого, которого вот-вот выкинут, они вынуждены почтительно бояться, словно загнанные крысы.

— Да. Мне нечего сказать. Так что поступайте как знаете.

Я взглянул прямо на Левину. Тишина в комнате стала ещё тяжелее. На лицах теперь читалось явное замешательство.

— Послушаем сторону потерпевших.

Левина повернула голову к Маркусу. Тот, словно только этого и ждал, принял страдальчески-обиженное выражение и раскрыл рот.

Маркус с пафосом разыгрывал свою роль, голос у него был наигранный, словно у третьесортного актёра. Я слушал одним ухом, а другим пропускал мимо.

Надо признать, играл он вполне убедительно. Может быть, используй он этот талант в другом месте – добился бы успеха. Но в любом случае закончил бы одинаково: полез бы к какой-нибудь актрисе, а потом случайно задел бы женщину какого-нибудь криминального авторитета и исчез бы бесследно.

А пока что он закончил свою историю тем, что я был безумцем, который без причины избил трёх парней и прожёг их сигаретой.

— Равин Эдельгард. Вам есть что возразить против слов потерпевших?

Левина вновь повернулась ко мне.

— Нет.

— В таком случае ваш ответ расценивается как признание всех обвинений. О мерах наказания мы сообщим после соответствующего обсуждения.

Я пожал плечами.

— …Все могут быть свободны. Равин Эдельгард, вы останьтесь.

Профессора и члены студсовета один за другим поднялись и вышли из комнаты.

Маркус и его дружки, уходя, ухмыльнулись. С выбитыми зубами эта ухмылка выглядела настолько нелепо, что я лишь усмехнулся.

— Почему ты ничего не сказал?

Спросила Левина.

— Ведь в тот день ты вернулся избитым в хлам из-за этих трёх ублюдков.

— А что ты хотела услышать?

— Хотя бы какое-нибудь оправдание.

— А если бы я стал оправдываться, ты бы стала слушать?

На мои слова Левина не ответила. И этим всё сказала. Я слабо усмехнулся.

— Ну и ладно. Если всё, я пойду.

Я поднялся и прошёл мимо неё. И в тот момент она негромко произнесла:

— Револьвер. Это я его забрала.

Я остановился.

— Ты?

Он принадлежал моей матери.

А Левина называла её не иначе как «грязной шлюхой, родившей бастарда».

— Нет, постой. Откуда ты вообще знала, где он лежит?

Я обошёл стол и приблизился к ней.

На лице у меня появилась странная улыбка – уголки губ подняты, но глаза оставались холодными.

— Мне просто показалось, что он будет там лежать.

Ответила Левина, словно и сама не понимала, как так вышло.

Я впервые заметил, что даже её привычное безэмоциональное лицо может выдавать растерянность.

— Зачем ты это сделала?

— Я… боялась, что ты сделаешь глупость.

Левина не поднялась с места. Просто сидела и смотрела на меня снизу вверх.

— Левина.

— Даже если тебя выгонят из рода и отчислят из академии, жизнь на этом не…

Я схватил её за воротник. Её хрупкое тело легко подалось, будто бумажный лист.

— Левина.

Я стащил её с кресла.

*Тудух!*

Раздался глухой звук удара её тела о пол. Я навалился сверху и обеими руками сжал её горло.

— Кхх… ххх!…

Из её рта вырвались мучительные хрипы. Она попыталась оттолкнуть мои руки, но сил в них почти не было. Пальцы лишь вцепились в рукав и бессильно соскользнули вниз.

— Тебе ведь достаточно было продолжать презирать меня, оскорблять, обращаться как с мусором. Что вдруг пришло в голову нашей гордости рода Эдельгард, что ты даже до моих вещей решила добраться, а?

Её глаза распахнулись. Впервые эти глаза, которые всегда смотрели на меня сверху вниз с презрением и ненавистью, выглядели так.

— Видимо, мерзкому бастарду теперь и револьвера одного жалко? А я, блять, все эти годы я перед тобой вёл себя тихо – катался словно псина, виляя перед тобой хвостом.

Мои пальцы сжались сильнее. Лицо Левины налилось красным, потом стало синеть. По щекам потекли слёзы.

— То, что произошло в запретном книгохранилище, тоже моя вина? Моя, да? Я что, мог знать, что именно в тот день, когда я туда попал, эти ебланы устроят там бардак?!

Я вдруг ослабил хватку. Её тело безвольно обмякло. Левина, захлёбываясь кашлем, судорожно глотала воздух.

— Сколько ещё мне так жить? Зачем тебе вдруг делать вид, что тебе не всё равно!?

С пола она смотрела на меня непривычно тяжёлым, печальным взглядом.

Может, это потому, что я уже однажды умер? А может, я всегда таким и был? Но меня больше не волновали последствия. Теперь я живу так, словно меня таскают за волосы собственные эмоции. Чем теперь я отличаюсь от Равина?

Меня исключат из рода, выгонят из академии – и жизнь кончена. Назад дороги уже не будет.

Я-то сам себя несчастным не считаю. Но стоит оказаться рядом с ними, и они неизменно делают из меня жалкого ничтожества.

Я опустился на стул, где раньше сидела Левина, тяжело выдохнул и сказал.

— Где мой револьвер?

Я лучше всех знал, что ответа не последует.

Поэтому поднялся и почти бегом выскочил из комнаты. И быстро, очень быстро зашагал по коридору.

— Не…

Сзади донёсся надломленный голос Левины.

Не делай этого?

Не уходи?

Что именно она сказала – я так и не разобрал.

Да и не было желания разбираться. Я хотел лишь одного – вернуться.

Туда, где жил прежде.

Туда, где меня не называли «Равином».

Первая

Я шёл по коридору.

Тех, кто загораживал путь, просто отталкивал в сторону и продолжал двигаться вперёд.

Плечо сталкивалось с другими, позади доносилась чья-то брань, но мне было всё равно.

Сейчас я хотел только одного – вернуться. Туда, где я жил прежде. Туда, где меня не называли «Равином».

Но я не знал дороги назад. Хотя, наверное, я знал в каком направлении идти.

Наконец я остановился перед знакомой дверью. Повернул ручку и открыл. Внутри была Серафина.

Она стояла возле двери, как и в тот момент, когда я уходил. Казалось, что после моего ухода она не сделала ни единого шага. Словно фигура на чёрно-белой фотографии, на котором запечатлено застывшее время.

— Я ждала тебя.

Её голос был надломленным.

Я не ответил. Сил не было. Я хотел побыть один. По крайней мере, сейчас.

Оглядевшись вокруг, я заметил, что Серафина прибралась в комнате.

Пустые бутылки, валявшиеся на полу, были аккуратно сложены в углу, пепельница тщательно вычищена. Смятые вещи лежали на диване аккуратной стопкой.

Окно было распахнуто настежь, и холодный вечерний воздух выгонял застоявшийся запах.

Она всегда была такой. Вечно прибиралась за «Равином».

В какой-то момент я перестал разбрасывать что-либо, но даже тогда она ворчала на Равина и что-то прибирала. Будь то чувства, забота, воспоминания – не важно, что именно.

Я прошёл мимо неё и рухнул на кровать. Скрипнувшие пружины сделали тишину в комнате ещё тяжелее.

— Не стой, присядь. Ноги ведь болят, Серафина.

На эти слова Серафина неловким движением опустилась на диван. Её глаза были красными и влажными.

Мы на миг встретились взглядом, но тут же отвели глаза в разные стороны. Она перебирала пальцами и украдкой посматривала на меня, а я смотрел на аккуратно собранные пустые бутылки, после чего взял с стола последнюю и приложился прямо к горлышку.

— Прости.

Она первой нарушила тишину. Слова повисли в воздухе и бессильно упали на пол.

— Ага.

Коротко ответил я. Алкоголь обжёг горло и скользнул в желудок. Тело будто слегка согрелось.

— И ещё… насчёт Кайла… это не то, о чём ты думаешь. Мы просто друзья. Между нами нет того, о чём ты…

— Знаешь ведь, кто обычно так оправдывается?

Я сделал ещё один глоток и сказал это. Её лицо застыло.

— …

— Шучу. Я и сам знаю, что Кайл не из таких.

Бутылка опустела. Вопреки стараниям Серафины навести порядок, пустая бутылка снова покатилась по полу.

Пожалуй, раз за целый день моё занятие сводилось к тому, чтобы пить и бросать бутылки, я уже стал мастером в том, как швырять их, не разбивая. Она прокатилась по ковру и послушно замерла рядом с другими, аккуратно собранными ею ранее.

— Но почему именно сейчас?

Изначально я был до отвращения правильным человеком – не любил ни алкоголь, ни сигареты. Мне не нравилась горечь спиртного, и не переносил едкий дым.

Тем, кто наслаждался этим, был «Равин», а не я.

Но теперь и я сам начал наслаждаться этим. Хотя нет, не наслаждался – скорее, зависел.

— …Сейчас?

— Всё это. Уборка комнаты, слова о том, что тебе жаль, и то, что ты меня ждала. Почему всё это только теперь?

Как же всё так стало? Почему я превратился в такого же ничтожного человека? И почему я тоже влюбился в свою подругу детства, сидящую передо мной?

— Это…

Серафина не смогла договорить. Она лишь прикусила нижнюю губу.

— И почему именно сейчас?

Её синие глаза сильно дрожали. Что бы мы сейчас ни сказали, друг другу это уже ничем не поможет.

Чтобы сдержать нахлынувшие чувства, я заговорил первым:

— Ничего. Так бывает. Человеческие чувства ведь не всегда поддаются нашей воле.

И тут же замолчал. Казалось, пользы от этих слов всё равно не было.

Правда в том, что мне не было спокойно. Совсем.

И потому я хотел немедленно вернуться назад. В то время, когда мы были близки… Нет, не так. Это "Равин" был близок с ней. Я хотел вернуться в то место, где мне даже в голову не пришли бы такие заблуждения.

В крошечную однокомнатную квартирку, где каждый день аккуратной стопкой складывались литровые стаканы кофе за три тысячи вон, а на столе одиноко стоял лишь ноутбук. В моё чистое, только моё пространство.

— Хоть помолвка официально ещё не расторгнута, но, всё же, бывшим жениху и невесте вот так сидеть вдвоём – наверное, не очень хорошо.

— Почему именно это тебя сейчас волнует?

— Потому что не хочу разговаривать с тобой. Я устал. Я только что вернулся после того, как меня измотала моя славная сестрица.

Не знаю, какое выражение было на лице Серафины. Я видел лишь её пальцы, которые, не находя себе места, теребили что-то, пока она опускала голову.

— Ты же хотела извиниться, да?

— Да. За всё, что тогда наговорила. Я хотела извиниться.

— Всё в порядке. Всякое бывает, когда злишься.

Я опустил взгляд на пустую бутылку. Она была пуста, как и моя голова.

— Но всё же… Знаешь, было бы лучше, если бы ты сказала это с самого начала. Если тебе были так отвратительны те письма, что я каждый день писал, то стоило бы сказать раньше. Тогда я бы не занимался такими глупостями.

— С начала всё было не так. Поначалу мне казалось, что ты меняешься, и я радовалась. Правда. Но потом… потом каждый раз, когда ты что-то вытворял, всё это выглядело как сплошная ложь…

— Разве я когда-то что-то натворил? Ах, запретное книгохранилище? Я же говорил, это сделал не я.

Её глаза всё так же дрожали. По её виду не скажешь, что она поверила мне. Но то ли она не хотела быть выгнанной из этой комнаты, то ли просто устала спорить со мной – Серафина лишь кивнула.

— Это потому, что я слышала об этом каждый день. Что ты кого-то избил, что травы, которые ты мне дарил, были где-то украдены. Что тебя интересуют мужчины или что ты ошиваешься с другими девушками. Только такие разговоры и доходили до меня ежедневно. А в конце всегда бросали на меня взгляды полные жалости, говоря какая я несчастная невеста…

В конце её голос начал дрожать. Глаза покраснели, и, словно нахлынувшие чувства прорвались, Серафина выпустила слова с оттенком укора.

— И когда я спрашивала, ты ведь никогда ничего не говорил! Никогда!

Потому что это были пустые, не стоящие ответа слова.

— Ну да, конечно. Слова твоих друзей, которые только и умеют нести чепуху, для тебя важнее.

— Нет, я не это имела в виду…

— Не это? А тогда что?

— …

Она не смогла ответить. Или не захотела. Вместо этого задала другой вопрос:

— Тогда почему ты всегда молчал?

— Скажи я, ты поверила бы? В прошлый раз вместо того, чтобы поверить, ты только осуждала. И сейчас ведь всё равно не веришь. Так что не делай из меня дурака, Серафина.

На банальный вопрос – столь же банальный ответ. И снова я поймал себя на мысли – зачем мы вообще опять ведём этот разговор…

— Перед тобой я всегда становлюсь жалким. В твоей голове я – не иначе как отъявленный подонок, сучий сын, никчёмный бастард, жалкий ублюдок, который без тебя ничего не может… да?

— Но… но это ведь ты сам всё начал. Ты всегда, всегда предавал мою веру в тебя.

— И что же я предал?

— Всё. Абсолютно всё. Каждый раз, когда я пыталась тебе поверить, ты всегда… Каждый раз, когда я думала, что всё наладится, ты лишь снова и снова лгал мне. Таскался с шайкой хулиганов, держался рядом с какой-то странной девицей, а потом в насмешку говорил, что между вами ничего нет!

— Потому что и правда ничего не было.

— И как… как я должна в это поверить!?

— Конечно трудно поверить. Ведь ты никогда не веришь мне даже тогда, когда я говорю правду. Для тебя всё было ложью. И письма, и мои подарки, и мои чувства. Прости, зря я всё это приносил, да?

Я вытащил сигарету из кармана.

— Да какое теперь всё это имеет значение.

Зажав в зубах сигарету, я чиркнул спичкой, затянулся и медленно выпустил дым вниз.

Выкурив примерно половину, я встретился взглядом с Серафиной и вдруг потерял всякое желание курить. Затушив сигарету о пепельницу, я тихо произнёс:

— Возвращайся к себе, Серафина. Нам больше не стоит встречаться.

— Нет.

Она поднялась с места и, шатаясь, подошла ко мне.

— Я не могу вот так уйти.

Её рука медленно потянулась к моей щеке. Я оттолкнул её.

Звук был негромким, но в тишине комнаты прозвучал особенно резко.

Её ладонь покраснела. Схватившись за обожжённую ударом тыльную сторону ладони, она прикусила нижнюю губу. По её щекам заструились слёзы.

Серафина, растерянная, продолжала держать покрасневшую руку и смотрела на меня. Молчание, показавшееся бесконечно долгим, тянулось минут пять.

— …Равин.

— Что.

— Можно я… с завтрашнего дня буду приходить каждое утро? Я хочу доделать уборку в твоей комнате.

Её вопрос прозвучал нелепо, лишённый всякой логики. Но, пожалуй, искать логику в нашем разговоре сейчас было бы не меньшей глупостью.

— Как хочешь.

Я ответил безразлично. Уберёт она комнату или подожжёт её – теперь для меня это уже не имело значения.

Я смотрел ей вслед, когда она, тяжёлой походкой, вышла из комнаты. И даже после того как дверь за ней закрылась, я ещё долго оставался сидеть на том же месте.

У кончика носа скользнул лёгкий запах сирени.

Первая

Прошло несколько дней. Каждое утро, почти в одно и то же время, слышался звук открывающейся двери. Теперь этот звук стал привычной частью моей повседневности.

Это была Серафина.

Как всегда, она входила в комнату и начинала убирать то, что я успевал разбросать за ночь. Но теперь в комнате почти не оставалось беспорядка.

Пустые бутылки больше не прибавлялись, пепельница оставалась чистой. Будучи и заядлым курильщиком, и алкоголиком, я всё же вынужден был бросить и то и другое – попросту потому, что у меня не было ни денег, ни возможности достать ещё.

Она постояла посреди комнаты, словно человек, потерявший цель, а потом привычно протёрла пыль на столе, разгладила смятые простыни. А затем, неведомо откуда принеся зёрна, смолола их и приготовила кофе.

Что ж, раньше я пытался «размягчить» её, таская по разным кафе. Правда, меня тогда встречал только её хмурый вид и ворчание.

Свежесваренный кофе наполнил комнату своим ароматом. Он смешался с едва ощутимым в воздухе запахом сирени и создал странное, щемящее сочетание.

— Сегодня хорошая погода.

Она поставила чашку на столик рядом с моей кроватью и, взглянув на меня, сказала это. За окном стояла мутная, пасмурная мгла, но я не стал её поправлять.

— Я подшила твою форму. Вчера заметила, что кое-где разошлась швы.

Я лишь слегка кивнул.

— Дай мне знать перед занятиями, если захочешь пойти куда-то вместе.

Я не ответил. Серафина продолжала что-то говорить. О книге, которую читала вчера, о профессоре, которого встретила в коридоре. Большинство её слов растворялось в воздухе, не оставляя следа.

Я вроде слушал, но на самом деле – нет. Просто рассеянно наблюдал, как запах сирени наполняет комнату и медленно исчезает.

Постепенно она всё больше замолкала, и в какой-то момент стала приходить только затем, чтобы молча прибраться.

Она напоминала человека, который годами протирает старую надгробную плиту.

Что она вообще ожидала от меня? Ведь именно она сама сказала, что я – ничтожество, что никогда не изменится, что я всегда останусь тем же самым отбросом.

Только когда Серафина уходила, я наконец поднимался с кровати. За окном, как всегда, лежал блеклый рассветный свет. Кофе, который она приносила мне, всегда успевал остыть.

Я думал о смерти. Точнее – о самоубийстве.

Наверное, я живу самой нелепой жизнью в этом мире. Стоило однажды решить, что в существовании больше нет ни смысла, ни ценности, и выстрелить себе в голову – как я вернулся обратно.

Но что если смерть действительно станет концом?… Если я не смогу вернуться в свой прежний мир, не смогу собрать все концовки, я просто буквально умру как «Равин»? Это было бы проблемой.

Хотя, как ни умри – всё равно собачья смерть.

Может, мне пока даже есть ради чего жить. Раз уж я способен размышлять об этом – значит, всё не так уж плохо.

В таких бессмысленных мыслях проходил один день, за ним наступал другой. Я продолжал усердно жить своей «полноценной» жизнью.

По крайней мере, для меня самоубийство не стало бы причиной отказаться от этой повседневности.

Будь я настоящим «Равином», наверняка просто забился бы в угол. Но «я» обязан продолжать хотя бы так.

Жить нормально. Отложить в сторону выходки безумца и вести себя как обычный человек… Да, в этом не было никакого смысла. Но всё же.

В любом случае, занятия были скучными. Профессора что-то писали на доске, студенты записывали конспекты. А я просто смотрел в окно. Небо в квадратной раме окна всегда сияло синим.

После занятий я сразу возвращался в комнату общежития. Не хотел ни с кем сталкиваться, а уж тем более разговаривать. Мир прекрасно продолжал вращаться без всякого моего участия.

Так тянулись дни, пока однажды после обеда, вернувшись в комнату после последней пары, я не обнаружил в дверной щели белый конверт. Довольно плотный, с печатью академии.

«Уведомление о финальном решении дисциплинарного комитета.»

Я занёс его в комнату. Сев на диван, я хотел вскрыть его, но, вздохнув, просто швырнул конверт на стол.

После этого завалился на кровать.

Я закрыл глаза и старался ни о чём не думать.

Но ведь если сказать себе «не моргай» – как раз начинаешь моргать. Разум всегда бессилен перед запретами.

Так прошла примерно неделя. Я просидел взаперти, ничего не делая. Если меня отчислили – то и смысла ходить на занятия больше нет.

Однако никто не пришёл, чтобы выгнать меня. Может, повезло.

Серафина всё так же наведывалась каждое утро, но теперь уже не готовила кофе и не заговаривала со мной. Я всегда оставлял то кофе нетронутым.

В какой-то момент она просто стояла молча, оглядывала комнату, в которой нечего было убирать, и тихо уходила.

А я – словно трус – снова и снова откладывал день своей смерти. И вдруг перед глазами всплыло системное сообщение:

[Соберите концовки! 1/?]

[Награда: возвращение в изначальный мир.]

Будто оно говорило мне сдохнуть побыстрее, раз влачу такое жалкое существование.

Ну, если сказано – надо делать. И «Равин», и я всегда так поступали.

Сказали обручиться – обручился.

Сказали любить – любил.

Каждый день называли отбросом – и вот стал отбросом.

А когда твердили каждый день, что такие, как я, должны подыхать, – значит, надо умереть.

Значит, умру. Ну а там уж, наверное, откинет меня обратно.

Если я просто так, без всякого смысла, сдохну – это ведь тоже будет считаться одной из концовок?

Серафина, может, немного сделает вид, будто ей грустно, а Кайл будет рядом, чтобы… Как же неприятно об этом думать.

Так или иначе, я вернусь.

Обязательно вернусь.

Обязательно…

Я скинул с себя одеяло, наступил на его край, поднял и разорвал пополам. Затем свернул куски, скрутил в подобие верёвки и связал их, сделав длинную петлю. Привязал её крепко к деревянной балке под потолком, а под низ поставил стул.

Сняв обувь, я босиком взобрался на стул. Один раз глубоко вдохнул и выдохнул.

Боль я не то чтобы любил, но сейчас это неважно – наверняка, как в прошлый раз, открою глаза и окажусь в тот момент, или, может быть, вернусь в свой прежний мир.

Я обязательно вернусь. Наверняка справа от стола меня будет ждать наполовину растаявший, так и не допитый кофе со льдом, а прямо передо мной – одинокий ноутбук.

Как там называлась та книга? Уже и не вспомню. Но в любом случае, весь этот мир уместится в том маленьком мониторе.

Я просунул голову в петлю.

И в этот самый момент, словно нарочно выбравший идеальное время, кто-то постучал в дверь. Мне даже показалось, будто за мной действительно наблюдают.

*Тук-тук*

Я не ответил. Но стук не прекращался.

— Равин Эдельгард? Я знаю, что ты там.

Это был голос Эстель. Как всегда – бодрый и жизнерадостный.

Если я продолжу сидеть тихо, она, наверно, вышибет дверь, чтобы войти. Таким она была человеком.

Сам собой сорвался вздох.

Даже для того, чтобы умереть, оказывается, нужно выбрать правильное время – как утомительно.

Я снял верёвку с потолка и бросил на кровать. Петля безвольно распалась, превратившись в грязный кусок одеяла.

Пнул стул и вернул его на место. Иногда усталость бывает по-настоящему тяжёлой.

Скрипя суставами, я прошёл к двери.

*Скрип*

Открыв, увидел Эстель. Она, прислонившись к стене коридора, хрустела яблоком. На ней, как всегда, было белое одеяние священницы.

— Быстро вышел. Думала, придётся долбиться ещё минут десять.

Она говорила тоном, словно упрекала опоздавшего на встречу друга. В руке держала наполовину надкусанное яблоко.

— Я всё думала, почему ты в церковь не приходишь.

Тот же тон – будто мы и впрямь близкие знакомые. Хотя, когда мы успели стать друзьями, я и сам не знал.

— С какой стати мне туда идти.

Голос у меня вышел с трудом. После нескольких дней молчания он звучал хрипло, словно в горле застрял песок.

— Разве ты не получал уведомление?

Получал. Но стоит ли радоваться, что за мной пришла сама святая? – вот в чём вопрос.

— Я курирую твои общественные работы. С Левиной уже договорилась.

— Общественные работы?

— …Ты даже не удосужился прочитать, да? Впрочем, неудивительно.

Эстель хихикнула. Она скользнула взглядом в мою комнату, но внутрь заходить не стала.

— В глазах у тебя одна скука. Жить надоело?

Её пальцы скользнули по моей щеке.

— Ну, ещё бы. Если каждый день гнить в четырёх стенах и пялиться в потолок – неудивительно.

Я не стал отстраняться.

— Один месяц отстранения и двести часов общественных работ. Мягко отделался, правда? Не ожидал?

В её голосе звучала игривость, но глаза не улыбались.

— Я подсобила. Привела всякую чушь из священного писания – типа, даже грешник заслуживает второго шанса. Ха. Совсем жалко выглядишь. Говорят, тебя из семьи выгнали? А история с расторгнутой помолвкой – так вообще у всех на слуху.

Эстель ещё раз надкусила яблоко, а потом схватила меня за запястье и сунула мне в руку то самое надкусанное яблоко.

— Так что вот: святая дарует тебе спасение. Твоя работа… ну, просто быть моим собеседником. Погуляешь со мной, поболтаешь. Легко ведь, да? И не волнуйся – твою посещаемость я уже неделю как отмечаю.

Она подмигнула мне. Красные глаза заиграли озорным блеском.

Я ничего не ответил. Голова была забита мыслями о смерти, и казалось, будто мозг работает с перебоями.

Видимо, моё молчание она восприняла как согласие, потому что на лице Эстель мелькнуло удовлетворение.

— Пошли.

Она резко дёрнула меня за руку. Её ладонь была тонкой и белой, но сила – удивительно крепкой. Я не сопротивлялся и позволил увести себя.

Первая

Меня вели, а я покорно плёлся туда, куда тянула она.

Мы прошли по коридору, спустились по лестнице. Воздух снаружи, которым я не дышал уже давно, показался тёплым.

Солнце било в глаза, а смех студентов звучал где-то вдалеке

Эстель, не выпуская моего запястья, без умолку болтала:

— Правда, сегодня отличная погода? Сидеть в комнате в такой день – настоящий грех. Грех, я тебе говорю! А, ну ты ведь грешник, так что тебе, наверное, можно? Ничего, со мной поболтаешь – и Господь сразу отпустит тебе все грехи.

Она смеялась сама с собой, будто это было до безумия весело. А я рядом лишь молча шагал. Моя тень беззвучно тянулась позади.

Мы направлялись к маленькой церкви у задних ворот академии.

— Ну как? Довольно мило, правда?

Стоило открыть дверь, как разноцветный свет от витражей хлынул внутрь, рассыпаясь словно пыль.

Я прищурился. Внутри церкви было тихо и прохладно. Пахло старым деревом и лёгким ароматом ладана.

В такие моменты я снова и снова повторял себе одно и то же: этот мир – всего лишь посредственная подделка. Стоит специально прищурить глаза – и он окажется всего лишь пиксельным изображением, просто чуть более чётким, чем обычные.

Ведь когда весь мир выглядит красивым и счастливым, а один ты загнан в собственное несчастье – это особенно ощущается грустно.

— Сюда почти никто не заходит. Кто хочет молиться, идут в главный собор, а в такие старые, маленькие часовни – разве что случайно забредают. Вот почему я люблю это место. Здесь тихо.

Эстель отпустила моё запястье и уверенно направилась к алтарю. Её белое одеяние жрицы выделялось особенно ярко на фоне сумрака.

— Садись куда хочешь.

Она легонько похлопала ладонью по самой передней длинной скамье. Я прошёл и сел туда, куда она указала. Скамья тихо заскрипела.

— Итак, что мне теперь делать?

— Ничего.

— Даже уборку?

— Я потом людей позову. Ты просто сиди. Сегодня ведь первый день.

Сказав так, Эстель около получаса просто смотрела на меня, а потом отпустила.

Я буквально ничего не делал.

Каждый день после обеда, в одно и то же время, я приходил в церковь и сидел рядом с Эстель. Она в основном проводила это время, читая книги или тихонько что-то напевая себе под нос.

Правда, её напев был скорее просто гудением без слов и без мелодии.

Иногда она заговаривала со мной.

— Еда в столовой академии ведь совсем невкусная, правда? Вчера вот в супе оказался жук. Хотя, конечно, я сама его туда подбросила.

— …И что?

—  И съела. Я по крайней мере перед тем, как кинуть в кастрюлю с супом, промыла его. Не станет же святая морщить лицо и помахивать ложкой перед всеми? Так что я лишь слегка поморщилась и молча доела.

— Не думал, что тебе нравятся жуки.

Она уставилась на меня с видом «ты серьёзно?», а потом вдруг расхохоталась.

— Да я же просто отыгрывала святую, готовую пойти на жертвы, чтобы повар не оказался в затруднении. Главное, чтобы кто-то заметил, что в еде жуки плавают.

— Но есть то всё равно не обязательно. И как на вкус было?

— …Обычно в такие моменты не спрашивают о вкусе.

В ленивые часы после полудня солнечные лучи пробивались сквозь витражи и рассыпались на полу разноцветными осколками. Эстель, босыми ногами ступая по этим цветным пятнам, сияюще улыбалась.

В тот миг она походила не на святую, а скорее на озорную девчонку.

Эстель ни разу не заговорила о запретном книгохранилище. Не спрашивала и о том, сколько я знаю о ней самой.

Так прошло примерно две недели.

Может, потому что время, проведённое с Эстель, действительно было приятным. А может, потому что на самом деле я просто трус, который боится смерти. Как бы то ни было, когда я был рядом с ней, мыслей о смерти не было.

Только вот по утрам по-прежнему приходила Серафина. И будто напоминая, что со мной что-то не так, каждый раз, когда я смотрел на её лицо, перед глазами всплывало сообщение:

[Соберите концовки. 1/?]

[Награда: возвращение в изначальный мир.]

Теперь она больше не заговаривала со мной. И кофе тоже не варила.

Иногда чашка так и оставалась нетронутой.

Она просто заходила в комнату, протирала пыль, накопившуюся за моё отсутствие, проверяла, всё ли в порядке, и молча уходила.

В последнее время я сам уходил раньше неё, так что давненько не видел, как Серафина тихо прикрывает за собой дверь.

Я услышал её движения. Сухая ткань скользнула по поверхности мебели, осторожные шаги едва различимо зазвучали в комнате.

Я поднялся с кровати, накинул какую-то одежду и собрался выйти, когда вдруг впервые за долгое время прозвучал её голос:

— Куда ты каждый день уходишь?

Я не слышал её вопросов уже очень давно. Голос звучал слегка дрожал.

— В церковь.

Я ответил, не оборачиваясь.

— …В церковь?

— Из-за дисциплинарного наказания.

Я сунул ногу в обувь, даже не расправив смятый задник. И почувствовал, как её взгляд пронзает мою спину, будто гвоздь.

— Что за наказание?

— Общественные работы… хотя я сам толком не уверен.

— …Общественные? Они не заставляют тебя выполнять какую-нибудь странную работу?

В её голосе дрожь сменилась лёгкой тревогой.

«Это не твоё дело.»

Фраза уже подступила к горлу, но я её проглотил. Вместо этого просто бросил ничего не значащий ответ:

— Просто провожу время со святой – и всё.

— Со святой Эстель?…

Её голос стал на тон выше.

— Что?… Почему?

— Ты серьёзно? Ты разорвала помолвку, и теперь хочешь вести себя так, как раньше?

Я взялся за дверную ручку. Продолжать этот разговор мне не хотелось.

— Насчёт помолвки!…

Серафина будто хотела что-то сказать, но слова будто застряли у неё в горле. Она шумно вдохнула, потом так же шумно выдохнула.

А я тем временем уже открыл дверь.

— Почему… почему ты мне ничего не сказал…

Её голос постепенно стихал. Наверняка она прикусывала нижнюю губу. Это была её давняя привычка.

Мы оба знаем, что слова сейчас излишни.

Потому что мы были друзьями с самого детства. Потому что мы слишком хорошо знаем друг друга.

И поэтому я обернулся и тихо сказал:

— Ты и сама знаешь, Серафина.

— Д-да. Прости… Я больше не буду спрашивать. Просто… будь осторожен! И… если станет тяжело, скажи мне.

Я не ответил и вышел в коридор. Перед тем как дверь закрылась, я на миг сквозь щель взглянул в комнату.

Серафина стояла на том самом месте, где секунду назад стоял я. Не знаю, какое выражение было у неё на лице. И знать не хотел.

Когда я пришёл в церковь, Эстель стояла у алтаря с закрытыми глазами. Не похоже было, что она молилась. Скорее, казалось, что она погружена в какие-то глубокие мысли.

На звук моего шага и скрипа скамьи, когда я сел, она медленно открыла глаза.

— Пришёл, наконец?

— Ага.

— Сегодня у тебя лицо ещё более мрачное, чем обычно. Поссорился со своей невестой, что ли?

Она спросила это так, словно ничего особенного не произошло. Достала из-за пазухи сигарету, сунула её мне в рот и подожгла. Потом достала вторую, зажгла и закурила сама.

Маленькая церковь начала постепенно наполняться дымом.

— Во всяком случае – уже бывшая невеста. Ты знаешь Серафину?

— Нет, лично не говорила с ней. Но в последнее время она стала довольно известной. Почти как ты.

— Известной?

— Ну, у тебя друзей нет – вот и не знаешь, хи-хи. Ходят слухи, что даже после разрыва помолвки её бывший жених шантажирует её и теперь каждый день… Хм, как бы мягче выразиться.

Эстель встала со своего места, подсела рядом и с лукавой улыбкой произнесла, словно дразня:

— Человеческий отброс держит на привязи бедняжку и теперь каждую ночь насилует.

Она рассмеялась и даже хлопнула в ладоши. Её красные глаза полукругом засияли от веселья.

— …Это уже немного перебор.

— Ну, было бы забавно, если бы это оказалось правдой. Но, глядя на тебя, не похоже, что так и есть. Персик хочешь? Я только что из собора принесла.

Она затушила свою сигарету прямо о край алтаря, а потом достала из-за пазухи два персика и один бросила мне.

— Я, правда, спёрла их у этого старого дурака архиепископа. Но Господь поймёт – ведь святая его церкви слегка проголодалась.

Я невольно поймал фрукт. Мягкий пушок на кожуре приятно щекотал ладонь.

— Не думал, что Бог настолько милостив.

— Кто знает. Но раз я каждый день в мыслях обкладываю его последними ругательствами, а молния так меня и не ударила, то, может, Он и вправду достаточно снисходителен.

Эстель откусила большой кусок от персика. Сок стекал по уголкам её губ.

Я смотрел на неё. Это лицо, которое всегда казалось радостным. Эта улыбка, на которой не было ни тени заботы.

Я не понимал её.

— Эстель.

— А?

— Почему ты так хорошо ко мне относишься?

Вопрос сорвался с моих уст неожиданно даже для меня самого. Эстель перестала улыбаться и слегка наклонила голову.

— Что?

— Я спрашиваю, почему ты хорошо ко мне относишься.

В церкви воцарилась полная тишина. Её лицо без привычной улыбки выглядело чужим. Она спокойно смотрела на меня.

Её красные глаза уже не сверкали озорством.

— Потому что ты красивый.

Ответ прозвучал почти как шутка.

— …

— Ха. Ты что, и правда поверил? Ну, впрочем, совсем уж враньём это тоже не назовёшь.

Эстель вздохнула и откинулась на спинку скамьи.

— Хочешь услышать правду?

— Если не хочешь рассказывать – не надо. Я не то чтобы из кожи вон лезу от любопытства.

— Нет, расскажу. Всё равно у тебя ведь нет никого, кому ты мог бы потом это пересказать. А может, даже если расскажешь, всё равно никто не поверит. В любом случае…

Её взгляд медленно скользнул к статуе на алтаре.

— У меня был младший брат. На два года моложе меня. Если бы вырос, наверняка был бы куда красивее тебя. Всё-таки он был похож на меня.

Голос её звучал сухо.

— Мне тогда было лет двенадцать, наверное. Он вдруг заболел какой-то болезнью, и я повела его к священникам. А там лишь деньги подавай. Наша семья не была совсем бедной, но и богатством не блистали. Ах да, я в то время ещё не была святой.

Через витраж на её лицо падали разноцветные отблески. Из-за этого её выражения не было видно.

— Ну, для тебя, знатного господина, может это и пустяк, но для простолюдина такое происходит сплошь и рядом. Мой брат так и умер. Держал меня за руку. Говорил, что ему больно. И завидовал тому, что я жива.

Эстель положила персик, что держала в руке, на алтарь и тихо усмехнулась.

— Ты похож на него.

Её ладонь коснулась моей щеки. Она была холодной.

— Лучше бы ты не спрашивал. Всё же вы разные.

Странно, но мне не захотелось оттолкнуть её руку, как я делал с Серафиной.

— С завтрашнего дня не приходи. С дисциплинарным наказанием… я сама всё улажу. После всего сказанного мне будет всё тяжелее видеть в тебе замену умершего.

Наши взгляды встретились. И только теперь я понял, что впервые по-настоящему встретился глазами с Эстель.

Наверное, до этого рядом с ней мне было легко именно потому, что она на самом деле не смотрела на меня. Даже когда глядела прямо, её взгляд всегда проходил сквозь, направленный куда-то в другое место.

— Ах да. Левина сказала, что хочет увидеть тебя в пятницу. Говорит, что хочет что-то вернуть.

Я молча посмотрел на Эстель и уже собирался повернуться к выходу, когда она подошла ближе и ухватила меня за рукав.

— Знаю, звучит это немного жалко, но… иногда приходи просто поболтать. У меня ведь тоже нет друзей. Точно так же, как у тебя.

Первая

Хотя Эстель и сказала, чтобы я больше не приходил, я всё же направился туда. Но кроме потрёпанного жреца, который занимался уборкой, в маленькой церкви никого не оказалось.

Я будто очнулся после короткого сна.

С тех пор, как я открыл глаза в этом мире, время, проведённое с Эстель, было, наверное, самым спокойным. Без ощущения, что кто-то гонится за мной, без ожиданий друг от друга – мы просто сидели рядом и молча делили время.

Среда. Потом четверг. Два дня – ни много, ни мало. Я провёл их в основном в комнате.

Серафина, как и прежде, приходила по утрам. Узнав, что я всё ещё дома, она, кажется, удивилась, но ничего не спрашивала.

Она молча убирала комнату, а я так же молча смотрел на неё. Наше молчание стало таким привычным, что уже казалось шумом.

В последнее время она всё чаще просто сидела и смотрела на меня. Будто собиралась что-то сказать, но лишь шевелила губами, закрывала их снова и в итоге лишь бесцельно глядела на меня, потом качала головой…

Её взгляд упал на персик, лежащий на столе. Тот самый, что дала Эстель, и который я так и не съел.

Она задержала на нём глаза, но, как обычно, ничего не сказала. Просто ещё раз протёрла стол сухой тряпкой.

Когда Серафина ушла, в комнате воцарилась привычная тишина. Я лёг на кровать и закрыл глаза.

В голове не было ни одной мысли.

И настала пятница.

Мне нужно было встретиться с Левиной. Слова Эстель о том, что она хочет вернуть что-то, всё ещё звенели в ушах.

Послеобеденное солнце было тёплым, но какое-то вялое.

Я шагал по знакомому коридору в сторону комнаты студсовета. Коридор дремал в ленивой атмосфере пятничного вечера.

Перед дверью я на миг замешкался. Постучать? Или просто уйти?

Видеть её лицо мне совсем не хотелось.

Но в итоге я всё же поднял руку и постучал.

*Тук-тук*

Изнутри раздался тихий голос:

— Войдите.

Это был голос Левины. Я взялся за дверную ручку и вошёл внутрь.

Одна часть комнаты была заставлена книжными шкафами, другую занимал большой переговорный стол. Воздух был прохладным, с запахом старой бумаги и лёгким ароматом чернил.

Левина сидела за массивным столом в центре комнаты. Она склонилась над бумагами, видимо, разбирая документы. Хотя она прекрасно знала, что я вошёл, долгое время даже не поднимала головы.

Так было всегда. Сама вызывает, а потом делает вид, что не замечает меня. А если разговор начинался – держалась высокомерно и властно, давя своим положением.

Я стоял у двери и молча ждал, пока она поднимет голову. Секундная стрелка на настенных часах тикала особенно громко.

Наконец, она подняла взгляд. Наши глаза встретились.

Её взгляд был холодным, но в нём сквозила какая-то тревожная дрожь. Губы были плотно сжаты, по линии подбородка напряглись мышцы. Она изо всех сил пыталась казаться спокойной, но я чувствовал – она напряжена.

И неудивительно: ведь наша последняя «семейная встреча» закончилась тем, что я навалился на неё и едва не задушил. На её шее до сих пор виднелись смутные следы рук и широкое, бледно-синее пятно от кровоподтёка.

— Садись.

Она кивком указала на стул перед столом. Я молча подошёл и сел. Кожаное кресло тихо заскрипело.

Мы снова погрузились в молчание. Левина теребила бумаги на столе, а я следил за её пальцами. Она не читала и не раскладывала их, просто бесцельно скребла их поверхность.

— Слышал, мне должны что-то вернуть.

Я первым нарушил тишину. Её пальцы на мгновение остановились.

— Да.

— Наверное, мерзко это было держать у себя?

— Вечно ты огрызаешься.

— Я делаю ровно то же, что и вы.

— …«Вы»?

— Меня ведь изгнали из рода – разве не логично так обращаться? Или мне теперь называть тебя «госпожа Левина»?

— Процедура ещё не завершена.

— Ага, так же как и помолвка: решение принято, но формально ещё не расторгнута.

Губы Левины задрожали. Она глубоко вдохнула. И я почти слышал, как она изо всех сил пытается подавить эмоции.

— …Ты всё такой же невоспитанный.

— Не знаю. По-моему, ты слишком многого ждёшь от постороннего.

Я откинулся на спинку кресла.

С какого-то момента наши разговоры всегда выглядели именно так. Парировать слова друг друга, язвить, ворошить старые раны.

И заканчивалось это всегда одинаково: почтенная старшая сестрица, будущая глава рода, в итоге придавливала меня и взирала свысока. Но теперь я всего лишь Равин.

А для того, кто больше не «Эдельгард», фамилия уже не была чем-то, за что стоило цепляться.

Она словно пыталась переварить мои слова. Губы её чуть шевельнулись, но так ничего и не сорвалось с них. Вместо этого она открыла ящик стола и достала оттуда тяжёлый предмет.

Мамин револьвер лежал поверх бумаг. Чёрный металл тускло отражал лучи послеобеденного солнца.

— Да. Я позвала тебя, чтобы вернуть. Забирай.

— Как любезно.

Я поднялся со стула и протянул руку к револьверу. Холод металла лёг в ладонь. Вес был привычным и в то же время чужим.

— Я просто ненадолго забрала его, чтобы ты снова не сотворил какую-нибудь глупость.

Я ничего не ответил и просто взял револьвер со стола.

— Умру я или нет – какое тебе дело. С каких пор ты вообще стала обо мне так заботиться?

— Равин.

— Что.

— Почему ты всегда так себя ведёшь? Воспринимаешь всё в штыки, а любую доброту высмеиваешь и принимаешь за враждебность.

Её голос звучал тихо и тяжело.

— Доброту?

Я едва слышно повторил это слово. Оно непривычно перекатывалось на языке.

— Не уверен, что слово «доброта» вообще стоит использовать в таком смысле. Видимо, и правда у нас кровь разная. Убогий и тупой бастард просто не в состоянии понять высокородную кровь.

Её лицо побледнело.

— Раз называешь себя посторонним – хотя бы минимальную вежливость соблюдай, Равин.

—Ну не знаю. Меня манерам никогда не учили. Вся моя наука о вежливости сводится к тому, чтобы называть мёртвую мать ребёнка «дохлой шлюхой»…

Левина оборвала меня. Видимо, услышать из чужих уст собственные слова она всё-таки не хотела.

— Это было ради тебя!…

— Ради меня?!

— Ты несколько дней… п-просидел взаперти, ничего не делая, и я просто хотела силой вытащить тебя оттуда…

Она запнулась. Похоже, сама осознала, насколько жалко звучит её объяснение.

— С какой стати теперь ворошить прошлое. Всё равно меня выгнали. Это была моя ошибка, что я пытался сблизиться с вами.

— Ты сам всё это навлёк на себя. Вечно создавал проблемы, был позором для семьи, пятном на её чести…

— Честь.

Я не сдержал смеха.

— Эта чёртова честь? Та самая честь, о которой ты талдычишь всё время? Та великая честь Эдельгарда, которая пачкается уже одним лишь моим существованием – бастарда?

— Следи за словами.

— А что я сказал?

Левина не нашла, что ответить. Она лишь продолжала буравить меня взглядом.

— С каких это пор моей виной стало то, что герцог Эдельгард, которому я давно уже был как бельмо на глазу, разок не сумел удержать своё хозяйство? Видимо, мне надо было изо всех сил держаться внутри его яиц.

Так было всегда. Каждый раз, когда мы встречались в холодных и просторных коридорах особняка, она смотрела на меня, как на жука.

За обеденным столом игнорировала моё существование. А если кто-то из семьи проявлял ко мне хоть малейший интерес, то в тот же день она непременно приходила в мою комнату и вываливала на меня поток оскорблений.

«Полукровка.»

«Такой же вульгарный, как и твоя мать.»

«От одного твоего присутствия воздух в доме становится затхлым.»

А потом однажды Левина начала покрывать меня грязными ложными обвинениями. Рассказывала, что я раскапывал сад, издевался над слугами, и вне дома занимаюсь мерзкими делишками.

Я пробовал отрицать, но кто же поверит словам какого-то бастарда? Конечно, все поверят умной, талантливой, благородной дочери законной жены.

Я должен был считать великой милостью сам факт, что мне позволяли есть и спать под одной крышей. «Равин» всегда терпел такое обращение и, принимая его как должное, ещё и ухмылялся, как последний идиот.

— Ты всегда относилась ко мне… Нет, почему именно ко мне?.. Я… ха

Это же ведь происходило не со мной, а с «Равином». Но где-то по дороге эта грань незаметно стёрлась.

— Зачем теперь всё это? Думаешь, я вот-вот умру? Разве то, что я до сих пор жив после жизни в одном доме с тобой, уже не чудо? Будь это я, то давно бы уже…

Зрачки Левины заметно дрогнули. Она раскрыла рот, будто собиралась что-то сказать, но так и не издала ни звука. Лишь сухие губы беззвучно шевельнулись.

— Или теперь тебе вдруг стало жалко меня?

— …Я не знаю.

Её ответ прозвучал коротко, с едва уловимой дрожью в голосе.

— Если это всё, то я пойду. Простите, что отнял время у такого занятого человека.

— Подожди.

Левина окликнула меня.

Я медленно обернулся. Она встала из-за стола и, остановившись рядом с ним, прямо посмотрела на меня. Глаза её наливались красным.

— Тебе ещё есть что сказать?

— …

Она что-то пробормотала себе под нос, но я сделал вид, что не слышу, и, взявшись за дверную ручку, открыл дверь и вышел в коридор.

А затем тихо прикрыл за собой дверь комнаты студсовета. Её голос окончательно растворился за дверью.

Коридор оставался всё таким же тихим. Я пошёл дальше, будто ничего и не произошло.

Наверное, я чего-то ждал. После смерти Левина будто изменилась, и, сам того не замечая, я стал надеяться на лучшее. Возможно, я просто верил, что должна быть компенсация моей смерти, что изменится хоть что-то.

Как бы то ни было, я вернулся в свою комнату. Благодаря тому, что Серафина прибралась утром, она всё ещё оставалась чистой.

На столе лежал маленький листок бумаги. Похоже, его оставила Серафина.

Там было написано о помолвке. Я скомкал его и бросил прочь.

Всё всегда так. Наверное, она приходит каждое утро только для того, чтобы посмеяться надо мной.

Делает вид, что мы ещё можем быть вместе, но в итоге – всё равно разрыв помолвки. Что бы она ни говорила рядом со мной, как бы ни вела себя – не менялось ничего.

Точно так же, как и прежде: что бы я ни делал, никогда ничего не менялось.

Кто бы мог подумать, что ощущение собственной беспомощности так унижает и разъедает самооценку.

Ну, после смерти всё как-нибудь уладится.

Либо я вернусь обратно во времени, либо вернусь туда, где я и должен быть. А возможно я просто умру окончательно – тоже неплохая концовка.

Я вытащил из шкафа скомканную петлю и крепко закрепил её на потолке.

Потом сел на диван и тупо уставился на неё, выкуривая сигарету. Пока дым не заполнил всю комнату густым туманом.

Патронов не было. И никакого лучшего способа тоже в голову не приходило.

Когда голова слегка закружилась, я поднялся, притащил стул, глубоко вдохнул – и встал на него.

А потом накинул на шею петлю – может быть, в последний раз.

Короткое падение

Я простоял на стуле почти полчаса. Доски под ногами тревожно скрипели, а верёвка, обвившая шею, была грубой. Слишком шероховатая и убогая фактура для вещи, что когда-то была одеялом.

Стоит лишь слегка приподнять ноги и пнуть стул – и всё закончится. Будет куда чище, чем если бы разметало мои куски плоти по всей комнате.

Сквозь щель окна в комнату проникал ветер, скользя по щеке. И будто доносился слабый запах сирени… или сладкий аромат персика.

И только тогда я ощутил, что способен сделать этот шаг. Закатное небо, окрашенное в оранжевый, и прохладный ветер, ласкающий лицо, сняли напряжение.

Я глубоко вдохнул. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Выдохнув до конца, я закрыл глаза.

А затем пнул стул. И в тот же миг, сам того не желая, распахнул глаза.

Не было слышно ни единого звука.

Моё тело повисло в воздухе и чуть качнулось, словно маятник. И всё.

Мир на мгновение рванулся вверх, а затем стремительно обрушился вниз. Ступни беспомощно шарили по пустоте.

Под пальцами ног не оказалось твёрдого дерева стула, к которому они привыкли. Я со злостью посмотрел на собственные ноги, дёргающиеся после того, как сам же выбил из-под себя опору.

Ощущение верёвки, сдавливающей шею, оказалось куда ярче и отвратительнее, чем я ожидал. Грубые волокна впивались прямо в кожу.

Дыхание становилось всё более прерывистым. Давление в голове нарастало, словно туда хлынула вся кровь.

*Кхек*

Из горла вырвался хриплый, будто сдавленный, лягушачий звук.

Боль была такой невыносимой, что я инстинктивно ухватился за верёвку, державшую меня в воздухе.

Чёрт… надо было просто прыгнуть с крыши.

Ноги сами били по воздуху. Чисто отчаянный инстинкт выживания, чтобы вырваться из этой боли. Но чем сильнее я дёргался, тем туже петля сжимала мою шею.

В зеркале у входа отразилось моё лицо. Красные, налитые кровью глаза, переполненные слезами. Слюна и сопли смешивались и стекали по подбородку.

«Галстук» краше меня не сделал. Высунутый язык, перекошенное тело, корявые движения рук, которые пытались нащупать и ухватиться за верёвку, но каждый раз соскальзывали.

Отвратительно. До ужаса отвратительно.

Воздуха не хватало. Лёгкие жгло, будто они горели изнутри.

Что это за чертовщина? Так не должно быть.

Разве смерть не должна быть чем-то более возвышенным и умиротворённым? Если только это не мексиканское видео, где в кадре мелькают бензопила или нож. Разве не так должно быть? Особенно в книгах, фильмах или комиксах.

Это же не реальность. Тут должна звучать тихая музыка, идти замедленная съёмка, а за кадром – прощальный, трогательный монолог умирающего.

И даже если без «художественных эффектов», смерть хотя бы не должна быть настолько мерзкой.

А сейчас я похожу на рыбу, выброшенную на рыбной прилавок, что трепыхается в последние секунды перед тем, как её за бесценок продадут. Или даже хуже: уродливая, костлявый малёк, которую никто не купит.

Кто же сочтёт это трагическим концом? Больше напоминает сцену из дешёвой комедии, где никчёмный злодей нелепо загибается.

Если бы я не висел сейчас в петле, то, пожалуй, даже сам посмеялся бы над своим отражением.

Раз уж не было пуль, стоило просто броситься с высоты и всё. Старый шпиль, или, если хотелось эффектно разбросать ошмётки собственного мозга прямо перед лицом этих самодовольных студентов, то для этого вполне подошла бы башня с часами в академии.

Упал головой вниз, и тогда бы не осталось времени на такие глупые мысли, как сейчас.

Значит, меня всё же больше пугала высота, чем петля? Или та короткая секунда падения?

Как ни крути, даже это выглядело бы лучше, чем теперешняя жалкая картина, где я болтаюсь с куском одеяла на шее, дёргаясь в конвульсиях.

Может быть, глубоко внутри, где-то в самых тёмных уголках сознания, я и вправду на что-то надеялся. На то, что кто-то распахнёт дверь, закричит и успеет сорвать меня вниз. На такую вот убогую надежду.

«Смотрите, как же мне плохо, пожалуйста, обратите на меня внимание» – самая мерзкая форма попрошайничества, какая только существует.

Ну, знаете, то самое, чем обычно страдают подростки в тяжёлой фазе бунта или же пациенты с серьёзными психическими расстройствами, которых разрывает от жажды любви и внимания.

Если подумать, «Равин Эдельгард» и правда был ничтожным сопляком с тяжёлым психическим расстройством и болезненной жаждой любви. Иначе как объяснить то, что даже моя голова засрана этими мыслями?

Этот ублюдок хоть раз в жизни сделал что-то толковое?… После того как я здесь очнулся, я ни разу не видел.

Хрен с этим талантом. Если уж его нет, то хотя бы мог жить как обычный человек. А если уж Левина изводила, мог бы просто взять да умереть, покончить с собой, лишь бы не оставлять мне этого дерьма под именем «Равин».

Или, может, дело всё-таки во мне? Даже в момент смерти я ищу, кого бы обвинить и при этом всё равно хочу, чтобы меня пожалели. Жалкий тип.

Ну и что такого в том, что я хотел любви? С самого момента, как я открыл здесь глаза, я тащил на себе все эти никчёмные воспоминания жалкого «Равина» – и всё равно ухитрился их полюбить.

Я верил, что если я отдам любовь, то всё вернётся ко мне сторицей.

Да что там, даже тот известный писатель, прославившийся своим самоубийством, – уж он-то, когда вешался, наверняка не думал о каком-то «вдохновении». Скорее всего, единственное, что мелькнуло у него в голове, было: «Чёрт, как же это больно».

Но даже так, он оставил после себя книги. А я? Что я оставил? В этом мире толком нет никаких моих следов. Всё, что можно обо мне услышать, – это утренние пожелания, чтобы я сдох как можно скорее.

Прогнивший персик. Грязная комната. И один кусок мяса, который вскоре остынет.

Вот и все «посмертные вещи». Настолько жалкое наследие, что от смеха и слёз одновременно сжало грудь.

Интересно, что подумает Левина, когда увидит меня?

«Позор семьи наконец-то занял своё место» – и, может быть, обрадуется.

Почему бы и нет. Сядет справа от Кайла и будет нести чушь вроде: «Да, смерть брата печальна, но, знаешь, на душе стало легче».

А слева окажется Серафина… Вот это уже нет. Этого я не вынесу. При жизни я это видеть не хотел. И даже после смерти – тоже.

Вот же ирония: даже в предсмертной агонии голова продолжает работать на полную катушку. Если бы не эта петля, я бы, наверное, никогда и не узнал, что мозг способен работать так ясно и быстро, как часы.

Мои глаза будто вырывались из орбит.

И как раз в тот миг, когда зрение стало мутнеть, дверь распахнулась.

*Скрип*

Знакомый звук. Шаги той, кто каждое утро приходила ко мне.

Вошла Серафина. Как всегда, в белом переднике. В руках у неё была тряпка для пыли.

Она меня не увидела. Её взгляд был устремлён туда, где я обычно лежал на кровати, или туда, где мог сидеть на диване. А всякие подвесные украшения под потолком её никогда не интересовали.

Серафина привычным движением оглядела комнату. Прямо подо мной, пока я бился, болтая в воздухе, она опустилась на колени и стала вытирать пыль с пола.

«Серафина…»

Звука не было. Лишь беззвучное открывание и закрывание рта.

Она меня не услышала. Напевала себе что-то под нос и протирала стол.

Персик, оставленный Эстель. Её пальцы скользнули по нему.

Персик уже сгнил. Одна сторона почернела и провалилась, а над ней роились мелкие мушки, жужжа над гнилью.

Затем она снова взяла тряпку и протёрла пол вокруг опрокинутого мной стула. После чего, посмотрев на пустую кровать, произнесла:

— Сегодня хорошая погода, Равин.

Над её головой вытянулась моя тень. Она колыхалась нелепо, словно тень приговорённого к виселице.

— Надо бы оставить окно открытым. Слишком много пыли.

Она подошла к окну и распахнула его настежь. Серый воздух снаружи ворвался внутрь, наполняя комнату.

— Вчера приходил Кайл. Он спрашивал про тебя. Не держишь ли ты какой-то компромат на меня и не шантажируешь ли. И сказал, что если что-то случится, он всегда готов помочь.

А потом, когда Серафина снова подняла стул, мои ноги его не достали.

Хоть он и стоял на подножке, я лишь скользнул мимо него.

— Я сказала ему, что ты хороший человек. Но он, похоже, не особо поверил мне.

Никогда не думал, что перед смертью придётся слушать эту чушь. Никакой жизни, мелькающей перед глазами, я не видел. Я просто умирал, глядя на то, как Серафина убирается в моей комнате.

Сознание постепенно затуманивалось. В глазах всё темнело.

В какой-то момент я перестал слышать и звуки.

Даже боль стала гаснуть. Тело превратилось в тяжёлый кусок мяса, болтающийся в воздухе.

Края зрения окрасились в чёрный. В туннеле сужающегося поля зрения ярче всего выделялась фигура Серафины, её спина.

Она смотрела в окно. Что именно она там разглядывала – я не знал. Наверное, ту самую погоду, которую она называла хорошей.

Лучше бы я тогда просто прыгнул с высоты. Да, было бы страшно, но не так жалко и мерзко, как сейчас.

Ноги, бившиеся в конвульсиях, обмякли. Руки – тоже.

Пальцы, цеплявшиеся за петлю, разжались. Больше я ничего не мог сделать.

Лёгкие судорожно требовали последнюю каплю воздуха. Сердце рвалось из груди, а затем постепенно замедлилось.

Казалось, что Серафина обернулась. Но зрение уже так угасало, что я не мог быть уверен.

По крайней мере, в следующий раз я не стану делать такую тупость, как вешаться. Последнее, что я увидел, был закатный солнечный свет, в котором танцевали пылинки.

Эхо

Было утро. Серафина, как всегда в белом переднике, направлялась к комнате Равина.

Коридор был наполнен субботней тишиной. Сквозь окна тянулся длинный поток бледного рассветного света.

В её руках были свежевыстиранная тряпка и маленькая метёлка для пыли.

Прочитал ли он письмо, оставленное на столе вчера? В ней она упомянула, что попытается задержать процедуру разрыва помолвки, и что всё же попробует найти какой-то выход. Хотя прекрасно знала, что никакого выхода нет.

Скорее всего, он даже не прочитал письмо, но всё же в её сердце теплилась крошечная надежда.

Она остановилась перед дверью и очень тихо сделала вдох.

Дверь была плотно закрыта. Серафина на мгновение задержала руку на дверной ручке, колеблясь.

Что же ей сказать? Наверное, всё-таки лучше не говорить ничего. Он ведь не хочет разговаривать.

Когда обращаешься к человеку, а в ответ звучит тишина – это всегда очень грустно.

Равин всегда был таким. Он никогда не показывал своей грусти.

Смешно даже представить, что после того, как сама же всё разрушила и оборвала их связь, она вдруг снова станет приближаться к нему.

И всё же каждое утро она приходила, лишь чтобы прибраться и увидеть его лицо. Серафина прекрасно понимала, насколько это странно. Тем более если речь идёт о бывших невесте и женихе.

Ручка двери была холодной.

Она тихо вдохнула и открыла дверь.

*Скрип*

Старые петли всегда звучали одинаково. И стоило двери приоткрыться, как воздух из комнаты хлынул в коридор. Он был тяжёлым, спёртым.

Резкий запах табака смешивался с чем-то сладковато-кислым. Запах был неприятным и чуждым.

Серафина поморщилась. Должно быть, он опять всю ночь курил.

Но, когда она приходила убирать, комната никогда ещё не была пропитана таким едким запахом.

Сегодня он ощущался особенно сильно. Даже если Равин и правда курил целыми днями напролёт, всё равно что-то было не так. Это был новый, незнакомый запах.

Она вошла в комнату. И её взгляд сразу остановился в самом центре.

Там был Равин. Он висел под потолком.

Посреди комнаты человеческая фигура, подвешенная к потолку, безвольно покачивалась, словно маятник часов. То ли из-за движения воздуха, то ли просто из-за обмана зрения.

По крайней мере, того Равина, которого знала Серафина, таким она ещё никогда не видела.

Она не двигалась. Просто стояла, всё ещё держась за дверную ручку, и смотрела на это.

Язык неестественно длинно торчал наружу. Глаза, готовые вот-вот выскочить из орбит, уставились в потолок. Лицо посинело и распухло до такой степени, что узнать его было почти невозможно.

Он парил в воздухе. Грязная тряпица, обмотанная вокруг шеи, врезалась в кожу. Голова была вывернута под неестественным углом.

Серафина не двигалась.

Она не закричала.

Она не могла пошевелиться.

Даже тряпка и метёлка так и не выпали из её рук.

Она не могла ничего сделать.

Только стояла там, глядя на него.

Будто её сознание полностью опустело.

Ни одна мысль не приходила в голову. И она молила, чтобы не приходила.

Сердце отказывалось принять то, что происходило прямо сейчас. Какой бы вывод её излишне ясный разум сейчас не предлагал, она не хотела его принимать.

Она просто прошлой ночью плохо выспалась из-за усталости. И сейчас она видит кошмар.

Она закрыла глаза. Если открыть снова, он окажется на диване, бездумно глядя в потолок, или будет всё ещё валяться в кровати. Тогда можно будет, как обычно, молча начать уборку.

Но когда она вновь открыла глаза, картина не изменилась. Равин по-прежнему висел под потолком. Без малейшего движения.

Кончики его ног тянулись в пустоту.

Её взгляд скользнул вниз, на пол. Прямо под ним валялся опрокинутый деревянный стул.

Тот самый, который он всегда ставил перед столом. Одна из ножек переломилась и теперь под странным углом упиралась в пол.

Почему стул здесь? Его нужно поднять, чтобы прибраться. Иначе покроется пылью.

Серафина медленно, очень медленно сделала шаг в комнату, стараясь не издавать ни звука. Словно боялась разбудить спящего.

Шаг за шагом. Скрип половиц резал тишину.

Тень вытянулась по полу длинной полосой.

Она старательно избегала наступать на неё. Не знала, почему. Просто казалось, что так нельзя.

И подняв голову, посмотрела на него.

— …Равин?

Голос не выходил наружу. Её губы лишь с трудом шевельнулись, произнося его имя. Разумеется, ответа не было.

Она протянула руку. Дрожащие пальцы коснулись его безвольно свисающей ноги.

Он не был холодным. Но от живого тела не осталось тепла – просто кусок безжизненной плоти.

От этого ощущения тело Серафины резко содрогнулось. Она пошатнулась и отпрянула назад.

Спина ударилась о холодную стену. И всё же она продолжала стоять.

— А…

В тот миг её колени подкосились. Она рухнула прямо там, где стояла. Уборочные принадлежности выскользнули из её рук и рассыпались по полу.

*Тудух*

Вместо крика из её горла вырвался лишь сдавленный, удушливый звук.

Казалось, Серафина забыла, как дышать. В груди всё сжалось.

Ей нужен был воздух, но она не знала, как вдохнуть. Открыла рот, но звука не было. Лишь тонкий свист вырывающегося дыхания.

Взгляд упал на стол. Там, возле мусорной корзины, валялось скомканное письмо, которое она оставила. Рядом – наполовину сгнивший персик. На почерневшей мякоти кружили несколько мушек.

Она подняла голову и снова посмотрела на Равина. Казалось, его невидящие глаза смотрят прямо на неё сверху вниз.

В этот момент из окна дунул прохладный ветер, скользнув по её щеке. И одновременно безжизненное тело, качнувшись, слегка коснулось её лица.

— …Сегодня такая хорошая погода.

Рассеянно пробормотала Серафина.

За окном слепяще сиял свет. Небо было чистым и без единого облачка. День был слишком прекрасным, чтобы Равин умер.

Она ещё долго просидела так на полу, не зная, что делать.

Позвать кого-то? Кому-то сообщить? Или… просто так оставить?

Она ничего не могла. Казалось, что всё её тело окаменело.

Серафина снова подняла взгляд на него. На неподвижную куклу, висящую под потолком.

Если подумать, Равин всегда исполнял всё, чего хотела Серафина.

Когда она просила уделять ей чуть больше внимания и любви – он писал трогательные письма, каждый день приходил и звал её поесть, почти ежедневно приносил её любимый кофе.

Но Серафина всё списывала на ложь и отталкивала его. Стоило ей сказать, что чего-то хочется, – он доставал и приносил это. А чем она ответила на его чувства?...

Тому, кто слушал всё, что она говорила, исполнял любое её желание, – она сказала, что каждое утро желает ему смерти.

Серафина сжалась, свернувшись в комок. Ей было страшно. Невыносимо страшно.

Ведь казалось, будто это она убила Равина. Будто именно от её рук он умер.

Нужно кого-то позвать. Хотя бы ту святую, к которой Равин последнее время ходил. Может быть, она смогла бы как-то вернуть его к жизни. Она же столь известная святая.

Но тело не двигалось. Ноги словно приросли к полу. Она не могла открыть дверь и выйти наружу.

Она могла только смотреть на него. Смотреть в его пустые глаза.

Сколько времени прошло?

За окном становилось всё светлее.

За окном становилось всё темнее.

Серафина вдруг заметила на полу тряпку. Почему она здесь оказалась?

Ах да, уборка. Нужно убраться.

Он не любил беспорядок. Нет… это она не любила беспорядок.

Поэтому она убиралась каждый день. Думала, что ему это понравится.

Ведь не бывает людей, которым неприятно жить в чистоте. Может быть, однажды всё вернётся на круги своя, и даже расторгнутая помолвка будет казаться чем-то, чего никогда не было.

Пошатываясь, она поднялась. И сильнее сжала тряпку в руке.

Надо протереть стол. Выбросить гниющий персик. Поставить обратно упавший стул.

Она шагала медленно, словно марионетка. Прошла прямо под висящим Равином и направилась к столу. Над её головой его ноги качнулись.

Она пыталась сосредоточиться лишь на пыли перед глазами.

Но не могла. Его присутствие подавляло всё в этой комнате.

В конце концов Серафина выронила тряпку.

Пыль закружилась в оранжевых лучах заката, словно в танце.

Она облокотилась на стену и, растерянно раскрыв рот, уставилась на него. Губы сами собой приоткрылись и уже не смыкались.

Медленно повернула голову к окну. Солнце уже зашло, и небо окрасилось в густой синий цвет. На нём одна за другой загорались звёзды.

Это была прекрасная ночь. Ночь, в которую умер Равин, была удивительно прекрасна.

И вдруг ей отчаянно захотелось обнять его. Поэтому, поставив скрипучий стул обратно на ноги, она села на него и крепко прижала Равина к себе. Так сильно, словно никогда больше не собиралась отпускать.

Тело Равина нашли только через два дня.

Это произошло тогда, когда Кайл и его спутники, услышавшие слух, что безрассудный подонок Эдельгардов, Равин, запер Серафину у себя в комнате на два дня, решили проверить, что случилось.

С ними пошла и Эстель, ожидая увидеть что-то забавное. Но лицо святой, что до этого носило привычную игривую улыбку, побледнело.

Забавного в происходящем не оказалось вовсе. Перед ними не было никакого подонка. Только Серафина, обнимающая мёртвое тело во сне.

Эхо

Когда Серафина открыла глаза, первым, что она увидела, был ослепительно белый потолок. Резкий запах лекарств тут же ударил в нос. Это был лазарет.

Она попыталась приподняться, но тело оказалось тяжёлым, словно промокшая в воде вата.

— …

Горло пересохло. Она открыла рот, но звука не вышло. Язык был твёрдым и сухим, будто вся полость рта набита песком.

Она повернула голову. На стуле у окна сидела сестра Равина.

Та смотрела наружу. Её профиль, словно выточенный из камня, был холоден и неподвижен. На шее всё ещё виднелись слабые следы синяков.

— …Во-ды… по… жа…луйста.

Едва выдавившийся голос был хриплым, трескающимся.

Левина повернула голову. Её глаза казались пустыми. А под глазами тянулись глубокие тёмные тени, – можно было бы подумать, что это из-за света позади.

Она молча встала, взяла со столика у кровати стакан и протянула его.

Серафина дрожащими руками приняла стакан. Холодная вода смочила пересохшее горло, и только тогда к ней будто начало возвращаться сознание.

— …

Как только Серафина поставила стакан обратно, Левина рывком схватила её за воротник. Всё произошло мгновенно.

— Кха!

Тело Серафины резко подалось вперёд. Лицо Левины оказалось буквально в паре сантиметров.

— Зачем ты там так сидела?!

— Я… не совсем понимаю, о чём вы…

— Почему ты целый день обнимала мёртвого Равина? Не позвала никого, даже не подумала снять его вниз!

— …Равин ведь… мёртв?

Рука Левины ослабла. Её привычно бесстрастное лицо будто готово было исказиться, но вместо этого она лишь прикусила губу, отвела взгляд в сторону и тяжело вздохнула.

— …

— Я знаю. Он мёртв. Так что не смотрите на меня так. Я не сошла с ума.

Сказав это, Серафина резко опустила голову и вдруг начала захлёбываться диким смехом.

— Разве это не смешно?

— Что?

— Да всё. Вся эта ситуация. Моё жалкое состояние. Ваше. Это же нелепо, не так ли? Я сказала ему, что хочу, чтобы он умер… и он действительно умер.

Пустой лазарет наполнился её смехом. Хотя больше это походило на рыдания.

Левина молчала, просто глядя на неё сверху вниз. На её лице по-прежнему не было никакого выражения.

— Вам не смешно? Ваш брат умер.

— …

— Впрочем, да, он ведь всего лишь был позором семьи, бельмом в глазу. Вы скорее чувствуете облегчение, правда? Что скажете, будущая глава рода Эдельгард?

Серафина вдруг перестала смеяться и подняла взгляд на Левину. Её лицо было в слезах, но глаза при этом горели гневом.

— Почему вы молчите? Не притворяйтесь такой невозмутимой, когда вы вся прогнили изнутри.

Брови Левины едва заметно дрогнули. Это было единственным изменением на её лице.

— Ещё одно слово – и я расценю это как оскорбление.

— Ах, вот как?

На губах Серафины появилась кривая усмешка.

— Значит, стоит вам услышать одно-единственное резкое слово, вы сразу реагируете так… Вы и с Равином вели себя также?

— Потому что он этого заслужил.

— Ах, заслужил? Ну да, пожалуй, Равин был таким человеком.

— …

— Но всё равно так нельзя было.

— Ты сейчас хочешь об этом говорить? После того, как сама же хотела разрыва помолвки, ты смеешь это говорить?

— Именно ВЫ подтолкнули меня к этому.

Левина вздрогнула от слова «вы».

— Не смей так со мной разговаривать.

Её голос дрогнул, когда она это произнесла.

— А как же тогда? Может, назвать вас, как только что, будущая госпожа рода Эдельгард?

Левина не ответила. Она лишь пристально смотрела на бывшую невесту Равина, её брови чуть заметно нахмурились.

— Вы знаете, почему Равин умер?

— Полежи и остынь. Я понимаю, что смерть Равина тебя потрясла, но сейчас ты ведь явно не в своём…

— Где вы тут найдёте человека в более трезвом уме, чем я?!

Серафина почти закричала, но тут же успокоила дыхание. Затем спокойно продолжила холодным голосом:

— Это из-за вас.

Её голос звучал тихо. Но воздух в лазарете, казалось, стал ещё холоднее.

— Вы прекрасно знаете, почему он стал таким.

Левина всё так же молчала. Она лишь смотрела сверху вниз на Серафину.

— В детстве он тянулся к вам. Он больше всех восхищался вами, старался понравиться, он даже у меня спрашивал, какой подарок вам выбрать, чтобы растопить ваше сердце.

Серафина поднялась с постели. Тело было всё ещё тяжёлым, но это не имело значения.

Она хотела смотреть Левине прямо в глаза.

— А вы? Вы всегда смотрела на него, как на насекомое. Позор рода. Грязный бастард. Словно одно его существование было вам омерзительно

— Что ты вообще знаешь? Я всё равно считала его братом и заботилась о нём.

Голос Левины был низким и твёрдым.

Но её взгляд скользнул в сторону, к стакану с водой на тумбочке, к которому она нервно прикоснулась пальцами. Посмотреть в голубые глаза Серафины она не смогла.

— Вы ведь прекрасно знаете, как с ним обращались в поместье до поступления в академию. Перечислить вам всё по порядку? Я слышала об этом слишком много – ведь мы выросли вместе. Да и сама я не раз видела, как вы прямо у меня на глазах его игнорировали.

— …Это всё было ради него. С какого-то момента он начал забывать своё место и наглеть. Ему нужно было напомнить, где его место.

Левина немного задумалась, а потом продолжила:

— Ты и сама должна знать: по всем правилам бастард не должен был жить в одном доме со мной и получать то же образование. Всё, что он получил, было благодаря моей снисходительности. Только потому, что я хотя бы наполовину считала его кровным родственником.

Серафина на миг потеряла дар речи. Рассуждения Левины казались ей настолько убедительными и непробиваемыми, что найти в них хоть малейшую трещину было невозможно.

Но для Серафины Равин был просто Равином. Какая бы кровь в нём ни текла, она любила его. И уж точно не ненавидела его только за то, что он был бастардом.

— То, что он получил не забота, а откорм на убой. Лучше бы вы вообще не жили вместе.

Левина подняла голову и встретилась с Серафиной взглядом.

Под глазами у неё пролегли тёмные круги. Губы высохли и потрескались, щёки были странно красными, будто у простуженной.

— Ты перегибаешь.

— Перегибали именно вы.

— Понимаю, что смерть бывшего жениха тебя расстроила, но ты совсем потеряла чувство реальности?

— Равин вас уважал. Хотел быть похожим на вас. Для него вы казались самым потрясающим человеком – спокойным, умным, безупречным, умеющим всё. Он скорее хотел быть вами, чем кем-то вроде меня…

— Ну и какой теперь толк от таких слов.

— А я, в отличие от вас, довольно глупая. Наверное, в этом мы с Равином похожи. Или, может, потому что мы слишком долго были вместе, он стал похожим на меня. Но я не умею делать вид, будто всё в порядке, будто умерший – это всего лишь мёртвый человек, как вы.

— Ты говоришь так, будто виновата во всём я.

— А что же ещё думать? Если вспомнить, что выгнали его из рода по сути вы… А я хотя бы старалась всё исправить, пыталась снова наладить с ним отношения. Разве вы не слышали слухи? О том, что я каждое утро заходила к Равину в комнату. Все об этом знали.

— Старалась? Ты называешь это стараниями? Приходить каждое утро и только убирать за ним? Так наняла бы нормальную прислугу и посылала её вместо себя. Или он стал тебе жалким и «дорогим» только после разрыва помолвки?

Голос Левины был холоден, как лёд. Но в нём слышалась едва заметная дрожь.

— Да, я выгнала Равина. Ну и что? Что он мог бы сделать, если бы остался? Ты думаешь, он мог стать главой рода? Даже если бы и стал – думаешь, старейшины его бы пощадили?

— Вы говорите так, словно всё это было ради него.

— Так и есть. Если бы он остался в доме, будь он хоть чуть-чуть не пустым повесой, его бы отравили задолго до этого.

— Только вот яд подсыпали бы вы.

— …Ты сегодня совсем не держишь язык за зубами

— А разве я когда-нибудь умела?

Серафина слабо улыбнулась. То была усмешка – горькая, насмешливая, направленная на саму себя.

После того дня, когда она обнимала мёртвое тело Равина, её одолевала лишь одна мысль: что стоило бы вырвать себе язык, чтобы больше не произносить таких слов.

— Вы говорите, что всё делали ради Равина, но это ложь. Такая, как вы, не имеете права называться его сестрой… семьёй…

Серафина не смогла продолжить и прикусила губу.

Левина отвернулась к окну, словно больше не могла смотреть ей в лицо.

Между ними повисло молчание. Из-за окна доносились приглушённые звуки – мимо проходили студенты. Мир за пределами комнаты был по-прежнему спокоен, словно ничего не произошло.

На самом деле смерть Равина и была «ничем». В конце концов, что такого в том, что умер изгнанный из рода отброс, с которым ещё и расторгли помолвку? Лишь лёгкая тема для пересудов, но уж точно не трагедия.

— Зачем ты хотела расторгнуть помолвку?

Первой заговорила Левина. Это была попытка сменить тему, увести разговор в сторону. По крайней мере, так, чтобы обвинения больше не звучали в её адрес.

— Если ты и правда хотела лучшего для него, то должна была остаться рядом до конца, не так ли? Даже если, как ты говоришь, я подтолкнула тебя к расторжению помолвки.

— …

На этот раз Серафина не ответила. Её взгляд упал вниз, на собственные пальцы.

Тонкие, белые пальцы. Те самые, что когда-то держали руку Равина.

— Верно… зачем же я тогда это сделала?

Серафина рассеянно уставилась в пустоту, затем продолжила:

— Сколько раз я снова и снова ждала, надеялась – и столько же раз сама же разочаровывалась в нём. Верила, что всё изменится, а потом отворачивалась из-за одного лишь мелкого недоразумения. Я ведь ни разу по-настоящему не верила его словам.

Она тревожно принялась грызть ногти. Те и так были коротко обрезаны, поэтому кожа лопнула и показалась кровь.

— Когда он постепенно отдалялся от меня, я лишь осыпала его упрёками, но ни разу не помогла.

Серафина тупо смотрела на выступившие на пальце капли крови.

— Может, поэтому… мне хочется, чтобы был кто-то, кого можно винить. Я не хочу слышать, что это моя вина. Даже если это правда. Вот потому-то я ненавижу вас.

— От этого он не вернётся.

— Знаю.

Серафина ответила почти спокойно.

— Но именно поэтому я ещё сильнее вас ненавижу. Хоть вы-то должны были верить ему до конца. Вы ведь сами сказали, что заботились о нём как о брате? Значит, вы были семьёй.

— Семья…

Левина повторила это слово, будто впервые слышала. Её губ коснулась лёгкая, холодная усмешка.

— Каким для тебя был Равин?

Вопрос прозвучал неожиданно. Серафина не понимала, зачем он был задан, но образ Равина всплыл сразу, и она ответила без колебаний:

— Он был добрым. По крайней мере, в самом начале, когда мы познакомились. Он не умел причинять боль другим и всегда улыбался. Он не умел ненавидеть.

Глядя куда-то в пространство, она всё глубже предавалась воспоминаниям.

— Таким я его знала. До того, как вы сделали его другим.

— Да. Он действительно был таким.

Отозвалась Левина так же, уставившись куда-то в пустоту.

— Но всякий раз, как он встречался с тобой, он переставал быть послушным и милым младшим братом и снова становился Равином.

Серафина не поняла, что именно хотела сказать Левина, и промолчала.

Даже обвиняя её, Серафина не чувствовала облегчения. Поэтому она прекратила свои упрёки. По крайней мере сейчас. Сейчас она была слишком уставшей.

— И что вы теперь будете делать?

Спросила Серафина.

— Раз его больше нет, значит, и того, кто раздражал вас, тоже больше нет. Легче стало?

Левина медленно повернула голову и посмотрела на неё.

— Похороны будут завтра утром. Они пройдут скромно.

Серафина лишь кивнула.

Эхо

Шёл дождь.

Небо было сплошь затянуто свинцовыми тучами, и тяжёлые струи дождя без конца барабанили по окнам. Весь мир казался серым. По крайней мере, для Левины он выглядел именно так.

Она стояла у большого окна своей комнаты и смотрела вниз на сад, залитый дождём. Деревья и цветы, пропитанные водой, выглядели темнее, чем обычно. Всё казалось тяжёлым и неподвижным.

В её руке была кофейная чашка, но она была пуста. Левина держала его просто по привычке, не двигаясь с места.

Её мысли спутались. Смерть Равина. Его невеста, Серафина. И святая, чей взгляд почему-то казался ледяным. Всё это перемешивалось и давило на неё.

Прошлой ночью Левина так и не сомкнула глаз. Стоило закрыть глаза, и перед ней вставал Равин, висящий в петле, и пустое лицо Серафины, которая, говорят, обнимала его тело.

«Это всё из-за вас.»

Она не хотела слышать этих слов. Потому что не могла их отрицать.

И оправдаться тоже не могла. Она не умела лгать. Не потому что не хотела, а просто не могла. Может, это и звучит глупо, но так всё и было.

Хотя какая теперь разница. Даже если думать об этом снова и снова – ничего не изменится. Мёртвые не возвращаются.

Она знала это лучше, чем кто бы то ни было.

*Тук-тук*

Cтук в дверь вырвал её из раздумий.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошёл старый дворецкий Делиам. Он служил в особняке с самого её рождения. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, но спина по-прежнему оставалась прямой.

— Миледи.

Он почтительно склонил голову

— Я же велела звать меня госпожой[1].

— Прошу прощения, но для меня вы навсегда остались той самой девочкой, которой я прислуживал с детства.

— Ладно, неважно. Так зачем ты пришёл?

— Я убрал комнату молодого господина Равина. Хотел узнать, как распорядиться его вещами.

Левина медленно обернулась.

— Вы нашли его личные вещи?

— Несколько предметов нашлось.

Дворецкий поставил на её стол поднос. На нём был разостлан бархат, а сверху аккуратно разложены несколько вещей.

Тяжёлый револьвер.

Скомканный лист бумаги.

Неоткрытая бутылка какого-то безымянного алкоголя.

И прочие мелкие безделушки.

Взгляд Левины остановился на подносе.

Револьвер его матери, что она вернула Равину.

И письмо. Оно принадлежало Серафине.

— Это всё?

— Да, миледи. В комнате не оказалось ничего другого, кроме этих вещей.

Левина подошла ближе и взяла в руки револьвер. Холодный металл тяжело лег в её ладонь. Она открыла барабан. Пусто.

Затем она подняла смятый лист. Она осторожно развернула его.

От бумаги исходил лёгкий запах сирени.

[Равину.]

Почерк был неровным. Кое-где чернила размазались, будто письмо написано в спешке.

Левина начала читать письмо.

[Разрыв помолвки случился потому, что я сама заговорила с отцом. И… я уже успела рассказать об этом Левине.

Прости. Но я всё равно постараюсь что-то сделать.

Возможно, на это уйдёт время. А может, и вовсе не получится.

Но всё равно, всё равно я попробую найти выход.

С Кайлом у меня и правда ничего нет. Просто так вышло, что нам вместе пришлось сражаться с монстрами.

Левина ведь тоже была рядом, так что если сомневаешься – можешь спросить у неё.

Прости, снова я всё усложняю.

Я не хотела причинять тебе боль, но у меня всё время так выходит.

Не знаю, прочтёшь ли ты это письмо. Но я всё равно пишу. Просто хочу, чтобы ты знал, что у меня на сердце.

Пусть как раньше уже не будет, но всё равно я…]

На этом письмо обрывалось. Край листа был порван как раз возле последней строки.

Левина молча уставилась на лист. Её лицо оставалось бесстрастным.

Делиам молча стоял рядом. Он ничего не спрашивал. Лишь ждал, когда его госпожа примет решение.

— Я оставлю это у себя.

Сказала Левина. Голос её был, как всегда, холоден и ровен.

— Отправь людей убраться в комнате. Пусть ничто там не останется. Если академия будет вмешиваться, возьми с собой священника.

— Слушаюсь, миледи.

Дворецкий ещё раз почтительно поклонился, забрал поднос и вышел. В комнате вновь воцарилась тишина.

Левина вернулась к окну и снова посмотрела на сад, утопающий в дожде. В её руках всё ещё было письмо, оставленное Серафиной.

Она перечитала его снова и снова. Слово за словом, будто вгрызаясь в каждую букву.

Она не могла знать, с каким выражением лица писала это письмо Серафина. Что подумал Равин, когда прочёл его. И почему он оставил этот мир.

Дождь всё так же лил. Мир был целиком окрашен в пепельный цвет.

Она убрала письмо глубоко в ящик стола.

Это было всё, что она могла сделать. По крайней мере сейчас.

Левина опустила пустую чашку и снова села за письменный стол. У неё остались дела, которые нужно было закончить.

Как наследница рода, как председатель студсовета, как будущая глава Эдельгарда – у неё не было времени утопать в печали или чувстве вины. Так её учили, так она жила.

Но шаги были тяжелее обычного. Идущая по коридору тень тянулась длинной полосой в дождливой темноте, словно она несла на себе невидимое бремя.

Бумаги громоздились целыми горами. Финансовые отчёты семьи, вопросы управления землями, подготовка похорон Равина и организация светских мероприятий. То, что раньше она решала привычно и легко, сегодня казалось непосильным.

Как прежде возразить отцу, что это не её обязанность, было невозможно. В последнее время он всё чаще лежал в постели из-за здоровья.

О матери и говорить не стоило – от неё толка никогда и не было.

Левина взяла ручку. Знакомая тяжесть перьевой ручки легла в руки. Но в пальцах не было силы.

Чернила растекались по бумаге, точно так же, как путались её мысли.

В конце концов она отложила перо. И закрыла глаза.

Во тьме перед её глазами возникло лицо Равина.

Не то, искажённое петлёй. А давнее – когда он ещё маленький, улыбался под солнечными лучами в саду особняка.

Тогда он всё время бегал за ней хвостиком.

«Сестрёнка, сестрёнка.»

Он звал её так часто, что даже утомляло.

И потому её мать как-то сказала:

«Ты и вправду собираешься терпеть этого недоумка возле себя?»

Однажды он протянул ей в саду полевые цветы, неуклюже связанные в маленький букетик.

Но вместо того, чтобы принять его, она холодно произнесла:

«Я попрошу отца приставить к тебе учителя по этикету. Даже если ты мой брат, тебе стоит держаться в пределах дозволенного. Знай своё место».

После этих слов улыбка исчезла с лица Равина. Он молча поставил букет на землю и ушёл. Его маленькие плечи обвисли.

Этот уходящий силуэт до сих пор стоял у неё перед глазами.

Только когда Равин исчез, Левина подняла цветы, унесла их к себе в комнату и красиво выставила. Хотя они довольно быстро засохли.

Зачем она так поступила? Неужели принять этот крошечный знак внимания было настолько тяжело?

Может быть, стоило тогда не обращать внимания на слова матери?

Каждый день, когда они оставались наедине, мать повторяла одно и то же: что мать Равина была отвратительной шлюхой, обманувшей отца; что Равин похож на неё и потому порочен и злой; что этот бастард мечтает вышвырнуть её собственную дочь и сам занять место главы рода; и что поэтому его надо немедленно отравить и убить.

На те слова следовало бы просто не обращать внимания.

Мать тогда, да и сейчас тоже – не вполне в своём уме.

Но сколько бы она ни искала оправданий в голове, всё равно выходило, что именно она и погубила его.

Серафина оказалась права. Она совсем о нём не «заботилась», а скорее «откармливала на убой». Всё дело в её собственной жадности.

Левина открыла глаза. В комнате всё так же было темно. Дождь и не думал утихать.

Она поднялась с места с револьвером Равина. Открыла ящик и достала патроны, вынутые раньше. Зарядив его, она подняла ствол к своему виску.

Холодный металл был до жути ощутим.

Стоило лишь нажать на спуск – и всё кончится. И это чувство вины, и эта пустота.

Но она не смогла.

Ей было страшно. Она не была человеком, способным перечить матери. Она была трусихой.

Потому и притворялась идеальной, чтобы скрыть свою слабость.

Когда другие дети бегали и играли, она училась. Когда её хвалили, делала вид, будто это само собой разумеющееся.

Ей Было страшно. Она слушала слова матери и всерьёз верила: вдруг Равин правда решит её изгнать… или даже убить. Она была настолько труслива и гнила внутри, что думала – я бы на его месте так и сделала.

Трусостью она придавила Равина. Ставила под ноги, топтала, делала вид, что он не может быть человеком её уровня. Вела себя мерзко и омерзительно, как и сказала Серафина.

Нет. Она не трусиха. Она – фактическая наследница рода Эдельгард, будущая глава дома, председатель студсовета, гордость семьи, отличившаяся с детства.

Значит, выстрелить себе в голову – раз плюнуть.

Левина закрыла глаза, сунула дуло в рот. Её руки мелко дрожали, дыхание рвалось, сбивалось и срывалось на хрип.

Но она опустила револьвер. Закрыла лицо ладонями и шумно выдохнула.

Ей Страшно.

Она ненавидела боль – потому что была трусихой.

Она боялась смерти – потому что была трусихой.

Снова подойдя к окну, с пустым взглядом она смотрела на сад, залитый дождём.

«Прости меня, Равин.»

Она не издала ни звука. Лишь мысленно повторяла слова извинения про себя.

Но эта мольба никого не достигнет и лишь растворится в шуме дождя, исчезая в пустоте.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1. Левина просит называть её 소가주, что является не просто госпожой, а именно ребёнок главы дома, который станет следующим главой.

Эхо

Похоронная служба была короткой. Эстель у алтаря без запинки зачитала молитвы.

Её голос звучал спокойно и торжественно. В белых облачениях священницы она выглядела почти ангелом, хотя сама каждый день молила о том, чтобы Бог исчез навсегда.

В церкви сидели лишь немногие.

Левина и Серафина, Кайл с товарищами.

Старый немощный герцог Эдельгард и его жена, пытавшаяся спрятать радость, но плохо скрывавшая её.

Пожилые старейшины рода и несколько незнакомых лиц.

Для похорон сына герцога это было удивительно скромно. Но Эстель было всё равно.

Сквозь витражи пробивалось солнце, раскладываясь в пёструю мозаику света, и в этом сиянии пыль кружилась, словно в танце.

Когда служба завершилась, гроб начали выносить. Эстель молча пошла следом.

Когда они вышли из церкви, их ослепил яркий солнечный свет. Небо было невероятно голубым, без единого облака.

Казалось, сама природа торжествовала над смертью Равина. Будто говорила, что мир станет только светлее с исчезновением одной твари.

Ветер был тёплым и мягким. Откуда-то доносилось пение птиц. Погода была такой, что хоть сейчас собирай корзину и иди на пикник.

Эстель вдруг поймала себя на мысли: как было бы хорошо взять немного фруктов и сесть там, на траве на склоне холма. Вместе с Равином.

Ему, наверное, понравились бы яблоки. Почему? Она и сама не знала, просто так казалось. Персики он ведь даже в руки брать не хотел.

Для Серафины же этот день был сплошь мраком. Небо застыло в сером, мир перед глазами стал чёрно-белым.

С тех пор как она увидела тело Равина, висящее в петле, цвета будто исчезли из её жизни. Остались лишь белое и чёрное.

И когда она смотрела в зеркало, там отражался лишь силуэт. Ни выражения лица, ни малейшего движения – ничего нельзя было различить. Поэтому Серафина решила просто ходить с улыбкой.

Эстель же не могла вынести эту натянутую улыбку. До такой степени, что ей хотелось размахнуться и раскроить Серафине череп священным писанием.

Гроб с выгравированным именем Равин Эдельгард в лучах солнца отливал глухим чёрным блеском.

Как подобает священнослужительнице, Эстель и во время отпевания сохраняла серьёзный и строгий вид, читая молитвы.

— Мы теперь возвращаем Равина Эдельгарда в объятия Господа.

Её голос звучал кристально чисто. Он мягко проникал в тишину кладбища. Люди склоняли головы, закрывали глаза, следуя за её голосом.

— Он прожил хоть и короткую, полную грехов жизнь, но душа его была чище многих. Прими же его, Господи, и даруй вечный покой.

Молитва Эстель тянулась долго. Она зачитывала заготовленный Левиной текст о жизни Равина, просила для него прощения и мира в небесах.

Её речь звучала предельно официально, но заключённые в нём чувства казались глубже, чем у кого бы то ни было.

Собравшиеся были тронуты. Шёпотом они передавали друг другу, что лишь истинная святая могла бы столь искренне оплакивать того выродка Эдельгардов.

А сама Эстель в это время изо всех сил сдерживала свои чувства. Сжатые до боли губы и едва заметно дрожащие пальцы выдавали её.

Она и сама не предполагала, что смерть Равина потрясёт её так сильно.

Началась церемония захоронения. Гроб медленно опускали в заранее вырытую яму.

Люди бросали пригоршни земли на крышку. Сухая почва глухо ударялась по дереву.

Никто не плакал. Даже его бывшая невеста, Серафина, и та молчала.

Но это и не было неожиданным. Она не плакала, не кричала, не отрицала реальность и тогда, когда увидела повесившегося Равина.

Эстель лишь бездумно смотрела на всё происходящее. В её руках тоже была маленькая лопата, но поднять землю она так и не смогла.

На протяжении всей похоронной церемонии Эстель ни разу не показала скорбь на лице. Словно она воспринимала весь обряд как простую формальность.

На самом деле, она просто не умела показывать свои чувства. Нет, скорее, она изо всех сил старалась этого не делать.

Ведь стоит ей сорваться и остановиться уже не получится. Так же, как на похоронах её младшего брата.

Проведя всего несколько недель рядом с другом, похожим на её погибшего брата, она поняла, что он вовсе не такой отброс, каким его выставляли слухи, а скорее всего лишь бедный, уставший мальчишка.

Эстель воспринимала Равина как друга, с которым легко разговаривать, или как человека, рядом с которым просто-напросто спокойно находиться.

А может быть, в какой-то момент у неё действительно зародилась к нему лёгкая симпатия. Как к мужчине.

Впрочем, вся жизнь Эстель всегда выглядела именно так.

Её называли святой, но от этого ей не было ни капли радости. Её хвалили за милосердие, великодушие, доброту и благочестие – и всё это не приносило ей никакого удовлетворения.

На самом деле она даже не любила Бога. Не верила в Него и не следовала Ему.

Потому что Бог всегда отнимал всё, что она могла бы полюбить, всё, что было ей дорого. И потому, когда её называли Его посредницей, она не могла этому радоваться.

Люди, подходившие к ней, на самом деле тянулись не к Эстель. Они шли к «святой».

Равин же был полной противоположностью. Он видел в ней именно Эстель. А она… наложила на него образ своего брата.

Когда захоронение завершилось, люди начали расходиться с кладбища.

Кто-то направился к главе рода Эдельгард, чтобы пообщаться.

Кто-то – просто домой, ведь похороны уже закончены.

А кто-то – на небольшой приём, который устроила Левина для пришедших на похороны.

Эстель, ни на кого не обращая внимания, оставалась у могилы Равина до самого конца. Перед ней была лишь ровная земля, ещё не насыпавшаяся курганом.

Она выкопала ямку лопатой, вынула из-за пазухи яблоко, положила его внутрь и снова засыпала землёй.

Затем достала пазухи две сигареты и зажгла. Одну воткнула в землю, вторую зажала в своих зубах.

Сизый дым поднялся вверх и растаял в лазурном небе. Он не обрёл никакой формы и просто исчез. Точно так же, как и время, проведённое с Равином.

Может, не стоило говорить ему, что она видит в нём тень младшего брата?

Хотя, впрочем, он, вряд ли умер из-за этих слов.

Она глубоко затянулась, и едкий дым обжёг лёгкие. Эстель закашлялась так сильно, будто чем-то подавилась.

А вокруг царил покой. Ветер мягко тронул её волосы.

Тёплые солнечные лучи ласкали её щёку. Словно ничего и не случилось.

Сигарета догорела наполовину. Длинная полоска пепла держалась на краю и вот-вот готова была упасть. И затем мгновение спустя осыпался на землю.

Она раздавила его носком сапога. Он исчез бесследно. Будто с самого начала его никогда и не существовало.

Она докурила сигарету до конца и затушила окурок, вдавив его в землю. Затем некоторое время рассеянно смотрела на ту, что воткнула в могилу для Равина. В конце концов она и её затушила.

Мёртвым сигареты ни к чему. Даже она, живая, еле может себе позволить выкурить одну.

Эстель поднялась, отряхнула землю с одежды и пошла прочь.

Приём проходил в бальном зале поместья Эдельгардов. За окнами сиял ясный, солнечный день.

На столах стояли лёгкие закуски и вино, но никто не решался притронуться.

В воздухе повисла тишина. Неловкая, гнетущая тишина.

Левина стояла у окна с бокалом вина в руках. Она не пила – лишь смотрела, как вино колышется в бокале.

Серафина сидела в стороне, на стуле, низко опустив голову. Её плечи едва заметно дрожали.

Кайл и его спутники беспокойно переминались с ноги на ногу. Они пришли только потому, что их пригласила Левина, но изначально с Равином у них не было никаких светлых воспоминаний.

Эстель вошла в зал. Все взгляды сразу устремились на неё.

— А чего тут все такие грустные, как на поминках? Неужели человек умер?

Сказала она своим привычным, насмешливым тоном. Ведь никто в этом зале не воспринимал его как человека.

Она подошла к столу и без стеснения налила себе бокал вина.

— Что, никто не ест? Все ведь без обеда остались. Здесь наверняка полно вкусного. Вот этот сэндвич неплохим выглядит.

Эстель взяла сэндвич и откусила кусок.

— В ветчине и сыре прямо чувствуется вся горечь и радости простого люда. Ну так что, не будете? Тогда я всё одна съем.

Никто не ответил. Эстель лишь пожала плечами и сделала глоток вина. А затем её взгляд остановился на Левине и Серафине.

Именно эти двое, скорее всего, убили её единственного друга. А теперь одна сидит с безразличной физиономией, а другая с печальной улыбкой.

— А вы-то что такие мрачные? Разве сегодня не ваш самый счастливый день? Одна наконец избавилась от этого ублюдка, которого даже братом звать противно. А другая – от бывшего жениха, что только проблемы нёс. Разве стоит ограничиваться такой скромной встречей? Тут бы пир устроить.

Голос Эстель звучал легко. И без того холодный воздух в зале окончательно оледенел.

Левина медленно повернула голову и тихо сказала:

— Это мой дом. Я знаю, что ты живёшь, не думая о последствиях, но тебе стоит следить за языком, святая.

— Как страшно.

Эстель, покачивая бокал, насмешливо улыбнулась.

— Мы ведь все вместе в одной группе Кайла сражались с демоном – так почему ты так холодна ко мне? Только из-за того, что подох один щенок, валявшийся у тебя в доме?

— Эстель!

Вмешался Кайл. Его лицо было суровым.

— Хватит. По крайней мере сегодня такие слова неуместны.

— Да ну? Мне кажется, самое время. Всё равно ведь он уже не услышит. Мёртвые возражать не станут.

Она бросила на Кайла короткий взгляд, а затем снова уставилась на Левину.

— Ну так как ощущения? Камень с души свалился, когда это бельмо на глазу исчезло? Или, может, даже слезинку проронила, раз в ваших жилах течёт одна кровь?

Эстель подошла ближе и покачала бокал прямо перед лицом Левины. Красное вино плескалось, словно живая кровь.

Потом она легко положила палец ей на плечо и медленно скользнула рукой по её шее, нащупав бледный синяк, и, проведя дальше ладонью к щеке, улыбнулась.

Эхо

Эстель нежно скользнула пальцами по шее Левины, затем чуть выше – по её щеке.

— Эстель.

Левина заговорила. Её голос был острым, словно лезвие.

— Убери руку.

— А если не уберу? Что тогда? Может, меня однажды тоже найдут в комнате, повесившейся? Твой братец, кстати, наверняка в аду. Ведь Господь не приемлет самоубийство.

Эстель с ухмылкой напевала слова. Её взгляд не отрывался от глаз Левины. Она будто наслаждалась этим вызовом.

— Тебе не любопытно, что происходит, когда человек вешается? Как думаешь, сколько таких я уже видела?

Она наклонилась ближе к её уху, шёпот звучал так буднично, будто они вели обычную непринуждённую беседу.

— Возможно у еретиков было не точь-в-точь, как у него, … но лица у них сначала становятся красивого фиолетового цвета. Примерно как тот, что в бокале вина у тебя. Потом начинают опухать, всё сильнее, а потом чернеют.

Она умолкла и откусила ещё кусок сэндвича. Звук жевания, хруста ветчины и сыра, казалось, разнёсся по залу особенно отчётливо.

— Потом язык вываливается, глаза торчат из глазниц. Всё тело дёргается, извивается, но я всегда связывала им руки, так что дальше не знаю… А, может, невестушка расскажет лучше? Правда ведь, Серафина?

Её взгляд метнулся в угол зала. Серафина опустила голову ещё ниже, будто хотела стать невидимой.

— Говорят, ты держала его труп в объятиях два дня. Не воняло? Человек ведь гниёт после смерти. Гниющую плоть на живом человеке я видела, а вот мёртвого человека, что гниёт, – ещё нет.

Всех еретиков сжигали на костре. Так что заживо гниющего человека она видела только один раз.

— …

— Вонь должна быть была ужасная. И что ты тогда думала, вдыхая всё это?

— Хватит.

Голос Левины прозвучал ещё ниже.

— Я сказала, хватит, Эстель.

— Говорят, мухи сначала высаживаются на глаза. Зато друзей у него теперь много, правда? Мне вот не повезло – был всего один Равин. И то он меня предал! Ахаха!

Эстель шагнула к Серафине. Звук каблуков разорвал тишину зала.

*Топ-топ*

Она присела на корточки прямо перед девушкой и заглянула ей в лицо. Оно было мертвенно-бледным, залитым то ли потом, то ли слезами.

— Что случилось? Улыбаться надо. Ведь твоё желание сбылось. Говорят, ты до смерти хотела разорвать помолвку. Господь услышал твою молитву. Может, стоит благодарственную молитву вознести? А, пожертвования можешь сразу мне отдать. Я уж позабочусь, чтобы они пошли по назначению.

Серафина закусила губу. На губах выступила кровь, но она не произнесла ни слова. Вернее – не смогла.

Эстель рассмеялась. Звук был похож на беззаботный, детский смех.

— Эстель. Довольно.

Наконец не выдержал Кайл.

— А что? Разве я что-то не так сказала?

— Да. Сейчас не время для таких слов.

— Тогда надо, наверное, делать вид, что нам всем ужасно грустно? Есть тут хоть один, кто по-настоящему скорбит? Кайл, ты ведь тоже не особо здесь убиваешься. Тебя ведь просто случайно втянули во всё это. Не повезло же тебе из-за той психопатки, что любит обниматься с трупами, оказаться здесь.

Она улыбалась, но правая рука заметно дрожала.

— Я сказал тебе замолчать, Эстель. Хоть бы…

Он схватил её за запястье, и тогда её дрожь прекратилась.

— Кайл, знай своё место. Какой смысл в умении владении мечом или в наличии каких-то талантов, если ты такой тупой?

С её лица исчезла всякая улыбка.

— Думаешь, если мы с тобой пару раз поболтали и вместе охотились на демонов, то уже стал равен мне? Не льсти себе.

Она легко щёлкнула пальцем по его подбородку с явным презрением.

— Я – святая церкви. А ты всего лишь одарённый простолюдин. Да, может, однажды тебя наградят титулом за способности. И что? Это даёт тебе право что-то мне советовать или тем более указывать?

Слова Эстель были обращены к Кайлу, но на самом деле – звучали и для неё самой.

Звание святой. Эстель ненавидела само то, что её называли святой. Ей нравилось, когда Равин в какой-то момент стал звать её просто «Эстель».

Она прекрасно знала: даже если кто-то решится назвать её по имени, а не «святая», всё равно это будет означать то же самое.

Никто другой не станет слушать её вполуха; не станет отмахиваться от её слов, продолжая читать книгу; не станет подшучивать в самый неподходящий момент или без колебаний принимать надкушенное яблоко, словно это самое обычное дело, и с аппетитом доедать его.

Эстель медленно закрыла глаза, затем снова открыла.

— Стоит мне захотеть, и я прямо сейчас смогу обвинить в ереси тебя, или уважаемую госпожу-наследницу, или этого придурка, который даже после смерти собственного сына не выглядит особенно печальным…

Голос её звучал тихо, но заглушал все остальные звуки в зале. Люди затаили дыхание и следили за ней.

— Кайл. Учись понимать своё место. Равин это очень хорошо усвоил. Его приговорили к смерти – он и умер. Не сложно ведь?

Эстель знала: каждое слово ранит её саму. Но она не могла остановиться.

Не могла, потому что иначе она винила бы себя. А этого она не хотела.

Равин прекрасно знал, что именно она позволила чудовищу вырваться из запретного книгохранилища. Он понимал, что никто ему не поверит, и потому никому ничего не сказал. Но даже в такой ситуации он мог бы хотя бы излить на неё свой гнев или негодование … однако он не сделал и этого.

Равин был поистинне странным другом. Но несмотря на это, она всё же попросила его остаться рядом. Потому что он не оттолкнул её.

Каждый раз, стоило Эстель хоть немного сбросить маску милосердной, великодушной, набожной святой, как все смотрели на неё с отвращением.

Смотрели так, будто на еретика.

Смотрели так, как сейчас смотрел на неё Кайл.

А Равин – нет. Он словно и вовсе не обращал на это внимания.

Может, потому что в глубине души он с самого начала готовился к тому, чтобы в конце концов оказаться с верёвкой на шее.

Но это было уже не важно. Равин, похоже, прекрасно знал, что она открыла книгохранилище забавы ради и что ей плевать, погибнут ли студенты.

Эстель ему не рассказывала, да и не хотела показывать, но, на самом деле, она любила смотреть, как задыхаются на виселице еретики.

Но она была уверена, что Равин не бросил бы на неё косых взглядов, не смотрел бы с упрёком, и не говорил, что она не та святая, которую он знал.

Таким был её Равин.

Эстель ладонью легко скользнула по щеке Кайла. Но то не было ни утешением, ни выражением привязанности.

Кайл молчал. Он больше не знал, что сказать.

Тишина в зале стала ещё глубже. Все затаили дыхание, ожидая следующего шага Эстель.

— Так вот.

Да, он ей почти… Как бы это сказать?

Как семья. Или точнее один из её семьи.

Даже мать и отец смотрели на неё так, как на мусор, который нужно убрать, как на дикого зверя, утащившего овцу из загона, когда она, бывало, возвращалась после того как кого-то избила или когда в детстве в ссоре с мальчишкой с улицы сгоряча ударила его камнем по голове.

Между Равином и её младшим братом не было ни одного внешнего сходства. Как она уже и говорила: брат был похож на неё, поэтому если бы он вырос, то стал бы куда красивее Равина.

И всё же у них было общее одно: какими бы ни были её слова, они не смотрели на неё так, как остальные.

Не бросали взглядов, полных недоверия.

Не смотрели, будто спрашивая: «Как ты могла?»

Не глядели так, словно хотели навязать ей чужие нормы и правила.

Эстель снова повернулась к Левине. На её лице вновь появилась озорная, насмешливая улыбка. Только что мелькнувшая тревога исчезла без следа.

— Расскажи-ка. Как ты себя чувствуешь? После смерти Этуаля…

Лицо Левины напряглось.

— …Этуаль?

Она повторила это имя. Но этого имени она не слышала никогда раньше. И потому с недоумением уставилась на Эстель.

Незнакомое имя, сорвавшееся с её губ, заставило всех присутствующих в зале удивлённо переглянуться.

В тот же миг улыбка исчезла с лица Эстель. Она словно осознала, что только что сказала. Её губы задрожали.

Этуаль.

Имя, которое она никогда, никому не произносила вслух.

Имя её мёртвого младшего брата, образ которого она видела в Равине.

— …Ах.

Тихий вздох сорвался с её губ.

Бокал выскользнул из руки и упал на пол.

*Дзынь*

Красное вино разлилось по белому мрамору, как кровь. Осколки стекла разлетелись в разные стороны.

Все взгляды устремились на битое стекло. Никто не посмотрел в лицо Эстель.

— Ууугх…

Внезапно к её горлу подступила тошнота. Отвратительное чувство, как будто желудочный сок с силой хлынул по горлу вверх. Съеденный сэндвич, вино и какие-то безымянные чувства смешались, выворачивая её изнутри.

Она больше не могла стоять там.

Эстель резко обернулась и, почти бегом, покинула зал. Её шаги были неровными. Белая ряса священницы скрылась вдали, в коридоре.

В тот день похороны закончились именно так.

А потом, прошло около недели. До ушей Эстель дошла весть о чьей-то смерти.

В комнате, где когда-то жил Равин, на дверной ручке повесилась и умерла красивая девушка с золотыми волосами и голубыми глазами.

На ручке двери?… Она и понятия не имела, как вообще можно так умереть.

Её звали Серафина. Эта новость в одно мгновение разлетелась по всей академии.

Эстель, впрочем, не проявила особого интереса к этим новостям: в одно ухо влетело, в другое вылетело. Она лишь достала из-за пазухи дешёвую сигарету, зажгла её и сунула в зубы.

Она глубоко затянулась. Дым проник в лёгкие.

Невкусно. Это были те самые дешёвые сигареты, что Равин постоянно курил, но вкус от этого лучше не становился. Будто глотаешь дым от сырых листьев.

Что он находил в этом? Даже если бы ей кто-то даром предложил, она всё равно бы отказалась.

За окном по-прежнему стояла ясная погода. Безоблачное голубое небо. Листва, покачивающаяся от ветра. Мирный пейзаж тёплого послеобеденного времени.

После того, как Равин умер, та девушка, о смерти которой судачат, чувствовала то же самое, что и она сама?

Эстель не знала.

Да, он ей был симпатичен, и она думала, что могла бы с ним подружиться. Но это не то чувство, ради которого ей хотелось бы отдать всю себя и любить до последнего вздоха.

Эстель медленно выпустила дым. Серое облачко заслонило ей глаза.

Она больше ничего не хотела видеть.

Ожившие краски

Первое, что я почувствовал, – это остаточные ощущения, оставшиеся на шее.

Шероховатая ткань, впивавшаяся в кожу. Сдавленное горло. Неприятный жар, приливавший к голове. И беспомощные, нелепые движения тела, болтающегося в воздухе.

Все эти ощущения были такими живыми, словно я испытал их только что.

Впрочем, возможно, так оно и было. Просто смерть, казалось, заняла слишком много времени.

Вешаться – всё-таки глупая идея. По крайней мере, я дал себе слово, что в следующий раз уж лучше наверняка спрыгнуть с крыши или вышибить себе мозги выстрелом, чем задыхаться куском одеяла, захлёбываясь слюной.

Я спустился с кровати и подошёл к столу. На нём лежали наполовину пустая пачка дешёвых сигарет, спички и конверт с письмом. Я взял пачку, вытянул одну сигарету и зажал её в зубах.

Чиркнув спичкой, я вдохнул запах серы, и маленькое пламя вспыхнуло. Поднёс его к сигарете и сделал глубокую затяжку.

Едкий дым заполнил лёгкие. Я почувствовал, как подступает кашель, но заставил себя сдержать его. Подойдя к окну, я выпустил сероватый дым в темноту.

[Соберите концовки! 2/?]

[Награда: возвращение в изначальный мир.]

Цифра изменилась. С единицы на двойку.

Стоит ли считать это прогрессом? Если цель состоит из однозначного числа, то, может, осталось умереть всего семь раз?

Было бы хорошо, если бы хоть что-то объяснили.

Если бы кто-то указал мне направление, я бы сделал всё что, он скажет.

Неважно кем бы он ни был.

Я и правда готов на всё, что угодно.

Раздавив окурок о пепельницу, я затем направился к ящику стола.

Ящик открылся со скрипом. Внутри лежал тяжёлый револьвер.

Я взял его в руки. Холодный металл привычно лёг в ладонь. Раскрыв барабан, я по одной вставил в него патроны.

Затем засунул револьвер за пояс под рубашку. Холодный металл упёрся прямо в кожу.

Не думаю, что когда-нибудь снова оставлю свой револьвер в ящике стола. Воспоминание о том, как он оказался у Левины, оказалось куда ужаснее, чем я думал.

Будто единственное, что оставалось моим, тоже исчезло.

Тогда я был не в себе. Вместо того чтобы душить Левину, стоило бы просто сказать пару слов и уйти.

Не было даже похоже, что нас связывает кровное родство, так стоит ли вообще называть её своей «сестрой»?

Я чувствовал, что пора вытеснить «Равина» из своей головы. Мало того что, повесившись, он путал мне мысли, так ещё и появилось ощущение, будто я сам становлюсь этим жалким идиотом.

Впрочем, скоро придёт Серафина. Как и всегда.

Я опустился на диван и закурил ещё одну сигарету. Комната затянулась сизым дымом. Я бездумно уставился в потолок. Почему же тогда, когда силы покидали меня в петле, так хотелось закурить?

Когда я потерял счёт времени, где-то в коридоре раздались приглушённые шаги.

*Скрип*

Дверь отворилась, издав знакомый звук. Это была Серафина.

И, как всегда, от неё веяло лёгким ароматом сирени.

— Позвал меня, а сам куришь сигареты, от которых ты обещал отказаться?

Я не заметил, когда она вошла.

Она стояла, прислонившись к двери и скрестив руки на груди, и сверлила меня взглядом. Я вместо ответа чуть приподнял правую руку в качестве приветствия. Сигарета при этом продолжала торчать у меня в зубах.

— Знаешь, что ты уже говорила это в прошлый раз?

Серафина смотрела так, словно я нёс полную чушь.

— Не помню такого.

Её узнаваемые шаги гулко отдавались по полу.

— Стена пустая.

Она осмотрела комнату и заметила это.

— Ага.

После моих слов Серафина слегка прикусила нижнюю губу. Наверное, вспомнила о картине, что когда-то висела здесь.

Может, ещё по дороге сюда она была на взводе? Её нижняя губа, изрядно измученная зубами, успела окраситься тонкой каплей крови.

Никогда раньше я не думал, что ей настолько невыносимо встречаться со мной.

Выходит, у Серафины и впрямь были свои трудности. А ведь для меня до этого всегда казалось: если кому и тяжело жить в этом мире, то только мне.

Что-то всё-таки меняется.

— Разве ты… не говорил, что бросил?

— Захотелось снова закурить.

Наши взгляды пересеклись где-то в воздухе. И, встретившись со мной глазами, она тут же задержала дыхание.

Повисла тишина. Но она не была неловкой. Серафина относилась к тем людям, что, когда слова застревают в горле или происходит что-то неприятное, предпочитают не высказываться, а молча глотать всё внутрь и лишь сверлить взглядом.

В комнате слышался только лёгкий треск догорающего у меня в руке окурка.

Наши глаза вновь встретились. Серафина вздрогнула и снова вцепилась в нижнюю губу.

— Серафина?

Стоило мне заговорить, как она шагнула ко мне. Шаги были поспешными, почти нервными.

Раньше такого не бывало.

Я не отстранился. Просто в оцепенении смотрел, как она приближается.

Серафина остановилась прямо передо мной и дрожащей рукой коснулась моей шеи.

*Вздрог*

Холодные пальцы скользнули по коже у основания шеи.

Её прикосновение было осторожным. Словно она держала в руках хрупкий фарфор. Она медленно гладила мою шею, будто что-то проверяла.

Пальцы скользнули к моим губам. Её касания были нежными, но в них отчётливо чувствовалась едва заметная дрожь. Сначала они коснулись губ, затем подбородка, щёк.

Я аккуратно взял её за запястье и отстранил руку. И тихо сказал:

— Что с тобой? На тебя это совсем не похоже.

Серафина какое-то время тупо смотрела на собственную ладонь. Её тело вздрогнуло, словно от озноба. И почти неслышно, будто для самой себя, она прошептала:

— …А.

Короткий вздох. Она пошатнулась и сделала шаг назад, будто из неё вдруг ушли все силы.

Я раздавил окурок в пепельнице. Дым, тонкой нитью поднимаясь вверх, вскоре рассеялся.

— Я… мне просто… показалось, что тебе больно. Сама не знаю, что на меня нашло. П-прости.

— Садись. Будешь так стоять – ноги устанут.

Я кивнул подбородком на диван. Голос прозвучал более хрипло, чем ожидал.

Серафина безмолвно опустилась на диван, словно кукла. Лицо всё ещё оставалось отрешённым, как у человека, блуждающего во сне.

Я вспомнил Серафину, которую встречал ещё до того, как повесился.

Ту, что каждое утро приходила, убиралась в комнате, время от времени задавала вопросы или делилась мелочами своей жизни, а потом, не дождавшись ответа, с грустью уходила.

Теперь, когда думаю об этом, наверное, стоило хоть иногда перекинуться с ней парой слов. Но, скорее всего, и дальше всё осталось бы по-прежнему.

Разрыв помолвки ударил по мне куда сильнее, чем я ожидал. Как бы это описать? Наверное, такое чувство, будто весь мир рухнул.

Я не хочу разбрасываться напускными метафорами или красивыми словами, но я был настолько раздавлен, что хотел бросить всё и умереть.

Серафина – та самая Серафина, с которой я вырос, на которую полагался и которой не раз признавался, что люблю. Мысль о том, что когда-нибудь мы поженимся, помогала мне проживать день за днём.

Из-за этих воспоминаний этого придурка, я не могу отбросить мысль, что однажды она забудет обо мне и будет счастливо улыбаться рядом с Кайлом.

Лучше бы я не знал всего этого. Тогда, даже если пришлось бы снова и снова проживать один и тот же конец, я бы просто пил до одурения и тихо сдох где-нибудь в переулке. Но теперь так уже не получится.

—Зачем ты меня позвал, Равин?

— Хм, даже не знаю. Уже не помню толком. Наверное, просто хотел поужинать вместе.

С этими словами я взял со стола письмо, покрутил его в руках и снова положил обратно.

— Я хотел что-то тебе передать…

Серафина посмотрела на письмо и тихо произнесла:

— Письмо… что бы ты там ни написал, меня это не тронет.

— Да?

— Да. Как и всегда. Ничего толком и не поменялось. Равин, ты…

— Опять заводишь эту песню… Надоело.

Я протянул письмо, будто собирался вручить его. Но в тот миг, когда Серафина потянулась за ним, я снова положил его на стол.

Затем взял сигарету, в которой ещё тлела искра, и придавил её прямо на конверте.

*Пшшшш*

Окурок зашипел, дым тонкой струйкой поднялся вверх. Там, где пламя коснулось бумаги с выгравированным узором, конверт почернел и скрючился.

Серафина молча смотрела на это. На её лице сменялись чувства: замешательство, злость, и непонимание.

Но даже так она ничего не сказала, лишь, как обычно, прикусила нижнюю губу. И всё же она забрала письмо со стола.

Хотя я предпочёл бы, чтобы она этого не делала. Не хотелось бы видеть, как оно снова будет гореть перед глазами.

— Ты всё равно ведь собиралась выбросить, так что не бери… Зря, я над ним так долго возился.

Я сказал это равнодушно.

Её губы едва заметно дрогнули. От неё больше ничего не последовало.

— И если разговаривать со мной больше не желаешь, лучше уходи. Я устал.

Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Сил продолжать разговор не было.

Долгое время Серафина молчала. Лишь её неровное дыхание заполняло тишину комнаты.

— …Ты.

Наконец, с трудом вымолвила она. Голос её звучал глухо, словно у утопленника.

— Ты правда… в порядке?

— А что?

— Просто… твой вид.

Так и не открыв глаза, я ответил:

— Если выгляжу так, будто всё в порядке, значит так и есть. Если нет – значит нет.

— …

Она больше ничего не сказала. Ни единого слова.

Только рассеянно переводила взгляд с конверта, испещрённого пятном от окурка, на меня. Её голубые глаза казались устало потухшими.

Но с места она так и не поднялась.

Ожившие краски

Серафина сидела на диване.

Не произнося ни слова, она лишь рассеянно смотрела в одну точку в пустоте.

Иногда она поднимала голову, бросала на меня быстрый взгляд — и тут же снова опускала глаза.

Её руки двигались нервно – то сжимали и разжимали край юбки, то бездумно перебирали пальцами.

Порой она начинала грызть кожу вокруг ногтей.

Губы её несколько раз дрогнули. Казалось, она хотела что-то сказать, но слова так и не сорвались. Только сухие губы она то и дело смачивала языком.

Её тревога витала в воздухе комнаты, словно туман.

В конце концов, её взгляд остановился на пепельнице. На окурках, что я оставил после себя.

— …Это.

После долгого молчания она наконец заговорила. Голос её был очень тихим.

— Зачем ты куришь?

Вместо ответа я протянул ей пачку сигарет. Она на миг замялась, её голубые глаза дрогнули.

Но затем дрожащая рука всё же потянулась и вынула одну сигарету. Зажатая между тонкими белыми пальцами, она выглядела несколько неуклюже.

Неуверенным движением Серафина поднесла её к губам.

Я молча поднялся с места, подошёл ближе и, чиркнув спичкой, поднёс огонь.

Маленькое пламя осветило её лицо. Можно было заметить, как на её напряженном выражении подрагивали ресницы.

Но кончик сигареты так и не загорелся. Она зажала её во рту и беспомощно замерла.

— Легонько прикуси и вдохни.

Тихо подсказал я.

Она послушно прикусила сигарету и осторожно втянула воздух. Я вновь зажёг спичку.

На этот раз пламя ухватилось. Оранжевый огонёк разгорелся, и кончик начал тлеть. Вместе с тем из её губ вырвался первый клуб дыма.

— Кх-кх! Кхе!

Она резко закашлялась. С болезненным выражением лица, на её глазах выступили слёзы.

— Р-ради этого ты куришь?

Голос её прозвучал жалобно, будто готова сейчас расплакаться. Казалось, она вот-вот бросит сигарету, но так и не сделала этого.

Вместо этого Серафина медленно, очень неумело и неуклюже, начала курить. Дым она даже не втягивала как следует – лишь держала во рту, а потом выпускала обратно.

Создавалось впечатление, что она неловко пытается подражать мне.

Мы молча сидели, затягиваясь сигаретами. Дым наполнял комнату, медленно рассеиваясь. Время будто потекло вязко и лениво.

Когда сигарета догорела наполовину, она наконец заговорила. Но взгляд её всё так же оставался прикован к полу.

— Я сказала отцу, что хочу расторгнуть помолвку.

Она пыталась сохранить спокойствие, но её голос заметно дрожал. Она явно всё ещё сбита с толку.

— Тогда возвращайся. И не занимайся тем, что тебе совсем не к лицу.

— …Это всё, что ты можешь сказать?

В её голосе прозвучало потрясение, словно она не могла поверить моим словам.

— А что ещё тут говорить? Даже если я попытаюсь тебя переубедить, ты ведь всё равно не собираешься остаться со мной, верно?

При этих словах голубые глаза Серафины дрогнули. Я поднялся с места, прошёл мимо неё и подошёл к окну.

— Говорят, ты выпустил чудовище, запечатанное в запретном книгохранилище.

— Это сделал не я. Ты же слышала, что с меня сняли обвинения.

— …И ты хочешь, чтобы я в это поверила?

— Да.

— Но все говорят, что это сделал именно ты. Что ты убил однокурсника, и только потому, что ты сын из благородного рода, тебе всё сошло с рук.

— Ну, раз люди так говорят, значит, так оно и есть. Какая, в конце концов, разница, как было на самом деле.

Неужели её не устроил мой ответ, брошенный в окно, а не ей?

Я обернулся – плечи Серафины едва заметно дрожали.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах плескалось недоверие. Так же, как всегда.

Я вспомнил то ощущение. Как верёвка сжимала горло. Как я, беспомощный, бился в воздухе. Как, умирая, видел её равнодушную спину.

Все эти воспоминания нахлынули разом, выстраиваясь в картину:

Пока я висел и задыхался в петле, она аккуратно убирала мою комнату. И даже после того, как она поставила стул на место, я не смог дотянуться ни до кого из них.

И это очевидно, ведь всё это было лишь предсмертным бредом.

Но в чём разница между тем видением и этой Серафиной передо мной?

Даже смерть и последующее возрождение ничего не изменило. Всё осталось прежним, кроме меня.

Я так и остался для неё тем, кому нельзя доверять. И соответственно она мне не верила.

Заслужить её доверие оказалось куда труднее, чем умереть.

И это казалось мне смешным.

— Хх…

Из горла вырвался странный звук, глухой, словно вырвавшийся сжатый воздух.

— Хх, хаа…

Я вцепился в оконную раму и начал смеяться. Сначала тихо, сдавленными смешками. Плечи дёргались, тело дрожало само по себе.

Уже не чувствуя сил держаться на ногах, я пошёл к дивану и рухнул на него.

Серафина уставилась на меня в смятении. Её глаза округлились.

— Равин, что с тобой?…

Я не ответил. Не мог ответить. Смех не прекращался.

Я откинулся на спинку дивана, сжимая живот от хохота. Из глаз текли слёзы.

Я так сильно смеялся, что даже дышать не мог.

Мне, в принципе, нравится чёрный юмор, но ведь это же, чёрт возьми, даже не смешно.

Один раз прорвавшись, смех неудержимо хлынул, как вода из сломанной плотины.

Серафина в растерянности потянулась ко мне, будто собираясь похлопать по плечу. Я оттолкнул её руку.

И продолжал смеяться, – пока не охрип голос, пока не заболел живот, – словно сумасшедший.

Не знаю, сколько времени прошло, но постепенно смех сошёл на нет.

Я тяжело дышал, откинувшись на диван. Силы вытекали из тела, оставляя меня полностью опустошённым.

Комнату снова окутала тишина. Серафина с побледневшим лицом лишь смотрела на меня. В её глазах смешались замешательство и растерянность.

Я встретил её взгляд. И очень медленно, открыв рот, произнёс:

— Я люблю тебя, Серафина. Кажется, я слишком сильно тебя люблю. Эти слова я говорил тебе каждый день, и, наверное, они уже давно ничего для тебя не значат… Но я говорю их от всего сердца.

Серафина ничего не ответила. Она просто сидела, ошеломлённо глядя на меня.

— Даже если ты не веришь моим словам. Даже если, что бы я ни делал, ты торопишься лишь обвинять меня. Даже если, сталкиваясь с чужими сплетнями, ты предпочитаешь верить словам тех чёртовых людей, которых даже ни разу не видела в лицо, а не моим… всё равно я тебя не ненавижу. Даже если сколько бы я ни старался, сколько бы раз ни говорил, что люблю тебя, а ты никогда не отвечаешь взаимностью … всё равно я тебя не ненавижу.

Если подумать, за последние три года я ни разу не солгал. Слова, что я говорил Серафине, письма, наполненные признаниями и красивыми словами… хотя бы в этом я был уверен: в них не было лжи.

— И именно это во мне отвратительно. Мне ненавистен тот, кого ты всё равно бросишь. Я делаю вид, будто мне всё нипочём, но без тебя… мне кажется, я умру.

****

Чем дальше говорил Равин, тем бледнее становилось лицо Серафины. Её голубые глаза метались по комнате, теряя направление: его лицо; пепельница, забитая окурками; смятое письмо; её собственные дрожащие руки.

Ей хотелось разозлиться.

Сказать: если так, то почему раньше не старался?

Упрекнуть: как можно так легко бросаться словами о любви, лишь пытаясь заглушить то, что произошло в хранилище запретных книг.

Но не сейчас. Каждое его слово будто душило её.

Ей хотелось броситься к нему и обнять, сказать, что всё будет хорошо. И именно поэтому она зажала рот рукой.

Разрыв помолвки уже решён. И наследнице дома Эдельгард, и отцу она уже обо всём сказала.

Что она теперь могла ему сказать?

В ушах прозвучал его смех, который уже давно стих.

Она ненавидела Равина. Ненавидела за то, что он всегда создавал проблемы, разрушал её репутацию.

И в то же время… она любила его. Не могла не любить.

Ведь она прожила вместе с ним с самого детства. С этим ужасным и в то же время таким любимым человеком.

Её сердце дрогнуло. Если она сейчас закатит сцену и скажет, что хочет отменить расторжение помолвки, то получится ли переубедить их?

Насчёт отца она не была уверенна, но Левина была бы категорически против.

Та искренне жалела её, что Серафина вынуждена выходить замуж за Равина.

Иногда даже слишком откровенно это выражала.

****

— Наверное, поэтому. Я не вынесу при жизни видеть тебя с другим человеком.

Слышать от человека, которого я люблю, пожелания смерти было невыносимым. Потому что тогда не только «Равин», но и я сам становлюсь человеком, достойным лишь смерти.

После разрыва помолвки всё уже было кончено, и однажды она выйдет замуж за другого. Но всё равно каждый день по утрам Серафина приходила в мою комнату убирать, и это вызывало во мне отвращение.

Её лицо медленно наливалось краской. Её голубые глаза дрожали, но ответа не последовало – она лишь молча смотрела на меня.

Даже такой её облик казался мне очаровательным.

Это вина «Равина». Вся причина в этих отвратительных чувствах.

И всё же я её любил. Наверное, те три года, когда я, словно клоун, заискивал, писал письма, выслушивал её упрёки за едой, терпел отказы – всё это время, проведённое с ней, было ценным для меня. Даже если она не верила мне, даже если презирала, даже зная, что в итоге она меня бросит – как и сейчас.

— Расторжение помолвки.

Наконец Серафина выдавила слова. Её голос был тих и тонок, как писк комара.

— Давай поговорим об этом в следующий раз, когда придут официальные бумаги.

Она поднялась со стула. Пошатываясь, она направилась к двери.

— Хорошо.

Я ответил и в оцепенении смотрел ей вслед.

Дверь закрылась, и она ушла. В комнате остались лишь удушливый запах табака и лёгкий ароматом сирени.

Я поднял со стола конверт с обожжённым краем от сигареты.

И медленно разорвал его. На две части, на четыре.

Обрывки бумаги безвольно осыпались сквозь пальцы.

Ожившие краски

Мне велели собирать концовки, но никто не говорил, что нужно вешаться. Наверное, из-за того, что я сам снес себе голову, какое-то время я явно был не в себе.

Впрочем, возможно, это всего лишь предлог, рождённый из страха умереть. Всё же, болтаться на верёвке, дёргаясь в агонии, – это чертовски больно.

Может быть, не так уж важно, умру я или нет. Ведь концовку увижу не я.

После смерти я всё равно не узнаю, как дальше закрутится мир.

С самого начала я был лишь случайным персонажем, который появляется на короткое время в истории и потом бесследно исчезает. Что изменится, если такой никчёмный негодяй сгинет? Ничего значимого.

Похоже, я и сам слишком переоценивал свою ценность. В конце концов, «Равин» всего лишь человек, которого бросает невеста и изгоняет семья. И я по идее от него не должен сильно отличаться.

Если хочу увидеть конец, нужно следовать за течением оригинальной истории, где главный герой Кайл сможет достичь любую из концовок.

Но рядом с ним я быть не мог. Ведь у меня нет никакой возможности сблизиться с ним.

Хотя в прошлом я пробовал пару раз. Возможно, потому что тогда я совсем недавно стал «Равином» и был переполнен самоуверенностью.

Знаете же, когда попадаешь внутрь игры, начинаешь носиться туда-сюда, искать какие-то бесполезные предметы или людей, или же, будто всё тебе подвластно, лезешь в каждую щель.

Я тоже таким был. Потому что думал, что я – главный герой.

Я был уверен, что уж точно не останусь каким-нибудь отбросом, которого выведут на сцену один раз и вскоре спишут со счетов.

Пока прошлое не начинало путаться у меня под ногами, я верил, что смогу сделать всё, ведь я знал сюжет. И если покажу, что исправился, то люди вокруг пересмотрят своё отношение и протянут мне руку помощи.

Я кружился вокруг Кайла, и всякий раз, как выпадал шанс на встречу, искал возможности подойти к нему поближе.

Конечно, теперь-то я прекрасно понимаю, что толку не было. Даже если удавалось столкнуться взглядами или мы обменивались парой слов — и Кайл тут же находил предлог уйти.

Однажды я всё же поймал его и, униженно цепляясь, попытался извиниться за то, что «Равин» доставал его, и сказал, что хочу сдружиться.

В итоге я получил лишь кислую мину и, из-за того, что кто-то за нами проследил, мерзкие слухи – подонок Равин ухлёстывает за мужчинами.

Даже если я продолжу жить и как-то держаться, отменить помолвку всё равно не выйдет.

Семья Серафины сделает всё, чтобы оторвать её от меня. Да и Левина – пожалуй, тоже. Для неё сам факт, что я дышу рядом с кем-то и продолжаю существовать, возможно, уже пятно на чести рода.

Но у меня ещё осталось место, куда могу вернуться.

Остаётся лишь выжить и продержаться. До тех пор, пока Кайл не дойдёт до конца. До любой из концовок.

Никто не сказал, сколько именно их собрать. Никто не сказал, что ещё я должен сделать. Даже сейчас перед глазами лишь одно-единственное сообщение: «Соберите концовки».

Разойдусь ли я с Серафиной, выкинут ли меня из семьи – всё это уже не имело значения.

Если только меня не отчислят из академии, я смогу как-нибудь продержаться.

К тому же я и не совершал ничего такого, за что меня могли бы отчислить.

Даже инцидент с запретным книгохранилищем – в конце концов, сама уважаемая председатель студсовета лично подтвердила мою невиновность, так что повторно поднимать этот вопрос никто не посмеет.

Буду просто убивать время, зарывшись где-нибудь в пыльные книги на задворках библиотеки, или буду валяться у себя в комнате, уставившись в потолок. Такая жизнь была мне вполне привычна.

Со временем появятся то ли демоны, то ли дьяволы, и студенты окажутся втянутыми в это, многие погибнут по разным причинам. Но, если ты не являешься главным героем или героиней, то мало кого будет волновать твоя смерть. И таких людей будет полно.

И, к сожалению, я не принадлежал ни к одной из этих двух категорий. Да и вообще, я сильно сомневаюсь, что кто-то хоть сколько-нибудь считает меня человеком.

В таком мире что я мог сделать? Наверное, ничего.

Даже если бы я попытался помочь и указал на слабое место какого-нибудь демона, тут же нашёлся бы умник, который заявил бы: раз он это знает, значит, наверняка сам с ними заодно, демонопоклонник. И тогда меня привязали бы к столбу и сожгли заживо.

До сих пор, хоть я и был внебрачным ребёнком, всё же пользовался кое-какими дворянскими привилегиями, и подобных дикостей со мной не случалось. Но этот мир вполне способен на такое.

В итоге у меня оставался только один выбор. И уже то, что вообще имелся хоть какой-то выбор, можно было считать удачей.

До того, как я пустил себе пулю в лоб, выбора ведь вовсе не существовало.

Мне нужно было во что бы то ни стало сблизиться с Эстель.

Но как? Единственный раз, когда я сблизился с Эстель, – это тот случай, когда после драки с Маркусом Левина позвала её к себе.

Вдруг подойти и, будучи для неё совершенно чужим человеком, завести разговор о книгохранилище – это явно не вариант.

Может, я просто слишком туп, но складывалось так, что как выбор у меня осталась лишь Эстель, так и способ встретиться с ней оказался только один.

Я взял со стола недопитую бутылку. И, приставив её к губам, одним махом осушил до дна.

Затем сделал глубокий вдох и со всего размаху ударил бутылку о стол.

*Дзынь!*

Звук разбившегося стекла разорвал тишину в комнате. Осколки рассыпались, но удар был не настолько сильным, чтобы разлететься по всему полу.

Я поднял один из них – самый крупный и острый. И на мгновение уставился на него. В треснувшей грани мерцал слабый свет лампы.

Всё-таки я ненавижу боль.

Я снова положил осколок на стол и достал из-за пазухи сигарету. Закурил, глубоко затянулся. Горький вкус расплылся по рту.

Долго смотря на расколотую бутылку, моё отражение в стекле казалось чужим. Потому что это было лицо «Равина». Не то, с которым я когда-нибудь вернусь домой.

По факту, нужно всего лишь оставить небольшую рану. Не задеть себе что-то жизненно важное, а просто ранить так, чтобы пошла кровь. Чтобы Левина позвала Эстель.

Я снова взял осколок. И, не колеблясь, полоснул себе по руке.

Острая боль разошлась по всей руке. Кожа разорвалась, и алые капли медленно выступили наружу. Спустя мгновение горячая, липкая жидкость потекла вниз по руке и закапала на пол.

Рука начала окрашиваться в красное. Сначала тонкая линия крови тянулась за каплями, а потом растеклась вширь, словно кто-то мазал кистью.

Больно было до одури, казалось, что сдохну от этой боли, но всё же я подумал, что терпеть можно. Я оставил руку, с которой капала кровь, как есть, и снова опустился на диван. Закурил сигарету.

Одну за другой – я начал дымить без остановки. Докурил одну – тут же прикурил другую. Комната вмиг наполнилась табачным дымом и запахом крови. Странное, нелепое сочетание.

Вид раны был не из приятных, поэтому я снова натянул рукав. Ткань пропитывалась кровью, но всё же это было лучше, чем выставлять порез на всеобщее обозрение.

И так я ждал Левину. Свою сводную сестру, которая, радостно ухмыляясь, принесёт письмо о моём изгнании из семьи.

*Тук-тук*

Безжизненный стук нарушил тишину и больно резанул по ушам.

— Равин! Я знаю, что ты там. Открывай дверь.

Резкий, до боли знакомый голос прозвенел в ушах, но я не стал подниматься.

Всё равно войдёт сама. Я ведь и не запирал дверь.

И вскоре, со скрипом, входная дверь распахнулась.

Левина вошла внутрь, зажав нос пальцами. Её каблуки стучали по полу, который я не убирал уже несколько дней, и она демонстративно наступала на носочки, словно боялась испачкаться.

— …Что за запах. Даже звери живут чище, чем ты.

— Говори, зачем пришла.

Идеально выглаженная форма, без единой пылинки, и аккуратно зачёсанные белоснежные волосы.

Вместо ответа Левина достала из-за пазухи пухлый конверт и уже собиралась бросить его на стол, как вдруг наши взгляды встретились. Её глаза скользнули вниз.

На полу застыла лужица крови, стекающая с моей руки.

Брови Левины едва заметно дёрнулись. Её взгляд метался между кровавыми следами, осколками разбитой бутылки и мной – спокойно сидящим на диване и курящим сигарету.

На лице проступила смесь лёгкого замешательства и раздражения.

— Что, чёрт возьми, тут произошло?

Её голос прозвучал холодно, как ледяная глыба. Будто всё происходящее – лишь очередной виток надоевших моих выходок.

— А разве не видно? Я поранился.

Я безразлично ответил и пожал плечами. Поднял раненую руку, и из-под промокшего рукава ещё явственнее проступила алая кровь.

Она ещё сильнее нахмурилась, но так и не подошла ближе. Просто продолжала стоять у двери, удерживая безопасную дистанцию, и наблюдать за мной.

— Где твоя гордость? Ты настолько жаждешь внимания, что готов делать подобное?

— Если бы я хотел внимания, вы бы уже смотрели на мой повешенный труп.

— …«Вы»?

Левина будто на миг растерялась.

— Просто оговорился. Позови кого-нибудь, чтобы меня вылечили.

Я потушил сигарету в пепельнице и произнёс это безразлично. Будто больная рука принадлежала вовсе не мне, а кому-то другому.

Ожившие краски

Левина какое-то время молчала. Её взгляд метался между кровью, стекающей с моей руки, и осколками стекла на полу, словно она не могла решить, как воспринять происходящее.

Эмоции, промелькнувшие на её лице, вскоре скрылись за привычной маской равнодушия. Тем самым утомительным выражением, которое я видел каждый день.

Она тяжело вздохнула. В её дыхании смешались раздражение и усталость. Она чуть приподняла брови, выпуская воздух из лёгких, и этим самым выдала своё недовольство.

— Равин, не знаю, где ты нахватался этого, но ты правда думаешь, что что-то изменится?

Произнесла, наконец, она. Голос её звучал ещё ниже и холоднее обычного.

И всё же я не ощущал страха. Хотя, жалкий «Равин» бы уже стелился перед ней и извинялся, как пёс.

— Решение изгнать тебя из семьи принял отец. И я здесь ничего больше сделать не могу.

Она медленно прошлась по комнате и будто оценивала всё вокруг.

— Ты уже не в том возрасте, чтобы устраивать истерики и надеяться, что это что-то решит.

Её взгляд был направлен не на меня. На пыль, осевшую в углах, на разбросанную одежду, на осколки бутылки. Словно всё это было частью меня, и рассматривать его значило рассматривать меня.

Но прямо в глаза она никогда не смотрела. Такой уж человек Левина.

— Ты сейчас ничтожный, жалкий человек. Хотя… был ли ты когда-нибудь другим?

Она остановилась прямо передо мной. И уставилась сверху вниз. Как всегда.

Этот взгляд, это выражение, этот её облик – всё вызывало во мне отвращение.

— Думаешь, если порежешь себя, найдётся хоть один человек, которому будет не всё равно? Кто-то обратит на тебя внимание, а? Да даже дети, которых из-за проступков отправляют в монастырь, до такого не опускаются. Все прекрасно понимают, что подобное – лишь дешёвые капризы избалованных детей, недостойных называться взрослыми.

Что бы она ни говорила, мне было до лампочки. Боль была такая, что хотелось заорать: «Да позови ты уже Эстель!» – но я понимал, что лучше промолчать. Ведь я до сих пор даже не был с ней знаком.

Левина посмотрела на мою рану. Кровь так и не останавливалась, продолжая струиться. Но на её лице ничего не изменилось.

— Или всё из-за истории с помолвкой? Ты ведь понимаешь, как смешно выглядит – член семьи Эдельгард докатился до такого из-за какой-то девчонки?

Я собирался молчать, но стоило коснуться темы с Серафиной, и слова сами сорвались с губ с издёвкой.

По крайней мере, для меня Серафина… нет, точнее, для «Равина» она никогда не была «какой-то девчонкой».

— Да, наверное, из-за помолвки. Она даже словом об этом со мной не обмолвилась – но зато с уважаемой наследницей Эдельгард всё решила заранее.

Левина не ответила и просто уставилась на меня. На её лице впервые проступило нечто отличное от вечной маски безразличия – какое-то непонятное, отрешённое выражение.

Я раздавил в пепельнице докуренную сигарету. И снова достав новую, зажал её в зубах.

Левой рукой я раскрыл коробок спичек. Рука мелко дрожала.

Вытянул одну спичку и, трясясь как калека, чиркнул. С треском загорелось пламя. Но трясущаяся рука не смогла поднести огонь точно к кончику сигареты. Огонёк чуть повис в воздухе и вскоре погас.

— Ах, чёрт… Сестра… вернее, нет. Левина, прикурить поможешь?

Она не ответила. Даже не шелохнулась. Просто смотрела сверху вниз.

Похоже, всё же она сбита с толку. Ну да, я бы тоже задумался, как реагировать, увидев человека, который полоснул себе руку и при этом спокойно тянется к сигарете.

Попробовал снова. В этот раз пальцы держали крепче.

Вторая спичка вспыхнула, и наконец я сумел прикурить.

Вдохнув дым и задержав дыхание, я ощутил лёгкое головокружение. Даже казалось, будто боль от раны слегка отступила.

Когда я выпустил дым, перед глазами выросла мутная завеса. А сквозь неё проступило лицо Левины. И оно по-прежнему было бесстрастное.

— Сестра?

— Прости, ты же ненавидишь, когда я тебя так называю.

— Дело не в этом…

— Ничего с этим не поделаешь. Такое происходит сплошь и рядом – люди кончают с собой из-за любви.

Я не отвёл взгляда и ответил спокойно. Будто речь шла вовсе не обо мне.

— И это всё?

Я лишь молча кивнул.

Её брови слегка дрогнули. Похоже, моя покорная реакция выбила её из колеи. Она-то, наверное, ожидала, что я возражу или хотя бы начну оправдываться.

Но я давно уже так не делал.

— Тебе больше нечего сказать?

В её голосе теперь откровенно звучало раздражение. Она подошла и, вынув у меня из пальцев сигарету, раздавила её не в пепельнице, а прямо о стол. Красный огонёк зашипел и погас.

У меня не осталось сил сопротивляться. Было лишь немного жалко. Я ведь даже половину не выкурил. А в моём почти пустом кармане каждая сигарета была на вес золота.

— Что бы я ни говорил, всё равно ведь правой окажешься ты. Нет, не так… ты должна быть права.

— …

— Я умолял тебя простить меня в последний раз – кажется, два или три года назад. Обещал, что больше так не будет. Но что бы я ни сказал дальше, ты даже слушать не стала.

Я слабо улыбнулся. Если бы я сорвался на злость или раздражение, выглядел бы совсем жалким.

Левина не смогла ответить. Она лишь смотрела на меня сверху вниз с застывшим лицом.

Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Голова кружилась то ли от потери крови, то ли просто от усталости. И мне показалось, что даже если усну прямо так, – будет не страшно.

— …Проснись.

Раздался голос Левины. Казалось, в нём стало чуть меньше резкости, чем обычно. Может, мне просто показалось.

— Я найду целителя. До тех пор держись, не отключайся.

Я не открыл глаз. Так и лежал на диване, не шелохнувшись. Даже ответить сил не было.

Вскоре послышались шаги. Стук каблуков постепенно удалялся, потом хлопнула дверь.

Комната вновь погрузилась в тишину. Хотя запахи были почти удушающие.

На полу валялись осколки бутылки, и в воздухе смешивались запахи старого алкоголя, затхлого табака и крови.

Я заметил раздавленную Левиной сигарету. Огонёк ещё тлел – она окончательно ещё не погасла.

Я схватил её дрожащей рукой и хотел затянуться, но кровь, стекавшая с моей руки, залила и потушила огонь.

Сколько прошло времени? Вновь послышался скрип открывающейся двери.

В комнату вошла Эстель, с любопытством оглядываясь по сторонам. Почудилось даже, будто от неё тянет запахом яблока.

— И вправду, всё как в слухах. Полный бардак. Пахнет спиртом, дымом… тьфу! Ты тут вообще убираешься? Как и сказала твоя сестра, сюда никакой человек бы не сунулся, не то, что жить.

Звонкий голос с дразнящей интонацией. В белых одеждах священницы стояла святая – Эстель.

— Обычно в такие моменты всякие мелкие дворянчики начинают орать: «Как ты смеешь меня поучать!» – и беснуются. А ты кажешься другим? Или просто сил уже нет возмущаться от боли?

Она оглядела комнату и наконец встретилась взглядом со мной, лежащим на диване. На миг её озорная улыбка дрогнула и погасла. Эстель пару секунд смотрела на меня в растерянности.

Но затем слегка качнула головой и вновь вернула обычное выражение лица.

— Ну и видок у тебя.

Она заговорила вновь, её голос звучал бодро, но в нём сквозил холодок. Она подошла ближе и присела на корточки прямо передо мной.

От её лёгкой, почти игривой манеры я и сам невольно сорвался на шутку:

— Разве не стоить для начала постучаться?

— Дары святого духа, благословение и слово Господа всегда приходят без предупреждения.

— Только вот я не особо верующий.

Она пожала плечами, как бы обрывая разговор:

— Ну и, это ты сам сотворил? Или кто-то помог?

Затем она без тени смущения подняла мою кровоточащую руку.

Холодные пальцы коснулись раны. От резкой боли я невольно поморщился. Увидев мою гримасу, она усмехнулась, будто ей было забавно.

— Больно, да? Ну ещё бы. Живую плоть разорвал – разве может не болеть?

С легкой улыбкой она поднялась. Окинув взглядом стол, взяла мою пачку сигарет.

— Можно?

— Если и мне прикуришь.

— Ну да, не каждый день у тебя будет шанс выкурить сигарету, зажжённую самой святой, верно?

Она вынула две сигареты. Одну зажала губами сама, другую сунула мне.

Чиркнула спичкой и прикурила сначала себе. Затем взяла мою сигарету, зажгла её от своей и вернула мне в рот.

Кажется, даже она сама слегка смутилась от сделанного. И раз она хотела скрыть это, я ничего не сказал.

Я глубоко затянулся – лёгкие наполнил привычный дым. Она тоже сделала глубокую затяжку и чуть нахмурилась.

— Фу, гадость какая.

Сказав это с кривоватой улыбкой, она протянула руку к моей. Из её ладони разлился тёплый мягкий свет.

Рваная рана на руке на глазах затягивалась. Плоть восстановилась, кожа сомкнулась гладкой линией.

Кровь на рукаве осталась, но самой раны больше не было – даже шрама.

— Ну? А «спасибо»? Лечение, конечно, оплатит твоя сестра Левина, которая чуть ли не на коленях умоляла меня помочь, но вежливость-то никто не отменял. Или у вас, в вашем великом роду Эдельгард, не учат такому?

Я вспомнил наш прошлый разговор и невольно усмехнулся, тихо произнеся:

— Спасибо.

— …А? Эм… ага.

Похоже, она не ожидала услышать благодарность так прямо и искренне, потому ответила как-то неловко и отвела взгляд. На мгновение Эстель замолчала, а потом, будто вспомнив что-то, спросила:

— Слушай, а мы с тобой случайно раньше не встречались?

— Нет, не думаю.

Спокойно ответил я. Эстель наклонила голову, слегка недоумевая.

— Странно… а вроде не похоже, что вижу тебя впервые.

Она погрузилась в раздумья.

— Ах да, запретное книгохранилище. Тогда же целая шумиха поднялась. Кажется, на дисциплинарном комитете я тебя и видела. Но сошлось на том, что ты не причастен к этому?

— Потому что это была ты.

На миг лицо Эстель застыло, но тут же вернуло привычное выражение с лёгкой усмешкой.

— Я? Почему ты так решил?

— Ну… просто так показалось.

Как и в прошлый раз, Эстель ловко выхватила у меня из рук горящую сигарету и, сузив глаза, с любопытством уставилась на меня.

— Как много ты знаешь?

Ожившие краски

Она протёрла яблоко рукавом своей белой рясы. Раз, другой – и откусила крупный кусок.

*Хруст*

Сочный, звонкий звук прорезал тишину в комнате. Сладковато-кислый аромат разлился по воздуху, вплетаясь в тяжёлую смесь табачного дыма и запаха крови.

Эстель, зажав между пальцами мою недокуренную сигарету, лениво покачивала её, словно играясь. Щёки у неё слегка порозовели.

— Итак.

Сказала она.

— Как много на самом деле ты знаешь?

Я не ответил. Просто глубоко затянулся сигаретой, которую она вернула мне. Знакомая горечь обожгла язык.

— А как ты думаешь, сколько я знаю?

Медленно выдыхая дым, я задал встречный вопрос. Серое марево повисло между нами.

Эстель какое-то время пристально смотрела на меня, не отводя взгляда. А потом улыбнулась.

— Знаешь, что отвечать вопросом на вопрос – дурной тон?

— Ты ведь сама сейчас делаешь то же самое.

— Мне можно, я ведь святая. А Господь вообще любит только лишние вопросы задавать. И не давать никаких ответов.

Она проговорила это и присела рядом с диваном.

Белое одеяние волочилось по грязному полу. Ткань впитала лужицу моей крови, но, похоже, ей было всё равно.

— Интересно, сколько же ты знаешь? Наверное, вот это – точно нет.

Эстель подперла щёку ладонью и посмотрела на меня снизу вверх. Её алые глаза, в темноте комнаты, казались особенно яркими.

— На самом деле святой плевать, умрёт кто-то несправедливо или нет.

Продолжая говорить, она подняла с пола осколок стекла. Довольно крупный и с острыми краями.

Покрутив его в руке, она со всего размаху вонзила в поверхность стола.

*Треск*

Осколок-то остался цел, но по столе пошла трещина.

Наверное, если направить на эту девушку револьвер и спустить курок, пуля просто смялась бы.

— А ещё, что она нарочно не стала мешать, когда в запретном книгохранилище выпустили монстра. Ну как? Если кто-то посмел бы распускать такие истории, то его точно бы вздёрнули на виселице.

Я безразлично затушил почти докуренную сигарету в пепельнице и тут же достал новую.

Покуривая, я посмотрел на Эстель, которая всё ещё улыбалась своей насмешливой улыбкой, и тихо сказал:

— Ну не знаю, я вот слышал, что ты самолично объявила нескольких ни в чём не повинных священников еретиками и убила их.

Улыбка моментально исчезла с её лица. Она прищурилась и уставилась на меня.

— Хватит. Не продолжай. Они были грешниками. По моим меркам.

Её голос сорвался на раздражённые нотки. Она снова потянулась к моей пачке, достала сигарету и зажала её губами.

Озиралась в поисках спичек, но быстро махнула рукой и поднесла кончик к огню моей горящей сигареты.

Огонь перешёл, два алых уголька загорелись рядом.

И в тот же миг она, как ни в чём не бывало, устроилась у меня на коленях. Движение вышло удивительно естественным.

Эстель обвила рукой мои плечи и, выдохнув дым, резко пустила его мне прямо в лицо.

— Не важно, что я сама говорю. Но когда это исходит от других – терпеть не могу. Не знаю почему, но именно от тебя особенно. Так что я хочу слышать из твоих уст только приятные слова.

Едкий дым застилал взгляд. В её дыхании ощущался лёгкий фруктовый аромат, смешанный с табачным.

Её пальцы коснулись моего лица. Затем медленно скользнули вдоль бровей.

Кончики пальцев были тёплыми, но отчего-то безжизненными.

Они спустились по переносице и мягко щекотнули кончик носа. Жест казался игривым, но в её глазах не было ни капли улыбки.

— Хм…

Она издала протяжный звук, будто обдумывая что-то, и кончиками пальцев провела по моим губам. Лёгким нажимом тронула нижнюю, очерчивая её линию.

— А ведь люди…

Эстель прошептала. Её дыхание коснулось моей щеки.

— Стоит им оказаться рядом со мной… даже самые высокомерные дворяне дрожат, боясь, что за одно неверное слово я отправлю их прямиком в ад.

Её пальцы скользнули по линии моей челюсти до самого уха. Нежно сжала мочку моего уха, а затем мягко отпустила.

Стало щекотно. Я отдёрнул голову, но её рука не отступила. Похоже, моё лицо казалось ей занятным.

— Почему ты не дрожишь, как остальные?

Уголки её губ вновь тронула лёгкая улыбка.

— Потому что я уже долго общаюсь с человеком куда хуже тебя.

— С Левиной?

Я пожал плечами. А она едва сдерживая смех, слегка подрагивала у меня на коленях.

Её ладони обхватили мои щёки. Лицо приблизилось так близко, что кончики носов почти соприкоснулись.

— Точно. Хаха… Левина и не на такое способна.

Пальцы Эстель медленно проскользнули в мои волосы. И то нежно взъерошивала их, то снова мягко приглаживала.

— Если бы у меня был такой брат, как ты, я бы с ним хорошо обращалась.

Забрав у меня сигарету, она бросила её куда-то за спину и тихо добавила:

— Завтра приходи к церкви у задних ворот. У нас там есть куда лучше, чем эта дрянь. Я и сама раньше не знала, но, оказывается, церковь такими вещами полна.

— И выпивка тоже есть?

— Сколько угодно. Правда, в основном вино.

— Если я прихвачу себе пару бутылок, не страшно?

— Конечно. Кто меня остановит, если я сама собираюсь их взять?

Так мы с Эстель болтали, пока дверь не распахнулась.

*Скрип*

Раздался резкий, неприятный звук. В комнату вошла Левина. Её лицо было мрачнее обычного.

Казалось, она пришла проверить, жив ли я ещё.

Но взгляд её сразу упал на нас: на меня, сидящего на диване, и на Эстель, устроившуюся у меня на коленях с зажатой в зубах сигаретой. Особенно – на запачканную рясу святой и на то, с какой лёгкостью та курила.

Хмурое лицо Левины стало ещё суровее.

— Кажется, я просила тебя только перевязать его.

Голос Левины прозвучал холодно. В нём чувствовалось едва сдерживаемое раздражение.

— Или это ты, Равин, всё это затеял? Даже если ты полный дурак, уж на святую руку поднимать – это за пределами идиотизма. Ты хоть понимаешь, чем тебе это грозит?…

Она с усилием надавила пальцами на виски, словно борясь с мигренью. Но тут Эстель перебила её:

— Это я сама подошла первая.

Она произнесла это, сидя у меня на коленях и бросая Левине дерзкий взгляд.

— Что? Всё равно ведь собираешься от него избавиться.

Эстель ответила так, словно в этом не было никакой проблемы.

Медленно выпустив струю дыма, она затем спокойно раздавила сигарету о стол.

— Это семейное дело. У тебя здесь нет права вмешиваться.

Левина напряглась. Она шаг за шагом медленно приблизилась к нам.

Но Эстель и не подумала отступать. Напротив – смотрела на неё снизу вверх с любопытством, словно найдя новую забаву.

Если честно, я только и думал о том, что было бы куда лучше, если бы обе они убрались к чёрту из моей комнаты и устроили свои разборки подальше от меня.

— Семейное дело, говоришь? Тогда почему ты меня сюда позвала? Разве семья не должна заботиться друг о друге? Бинт хотя бы наложила, что ли.

Эстель слегка стукнула пальцами по моей руке и добавила:

— При такой срочной ситуации только ты могла ему помочь.

Ответ Левины был резким:

— То, что мы вместе охотились в группе Кайла, ещё не даёт тебе права говорить со мной на равных.

Эстель расхохоталась. Она будто специально раздражала Левину своим смехом.

— Заткнись и убирайся. Я не закончила разговор с Равином.

В её правой руке был конверт.

Вероятно, она собиралась официально объявить о моём изгнании из семьи. Хотя слушать мне это уже не в первой.

— А вот и нет. Лечить я закончила, а вот оплату ещё не получила. Так что этого парня оставь мне. Я о нём хорошо позабочусь. Всё равно ведь собираешься вышвырнуть его из семьи, верно?

Левина посмотрела на Эстель усталым взглядом. Точно так же, как обычно смотрела на меня.

— Эстель, не переходи черту. Пока что он всё ещё мой брат.

— Ну вот? Ты же сама говоришь, что собираешься от него избавиться.

Эстель нарочно не встала с моих колен, а вместо этого схватила меня за запястье и подняла руку. Пальцами провела по тому месту, где недавно была рана, и насмешливо сказала:

— И вообще, разве нормальная сестра оставила бы брата в таком состоянии?

— Тебе-то какое дело…

Левина запнулась на полуслове, будто что-то пришло ей в голову. На её обычно неподвижном лице едва заметно расплылась ухмылка.

— Ах да. Святая ведь как-то упоминала, что у неё в детстве был младший брат?

Она медленно поднялась с моих колен.

А затем подняла с пола пустую бутылку.

*Дзынь!*

Эстель прицелилась в Левину, но метнула её в стену.

Стекло разлетелось вдребезги.

Резкий звон расколол воздух.

Осколки брызнули во все стороны.

На щеке Левины появилась тонкая царапина. Выступила капля крови.

Алый след резко выделялся на белой коже. Но она даже глазом не моргнула.

Обе они лишь смотрели друг на друга.

— Завтра увидимся.

После долгой тишины заговорила Эстель. Голос её был удивительно спокойным.

Она легко провела ладонью по щеке Левины. И рана тут же исчезла, словно её и не было.

Приведя в порядок смятую рясу, она подмигнула мне и, будто ничего не случилось, вышла из комнаты.

Дверь закрылась, и в комнате остались только мы с Левиной.

Как только Эстель ушла, Левина устало выдохнула и, опустившись на стул, где та сидела, тихо произнесла:

— Она сумасшедшая. Даже не думай сближаться с ней.

В её правой руке всё ещё был сжат лист – официальное извещение о моём изгнании.

Ожившие краски

В её правой руке был зажат конверт. Письмо, в котором наверняка говорилось, что семья отрекается от меня.

Сидя в кресле с безупречно прямой осанкой, она держала его так, что считай, прямо говорила о своих намерениях.

И кто же здесь сумасшедший?

Моя сестра? Или я сам, спокойно сидящий рядом?

По крайней мере, я предпочёл решить, что таковым является именно человек передо мной.

Я не ответил и просто поднялся. Сидеть лицом к лицу с сумасшедшим не сулит ничего хорошего.

Левина посмотрела на меня. Её взгляд так и говорил, что ждёт от меня ответа.

Вместо этого я опустил глаза на осколки стекла, рассыпанные по полу.

Остатки бутылки, которую бросила Эстель. Она метнула её в стену, но осколки разлетелись по всей комнате.

Стекло хрустнуло под ногами. Я присел перед ним на корточки и голыми руками стал поднимать самые крупные куски. Холодное стекло обжигало кончики пальцев.

— Равин.

Раздался тот самый привычно низкий и спокойный голос Левины.

— Решение об изгнании из семьи уже принято. Но если у тебя есть пожелания, я готова выслушать…

Я не ответил. В ладони ощущалась острая грань стекла.

Оно было холодным, но отвращения не вызывало.

Осколок лёг в мою руку. Словно складывая пазл, я поднимал один за другим, собирая разбросанные фрагменты. Хотя вернуться в изначальную форму им, конечно, уже не суждено.

— Ты меня слушаешь?

— Слушаю.

Я коротко ответил и поднял следующий кусок.

Он оказался особенно острым. Кончик пальца чуть кольнуло.

Наверное, осталась крошечная царапина, но крови не было.

Я не владел никакой магией и даже в доме не держал веника. Так что приходилось подбирать осколки руками. Ведь спать среди стеклянных осколков – сомнительное удовольствие.

Думать о том, что ночью можно вдохнуть стеклянную пыль, казалось ужасным.

— С сегодняшнего дня ты официально отречён от семьи.

Сказала Левина. Так спокойно, словно сообщала о погоде.

— Возможно, это будет последнее письмо отца, которое ты получишь.

Нет, её тон прозвучал даже более буднично, чем если бы говорила о погоде.

Она слегка встряхнула конверт в руке. Послышался шелест бумаги.

Даже если бы сам «Равин» получил это письмо, вряд ли оно произвело бы на него впечатление. Ведь, наверное, это вообще первое письмо, которое он получает.

— С этого момента ты больше не имеешь права носить фамилию Эдельгард. Официально ты больше не мой брат.

Я на миг остановился. В ладони уже накопилась приличная горсть стеклянных осколков.

Я молча посмотрел на них. А потом снова протянул руку к оставшимся.

— Это ведь не вся моя жизнь.

— Что?

Её голос впервые дрогнул.

Я пожал плечами, словно речь шла о пустяке. И, по сути, так и было.

— Эта дурацкая фамилия – не вся моя жизнь.

Будь то изгнание из семьи или расторжение помолвки – всё это не имело значения, если у меня останется возможность вернуться домой. От того, умру я или нет, мир, похоже, никак заметно не менялся.

Вся разница лишь в том, что после того, как я умер, повесившись, извиваясь всем телом в петле, сводная сестра, ненавидевшая и терзавшая меня всю жизнь, стала чуть-чуть добрее.

И этого было слишком мало, чтобы захотеть умереть снова.

Я сгребал ладонями мелкую стеклянную крошку, смешанную с пылью. Ощущение шершавости было неприятным.

Пол был холодный, пыль – сухая, рыхлая.

Когда я в последний раз убирал эту комнату? Не помню. Здесь время текло странно.

Думаю, если бы кто другой пару раз умер, а потом снова вернулся к жизни, тоже стал бы таким.

— Дворянский титул, имя семьи… Всем, чем ты до сих пор довольствовался, – исчезнет. Ты окажешься на улице, как последний оборванец. И всё равно смеешь утверждать, что это не имеет значение?

Голос Левины стал резче. В нём слышалось искреннее недоумение.

И это было естественно, ведь у неё было всё. Имя семьи, уважение людей, талант, которым можно гордиться.

Так что, для «Равина» это действительно было бы всем.

— Всё, чем я довольствовался, говоришь…

Её слова гулко отдавались в ушах, словно эхо.

То, чем довольствовался… Лично я не помню ничего, что принесло бы мне радость. Даже роясь в памяти «Равина», я находил только то, что его вечно прижимали, шпыняли и унижали.

— Ничего хорошего я не помню. Может, если бы я родился простолюдином, то жил бы куда счастливее.

— Ты…

— Знаю, что говорю чепуху. Но ведь я слишком многое потерял. Хотя, это же всё моя вина, верно?

Я слышал её дыхание – короткий вдох, выдох, ещё вдох…

Будто она хотела что-то сказать, но передумала.

Комнату вновь заполнила тишина. Тяжёлая, вязкая тишина.

— Твердила тут про дурной тон, а сама ушла, даже не убрав за собой.

Не желая продолжать утомительный разговор, я поворчал на Эстель.

Левина долго молчала. Просто наблюдала, как я молча ползаю по полу, собирая осколки.

Её взгляд будто вонзался мне в спину, как гвоздь. Он жёг.

В комнате слышались только тихий скрежет моих колен по полу да звонкое соприкосновение стеклянных осколков.

В тишине…

— Рука.

Вновь прозвучал голос Левины – он снова был бесстрастным. Даже холоднее, чем прежде.

— Кровь идёт.

Лишь тогда я опустил взгляд на свою руку. Такое трудно было даже назвать кровотечением.

На кончиках пальцев и в ладони местами выступили крошечные капли. Так мало, что если не присматриваться – и не заметишь. Будто алые точки.

Боли почти не было. Лишь лёгкая липкость ощущалась явственно.

— Тогда может уберёшь сама. Считай это последней милостью для изгнанника.

Даже если порежусь сильнее – не беда. Завтра схожу к Эстель, она что-нибудь да сделает. Вряд ли святая выставит вон, если к ней придёт человек с кровью на руках.

Каким бы человеком ни была, она всё-таки святая.

Я произнёс это равнодушно. И снова потянулся к полу.

Осколков оставалось ещё много.

И тут Левина поднялась со стула.

— Прекрати.

Она встала прямо передо мной. Её тень накрыла меня.

Я поднял голову и посмотрел на неё. Лица из-за света за её спиной почти не было видно.

— Почему?

— Потому что грязно.

Она ответила коротко. В её голосе звучало нечто помимо презрения. Что именно – я не понял.

Я поднялся и высыпал стеклянные осколки из ладоней в ближайшую урну.

— Это всё, что ты хотела сказать?

Я дал понять, что неплохо бы ей уже уйти. Но Левина всё же ответила:

— Из-за расторгнутой помолвки тебе всё равно скоро придётся заглянуть в поместье.

— Куда именно?

— В главный дом.

Сказала она так, словно это было само собой разумеющимся.

— Отлично. Ты же терпеть не могла, что я держался возле Серафины – вечно твердила, что её жалко.

Сказал я с насмешкой. Её брови чуть дрогнули.

— …Я приказала перенести все твои вещи из комнаты. В небольшой задний флигель[1].

— Как любезно.

— Это меньшее, что я могу сделать. Если чего-то не хватает – скажи дворецкому.

Она говорила дальше, будто зачитывала список дел, которые нужно выполнить.

Так Левина поступала всегда. Отбрасывая какие-либо эмоции, сообщала факты.

Наверное, даже тогда, когда после смерти мамы она с облегчением сказала, что в главном доме больше не будет обитать шлюха, – это тоже было лишь «фактом».

Протянутый мне конверт я так и не взял. И она больше не настаивала. В итоге он оказался на столе.

— И ещё…

Левина замолчала. Её взгляд блуждал по комнате, словно она не знала, куда его направить.

Осколки разбитого стекла. Пятна крови на полу. Тяжёлый воздух, пропитанный смесью запаха яблока и табака.

Затем она снова посмотрела на меня.

— И ещё…

Вновь начала она, но слова так и не последовали. Губы лишь беззвучно шевельнулись.

— А. Да. Вскоре отец отойдёт от дел, и я стану главой рода. Ты ведь вырос в доме Эдельгард, так что после выпуска… в главном доме тебе места не будет, но я позволю тебе жить в флигеле.

Голос её дрожал едва заметно. На лице впервые промелькнула тень неуверенности. Пальцами она коснулась шеи, будто ища опоры.

— С отоплением там плохо. Дом давно пустует. Если нужно что-то ещё…

— Не нужно.

Левина замолкла.

— Время, проведённое нами вместе, было отнюдь не таким уж приятным, согласна?

Я кивком указал на дверь.

Левина ничего не ответила. Лишь смотрела на меня – как всегда молча, с выражением недовольства.

После недолгой паузы она развернулась. И направилась к двери.

Скрип, и затем глухой хлопок. Звук закрывшейся двери прозвучал особенно громко. Комната снова погрузилась в тишину.

Я долго сидел неподвижно, попеременно глядя то на конверт, оставленный Левиной, то на недособранные стеклянные осколки.

По привычке я потянулся за сигаретой, но, заметив, что пачка пуста, снова убрал её. Затем посмотрел на ладонь, из-за которой Левина так суетливо твердилa, будто у меня кровь идёт.

Немного поцарапано, но ни единой капли так и не выступило.

****

На следующий день я отправился к небольшой церкви у задних ворот академии.

Утренние лучи пробивались сквозь витражи и раскладывались на полу разноцветными узорами. В воздухе витал тяжёлый запах пыли.

Эстель уже ждала меня. Она растянулась на самой длинной скамье, словно на собственной постели. Её ряса была ещё более помята, чем вчера.

— Ужинал?

Спросила она с улыбкой.

И следа не осталось от вчерашней раздражительности. Она казалась другим человеком.

— Нет.

— Так и знала.

Она поднялась и подошла ко мне. Достала яблоко и протёрла его рукавом своей рясы.

— Держи.

Я машинально принял фрукт.

— С этого дня будем ужинать вместе.

Вместо ответа я откусил кусок яблока и кивнул. Почему-то казалось, что меня пытаются втянуть во что-то.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1. Флигель — небольшое отдельно стоящее или пристроенное здание на территории поместья, как правило, служившее жильём для прислуги, гостей или младших членов семьи.

Ожившие краски

Прошла неделя.

Время текло. Иногда медленно, иногда быстро.

Но, оглядываясь назад, казалось, что оно всегда двигалось в одном и том же ритме. Словно игла по канавке старой заезженной пластинки.

Каждый день после занятий я направлялся к церкви. Неизменно, под вечер.

Эстель всегда была там. То ли молилась, то ли дремала. А может, просто убивала время – сложно было сказать, чем она занималась.

Мы ужинали вместе, сидя рядом на длинной скамье посреди церкви.

Эстель приносила откуда-то мягкий хлеб, душистые фрукты и бутылку дорогого на вид вина. Не знаю, для причастия[1] ли оно предназначалось, но хлеб был на редкость безвкусным.

Она всегда о чём-то болтала. О том, как какой-то дворянин разрыдался, исповедуясь ей. Или о том, что монастырская кошка принесла сразу пятерых котят.

Истории, в большинстве своём обыденные, пустяковые, такие, что вскоре забываются.

Я же слушал их вполуха. Просто пил вино и воспринимал её голос как фоновую музыку.

— Уже уходишь?

Спросила Эстель, макая последний кусочек хлеба в вино и отправляя его в рот.

— Спать надо.

— Точно, спать нужно. Если не ложиться вовремя, расти перестанешь. Хотя ты, похоже, уже вырос сколько мог.

Она игриво улыбнулась.

— Кстати, тебя до сих пор не выгнали из комнаты? Ведь это место только для умников и всяких благородных господ.

— Пока нет. А если выгонят – что ж, придётся ночевать под открытым небом или где-нибудь ещё.

Как-нибудь выкручусь. Всё лучше, чем умереть.

— Хм. Если выгонят, живи здесь. Одну кровать притащить – не проблема.

— …

Я уже хотел, как в прошлый раз, спросить, почему она так хорошо ко мне относится, но прикусил язык. Вдруг, если я узнаю о её истинных намерениях, она передумает со мной возиться.

— Спасибо.

Я коротко ответил. И от этих слов лицо Эстель залилось румянцем, даже при слабом свете свечей красный оттенок был заметен.

Она мягко улыбнулась и негромко сказала:

— А… ну, это пустяки. Если бы я была твоей сестрой, то само собой… нет, забудь. До завтра.

Она неловко оборвала фразу и отвернулась к алтарю. Я поднялся и направился к выходу из церкви.

На спине чувствовался её взгляд. Не тёплый и не холодный – просто обычный взгляд.

Разделив привычный ужин с Эстель, я пошёл обратно в свою комнату.

И там меня ждала Серафина. Прямо перед дверью.

Тусклый свет в коридоре мягко очерчивал её силуэт.

Мне вдруг показалось, что она стоит там уже давно.

— …Что ты здесь делаешь?

— Хотела поговорить. Тебя не было в комнате, вот я и ждала.

Её тихий голос слабо раздался в пустом коридоре.

Я заметил, что дверь в мою комнату приоткрыта. Изнутри пробивался свет.

Зайди ко мне вор – красть, конечно, всё равно нечего, – было бы неприятно. Но и в том, что невеста, пришедшая лишь ради разговора о разрыве помолвки, позволяет себе открыть дверь без спроса, приятного не больше.

— Если речь о помолвке, тебе ведь незачем приходить самой. Разве всё уже не решено?

Облокотившись на дверь, я произёс эти слова. Подходить к ней ближе не хотелось. Между нами всегда стояла невидимая стена. И сейчас её роль играла настоящая дверь.

— Обычно в таких ситуациях собираются обе семьи и обсуждают условия расторжения помолвки. Похоже, иначе нельзя. Всё же договор между семьями нельзя закончить одной единственной фразой «мы расстаёмся»…

Она отвела взгляд. Её глаза уткнулись в стёртый узор на полу коридора.

— Впервые слышу.

— Наверное, потому что мы единственные, кто обручились с детства и потом расторгли помолвку…

На её губах появилась слабая, горькая улыбка.

— Карета готова. Завтра, после обеда, я за тобой заеду.

— Хорошо.

Я кивнул и потянулся закрыть дверь. Схватился за ручку и потянул её внутрь.

Больше говорить незачем. Ведь наши разговоры всегда топтались на месте.

Но в тот момент, когда дверь почти захлопнулась…

*Хруст*

Серафина рефлекторно сунула руку в проём. Тупой удар отозвался гулким звуком.

Её тонкие пальцы оказались зажатыми между дверью и косяком. Белые пальцы тут же налились красным и согнулись под странным углом.

Я замер. В явственно ощущал через свои пальцы, как дверь сдавил что-то мягкое и хрупкое.

Лицо Серафины болезненно перекосилось. Но не дав стону сорваться, она лишь прикусила губы.

— Ты в порядке?

Слова сами сорвались с моих губ.

Она не ответила. Лишь поспешно отдёрнула руку и спрятала её за спину, будто провинившийся ребёнок.

— В, в порядке.

Её тихий голос дрожал. Слишком уж очевидно, что это ложь.

— …Ладно.

Равнодушно ответив, я захлопнул дверь. Почему она сунула руку в проём – я не спросил. Да и если бы спросил, внятного ответа всё равно не услышал бы.

*Щёлк*

Дверь закрылась, задвижка встала на место. Я остался стоять, прислонившись к ней. Сердце билось медленно.

За дверью не доносилось ни звука. Ушла ли она или продолжала стоять там – я не знал. Да и не имело значения.

Дойдя до кровати, я бросился на неё. Матрас заскрипел, принимая весь мой вес. Растущая усталость давила больше на мой разум, чем тело.

Сколько прошло времени? Полчаса, час? Когда глаза привыкли к темноте комнаты, ощущение времени совсем притупилось.

И вдруг я подумал: нужно бы предупредить Эстель, что завтра вечером я не смогу встретиться с ней. Обещание – есть обещание.

Я поднялся и пошёл к двери. Не раздумывая, взялся за ручку и повернул её.

*Тудух*

Как только дверь распахнулась, послышался звук падения. Это была Серафина.

Должно быть всё это время она стояла, прислонившись к двери. Теперь же она сидела на полу, подняв на меня удивлённые глаза. Через растрёпанные пряди ясно читалось её растерянное, смущённое выражение.

— Ты всё это время стояла здесь?

Она поспешно попыталась подняться, но ноги подкосились, и, сделав пару неуверенных движений, она снова упала на пол. При этом из-за спины проглядывалась её рука.

Я увидел её пальцы.

Внимание привлекли не только те, что зажало дверью. У всех десяти пальцев кожа вокруг ногтей покраснела и воспалилась, а ногти были неровными.

Приглядевшись, я заметил и слабые следы зубов. С давних пор у неё была привычка грызть ногти, когда тревожилась.

Также и с привычкой прикусывать нижнюю губу. Губы местами потрескались, на них запеклись корочки крови.

— Нет. Просто… почему-то мне казалось… что дверь нельзя закрывать…

Сбивчиво пробормотала она, пока её взгляд, не находя за что зацепиться, метался по всюду. Зрачки дрожали и скользили по полу, по пятнам на стене – лишь бы не встретиться с моим.

— А… нет, не важно. Куда ты идёшь?

Она поспешно перевела разговор.

— В церковь.

Она, пошатываясь, двинулась следом. Мы прошли по коридору, спустились к лестнице на первый этаж.

— Посреди ночи… в церковь? Ты же… не собираешься сбежать?…

В её голосе сквозила лёгкая обида. Будто она вновь считала, что я ей вру.

— Равин… пожалуйста. Хотя бы ненадолго… остановись.

Я остановился и обернулся. Мы стояли друг против друга в вестибюле на первом этаже общежития. В тишине ночи слышалось лишь наше дыхание.

— Ну вот, я остановился. Что ты хочешь сказать?

—Это…

— Хочешь продолжить предыдущий разговор про запретное книгохранилище? Или хочешь сказать, что тебе отвратительны мои письма и подарки, которые я тебе присылаю? Или хочешь опять послушать мои оправдания, что я не шлялся с шайкой хулиганов?

— Я… как я могу…

Обычно Серафина наверняка к этому моменту договорила бы: «как я могу тебе верить?». Но эти слова так не прозвучали – лишь её губы слегка дрогнули. В её глазах мелькнула нерешительность.

Между нами снова воцарилась тишина. Слова, которыми мы обменивались прежде, висели в воздухе, давя на нас своей тенью.

Казалось, она не хотела отпускать меня. Но и сама понимала – что бы она ни сказала, ничто меня не остановит.

И часть меня, в свою очередь, тоже не хотела сдаваться и снова пустить всё на самотёк. Я не хотел, чтобы всё то, что было между нами окончательно оказалось выброшенным, словно мусор.

— Если ты так не хочешь отпускать меня… может, тогда не будем разрывать помолвку?

Мой голос дрогнул сам собой.

— Когда-нибудь мы поженимся… И просто будем жить вдвоём, где-нибудь в уединённом месте. Знаешь, мне кажется, даже этого вполне хватит. Вдали ото всех…

Были ли эти слова искренними? Или я просто испытывал её?

Я сам не знал. Просто в тот миг мне казалось, что я обязан сказать это. Что, может быть, это – последний шанс.

Серафина промолчала. Её губы дрогнули, но звука так и не последовало.

В её голове, наверное, пронеслись лица семьи, отца и Левины. Все они были петлёй, сжимающей её горло.

Мы стояли так долго. В пустом вестибюле, под тусклым светом. Смотрели друг на друга и не могли произнести ни слова.

Эта тишина и стала ответом.

Я повернулся, собираясь уйти. Серафина чуть приоткрыла рот и протянула руку… но так и не коснулась меня. Её пальцы бессильно опустились в пустоту.

И я оставил её там, а сам направился к церкви.

Ночной воздух был холодным. Но ледяное дыхание, проникавшее в самую глубину лёгких, наоборот проясняло мысли.

Когда я открыл дверь церкви, меня встретил привычный аромат вина и запах свечного воска.

Эстель сидела перед алтарём. Заметив меня, она широко улыбнулась, будто знала, что я вернусь.

— Вернулся? Что-то забыл?

— Завтра, похоже, мы не сможем поужинать вместе.

Я сказал коротко.

— Дела появились.

— Хмм.

Эстель уставилась на меня. Её алые глаза, казалось, даже во тьме могли видеть меня насквозь.

— Правда? Ладно. Значит, увидимся послезавтра

Сказала она так, словно ничего особенного в этом не было. Но потом встала и подошла ко мне.

— Знаешь…

Она остановилась прямо передо мной и внимательно всмотрелась в моё лицо – брови, глаза, нос, губы – медленно и тщательно, словно что-то проверяя.

— Ты странно выглядишь.

И тут же, без предупреждения, она крепко обняла меня.

Мягкое, тёплое прикосновение, а также лёгкий фруктовый аромат окутали меня. Я даже не успел удивиться.

Она ничего не спросила. Просто нежно и медленно похлопывала меня по спине. Будто убаюкивала ребёнка.

— Что бы ни случилось, всё будет хорошо.

Её шёпот и тёплое дыхание коснулось моего уха. Запах вина в этот миг показался особенно пронзительным.

— А если пойдёт всё наперекосяк? Ну и что. Я буду рядом и утешу тебя.

Я не ответил. Просто закрыл глаза и уткнулся лицом в её плечо.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1. Причастие (церковное) — священный обряд в церкви, во время которого верующие вкушают особую пищу и напиток, символизирующие их единение с божественным началом и сообществом верующих.

Ожившие краски

На следующий день, в полдень, пришла Серафина. Её лицо выглядело уставшим, словно она почти не спала прошлой ночью.

Пальцы – те самые, что она вчера прищемила дверью – были неловко перевязаны бинтом.

Мы молча сели в карету. Я занял место у окна, Серафина устроилась напротив.

*Тудух*

Колёса пришли в движение. За окном промелькнули знакомые пейзажи.

Перед глазами словно оживала выцветшая кинолента с черно-белым немым фильм, мерцающим кадр за кадром.

Внутри кареты царила тишина. Лишь стук копыт и мерное вращение колёс наполняли воздух. Молчание тяготило, но ни один из нас не осмеливался его разорвать.

Я смотрел в окно. А она – на меня. Даже не нужно было оборачиваться, чтобы ощутить её взгляд.

Сколько времени прошло – неясно. Но когда карета окончательно покинула территорию академии и свернула на дорогу к поместью…

— Это…

Первой заговорила Серафина. Её голос слегка дрожал.

— Интересно, та булочная всё ещё работает?

Её взгляд был устремлён в окно, на маленький старый магазинчик на углу.

Память «Равина» бережно вытянула из глубины сознания образ этого места. В детстве мы иногда заходили туда.

Свежий аромат только что испечённого хлеба, сладкая пудра на пирожных. Серафина всегда брала булочку с кремом, а «Равин» любил печенье с кусочками шоколада.

— Кто знает. Может, и осталась.

Безразлично ответил я, будто меня это не касалось.

— Помнишь, как я тогда съела все шоколадные печенья, и ты на меня обиделся?

Сказала она с лёгкой улыбкой.

— Разве?

— Да. Сначала я подумала, что это мои, и съела. А ты поднял шум и даже отобрал у меня булочку с кремом.

— Не помню такого.

Хоть я так и сказал, но перед глазами отчётливо встала та сцена.

Для «Равина» это, наверное, было одним из редких счастливых воспоминаний. Тёплый солнечный день, и они вдвоём – маленькие Серафина и Равин, сидящие на лавочке у булочной.

— …Да.

В голосе Серафины прозвучала лёгкая грусть. Я ничего не ответил и лишь отвернулся к окну.

За стеклом мелькали знакомые дороги. Всё было таким же, как в памяти.

Но в этих пейзажах нас больше не было. И уже никогда не будет.

— Дорога к водоёму…

Пробормотал я, заметив узкую тропу, ведущую в лес.

— Да. После дождя там всегда кишело лягушками.

Откликнулась Серафина. Её голос зазвучал живее, чем мгновением раньше. Наверное, на неё снова нахлынули хорошие воспоминания.

— А, один раз ты поймал лягушку и кинул её в меня. Я тогда думала, что в обморок упаду.

— …Я так сделал?

Она рассмеялась. Но её смех отзывался приглушённо, как эхо в опустевшей комнате.

Я слушал её и пытался представить маленького озорного «Равина», кидающего лягушку.

Образ всплывал неясно. Ни фотографий, ни особых воспоминаний о том, как маленький «Равин» смотрелся в зеркало, у меня не было.

Карета сбавила ход. Мы въехали в деревню.

Доносились шумные голоса. Торговцы выкрикивали цену фруктов, а дети смеялись над уличным шутом, показывающим им акробатические трюки. Всё вокруг бурлило жизнью.

— Помнишь ту лавку?

Серафина показала пальцем в окно. На её руке всё ещё был неумело наложенный бинт, который уже начинал расползаться.

Я невольно уставился на её пальцы, и наши взгляды встретились. Тогда она резко замолчала и опустила голову.

Словно желая скрыть это, она другой рукой прикрыла перевязанную ладонь.

Вскоре карета миновала массивные железные ворота. Перед глазами открылся ухоженный сад.

Мы без слов вышли из экипажа – снаружи нас уже ждал дворецкий.

— Госпожа Левина ожидает вас в приёмной.

Сухо произнеся это, он повёл нас по коридору. Шаги по мраморному полу гулко и размеренно отдавались эхом. И дворецкий остановился у массивной двери в конце коридора.

— Госпожа Серафина, прошу пока подождать в гостевой. Граф Беллуж скоро прибудет.

— …Только я не войду?

— Госпожа желает сперва поговорить с юным господином Равином.

Дворецкий сказал это мне и открыл дверь в приёмную. Серафина молча кивнула.

Следуя за приставленной служанкой, она скрылась в другом крыле коридора. Её уходящая фигура показалась почему-то особенно маленькой и хрупкой.

Левина стояла у окна. Повернувшись спиной, она смотрела наружу – кажется, на розы в саду.

— Пришёл?

Произнесла она, не оборачиваясь.

— Садись.

Я опустился на диван, куда она указала. Мягкая кожа сомкнулась вокруг тела.

— Зачем ты хотела увидеться со мной первой?

— Мне есть что сказать тебе лично.

Дав короткий ответ, Левина повернулась ко мне. Из-за света из окна её выражение лица разобрать было трудно.

— Расторжение помолвки – это дело семей. Твой голос ничто не решает. Поэтому просто сиди и жди, пока всё закончится. С Серафиной также. Вы должны просто сидеть и молчать.

Она, как всегда, говорила в повелительном тоне.

— Делай только то, что велено.

Я не ответил.

Левина швырнула на стол несколько листов бумаги.

— Здесь всё, о чём сегодня пойдёт речь. Для Серафины никаких последствий не будет. Расторжение пройдёт по обоюдному согласию. А вот ты останешься ни с чем и больше не будешь частью этой семьи. Как я уже говорила, сегодня для тебя последний день, когда ты носишь фамилию Эдельгард.

В её голосе не было ни малейшего колебания. Будто она пересказывала чужую жизнь, сжатую в несколько сухих строк.

*Тук-тук*

В этот момент раздался стук в дверь. Это был дворецкий.

— Граф Беллуж прибыл.

Левина кивнула.

— Да, скоро буду. Слышал, Равин? Следуй за мной.

Она повела меня по коридору и на ходу, словно между делом, добавила:

— Ах да, когда Серафина с графом уйдут, задержись ненадолго. У меня будет к тебе отдельный разговор.

Дверь открылась, и в поле зрения вошёл поднимающийся со своего места мужчина средних лет. Отец Серафины, граф Беллуж.

С дочерью внешних сходств не было никаких.

Острый, хищный взгляд, жадные губы. Жирные пряди волос, лоснящаяся кожа. Впечатление он производил малоприятное.

Окинув комнату взглядом, граф слегка склонил голову перед Левиной.

— Давно не виделись, наследница Эдельгард.

— Да, прошло много времени.

Их обмен вежливостями был предельно сухим.

Левина заняла место во главе стола, а Серафина с отцом сели рядом, напротив меня. Взгляд графа на миг задержался на мне, но затем скользнул обратно к Левине.

Разговор о расторжении помолвки оказался куда проще, чем ожидалось. Опираясь на бумаги, подготовленные Левиной, они без споров пришли к соглашению.

А настоящие участники этой истории так ни разу и не открыли рта.

— Тогда подпишите этот документ. В нём всё отражено в соответствии с тем, о чём мы только что договорились.

Сказав это, Левина взяла перьевую ручку и вывела своё имя внизу бумаги. Её почерк был ровным и твёрдым.

Следующим был граф. Он с удовлетворённой улыбкой принял из её рук ручку и, не колеблясь, поставил подпись.

Наконец бумаги оказались перед Серафиной. Её рука дрожала, когда она сжала ручку. Она долго не могла решиться.

— Серафина.

Несмотря на мягкий тон, в голосе графа звучало приглушённое давление.

— …Отец, я…

Серафина попыталась что-то сказать. Её глаза метались в смятении.

— Может быть, можно хотя бы немного отложить расторжение…

— Госпожа Серафина.

Левина перебила её холодным голосом.

— Вопрос уже согласован.

— Это лишь минутное замешательство, госпожа Левина.

Добавил граф с улыбкой.

— Девочке тяжело, ведь долгое время её мучили отношения с господином Равином.

Он обнял Серафину за плечи. По крайней мере со стороны это выглядело, как жест заботливого отца.

— Серафина, и тебе, и матери, и мне было тяжело. Всё это мы сделали ради тебя. Остался только последний шаг. Наша дочь ведь не станет разочаровывать семью. Верно?

От этих слов плечи Серафины едва заметно вздрогнули. Она опустила голову. И больше не сказала ни слова.

Просто подняла перо и вывела своё имя. Почерк дрожал так сильно, что буквы выходили кривыми.

В тот миг, как она отложила ручку, всё, что связывало нас, исчезло вместе с одним единственным листом бумаги. Как же до смешного всё просто.

Она смотрела на меня в растерянности. Я не захотел ловить её взгляд и отвёл глаза.

Затем настала моя очередь. Я, не колеблясь, взял ручку и подписался рядом с именем Левины.

— Позже я передам бумаги через своих людей

Обратилась Левина к графу. Затем поднялась, чтобы проводить гостей.

Граф и Серафина покинули приёмную.

Не сдвинувшись с места, я продолжал смотреть на пустой стол.

Спустя какое-то время Левина вернулась. Она опустилась на диван напротив.

— Ты всё потерял.

— Благодаря тебе.

— Сегодня ужинать будешь с отцом наедине. Право отказаться у тебя нет, так что имей это в виду. Отдыхай. Если что-то понадобится, скажи прислуге.

Я хотел ответить что-нибудь едкое – вроде «как любезно». Но губы так и не разжались.

Вместо этого я, чувствуя усталость, машинально полез в карман за сигаретой. И только тогда вспомнил, что оставил их в своей комнате. Осталось лишь тяжело выдохнуть.

Ожившие краски

Диван в приёмной был слишком уж мягким. Казалось, что тело тонет в нём.

Минуты и часы перетекали друг в друга, и я потерял счёт времени. В этом доме оно словно стиралось.

Каждый раз, когда я оглядывался по сторонам, память «Равина» всплывала и показывала сцены, происходившие здесь когда-то.

Это было далеко не приятным опытом.

Вскоре настало время ужина.

За мной пришла Левина. Её шаги по коридору, стук каблуков были неизменно ровными.

Она не произнесла ни слова. И я тоже.

Мы шли по длинному коридору. Казалось, висящие на стенах портреты смотрели на нас сверху вниз. И все до одного – с тем же самым безжизненным выражением лица, что и у Левины.

Столовая оказалась огромной. Потолки – высокие, а посреди стоял длинный стол. Стульев было больше десятка, но за столом подготовлено лишь три места.

В самом конце, на главном месте, восседал мужчина. Глава рода Эдельгард, отец Левины. Лицо, которое я видел лишь в воспоминаниях «Равина».

В жизни он выглядел старее и измождённее. Будто от него осталась одна тень.

Даже когда мы вошли, он не поднял головы.

— Садись.

Голос был сиплым, надломленным.

— И ты садись, Левина.

Отец говорил негромко. Левина будто на мгновение замялась, но всё же тихо опустилась на стул. Видимо, она рассчитывала лишь проводить меня и уйти, потому выглядела слегка растерянной.

На её безупречно собранном лице мелькнула едва заметная трещина.

Ужин начался. Слуги внесли блюда на серебряных подносах.

*Звон*

Лезвия ножей и зубцы вилок сталкивались с фарфором, и этот звук эхом отражался от стен огромной столовой.

Я разрезал стейк. Из мяса сочился алый сок.

Никто не произносил ни слова. Все просто ели.

И тут достопочтенный глава семьи разразился кашлем и неожиданно заговорил:

— Твоя мать такое не любила.

Отец сказал это, обмакивая кусок хлеба в суп. Его рука заметно дрожала.

— Всегда ела только жидкий суп с хлебом и салаты. Стейки, приправленные дорогими специями и соусами, были не по её вкусу. Другие дворяне за её спиной смеялись и называли простушкой. Но мне это нравилось.

Он произнёс это и снова закашлялся.

— Кху-кху.

Глухой, сухой кашель, шёл будто из самой груди. Выглядел он как полутруп, которому не зазорно умереть хоть сейчас. Каждый кашель сотрясал его иссохшее тело.

Левина нахмурилась, услышав упоминание о матери «Равина», но ничего не сказала. Лишь смотрела вниз, на свою тарелку.

Отец посмотрел на неё.

В его взгляде смешивались разные чувства. Это был и взгляд любящего отца, и взгляд на человека, что отберёт его место. А может, он просто смотрел в зеркало, где отражалось его собственное прошлое.

— Равин. Пусть ты и дебошир, смутьян или сплетник, но я никогда не считал тебя позором семьи. Всё-таки ты мой сын. Хотя я и не знаю, что об там думают остальные.

Он скользнул взглядом по Левине и продолжил:

— Но я бы не хотел, чтобы ты был сыном.

По столовой резко резанул звук ножа, скользнувшего по тарелке.

— Моя жена всегда опасалась, что ты займёшь место Левины.

Хотя его аккуратная и строгая одежда скрывала тело, по тонким запястьям чувствовалось – мужчина передо мной иссох до костей.

— В детстве ты был довольно сообразительным. Быстро научился читать и проявил талант к фехтованию. Так что тревоги первенца не напрасны… Своего брата я не убил, но изгнал его. И кто знает куда повела моя родная кровь.

С этими словами отец посмотрел на Левину. Но она встретила его взгляд без малейшей реакции. Тогда он тяжело выдохнул и снова заговорил:

— Так вот, когда твоя мать умерла...

Он закашлялся. На этот раз дольше и сильнее. Его худые плечи мелко вздрагивали.

— Хоть это и было очень печально, я почему-то почувствовал облегчение. Слишком многие её ненавидели, и жизнь для неё казалась бы лишь мучением. И я всё равно не мог ничем помочь.

Он говорил об этом спокойно, будто речь шла не о смерти возлюбленной женщины, а о том, что в соседнем доме сдохла старая собака.

— Собираешься заканчивать учёбу?

Спросил он. Я поднял голову и впервые смог толком рассмотреть его лицо. Впалые глаза, бескровные губы. Но его взгляд был устремлён не на меня, а куда-то мимо, в пустоту.

— Да.

— Лучше бы бросил.

— Чем больше знаешь и чем больше имеешь, тем сильнее будешь думать о том, что потерял. Жить глупо – тоже не так уж плохо. Может, даже счастливее будешь.

На его губах мелькнула слабая улыбка. Ироничная, но с каким-то оттенком облегчения.

— С дряхлым стариком, которому осталось недолго, никто уже не считается.

Он кивнул в сторону Левины.

— Равин. С этого момента ты – просто Равин. Так решила Левина, так решила и моя жена.

Пошатываясь, он поднялся. Стул с громким скрежетом отъехал назад. Дворецкий поспешил подбежать и поддержал его.

Отец вышел из столовой, ни разу не оглянувшись.

В огромной зале остались только мы с Левиной. И долгое время мы не произнесли ни слова.

— Услышал?

Первой заговорила Левина. Её голос звучал как обычно. Но если прислушаться внимательнее, в нём слышалась едва уловимая дрожь.

— Услышал. И что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Перестань цепляться за академию. Разве в словах отца не было правды?

— Чего ты от меня вообще хочешь?

— Ничего.

— …

— В прямом смысле. Хочу, чтобы ты ничего не делал. Я предоставлю тебе флигель – ты можешь там жить. Я обеспечу тебе алкоголь, сигареты, любые развлечения. Только если приведёшь каких-нибудь убогих подонков или шлюх, тогда я тебя выгоню.

— Левина.

— А если отец скоро умрёт, то, к тому времени, что бы ни сказала моя мать, я выделю для тебя комнату в главном доме. Можно будет оставить тебя в качестве «гостя». Ты умеешь читать и получил хоть какое-то образование, так что…

Я, сам не осознавая, схватил со стола стеклянную миску с салатом. Холодное стекло обжигало ладонь.

И, сжимая её, я метнул посуду прочь.

*Дзынь!*

Стеклянная миска, описав дугу, ударила Левину прямо по голове. Со звоном она разлетелась вдребезги, и осколки стекла вместе с кусками овощей разлетелись во все стороны.

По её голове потекла алая кровь. Смешавшись с соусом, она липкими струйками стекала по щеке.

Левина сидела, словно ничего не произошло. Даже не пыталась вытереть кровь и просто смотрела на меня.

Она продолжала, будто ни в чём не бывало, излагать свои «милосердные» предложения.

— Можешь остаться и помогать мне с делами. В этом огромном особняке живёт не так уж много людей. Даже если пересечёшься с моей матерью, то…

— Левина, заткнись уже.

Левина замолчала.

Она едва заметно перевела дыхание, затем небрежно стёрла кровь, стекавшую с головы. Посмотрела на перепачканную ладонь и тихо продолжила:

— Что я могла сделать?

Левина прошептала. Она поднялась со своего места и медленно подошла ко мне.

— Ты ещё долго будешь называть меня «Левина»[1]? Я твоя родня. Твоя сестра. Не Эстель, не эта безумная святая, а я.

Её голос был влажным и тяжёлым.

— Знаешь ли ты, что эта сумасшедшая видит в тебе только своего младшего брата, который умер ещё в детстве?

— Мне всё равно.

На мои слова Левина хмыкнула с кривой усмешкой. Она схватила меня за воротник.

— Что я могла сделать? Если бы твоя мать не была той жалкой шлюхой. Да. Если бы ты не был полукровкой. Всё бы так далеко не зашло!

Её голос становился всё громче.

— Если бы отец не обращал на тебя внимания. Если бы он держал тебя не как сына, а как простого слугу. Если бы моя мать не ненавидела тебя так отчаянно. Тогда ничего, ничего бы не случилось!

Я поднялся с места. Мне не хотелось больше смотреть, как она смотрит на меня свысока. Стул с громким скрипом отъехал назад.

— И что? Что дальше? Когда госпожа Эдельгард запирала меня в шкаф в качестве наказания, когда слуги неделями кормили меня тухлой едой в собачьей миске, когда на приёмах я был посмешищем для всей твоей свиты, — ты молчала! Поэтому я спускался в деревню, чтобы силой отобрать еду, поэтому отказывался возвращаться в особняк и шатался по улицам, возглавляя местных хулиганов. Но почему же тогда все разговоры сводились только к тому, что это я конченый идиот и никчёмный хулиган?! Из-за всего этого Серафина смотрела на меня, как на ненормального. И ты хочешь сказать, что я… Я, чёрт возьми, всё время был проблемой?!

— Ты должен был терпеть! Потому что ты сын той шлюхи! Даже род Беллуж был для тебя слишком великой милостью! Хотя бы не позорься, не веди себя как бандит, как ничтож!…

*Шлёп!*

Я ударил её по щеке. Мне было плевать, потечёт ли у неё кровь или нет.

— Ну да, такая благородная дворянка, а не смогла удержать своего мужа и проиграла какой-то любовнице из простого народа. Наверное, и правда лучше иметь в матери такую убогую женщину.

Даже получая удар по лицу, Левина продолжала говорить.

— Это я тебя спасла. Когда моя мать собиралась тебя убить, я остановила её. Я настояла, чтобы тебя оставили в живых. Я смогла убедить её, сказав, что такого выродка старейшины никогда бы не выбрали наследником. Знал ли ты это?

От этих слов моя рука застыла. Будто силы внезапно покинули тело.

— Тогда надо было просто позволить мне сдохнуть.

— …

Она потеряла дар речи. Её губы дрожали, не находя слов.

— Всегда… ты всегда был таким. Всегда, всегда всё портил. Что бы я ни пыталась сделать ради тебя – ты всё это отвергал. Сколько раз я говорила тебе держать себя в руках? Сколько раз просила – хватит буянить, хватит устраивать скандалы! А ты пропускал мимо ушей, и, будучи всего лишь бастардом, прикрывался именем Эдельгард, чтобы шляться и играть в бандита! Даже поступив в академию, ты каждый божий день творил лишь тупые выходки и втаптывал честь семьи в грязь!

По её щекам текли слёзы. Смешиваясь с кровью, они оставляли тёмные полосы на лице.

— И что ещё я могла сделать? Я была ребёнком! Я не могла превратить отца, ещё полного сил, в дряхлого старика без власти, не могла противостоять матери! Разве у меня был иной выбор!?

Когда эта женщина, когда-то вселяющая во мне ужас, превратилась в такое жалкое зрелище? Почему я вообще когда-то заискивал перед ней, почему ждал, что она посмотрит на меня иначе?

Неужели я и правда верил в эту сказку, что стоит перестать быть «раздолбаем», как всё вокруг переменится, – все взгляды и отношения, – и меня вдруг признают?

— Тебе ведь нужно было делать только одно: слушаться меня. Просто слушать мои слова! И всё! А я тогда сделала бы для тебя что угодно. Что угодно, слышишь? Всё, чего бы ты ни захотел!

— Сумасшедшая.

Я оттолкнул её руку. И развернулся.

Оставив Левину с её бессмысленным бормотанием, я покинул столовую. Не обращая внимания на переполошившихся слуг и на дворецкого, который пытался меня задержать, я прошёл по коридору и направился к главным воротам особняка.

Я сел в приготовленную карету. Сказал кучеру везти меня обратно в академию.

Он хотел было возразить, но, встретившись со мной взглядом, промолчал и тронул лошадей.

Карета закачалась, и за окнами замелькали знакомые пейзажи. Те самые места, о которых говорила Серафина.

Но смотреть на них мне совсем не хотелось.

Я хотел лишь одного – поскорее вернуться.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1. Равин использует обращение 당신по отношению в Левине, которое в рамках семьи звучит отчуждённо и даже холодно.

Ожившие краски

Карета покачивалась.

Она мчалась по знакомым дорогам, рассекая ночной воздух. Хотя пейзаж за окном тонул во тьме, всё же места, которые я видел днём вместе с Серафиной, проступали особенно отчётливо.

Булочная, тропинка к водоёму, лавка. Даже в темноте они оставались яркими отпечатками в памяти.

Когда я вернулся в академию, общежитие было мертвецки тихим. Все уже спали.

Но я не направился прямо в свою комнату. Вместо этого я вышел к пустой скамье позади здания.

Холодный ночной воздух показался почему-то приятным. Будто он остужал вскипевшие в голове мысли.

Я вынул из кармана сигарету, подаренную Эстель, и только тогда почувствовал, как предательски дрожат пальцы.

Я зажёг её. Тихо треснула спичка, и пламя на миг вспыхнуло во тьме, перебравшись на кончик сигареты.

Я глубоко затянулся, чувствуя, как горечь обжигает язык. Холодный воздух вместе с дымом проник в самую глубь лёгких.

Из-за всего этого не стоило хандрить: Левина не заслуживает того, чтобы я впадал в уныние. Я повторял это про себя снова и снова. Словно мантру.

В памяти вставал её последний облик – лицо, искажённое слезами и кровью.

«Что я могла сделать?»

Эти слова не должны были сорваться с её губ. Ведь в её силах было сделать для «Равина» многое.

Одна сигарета. Затем другая.

Я рассеянно следил за клубами дыма, растворявшихся в ночном воздухе.

И вдруг перед глазами всплыло лицо Эстель.

Я выкурил всё подряд. И лишь когда догорел последний окурок, я поднялся со скамьи.

Под скамьёй, где не было даже пепельницы, валялось с десяток окурков. Я подобрал их и наспех бросил в мусорный бак.

Вернувшись в комнату и не переодевшись, я рухнул на кровать.

Сон не приходил. Казалось, будто весь мир кружится вокруг, хотя я даже не пил.

Так шла ночь. До тех пор, пока тьма не рассеялась и сквозь щель окна не пробился тусклый свет.

На следующий день я, как обычно, пошёл на занятия.

Академия ничуть не изменилась со вчерашнего дня. Воздух в аудитории был таким же спёртым, а голос профессора – всё таким же скучным.

Но всё же что-то изменилось. Будто сама атмосфера вокруг меня стала иной.

Взгляды людей. Явное любопытство и презрение, что скрывалось в них.

Теперь я слышал напрямую пересуды о том, что меня изгнали из рода и о расторгнутой помолвке. Они даже не пытались это скрыть.

— Говорят, он больше не Эдельгард?

— Ага, и Серафина с ним помолвку разорвала. Может, тогда прямо перед его носом подойти и сделать ей предложение? Этот придурок теперь ничего нам сделать не сможет.

Они так шумели, будто специально, чтобы я услышал. А может, им и вправду было всё равно, слышу я или нет.

Впрочем, неудивительно – разгильдяй, который, как ни странно, исправно ходил на занятия, отправился в особняк вместе с Левиной и Серафиной. Какие ещё выводы можно извлечь, как не то, что меня вытурнули из семьи.

Теперь я не отношусь к группе неприкасаемых людей.

Я пропустил эти слова мимо ушей, будто эти разговоры не имели ко мне никакого отношения.

И как раз в тот момент, когда я шел дальше по коридору, я столкнулся с Серафиной. Она оживлённо болтала и смеялась вместе с подругами.

Улыбка на её лице казалась чужой. Впрочем, её улыбка всегда выглядела чужой для меня.

Но стоило ей заметить меня, как она тут же погасла.

Передо мной предстало вновь привычное, застывшее выражение лица. А также ее дрожащий взгляд.

Мы встретились глазами лишь на миг – и я прошёл мимо. Мы уже не в тех отношениях, чтобы даже кивнуть в знак приветствия друг другу.

Проходя рядом, я почувствовал, как её тело вздрогнуло. Но оборачиваться не стал.

— Серафина, это ведь он? Равин.

— Да.

— Не делай такое лицо из-за такого мусора, как он. Ты и так долго мучилась. Теперь всё наладится.

За спиной донеслось несколько голосов, но Серафина не ответила им. Впрочем, для меня это не имело большого значения.

Вечером, как всегда, я направился в церковь.

Когда я открыл дверь, меня встретил воздух, пропитанный винным ароматом и запахом свечного воска. Эстель, как обычно, валялась на длинной скамье перед алтарём.

Но сегодня кое-что было иначе. На ней была не привычная белоснежная ряса, а чёрная, цвета воронова крыла.

Заметив меня, она резко поднялась с места, и на её лице расцвела улыбка.

— А, ты пришёл. Я тебя долго ждала.

Подходя ко мне босиком, она ступала по холодному каменному полу уверенными шагами. Но самих звуков шагов не было слышно.

— Ну так, как всё прошло вчера? До меня кое-какие слухи долетели, но говорят, теперь тебя окончательно выгнали. Это уже официально?

Спросила она, всматриваясь в моё лицо. Тон у неё был шутливый, но глаза – серьёзные.

— Ничего особенного. Разве что ужин… был не очень вкусным.

Ответил я, отмахиваясь от вопроса.

— Хм. Невкусный ужин, значит. Ужас какой. Это потому что меня рядом не было, да?

Эстель шутливо закивала, произнося «да-да».

Затем она потянула меня за руку и усадила на скамью. Сама, почти вплотную, тут же села рядом. От её тела исходило тепло.

— Но всё же, смотри… Всё закончилось. Теперь этих людей тебе больше видеть не придётся. Разве это не здорово?

Эстель какое-то время не сводила с меня глаз, а потом тяжело выдохнула.

— Нет. Ни капли ты не выглядишь в порядке.

С этими словами она обняла меня. Снова без всякого предупреждения. Её тёплое тело заключило меня в свои объятия.

Я не стал вырываться или отталкивать её – наоборот, тоже крепко обнял Эстель. Она была не такой уж высокой, и поза вышла слегка неловкой, но ей, похоже, было всё равно. Она просто держала меня и медленно похлопывала ладонью по спине.

Сквозь ткань одежды доносился глухой, ритмичный стук её сердца.

— Всё будет хорошо. Поверь, милость святой для тебя окажется куда ценнее, чем ты думаешь.

Она прошептала это едва слышно. Я уткнулся лицом в её грудь, прижимаясь сильнее. И уловил аромат яблок…

Но вместе с ним я чувствовал и другой запах – не менее знакомый.

— Слушай.

Лишь спустя какое-то время, когда я отстранился от её груди, Эстель заговорила. Её голос звучал тише, чем обычно.

— Тебе не интересно, почему я к тебе так хорошо отношусь?

— …Меня это должно волновать?

Я пробормотал почти неразборчиво.

— Должно. Ведь нет ничего опаснее беспричинной доброты.

Тихонько хихикнув, Эстель чуть отстранилась и посмотрела мне прямо в глаза. В её зрачках колыхалось отражение горящей свечи.

— Только, даже если после услышанного тебе станет жутко, не вздумай сбежать.

Она сказала это игриво, легонько постукивая пальцами по моему плечу.

— Помнишь, Левина тогда обмолвилась, что у меня когда-то был брат? Да, у меня действительно был младший брат. На два года моложе меня. Если бы вырос, наверняка был бы куда красивее тебя. Всё-таки он был похож на меня.

Я на секунду забыл как говорить. Она всё так же улыбалась, но мне вдруг показалось, что из её глаз медленно уходит живость.

Эстель поднялась и, покачиваясь, прошлась к алтарю. Гулкие шаги босых ног по холодному камню едва слышно отдавались в тишине часовни.

Она взяла со стола подсвечник и начала вертеть его в руках. Растаявший воск стекал прямо на её пальцы, но она словно не замечала этого.

— Мне тогда было лет двенадцать, наверное. Он вдруг заболел какой-то болезнью, и я повела его к священникам. А там лишь деньги подавай. Наша семья не была совсем бедной, но и богатством не блистали. Ах да, я в то время ещё не была святой. Просто безымянной деревенской девчонкой.

Она поставила подсвечник на место и на этот раз потянулась к сухим цветам, украшавшим алтарь. Хрупкие лепестки крошились под её пальцами.

— Скучная история, правда? Но тогда это было для меня всем. Каждую ночь я молилась: пожалуйста, пусть мой брат будет жить. Вот такие вот банальные молитвы.

Она собрала осыпавшиеся лепестки в ладонь и легко дунула. Сухая пыльца закружилась в воздухе. Несколько крупинок опустились мне прямо на волосы.

— Ну, для тебя, знатного господина… бывшего знатного господина, может это и пустяк, но для простолюдина такое происходит сплошь и рядом. Мой брат так и умер. Держал меня за руку. Говорил, что ему больно. И завидовал тому, что я жива.

Она провела пальцами по пустому алтарю, будто стирая невидимую пыль. Потом обернулась и улыбнулась мне.

Слушая её слова, я просто не мог ничего ей ответить.

— Ты похож на него.

Снова подойдя ближе, Эстель присела передо мной, заглядывая в лицо снизу вверх. Её пальцы нежно скользнули по моей щеке.

— Совсем не похож… но всё равно почему-то кажется, что похож. Особенно, когда у тебя вот такое выражение лица.

Эстель немного отстранилась, затем взяла с длинной скамьи бутылку вина. Откупорила пробку и, наугад подобрав валявшийся бокал, лениво протёрла его рукавом. Красное вино заструилось, заполняя стакан.

Глоток за глотком, оно скатывалось по её горлу.

— Хаа… хорошо.

Пара капель пролилась, оставив тёмные пятна на чёрной рясе. На тёмной ткани они почти не были заметны.

— Скажи… я отвратительна? И даже если я такая мерзкая и жалкая – ты ведь всё равно останешься рядом? Будем вечером есть вместе, жить рядом… да?

— Но тогда ужин я буду выбирать сам. У святой, надеюсь, проблем с деньгами нет?

На мои слова она расхохоталась. Поставила бокал и, достав из моего кармана сигарету, зажала её в зубах.

— Всё-таки нет. Вы совсем не похожи.

Сказала она, выдыхая длинную струю дыма.

А после она улыбнулась. И на этот раз казалось, что это и вправду счастливая и искренняя улыбка.

— Персик хочешь? Я только что из собора принесла.

Она затушила сигарету прямо о край алтаря и забрала два персика, что лежали на нём. Один небрежно бросила мне.

— Я, правда, спёрла их у этого старого дурака архиепископа. Но Господь поймёт – ведь святая его церкви слегка проголодалась.

Сказав это, Эстель задумчиво уставилась на статую у алтаря.

Я невольно поймал фрукт. Мягкий пушок на кожуре приятно щекотал ладонь.

Сладкий аромат ударил в нос – и, почему-то, в нём чувствовался отчасти металлический запах.

— Не думал, что Бог настолько милостив.

— Ну… может, и милостив.

Но когда Эстель вытянула свою руку с персиком, я заметил на его поверхности и на её пальцах крохотные тёмно-красные пятна.

Они напоминали густые, почти чёрные разводы от засохшей крови.

И это было не всё. Приглядевшись, я различил на чёрной рясе у рукавов и пониже, у колен, те же красные капли. Будто кто-то брызнул краской.

Если бы на ней была её обычная белая одежда – это бросилось бы в глаза сразу. Но на чёрном фоне и в полумраке церкви пятна прятались. Лишь вблизи они выглядели пугающе отчётливо.

— Что это у тебя на одежде?

Спросил я. Эстель опустила взгляд, скользнула пальцами по ткани и вдруг беззаботно улыбнулась.

— А, это? Не волнуйся. Это не моя кровь.

Голос её звучал совершенно спокойно.

— Я же говорила – принесла всё из комнаты того старого дурака.

Ожившие краски

Прошла неделя.

За эту неделю в мире не изменилось ровным счётом ничего. Я всё так же каждый вечер направлялся в церковь.

Разговоры с Эстель всегда были лёгкими и приятными. Пустые шутки, мелкие, ни к чему не обязывающие истории.

Когда я был рядом с ней, многое стиралось из памяти. Может, дело было в хорошем вине… но ведь и его приносила сама Эстель.

Так или иначе, в тот день я снова шёл в церковь, чтобы встретиться с ней. Солнце медленно клонилось к западу, небо начинало окрашиваться в оранжевый оттенок.

Тропа за общежитием, ведущая к церкви, была всегда пустынна. Там никогда не попадались люди. И старую скамью, что стояла у дороги, я тоже привык видеть пустой.

Но на этот раз на ней кто-то сидел.

Это была Серафина.

Она сидела, опустив голову, и неотрывно смотрела на что-то. Кажется, на собственные пальцы.

Казалось, она вовсе не замечала моего присутствия. Будто время застыло лишь вокруг неё одной.

Я уже собирался пройти мимо и сделать вид, будто её там вовсе нет. И в этот момент она подняла голову. Наверное, услышала мои шаги.

— Равин.

Она позвала меня по имени. Её голос едва уловимо дрожал.

— Что ты тут делаешь?

Сухо спросил я.

— Я ждала тебя.

Серафина поднялась со скамьи и, шаг за шагом, подошла ближе. Она остановилась всего в паре шагов передо мной.

Больше она не приближалась, и не отдалялась. Это неопределённое расстояние было лучшим отражением наших отношений.

Стоило мне приблизиться – Серафина всегда делала шаг назад. Стоило мне отступить – она тянулась вперёд. И именно это я ненавидел больше всего.

— Мне нужно кое-что сказать.

Глаза её были устремлены прямо на меня, но её взгляд оставался рассеянным.

— Теперь нам не стоит встречаться вот так, наедине, и разговаривать, Серафина.

— Всего десять минут… нет, хотя бы пять. Разве никак нельзя?

Я некоторое время просто смотрел на неё.

Уставшее лицо. Нервные пальцы, всё время теребящие кончики рук.

В этом было что-то знакомое. Она напоминала сейчас «Равина», который вечно косячил и оглядывался, боясь, что его поймают на очередном проступке.

Как ни крути, Серафина всегда была рядом со мной с самого детства. Мы так много делились друг с другом – неудивительно, что мы стали похожи.

Я не знаю, что произошло после моей смерти. Но одно было ясно: что-то произошло и вызвало тем самым изменения.

Иначе мы с Серафиной уже никогда вот так не встретились бы. Я бы сдох где-нибудь давно, а она бы меня забыла.

Я молча сел на скамью. Доски жалобно скрипнули.

Серафина осторожно опустилась рядом. Между нами оставалась расстояние с ладонь – будто невидимая стена не позволяла приблизиться.

Долгое время никто не произносил ни слова. Лишь шорох листвы на ветру, да отдалённый смех студентов долетал издалека.

Картина выглядела мирной. Если не считать нас двоих.

Первым заговорил я.

— Твои пальцы…

— …?

Она вопросительно посмотрела на меня.

— В порядке?

Я посмотрел на руку Серафины, всё ещё перевязанную тонким слоем бинта.

— А, да! Всё хорошо! Почти зажило, можешь не волноваться. Но… спасибо, что спросил.

Она неловко улыбнулась.

— Вот и хорошо.

Серафина продолжала смотреть в землю, на носки своих туфель.

Снова повисла тишина. Тяжёлая, давящая тишина.

— Зачем ждала?

Снова я первым задал вопрос. Хотелось поскорее прекратить этот бессмысленный разговор.

— Просто.

Её ответ прозвучал пусто.

— Просто… хотела тебя увидеть.

— ……

— Прости. Знаю, что не должна так говорить. Но в последнее время я всё время думаю о тебе.

Слова срывались с её губ беспорядочно, словно она сама не понимала, что именно говорит.

— Знаешь… пусть мы уже больше не…

— Всё уже кончено.

Я прервал её. Слушать уже нет сил об этом.

— Знаю. Знаю… в тот день, в особняке с Левиной и отцом. Когда я видела, как ты ставишь подпись… меня… меня охватило странное чувство. Будто всё действительно окончательно закончилось.

Её голос становился всё тише. К концу её слова звучали, как шёпот, унесённый ветром.

— Всё и так давно закончилось. Тот день был всего лишь подтверждением.

— Нет. Это не так. По крайней мере для меня – нет. Я всё ещё надеялась, что когда-нибудь… когда-нибудь всё наладится. Что всё снова станет как раньше.

Она отчаянно покачала головой.

— Что я должна сделать ещё? Разве трёх лет мало? Мне казалось, что я хотя бы пыталась, чтобы всё было как прежде.

Я усмехнулся, и Серафина уставилась перед собой с растерянным лицом.

— А, точно. Ты же ввязался тогда в ту бессмысленную дуэль с Кайлом… и тогда всё и началось.

Она пробормотала это вполголоса.

— Три года сплошных слухов, а потом ты резко вдруг изменился… и правда, словно стал другим человеком.

— Но ведь от того, что я чуть изменился, ничего ведь не поменялось.

На эти слова Серафина, сидя на скамье, тихо покачала ногами и сказала:

— Да. Равин. Всё это время я оставалась прежней.

Она всегда так делала ещё с детства – сидя рядом на скамейке со мной, перекусывая чем-то сладким, болтала ногами и пинала землю.

— Даже если ты изменился, я всё равно хотела, чтобы ты всегда оставался таким, как прежде. Чтобы твоя любовь ко мне тоже оставалась такой же, неизменной. Я, наверное, принимала это как должное. Хотя, честно говоря, сама уже не знаю. Ведь все, все вокруг… да, за эти годы о тебе хорошего слова я так и не услышала.

Её голос был переполнен эмоциями.

— …Да. Наверное, и правда. Три года достаточно, чтобы устать от меня. Да, устать вполне можно.

И в тот день, когда я понадеялся на Серафину, её голос тоже был полон эмоций. Только вот ничего это всё равно не меняло.

— Когда ты закрываешь дверь, мне кажется, будто вот-вот случится что-то страшное. Стоит тебе исчезнуть с глаз – и я начинаю тревожиться. А когда ты смотришь на меня с усталостью… это причиняет боль. И теперь… теперь я даже просто так подойти к тебе уже не могу.

Я говорил с Серафиной холодно, но ненавидеть её у меня всё равно не получалось. Сколько бы она ни игнорировала меня, сколько бы ни отвергала – ни «Равину», ни мне самому не было легко испытывать к ней ненависть.

И сейчас тоже – ведь Серафина снова подошла ко мне вот так…

— Да, точно… давай снова обручимся… нет, так нельзя. Как ты тогда сказал ночью: давай убежим вдвоём… после выпуска давай уедем в другую страну…

Но я слишком хорошо знал, что всё это ничего не изменит.

— Серафина.

Если я сделаю шаг навстречу, она снова оттолкнёт. В комнате, или в месте, где нет ни единой души, может и приняла бы меня. Но там, где полно чужих глаз, – снова отвернётся и осудит.

Так она выросла. Ей нельзя разочаровывать семью и друзей.

Серафина всегда ждала от меня того же. Чтобы я стал похож на неё. Чтобы я тоже жил, оглядываясь лишь на чужое мнение.

— Да. Я смогу сама достать деньги. Найду какую-нибудь работу – это несложно. Я ведь способная, и довольно хороша в магии.

— Хватит.

— Почему!?

Она выкрикнула – и тут же, испугавшись собственного голоса, резко осеклась и огляделась вокруг. Хотя кроме меня на этой дороге никого и быть не могло.

Серафина всегда была такой. Что бы она ни делала, даже когда просто ела, всё время смотрела по сторонам, беспокоясь о чужих взглядах.

Я вспомнил то время, когда она приходила ко мне каждое утро.

— Я хочу сказать, что хочу помочь тебе. Слушай, Равин. Как ты и хотел – теперь я буду видеть тебя таким, каков ты есть. Буду рядом. Так что, прошу…

— Помочь, говоришь?

— Конечно. Ведь тебя выгнали из семьи, у тебя ничего не осталось. Как ты собираешься жить один?

— Сам справлюсь. Не переживай. И, в конце концов, это ведь не твоё дело, Серафина.

— Почему это не моё дело? Мы же с тобой…

— Вот именно. Кто мы теперь, Серафина?

Я посмотрел ей прямо в глаза. Она не смогла ответить. Её губы могли только дрожать.

Она долго молчала, прежде чем опустить голову и уставиться на свои пальцы. На бинтах проступили слабые следы крови.

Её слова о том, что всё зажило, оказались ложью.

— Я слышала, что ты в последнее время ходишь в церковь.

Вдруг произнесла она.

— От кого узнала.

— Просто… услышала, как люди об этом говорят.

— И что.

— Это правда?

— Какое это имеет к тебе отношение?

При этих словах плечи Серафины сжались.

Я поднялся. Больше не хотелось продолжать этот разговор.

— Я пойду.

— Равин, подожди.

Она схватила меня за руку. Её пальцы были холодными и чуть дрожали.

Я не стал вырывать руку. Просто молча ждал, что она скажет дальше.

Но слов так и не последовало. С её пальцев постепенно ушла сила, и хватка сама собой ослабла.

Я направился к церкви. Солнце уже почти закатилось, и на землю легли сумерки.

Когда я открыл дверь, меня встретил знакомый запах. Эстель сидела на скамье и пила вино.

— А, пришёл.

Она улыбнулась, заметив меня.

— Ты малость опоздал. Что-то случилось?

Сказала она это игриво, но взгляд её проверял всё ли со мной в порядке.

— Просто слишком долго дремал.

Я решил замять вопрос. Эстель больше не расспрашивала.

— Правда? Ну, тогда, должно быть, проголодался. Иди сюда, садись. Сегодня, кстати, мясо раздобыла.

Она потянула меня за руку и усадила рядом. А во время ужина, пригубив вина, тихо сказала:

— Кстати, Равин, можешь мне помочь?

Она облизнула губы после глотка. Красное вино сделало их ещё ярче.

— Одной играть всё-таки не так весело.

Ожившие краски

— Помогу. Правда, не знаю, будет ли от этого толк.

Она чуть наклонила голову набок, словно обдумывая смысл моих слов. Губы слегка приоткрылись, но тут же сомкнулись.

А затем она улыбнулась, словно ребёнок. Казалось, что радость её была искренней.

— Какая разница, будет толк или нет.

Эстель положила голову мне на плечо – её волосы щекотали щёку. От неё потянуло винным ароматом.

— Одного того, что ты рядом, хватает, чтобы я поверила, что способна на всё.

Говоря это, она взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой и мягкой.

Её пальцы медленно скользнули по моей руке – по тыльной стороне, затем по ладони. То ли она игралась со мной, то ли проверяла что-то. Но мне было ни щекотно, ни неприятно.

— Руки холодные. У тебя всегда так?

— Иногда.

— Хочешь, согрею?

Эстель сомкнула свои ладони вокруг моей руки, а потом приложила её к своей щеке.

— Ну как, тепло?

Прошептала она, закрыв глаза. Вместо ответа я просто сосредоточился на ощущении руки, прижатой к её коже.

Её пальцы медленно скользнули по моему лицу – по линии бровей, по переносице, и затем задержались над губами.

Эстель всегда любила всё трогать. Хотя мы были вместе всего около двух месяцев, я заметил, что – будь то фрукты, еда, сигареты или вино – она всегда должна была хотя бы раз провести по ним рукой.

— Спасибо.

На её губах появилась улыбка.

У меня не было причин отказываться. Если это позволит мне хоть ненадолго вырваться из бесконечно повторяющихся событий и прожить иную жизнь, то этого мне достаточно. По крайней мере, сейчас.

— Отлично. Тогда пойдём?

После ужина Эстель повела меня наружу. Стоило открыть двери церкви, как нас окутал холодный ночной воздух.

Мы молча пересекали академию в ночи. Фонари тянули за нами длинные тени, и они то переплетались, то расходились вновь.

— Ночь – поистине лучшее время. Ходишь куда угодно, и никто тебя не узнаёт. Днём все называют меня «святой» и это… как бы сказать… неприятно? Или, скорее, раздражает.

— Так куда мы идём?

— Увидишь сам. Ты ведь бывал там уже пару раз.

Мы шли к собору. Даже ночью его шпиль мерцал серебром в лунном свете.

Когда Эстель вошла внутрь, прихожане и священники узнали её. И, словно по уговору, разом склонили головы в приветствии.

— Приветствуем Ваше Святейшество.

В их голосах слышалось благоговение. Никого не удивило появление Эстель. Даже то, что она пришла глубокой ночью в сопровождении незнакомого мужчины, не вызвало вопросов. Похоже, для неё стало привычным делом – приходить и уходить, когда захочет.

Один из священников, пожилой мужчина с бородой, бросил на меня косой взгляд. В его глазах ясно читалось открытое недоверие.

— Ваше Святейшество, а этот человек?..

— Мой гость.

Кратко ответила Эстель. Склонив голову, священник больше ничего не спросил и тихо отступил.

Мы двинулись по центральному проходу собора. Высокий свод[1] заставлял каждый наш шаг звучать эхом.

*Топ-топ-топ*

По обе стороны возвышались ввысь исполинские колонны, а витражи, закрывавшие стены до самого потолка, ловили лунный свет и сияли мистическим блеском.

— Ну как, красиво?

Шепнула Эстель. В её голосе звенели игривые нотки.

— Раз они построили такое, я думала, что людей вокруг будут окружать заботой. Нам ведь с детства твердят, что Господь, в которого мы верим, полон любви, милосердия и всего такого. Да?

Она повернула голову и посмотрела на витраж. Там был изображён бог с ласковым выражением лица, крепко обнимающий ребёнка. Но в глазах Эстель эта картина выглядела совсем иначе.

— По крайней мере, это место явно не предназначено для умирающих детей из простого народа. Говорят, это обитель Господа… но самому Господу, интересно, есть дело до всей этой роскоши?

Она, как ни в чём не бывало, спокойно улыбалась. Но в её взгляде зияла пустота. Будто передо мной стоял человек, который месяцами не спал.

— Тогда я впервые поняла, что если у тебя нет денег, то и благодати Господа тебе не видать. Один из ублюдков говорил, что святая сила копится только ради высокородных. А потом выяснилось, что этот гад за спиной ещё и развлекался с мальчишками.

Когда она проходила мимо, священники и прихожане, стоявшие по обе стороны коридора, всегда склоняли головы или будто бы спешили куда-то уйти. Никто не решался встретиться с ней взглядом.

Эстель и сама не смотрела на них. Она вела себя так, будто их вовсе не существовало.

— Здесь всегда так?

— А, да. В последнее время – да.

— Святыня оказалась не такой, как я себе представлял.

— Конечно не такая. Но, пожалуй, если проведёшь со мной ночь, ты изменишь своё мнение. Есть много чего, что я хочу тебе показать.

Эстель захихикала. Её смех разнёсся под высоким сводчатым потолком.

Она прошла по коридору, зашла в какую-то комнату, потом снова вышла и слегка склонила голову набок. После этого направилась в самый центр собора, прямо к алтарю.

Эстель без всякого смущения уселась на алтарь. А потом окликнула проходившего мимо священника.

— Постой-ка.

Священник был совсем юным на вид. Услышав зов Эстель, он в спешке подбежал.

— Где Перион? Сегодня я его так и не видела.

Спросила Эстель.

— Э-это… Я… я сейчас же выясню!

Священник, заикаясь, ответил и, торопливо перебирая ногами, куда-то убежал. Его спина выглядела забавно.

—Мрачновато, да?

Эстель болтала ногами и слегка пинала золотой подсвечник, стоявший у подножия алтаря.

— Что случилось?

— Представь, пару дней назад, архиепископ умер. Нашли его избитым так, что и лица не узнать. Должно быть, это кара Господня.

Эстель широко улыбнулась, явно довольная произошедшим.

— Итак, зачем ты сегодня сюда пришла?

— У меня встреча. С человеком по имени Перион.

Эстель непринуждённо ответила, болтая ногами.

— Помнишь, я рассказывала, как мне отказали, когда мой брат был болен?

Её голос всё так же оставался спокойным, словно она пересказывала давнюю чужую историю.

— Знаешь, что тот ублюдок тогда сказал мне? Раз я милая девочка, то деньги на лечение быстро заработаю. А ещё, что если я на одну ночь одолжу ему младшего брата, он подумает о помощи. Причём сказал, что ему нравится именно в больном состоянии.

Она ухмыльнулась.

— Вот почему говорят любить ближнего и делиться любовью. Иначе кто бы мог подумать, что такая, как я, вдруг станет святой и устроит переполох во всей церкви.

В этот момент тот самый священник снова прибежал, запыхавшись. Тяжело дыша, он остановился перед Эстель, лицо у него побелело.

— Так где же Перион?

— Его Преосвященство Перион нездоров и пребывает у себя в доме.

Капли пота скатывались по лбу священника, пока он это пробормотал.

— Ах вот как? Болеет? А чем он болен?

— Э-этого я… не знаю…

— Ладно. Поняла, иди.

Эстель махнула рукой.

Священник, с облегчением на лице, поспешно удалился. Словно узник, которому чудом удалось избежать казни.

— Пойдём. Для ночной прогулки этого хватит.

Эстель спрыгнула с алтаря. Потом взяла меня за руку и повела из собора наружу.

Мы направились к дому Периона – довольно большому особняку, что находился недалеко от собора.

Через высокую ограду смутно виднелся роскошный сад. Всевозможные редкие цветы отливали под лунным светом причудливыми оттенками.

— Вот уж живёт он богато. Видимо, благодать Господа и сюда дотянулась.

Язвительно заметила Эстель и без колебаний вошла во двор особняка.

— Подожди меня немного здесь.

Она остановилась у дверей дома, закрыла глаза и сложила руки. Её губы едва заметно зашевелились — словно она шептала заклинание на неизвестном языке.

Через некоторое время она открыла глаза.

— Ну что, пойдём внутрь? Я заранее покаялась, так что всё будет прощено. Ты тоже попроси покаяния – наверняка Он тебя услышит, если не упрямец.

Эстель улыбнулась по-детски и, не колеблясь, направилась к дверям особняка, словно к себе домой.

Она уже собиралась постучать в дверь бронзовым кольцом, прикреплённым к створке, но вместо этого просто пнула её ногой.

Перед глазами предстали слуги, снующие туда-сюда в суете. Но стоило Эстель что-то пробормотать, как будто они разом вдохнули газ – и один за другим попадали на пол.

— Они не умерли. Идём за мной, Равин.

Она медленно поднялась по лестнице на второй этаж.

Всё это время я не произнёс ни слова. Лишь следовал за её спиной.

Чёрное облачение святой колыхалось в темноте.

Коридор на втором этаже был длинным и мрачным. По обеим сторонам тянулись двери. Из самой дальней комнаты просачивался тихий смех.

Эстель остановилась у этой двери. Положила руку на дверную ручку. Та открылась беззвучно.

Внутри комнаты царила роскошь. На кровати валялся жирный мужчина средних лет, обнимая двух полуголых женщин.

— Кто там? Я что, ещё девочек каких-то звал? Да и мальчиков сегодня не приглашал…

Крикнул нам Перион. Он попытался резко подняться, но, пьяный, не смог толком удержать равновесие.

Эстель молча подошла к нему. Женщины, лежавшие рядом, рухнули словно куклы и погрузились в сон, стоило ей лишь взмахнуть рукой.

— С-святая? Ч-что вы делаете в таком непотребном месте…

Перион замялся и хотел спуститься с кровати. Но в этот момент он увидел её лицо как следует. И лицо его вмиг побелело от ужаса.

— Э-это ты убила архиепископа! Дьявольское отродье!

Он заорал. Эстель же только улыбнулась.

Она схватила его за волосы и стащила с кровати. Затем, волоча по полу, вышла с ним в коридор.

Они дошли до пустой комнаты. Эстель бросила Периона посреди зала. Потом обернулась ко мне:

— Можешь просто смотреть. А если не хочешь на такое глядеть – отдохни внизу.

Я промолчал. Эстель восприняла молчание как согласие и вновь шагнула к Периону.

Прислонившись к стене, я задумался: похоже, именно в это время Эстель и раскрыла своё истинное лицо, и тогда Кайл её застал. Я смутно это помню – после двух смертей в памяти всё перемешалось.

Впрочем, для драматичного раскрытия сцена вполне удачна: её ловят после того, как она перебила ублюдков, замешанных в смерти младшего брата.

С каким-то скверным предчувствием я почесал затылок, достал сигарету и закурил.

Эстель, заметив, улыбнулась, вытащила её прямо из моих губ, закусила сама и, выпустив дым, произнесла:

— Помоги мне. Чтобы я могла видеть в тебе только Равина.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1. Свод – это изогнутая перекрывающая конструкция (типа арок), которая позволяет перекрывать пространство без применения балок. Чаще всего встречается в храмах и соборах.

Ожившие краски

Эстель ударила Периона.

Сначала кулаком, потом ногой, словно ребёнок, плещущийся в лужах в дождливый день. Только брызгами летела не грязная вода.

Глухие удары разносились по пустой комнате. Звук плоти и костей, хруст, крики боли – всё это смешивалось в странный, жуткий шум.

Толстый мужчина средних лет издавал отвратительные стоны, когда его тело превращалось в месиво, и зрелище это никак нельзя было назвать приятным. Комнату наполнял тяжёлый запах крови, смешанный с пылью.

Сначала Перион сопротивлялся. Он ругался, вырывался, извивался, но всё было тщетно.

Удары Эстель были без лишних движений, словно она делала это множество раз. Настолько они были отточенными и естественными. С одного её удара раздался треск нескольких сломанных рёбер.

— Н-нееет! Моя рука! Аааа!

Рука Периона изогнулась под неестественным углом. Хруст перелома пронзил уши.

Эстель на мгновение остановилась и положила ладонь на его переломанную руку. Из её пальцев заструился мягкий свет.

*Хруст!*

Кости встали на место.

Крик Периона сменился на изумление. Он смотрел на свою исцелённую руку так, словно не мог этому поверить.

И тут Эстель снова ударила по ней.

*Треск!*

Она улыбалась. На её губах играла лёгкая улыбка. Но сами её глаза не смеялись.

Когда Перион почти умирал, Эстель его исцеляла. И затем снова избивала. И так без конца.

Тело возвращалось в своё прежнее состояние, но боль никуда не уходила. Отчего теперь в его глазах остался лишь один ужас.

Перион больше не смотрел на Эстель. Его взгляд был устремлён на меня, стоявшего в углу комнаты.

В его глазах мелькала последняя, отчаянная надежда.

— П-пожалуйста… спаси меня!…

Голос его сорвался на хрип. Кровь и слюна смешивались и стекали по подбородку.

— Всё! Что угодно, всё отдам! Деньги! Женщин! Что угодно! Умоляю, останови эту сумасшедшую суку!

Он пополз ко мне, таща своё изломанное тело и оставляя на полу кровавый след. Брызги крови пятнами попали на мои штаны и рубашку.

Тёплое, липкое ощущение. Резкий запах крови ударил в нос. Я подумал лишь о том, что это отвратительно.

— Ты будешь с ним говорить?

— Нет. Я не хочу обмениваться с ним даже словом.

Она держала Периона за волосы, словно за грязную тряпку.

— Я, пожалуй, спущусь вниз.

Мой голос прозвучал на удивление спокойно, будто я просто смотрел скучную пьесу и решил выйти подышать воздухом.

Эстель взглянула на меня. В её глазах отразился мой силуэт. Она слегка склонила голову.

— А? Ну да. Смотреть на резню – весьма мерзковато. Иди, отдохни внизу. Я быстро закончу и спущусь.

Она снова обратила внимание на Периона. А я молча вышел из комнаты.

Сзади снова донёсся крик Периона, но чем дальше я спускался по лестнице, тем слабее становился этот звук.

На первом этаже царила тишина. Слуги, которых усыпила Эстель, были разбросаны по коридору.

Все они спали с умиротворёнными лицами, словно видели глубокие, сладкие сны. Всё это создавало довольно сказочную картину.

Я осторожно прошёл мимо них, чтобы никого не задеть, и направился в столовую, где лунный свет мягко струился в окно.

Достал из буфета белую, чистую чашку. Поставил воду кипятиться. Разорвал пакет с кофейными зёрнами – густой аромат явно говорил о его дороговизне.

Я смолол зёрна и засыпал их в фильтр. Затем медленно налил горячую воду. Звук капающего кофе тихо наполнял комнату.

Насыщенный аромат постепенно перебил тягучий запах крови. Дождавшись, пока кофе настоится, я налил его в чашку. Из неё мягко поднялся пар.

Откинувшись на стуле, я наслаждался ароматом. Тепло чашки приятно согревало ладони.

Даже доносившийся сверху глухой шум теперь казался чем-то далеким и не стоил того, чтобы обращать на него внимание.

И в этот момент раздался осторожный скрип открывающейся двери особняка.

*Скрип*

Не повернувшись, я просто замер с чашкой кофе в руках.

Лёгкие, словно нерешительные шаги. Они остановились прямо рядом со мной.

Я медленно повернул голову. В темноте стояла девушка.

Имени её я не помнил, но лицо знал. Та самая, что всегда держалась при Кайле, словно его тень. На ней не было формы академии, но я в этом не сомневался.

Похоже, это та самая девчонка, над которой «Равин» когда-то насмехался, говоря: «Такой девчонке не место среди рыцарей». Честно говоря, и сейчас моё мнение о ней не особо изменилось.

Родилась в знатном роду, могла бы влюбиться в достойного человека и счастливо жить с ним. А в итоге зачем-то выбрала такую жизнь.

Кому-то достаётся разбитая помолвка, изгнание из семьи и просмотр снафф-фильма[1] под режиссурой сумасшедшей святой, а она, взращённая в семье словно тепличный цветок, вместо того чтобы жить в любви, влачит существование, шагая по пятам за другими.

Она неподвижно смотрела на меня. Её взгляд скользнул по телам уснувших слуг в коридоре, задержался на пятнах крови на моей одежде, а затем остановился на чашке кофе в моей руке.

Её глаза широко раскрылись. Губы дрожали. Она хотела что-то сказать, но слова так и не сорвались с уст.

— Эй…

Стоило мне открыть рот, как она закричала.

— Ииик!

Она выхватила меч из-за пояса. Но её руки тряслись так сильно, что острие бесконтрольно дрожало. Вид её был скорее жалким, чем угрожающим.

— Р-Равин Эдельгард! Когда я впервые услышала это имя, то думала, что это всего лишь слухи! А теперь… н-не смей сопротивляться!

«Когда услышала…»

При этих словах мне вдруг вспомнилось, как Серафина когда-то приставала ко мне с вопросами – хожу ли я в церковь. Впрочем, я даже не успел придумать ответ, как сверху донёсся шум, и мысль улетучилась.

*Скрип*

Это были шаги Эстель, спускавшейся по лестнице.

Услышав звук, девушка вздрогнула и обернулась туда. Её лицо побелело от ужаса – будто она увидела призрака.

— Ииик!

Она затряслась, попятилась назад, а затем резко развернулась и бросилась прочь.

Шатаясь, едва не падая, она не останавливалась.

*Бам!*

Один раз влетела лицом прямо в стену, схватилась за лоб, и тут же, вскочив, снова рванула к выходу.

И вскоре в столовой вновь воцарилась тишина.

Я некоторое время смотрел на дверь, через которую она сбежала, а потом вновь опустил взгляд на чашку кофе.

Кофе немного остыл. Я медленно допил остаток.

Вскоре спустилась Эстель. Она потянулась с довольным видом, словно только что сладко выспалась.

Её чёрное облачение теперь казалось багровым – настолько оно пропиталось кровью. Даже в темноте чувствовалась липкая тяжесть ткани.

— Ууух, свежо как.

Она, насвистывая себе под нос, подошла ко мне.

— Что-то случилось? Внизу какие-то странные звуки были.

Эстель без стеснения взяла мою чашку и сделала глоток и тут же сморщилась.

— Фу, горько. Тут что, даже сахара нет?

— Не знаю. Мы же не у себя дома.

В этот момент её взгляд упал на что-то лежащее на полу.

Небольшой серебряный кулон. На нём был выгравирован старинный герб. Эстель подняла его и протянула мне.

— Твоё?

— Нет. Кто-то выронил, когда убегал.

— А, вот оно что… Хм. Меня впервые застукали.

Вместо ответа я снова взял чашку и сделал глоток. Эстель, глядя на меня, захихикала.

— Не волнуйся. Я всё улажу. Скажу, что мы с тобой со вчерашнего вечера и до самого утра усердно молились в церкви. Добавлю, что святая всю ночь молилась вместе с тобой, в полной благочестивой тишине.

Она обняла меня за плечи и притянула ближе. Я чувствовал смесь запаха крови и лёгкого аромата вина. Это было не столько отвратительно, сколько странно.

— Кстати, ты оказался гораздо симпатичнее, чем я думала. Похож на Левину, так что это не совсем в моём вкусе… но, может, как раз поэтому даже лучше.

— С чего вдруг?

— Да просто… Ты какой-то слишком спокойный. Даже в такой ситуации сидишь и кофе себе завариваешь.

— Ну, зёрна выглядели дорогими. Хозяин, наверное, тоже любил угощать им гостей.

— Ха, тот жирдяй… Разве что перед тем, как подать, он туда ещё и снотворное бы подсыпал.

Она снова выхватила из моих рук чашку и сделала глоток. На этот раз не сморщилась.

— Знаешь, кофе даже вкусный. Привыкаешь – и уже ничего так.

Её красные глаза внимательно уставились на меня.

— В общем, теперь ты выглядишь чуть менее симпатично. А в первый раз, когда я тебя увидела, я даже опешила – настолько похожим показался. Подумала, будто смотрю на выросшую версию самой себя.

Эстель подошла ближе, провела рукой по моему лицу и слегка ущипнула за щёку. Больно не было.

Теперь мне казалось, что я понял, почему она всякий раз тянулась к моему лицу. Возможно, она буквально пыталась «сравнить» лица.

Её пальцы, гладившие моё лицо, скользнули по пятнам крови на моей рубашке.

— Это, наверное, плохо отстирается. Куплю тебе новую. А ещё давай как-нибудь наденем обычную одежду и просто пройдёмся по улице. Мне давно хотелось такое попробовать.

Она радостно улыбнулась. Потом обвила руками мою шею и приблизила лицо так, что наши носы почти соприкоснулись.

— Через несколько дней снова выберемся вот так погулять, как сегодня.

От её дыхания тянуло смесью аромата кофе, крови и сладкого вина.

Мы вернулись в церковь.

Эстель где-то раздобыла чистую одежду и сказала мне переодеться. Пока я менял вещи, она придвинула два длинных скаьм, поставив их рядом, словно импровизированную кровать.

Сверху она положила мягкие подушки, принесённые с алтаря, и накрыла их пурпурным бархатным покрывалом.

Выглядело это на удивление неплохо.

— Ложись.

Сказала она, когда я вышел, переодевшись. Эстель тоже сняла окровавленное чёрное облачение и надела обычное белое одеяние священника.

— …Здесь?

— А где же ещё? Мы ведь должны провести всю ночь в покаянной молитве. Так что без лишних слов ложись.

Я улёгся на одну из придвинутых длинных скамей. Дерево заскрипело, но оказалось на удивление удобным.

Эстель легла рядом. Мы смотрели в потолок, лёжа бок о бок.

Через витражи пробивался лунный свет и отбрасывал колышущиеся блики на свод.

Никто не произнёс ни слова. Только наше дыхание мягко отражалось в тишине церкви.

Я чувствовал рядом тело Эстель. Оно было тёплым.

— Знаешь…

Спустя долгое молчание заговорила Эстель.

— Нет, неважно. Спокойной ночи.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1. Снафф-фильм – тип кинематографа, часто откровенного, в котором показываются сцены реального убийства и изнасилования.

Ожившие краски

Холодный утренний воздух коснулся щеки. За высокими витражами едва начинал светлеть рассвет.

Повернувшись, я увидел Эстель – она спала, свернувшись клубком.

Сложенные вместе длинные скамьи, заменившие нам постель, были слишком узкими для двух человек. Наши тела неизбежно касались друг друга.

Несколько её прядей упали на мою рубашку.

Слушая её размеренное, спокойное дыхание, я слегка провёл пальцами по её волосам и затем медленно приподнялся.

Скамья скрипнула, но Эстель не проснулась.

Я прошёл к алтарю. Опустился на колени и, как делала накануне Эстель, сделал вид, что молюсь.

Чего бы я мог попросить? Даже мысль о том, чтобы вернуть меня назад, теперь казалась сомнительной, потому и смысла в этом нет.

В памяти всплыли смутные образы: небольшой ноутбук, огромный стакан кофе со льдом и я, живущий там, в том мире. И вдруг я подумал: может, жизнь рядом с Эстель станет для меня столь же привычной и комфортной, как та жизнь, что была раньше.

— Уже проснулся?

— А, да.

— Неужто после ночи, проведённой в церкви, даже у атеиста может расцвести вера?

Она смотрела на меня с растрёпанными волосами. Не знаю, когда успела, но на ней уже был аккуратно надет белый наряд священницы.

Белая одежда сияла в бледном свете, пробивавшемся сквозь витражи, так что она казалась похожей на призрака.

— Тебя всё равно ведь скоро из той комнаты выгонят.

Её голос был тихим, но этого хватало, чтобы нарушить тишину церкви.

— Так что останься здесь и живи со мной.

Я не ответил и просто смотрел на неё.

— Не хочешь?

Я покачал головой.

И вновь посмотрел на неё. Её алые глаза, освещённые рассветом, светились странным, нереальным блеском.

— Нет, я согласен. А еда включена в проживание?

— Ага. Если не хватит – украду из запасов собора, так что не переживай.

В любом случае мне было некуда идти. Левина выгнала меня, и имя Эдельгард больше ничего для меня не значило. Отношения с Серафиной тоже полностью разорвались.

Где именно мне жить – уже не имело никакого значения.

Так началось моё странное сожительство с Эстель. Хотя и сожительством это не так уж корректно называть.

Её комната находилась на втором этаже церкви, в самом дальнем углу.

Комната оказалась просторнее и чище, чем я ожидал. Но она была довольно пустой.

На стене висела абстрактная картина, будто нарисованная ребёнком. На книжной полке было больше светской литературы и поэзии, чем богословских трактатов.

Для комнаты святой это выглядело странно и неуместно.

Эстель принесла все мои вещи из прежней комнаты.

Если бы Левина узнала, она бы пришла в ярость. Но Эстель ничего не сказала.

Моё новое жильё оказалось бывшим складом рядом с её комнатой.

Похоже, она недавно прибралась там – воздух пах старым деревом, вперемежку с лёгким ароматом благовоний. Принесённая кровать, стол и комод были расставлены так, что место стало похоже на жилую комнату.

— Надо бы ещё кресло поставить, на котором можно полежать. Эти длинные скамьи все такие неудобные.

Сказала она, оглядывая помещение.

Эстель вмешивалась в мою жизнь так естественно, будто была мне сестрой, а может даже моей девушкой.

Каждое утро начиналось одинаково. Сквозь витражи пробивался солнечный свет и падал на мои веки.

Эстель вставала первой, шла умываться, потом очередь доходила до меня. Она, кажется, всегда пользовалась чем-то с ароматом яблока – после неё в ванной долго держался этот запах.

Каждый день я спускался на первый этаж и варил кофе. Теперь я начинал немного понимать, почему Серафина когда-то по утрам убирала и приносила мне кофе.

Пожалуй, это что-то вроде мысли: хотя бы это я обязан сделать.

Даже старые зёрна, найденные на складе церкви, давали довольно приятный аромат.

Я налил кофе в две чашки. В одну – чистый кофе, в другую щедро добавил сахара.

— Доброе утро.

Эстель, с ещё сонным лицом, лениво спустилась вниз. Она села напротив меня и приняла протянутую чашку сладкого кофе.

— Спасибо.

Мы молча пили кофе. За окном мимо проходили студенты, направлявшиеся в академию. Их оживлённый вид казался словно картиной из другого мира.

— Надо идти на занятия.

Сказав это, Эстель осушила чашку одним глотком и поднялась. Я тоже допил остаток кофе и последовал за ней.

Стоило выйти из церкви, как утренний холод коснулся кожи.

Мы направились в академию бок о бок.

Так было всегда. С какого-то момента мы везде ходили вместе, не обращая внимания на чужие взгляды.

В академии мы выглядели чужеродно. Святая, которой все восхищались, и падший дворянин, изгнанный из своего рода. Не слишком подходящая пара.

Студенты шептались всякий раз, когда видели нас рядом. Их взгляды жгли, но я не придавал этому значения. Да и Эстель, похоже, тоже.

Наоборот, ей словно нравилось всё это. Иногда она нарочно придвигалась ближе ко мне или даже брала меня под руку. В такие моменты шёпот вокруг становился ещё громче.

— Как святая могла связаться с таким отбросом…

— Тсс, услышит же.

— Говорят, его насовсем изгнали из Эдельгард…

— Вот именно. Но почему тогда святая…

Такие слова то и дело проникали в уши. Не знаю насчёт Эстель, но я пропускал их мимо себя.

Если годами слышать подобную чушь, в какой-то момент к этому привыкаешь.

В обед мы снова встречались. Сидели на скамейке в тихом саду и утоляли голод хлебом да фруктами. А после трапезы Эстель, как всегда, спрашивала:

— Сигарету?

Спрашивала, но всегда доставала пачку так, будто мой ответ уже был очевиден. И я молча кивал.

Она вкладывала сигарету мне в губы и поджигала. Я же глубоко затягивался, наполняя лёгкие горьким дымом.

Между нами давно закрепилась такая привычная близость. Мы понимали желания друг друга без слов. И это было удобно… и в то же время странно.

Так прошло несколько дней. Одно и то же утро, один и тот же кофе, одни и те же прогулки, одни и те же сигареты.

Но однажды утром Эстель суетилась больше обычного. На ней был особенно аккуратный наряд святой, а волосы она тщательно расчёсывала и приглаживала.

— Куда-то собралась?

— Ага. Из-за этих проклятых старикашек вернусь только завтра вечером. Может, и вовсе не приду. Только не плачь тут в одиночестве, пока меня не будет.

Сказав это, она одна вышла из церкви. Я остался и прибрал чашку с остатками её кофе. Дно было липким от растворившегося сахара.

Тот день я провёл в одиночестве. Один пошёл в академию, один сидел на занятиях, один обедал. Всё казалось непривычным и неловким.

Особенно остро чувствовалась пустота рядом, там, где обычно сидела Эстель. Даже шёпот студентов резал слух сильнее, чем обычно.

После занятий я не стал сразу возвращаться в церковь. Сел на старую скамью у задних ворот академии и закурил.

Без Эстель, прикуривать приходилось самому. И почему-то ощущалось это странным.

Солнце клонилось к закату. Небо медленно окрашивалось в алый, а затем в тускло-серые тона.

И вдруг сзади послышался голос, обращённый ко мне:

— Равин.

Знакомый, но совсем не желанный голос.

Я обернулся.

Передо мной стояли трое. Поскольку они стояли против закатного света, их лица скрывала тень. Но ошибиться было невозможно.

Мужчина слева. И рядом с ним ещё двое. Кайл, Серафина и та самая рыцарша, что видела меня в ту ночь, когда умер Перион.

— О, Серафина. Давненько не виделись. Я скучал. Но зачем было приходить вместе с этим парнем? Чтоб настроение испортить?

Я раздавил сигарету о землю, даже не докурив половины.

Лицо Кайла в тот же миг напряглось.

— Иначе разговаривать не умеешь?

Сказал он, делая шаг вперёд.

— Ты хоть знаешь, как сильно Сера за тебя переживала? Она пришла в твою комнату – а там пусто. Вот и пошли искать…

— Не называй её «Серой», паршивый ты простолюдин.

Ох, оговорился. Зря я это сказал. Нельзя же быть таким мелочным и цепляться к подобному. Тем более что сам я теперь тоже ничем не отличаюсь от убогого простолюдина.

Печально другое – Кайл всегда будет тем, кто поднимается выше, а мне остаётся только падать всё ниже.

Видимо, он и сам это понимал, потому что смотрел на меня не со злостью, а скорее с каким-то жалким сочувствием.

У меня за поясом был револьвер, но смысла вытаскивать его не было.

— И переходите к делу, вы ведь пришли не из-за беспокойства обо мне.

Она опустила голову. Длинные волосы закрывали лицо, и я не мог прочесть её выражение. Её плечи едва заметно дрожали.

— Серафина.

Я позвал её по имени.

Её плечи вновь дёрнулись и напряглись. И затем она медленно подняла голову.

— Это ведь ты искала меня. Может, скажешь хоть что-то?

Наши взгляды встретились. Её глаза были красные, налитые кровью.

— …Равин, я всё знаю. Поэтому и пришла.

— Что именно?

— Ты не узнаёшь девушку рядом с Кайлом?

— Ну, не знаю, кажется, в первый раз её вижу.

Я ответил равнодушно. И тогда лицо этой безымянной рыцарши вспыхнуло красным.

— Равин Эдельгард, да как ты!…

Кайл остановил её. А потом посмотрел на меня и сказал:

— Равин. Думаю, теперь ты прекрасно знаешь, почему мы пришли.

Его голос стал ниже и спокойнее, чем прежде.

В самом деле, если бы это был действительно опасный случай, Кайл бы сюда не явился. А прислали бы кого-то авторитетного с солдатами.

Значит, они знают не так уж много. Даже не понимают, что на втором этаже тогда была именно Эстель. Иначе они бы не явились ко мне – к выброшенному из семьи дураку, у которого и помолвка сорвалась.

А поскольку они пришли ещё и именно в день, когда Эстель куда-то исчезла, то спокойный и рациональный разговор здесь вряд ли будет хорошей идеей.

— Вы ведь всё равно не собираетесь меня слушать. Особенно ты, Серафина. Что бы я ни сказал – ты мне не поверишь. Так же, как и всегда.

Я решил увести разговор в сторону и, прикрываясь нашей с Эстель легендой о той ночи, уклончиво замял подробности и, чтобы совсем заглушить тему, начал говорить на эмоциях.

— В последнее время я каждую ночь искренне и усердно провожу в раскаянии перед Богом вместе со святой. Ни дня я этого не пропускал.

Я достал из кармана ещё одну сигарету и закурил.

— Или ты снова начнёшь тыкать пальцем на то, чего я даже не делал… Да, так всегда и было. Ты никогда не меняешься, Серафина. Ты уже добилась разрыва помолвки – что ещё тебе от меня надо?

Я глубоко затянулся и медленно выпустил дым.

— Ты хоть понимаешь, что это оскорбительно – среди ночи заявляться к бывшему жениху под руку с каким-то мужиком, да ещё вскоре после того, как разорвала помолвку?

Её лицо побелело.

Кайл и его безымянная спутница тоже выглядели смущёнными: разговор вдруг скатился в совсем неловкую и чувствительную тему.

— Или, раз избавилась, наконец от такого мусора, как я, то тебе захотелось потешить своё самолюбие прямо передо мной? Но если уж решила подцепить себе любовника, то почему не могла найти себе кого-нибудь поблагороднее? Почему именно этот простолюдин? Он так хорош в постели? Или просто вкусы у тебя такие?

Брови Кайла дёрнулись. Он сжал кулаки.

Но Серафина, дрожа, всё же успела схватить его за руку.

Так я и закрыл начальную тему, утопив его в эмоциональной брани. А потом просто развернулся и пошёл обратно в церковь. Никто не попытался меня остановить.

Поднявшись на второй этаж, я задержался у окна и смотрел, как троица удаляется. И сам того не заметив, вдруг усмехнулся.

В конце концов, видеть Серафину рядом с Кайлом было невыносимо.

Ожившие краски

На следующий вечер Эстель наконец вернулась. Я сидел на первом этаже перед алтарём, рассеянно глядя на витраж. Лишённое света стекло было покрыто лишь тёмным и мутным рисунком.

Со скрипом двери церкви распахнулись. Звук ржавых петель напоминал жалобный визг. Я не обернулся.

Тихие шаги почти неслышно скользили по каменному полу.

— Я дома.

Голос Эстель был таким же, как всегда. Ни усталости, ни возбуждения в нём не чувствовалось. Будто она всего лишь выходила в лавку за сигаретами.

Она подошла и встала рядом со мной. Вместо аккуратного облачения святой на ней была простая, удобная одежда.

От неё исходил слабый запах пыли и сухой травы. Я повернул голову, и во тьме отчётливо сияли её красные глаза.

— Вчера у тебя были гости?

В её голосе слышался не столько вопрос, сколько подтверждение уже известного.

— Откуда знаешь?

— Ну, если святая о чём-то спрашивает, то большинство склонны всё выкладывать.

Она села на край алтаря и начала по-детски болтаться ногами. Носки её обуви слегка резали воздух, описывая маленькие дуги.

— Итак, о чём спрашивали?

— Да ничего особенного. Хотели знать, что я делал в особняке Периона.

Я снова перевёл взгляд на витраж.

— И что ты сказал?

Голос Эстель оставался всё таким же лёгким.

— Сказал, что не знаю, о чём они говорят, потому что в ту ночь я был со святой и молился о покаянии до самого утра. Мы же тогда очень усердно молились, верно?

На мои слова Эстель тихо хихикнула. Её смех низко отозвался в пустой церкви.

— Твоя бывшая невеста тоже приходила?

Её голос едва заметно понизился.

— Это важно?

— …А, эм. Это, наверное, было бестактно?

На лице Эстель мелькнуло слегка смущённое выражение. Я и не ожидал такой реакции. Мне казалось, она, наоборот, станет поддразнивать меня ещё сильнее.

— Не знаю.

Она на миг тронула губы пальцами и снова заговорила:

— Всё ещё любишь её?

— Да.

Ответ сорвался легче, чем я сам ожидал.

— Ясно.

Она села рядом со мной. Алтарь был холодным, но рядом чувствовалось её тепло. Мы некоторое время молча смотрели на витраж, погружающийся во тьму.

Снаружи доносился звук ветра.

— Я всё ещё недостаточно хороша?

Я открыл рот, чтобы ответить.

Но в этот момент Эстель поднесла к моему лицу свой указательный палец. Мои губы чувствовали её нежное, холодное прикосновение.

— Нет, стой. Не говори. Что бы там ни было, я не готова, так что слушать тоже не стану. Время расставит всё по местам. Ведь именно я – та, кто проведёт с тобой оставшееся время.

Она едва заметно усмехнулась и опустила голову мне на плечо. От её волос исходил лёгкий яблочный аромат.

— В любом случае, они ведь ничего не знают. Даже того, что я там была, они не заметили. Так что не переживай.

— Я и не переживаю.

— Знаю. Ты ведь на такие вещи не обращаешь внимания.

— А что у тебя?

— Старики велели идти охотиться на еретиков. Когда назначат день, меня на несколько дней не будет. Ты ведь понимаешь, что не должен тут плакать от одиночества без меня?

Пропустив её болтовню мимо ушей, я встал с места и направился к небольшому шкафчику за алтарём.

— Ночь уже, так что давай без кофе… Может, лучше заварить чаю?

С этими словами я достал из шкафчика маленькую жестяную банку с чайными листьями.

Она молча кивнула. Мы долго сидели рядом, держа в руках тёплые чашки.

Когда Эстель допила чай, она без слов взяла мою руку. Её ладонь была маленькой и тёплой. В какой-то момент это стало для нас обыденностью.

«Если так пойдёт и дальше… так ли важна концовка? Стоит ли мне вообще возвращаться?…»

На следующий день я отправился с Эстель на занятия. Как всегда, мы шли вместе, а взгляды окружающих сопровождали нас. Это зрелище уже стало привычным.

Вскоре наступило время обеда, и коридор наполнился шумом студентов. Смех, топот ног, звон колокола, доносившийся издалека.

Я прислонился к окну в коридоре и смотрел наружу, ожидая Эстель.

И тут ко мне подошёл кто-то. Юноша в аккуратной форме. На груди у него блестел серебряный значок – символ принадлежности к студсовету.

— Студент Равин Эдельгард.

Вместо ответа я только тяжело вздохнул. Но он, не смущаясь, продолжил:

— Председатель студсовета просит вас прийти. Она велела передать, что ждёт вас в комнате студсовета.

— Передай, что я занят.

— ……

Он на миг замешкался. На его бесстрастном лице промелькнула тень растерянности.

— Председатель Левина сказала: если вы придёте, то она забудет об инциденте с салатницей.

Он тараторил слова словно машина. И тут же в памяти всплыл образ Левины, когда она, истекая кровью, всё равно продолжала твердить свои «милостивые» речи.

Я ничего не ответил. Студент поклонился и ушёл. Я медленно направился к комнате студсовета.

В конце коридора была тяжёлая дверь из тёмного дерева.

*Скрип*

Дверь студсовета с протяжным звуком отворилась. Внутри была только Левина.

Она сидела за большим столом и просматривала бумаги. Студент, что привёл меня, молча поклонился у двери и скрылся.

*Бах*

Дверь закрылась, и в комнате воцарилась тишина, лишь изредка слышался шелест переворачиваемых листов. Я стоял молча и смотрел на неё. В комнате пахло чернилами, старой бумагой и лёгкими духами Левины.

Время шло, и наконец она отложила бумаги и подняла голову. Наши взгляды встретились.

— Садись.

Её голос был спокойным. Я молча опустился в кресло напротив, на которое она указала. Кожаное сиденье оказалось мягким, но удобным не было.

— Зачем звала?

— Говорят, ты последнее время живёшь при церкви. С Эстель, верно?

— Ну и что.

— А ещё ходят слухи, что ночью тебя кто-то видел в доме священника, что недавно умер. Перион… или как там его, имени я не запомнила.

— Я тут ни при чём.

— Я знаю. И знаю, что это не твоих рук дело.

Спокойно произнесла это Левина.

— Знаю, и что Кайл с компанией неправильно всё поняли.

В её тоне так и сквозило: будто только она одна способна меня понять. Наверное, если бы меня не выгнали из семьи, меня бы и правда это тронуло.

— …Что ты хочешь этим сказать?

— Всё, что случилось в особняке Периона, и даже то, что архиепископа забили до смерти… Это ведь всё дело рук той сумасшедшей Эстель. А нынешние слухи происходят просто потому, что ты таскаешься рядом с ней.

Она слегка постукивала пальцем по столу.

— Людей, которые знают, что святая на самом деле чёртова психопатка, не так уж много. Даже если всё устроила Эстель, виновным можешь оказаться ты. Но я могу это замять, если ты сам этого захочешь.

— Если захочу?

— Да. Просто брось Эстель. Я помогу найти жильё. Дам денег, чтобы тебе хватило на безбедную жизнь.

Казалось, Левина говорит так, будто это само собой разумеется.

— Ты и сам должен заметить, живя радом с ней, – Эстель ненормальная. И эта сумасшедшая видит в тебе только своего мёртвого брата…

— Я ясно сказал в прошлый раз, что меня это не волнует.

— Что?

Брови Левины едва заметно нахмурились.

— Равин. Стоит тебе сделать одну ошибку – и ты труп. Это не фигура речи и не угроза, я говорю серьёзно.

— Ну а что с этим поделать? Что бы я ни сделал, меня всё равно изгнали из семьи. Так что и это мне нужно принять как есть.

— Я же сказала, что могу выделить тебе флигель.

— Не нужно.

— Думаешь, Эстель сможет тебя защитить? Эта дура, которая полагается только на свою силу? В церкви у неё нет вообще никакой поддержки. Если на тебя повесят вину, что она сможет сделать?

— Я не знаю, получится ли у неё меня защитить. Но она хотя бы постарается, в отличие от тебя.

— Я!…

Левина хотела что-то сказать, но остановилась. Её лицо на миг исказилось.

Поднявшись со стула и медленно подойдя к окну, она долго молчала, стоя спиной ко мне.

Её плечи заметно дрожали. В комнате слышалось только её тяжёлое дыхание.

Повернувшись снова, она сжала переносицу и долго буравила меня взглядом, прежде чем заговорить. Теперь её голос звучал куда резче и куда более взволнованнее.

— С тобой всегда так. Почему ты не можешь просто принять помощь? Зачем доводить всё до этих тупых ссор? Почему ты не можешь просто делать так, как я говорю?! Это так трудно?!

В конце концов она сорвалась и закричала.

*Бах!*

Её кулак ударил по столу.

— Мне плевать, где ты будешь жить. Но только не рядом с этой Эстель! Прошу тебя. Это опасно. Ты окажешься в опасности!

Ручки со стола с грохотом рассыпались по полу.

— У нас же… у нас же тобой есть отчасти общая кровь! Мы же семья! Разве не понятно, почему я так поступаю?! Если бы это был кто-то другой, я бы уже давно!…

Она говорила, задыхаясь. В её голосе смешались отчаяние и злость. Казалось, она ждала, что мои чувства дрогнут, или хотя бы какая-то реакция вырвется наружу.

— С каких это пор мы стали семьёй?

Я поднялся со стула. И медленно подошёл к Левине.

В памяти всплыл момент, как я уже однажды душил её здесь.

Зачем я это сделал? Из-за револьвера.

Наверное, моя смерть прямо на её глазах оказало довольно сильное влияние на мир, раз она даже решилась на воровство.

«Равин» никогда по-настоящему не ненавидел Левину, как бы она с ним ни обращалась. По крайней мере, не так, как я.

Он просто завидовал, но безропотно принимал своё положение. Хоть и в слегка своеобразной форме.

Я остановился перед её столом. Поднял с пола одну из ручек и положил её обратно на стол.

— Сестра.

В этот миг выражение лица Левины застыло. Будто само время остановилось.

— …А.

Из её уст сорвался бессмысленный звук. Она лишь растерянно уставилась на меня, затем перевела взгляд на ручку, лежащую на полу, и снова посмотрела в лицо.

Потом шагнула ближе и медленно протянула ко мне руку. Она дрожала.

— Ты… что ты … только что сказал?…

Я мягко отстранил её руку, ухватив за запястье. Мне не хотелось сейчас вновь погружаться в чувства и воспоминания «Равина».

— Зачем ты так поступила со мной?

Я прошёл мимо неё и направился к двери.

Сзади Левина очень тихо окликнула меня по имени. Её голос дрожал.

Я, держась за дверную ручку, на миг остановился, но оборачиваться не стал. Не ответив ни слова, я открыл дверь и вышел наружу.

Бояться нечего. Но отчего-то я почувствовал страх.

Мне захотелось увидеть Эстель.

В коридоре по-прежнему царила тишина. Я прислонился к окну и уже было достал сигарету, но потом снова сунул её обратно в карман.

Ожившие краски

Выйдя из комнаты студсовета, я направился обратно в церковь.

Шум, наполнявший коридоры, практически стих. Шли занятия, но возвращаться в аудиторию мне вовсе не хотелось, и потому я один шагал по пустому коридору. Мои шаги отдавались особенно громким эхом.

Дверь в церковь была закрыта. Я тихо открыл её и вошёл внутрь.

Эстель сидела на первой длинной скамье перед алтарём. Обращённая ко мне спиной, она глядела вверх на статую.

Её плечи оставались неподвижны.

Скорее всего, она почувствовала, как я вошёл, но не стала оборачиваться. Так что я молча остановился прямо за её спиной.

Прошло некоторое время, и Эстель медленно повернула голову. На её лице появилась лёгкая улыбка.

— Я думала, мы пообедаем вместе.

— Прости.

— Тебя ведь Левина позвала. Не надо извиняться.

Она вновь откусила яблоко, что держала в руке. Звонкий хруст разнёсся по тихой церкви.

Наполовину надкусанное яблоко она вертела в ладони.

— И что она сказала?

— Чтобы я держался подальше от тебя.

Ответ прозвучал просто.

Как только слова сорвались с моих губ, Эстель швырнула яблоко на скамью, где сидела, и поднялась. Яблоко покатилось и остановилось на самом краю.

Она подошла ко мне. На её лице уже не было улыбки. Красные глаза смотрели прямо в мои.

Эстель схватила меня за плечи и толкнула назад, к длинной скамье за мной. Спина ударилась о холодное, твёрдое дерево.

Я оказался в полулежачем положении, когда Эстель забралась сверху и, прижав меня к месту, уперлась ладонями в плечи.

Её волосы упали вниз, нежно касаясь кожи, а смешанный аромат яблока и её собственного запаха щекотал кончик носа.

Её лицо оказалось совсем рядом.

— Так что? Хочешь уйти от меня?

Я чувствовал её дыхание.

Не сказав ни единого слова, я покачал головой. Думаю, разлука с Эстель вряд ли будет особенно приятной.

Убедившись в моём ответе, она снова слабо улыбнулась. А затем, медленно склонившись, коснулась моих губ.

Её нежный, быстрый поцелуй оставил после себя тонкий яблочный аромат.

— Не бросай меня одну.

Я тихо провёл рукой по её спине.

— С самого первого дня нашей встречи мне кажется, что ты можешь исчезнуть в любой момент.

—Ты же знаешь, что я этого не сделаю.

На мои слова она подняла взгляд. В её глазах отражалась тревога.

— Обещай мне.

Она протянула мизинец. В этом по-детски наивном жесте я чувствовал её искренность. И потому тоже поднял мизинец и зацепил его за её.

И когда наши пальцы переплелись, в этом оказалось что-то странно волнующее.

— Теперь достаточно.

Она наконец облегчённо улыбнулась.

— Больше нет нужды сравнивать. Перед глазами я вижу только тебя.

Ослабив объятие, она естественно поднялась со скамьи. И тихо произнесла:

— Сегодня ночью я выйду погулять. Пойдёшь со мной?

Я молча кивнул.

После этого Эстель поднялась к себе и вскоре спустилась уже в чёрной рясе.

Мы перекусили на кухне: черствый хлеб, сыр и вино из кладовой. Пусть на столе не было ничего особенного, но простой ужин оказался удивительно приятным.

Поев, мы вышли наружу.

Ночь была тёмной и холодной. Мы молча шли по пустым улицам.

Редкие фонари освещали дорогу, и наши тени то удлинялись, то сокращались, послушно следуя за светом.

Эстель иногда напевала себе под нос странную мелодию, которую я прежде не слышал. Она выглядела довольной, словно ребёнок, отправившийся на прогулку.

Мы пришли в богатый район на окраине города. Высокие стены и ухоженные сады обрамляли особняки.

Все дома спали. Изредка лишь доносился лай далёкой собаки.

Мы остановились у одного из особняков. Огромные железные ворота преграждали нам путь.

На прикреплённой к ним латунной табличке было выбито имя «Клеман».

Эстель легко положила ладонь на ручку. В тишине послышался лёгкий скрежет – замок согнулся под её силой.

Ворота распахнулись без единого звука, будто ждали нас.

Сад был широким и тёмным. Слышалось только слабое журчание фонтана.

И продолжая двигаться внутрь, мы остановились перед входной дверью.

— Сегодня всё закончится. Правда.

Сказав это, Эстель так же естественно, словно к себе домой, открыла дверь.

Внутри было тепло и уютно. В камине ещё тлели угли, красный огонёк едва мерцал в темноте.

На диване в гостиной спал мальчик под одеялом. Ему было где-то лет семь или восемь. Он дышал ровно и спокойно, погружённый в сон.

Из кухни донёсся слабый звук. Женщина мыла посуду, но, заметив нас, замерла на месте. Её глаза расширились от ужаса, и тарелка выскользнула из рук.

*Дзынь!*

Звеня, она разбилась об пол, нарушив тишину.

В кресле рядом с диваном дремал мужчина средних лет. Услышав грохот, он вздрогнул и проснулся. Книга, лежавшая у него на коленях, упала на пол. Глубокие морщины избороздили его лицо.

— К-кто вы такие?..

Голос мужчины дрожал. Он смотрел на нас с выражением, в котором смешались растерянность и настороженность.

А Эстель улыбнулась. Её улыбка сияла так ярко, что светилась даже в темноте.

— Мы просто гуляли ночью. Можно нам немного здесь передохнуть?

Голос Эстель был мягким и ласковым, словно у паломника, сбившегося с пути.

Мужчина какое-то время ошарашенно смотрел на нас, а затем, узнав её лицо, побледнел.

— С-святая?.. Как же вы оказались в таком убогом месте…

Он поспешно попытался подняться, но то ли от болезни, то ли от слабости тело не послушалось. Мужчина пошатнулся и снова тяжело опустился в кресло.

Эстель не ответила. Вместо этого она медленно направилась к спящему мальчику. Её шаги были по-кошачьи бесшумны.

Она присела перед диваном и наклонилась, чтобы рассмотреть лицо ребёнка. Кончиками пальцев Эстель едва коснулась его мягкой щеки.

Мальчик шевельнулся во сне и улыбнулся лёгкой, безмятежной улыбкой.

— Какой милый. «Плодитесь и размножайтесь» – наверное, ради такого сына это действительно стоит сделать.

Прошептала Эстель, пока её рука медленно потянулась к шее ребёнка.

Я, скрестив руки на груди и прислонившись к стене, произнёс:

— Не слишком ли он мал для этого?

Эстель на секунду застыла. Затем отвела взгляд от мальчика и посмотрела на меня.

— Хм, пожалуй, ты прав.

Спокойно согласилась она.

После этого она кивнула в сторону женщины, побледневшей и дрожащей на кухне.

— Возьми ребёнка и поднимись на второй этаж. Что бы ни услышала, не выходи из комнаты.

Женщина колебалась лишь миг, а потом поспешно схватила мальчика и скрылась наверху. Её шаги по лестнице звучали торопливо и нервно.

В гостиной остались только мы трое.

Мужчина поднялся с места. Руки у него дрожали, когда он доставал из буфета бутылку вина и бокалы.

Налив бокал доверху красным вином, он залпом осушил его. Алый напиток стекал по уголкам его рта.

— Архиепископа… и Периона убили вы?

В голосе мужчины звучала покорность. Он говорил так, словно смирился и готовился принять смерть.

— «Убили»? Какое страшное слово.

— Значит, вы… отправили их к Господу?

Эстель медленно пошла к нему.

— А как же. Ведь поэтому эта сила была дарована мне Им.

В его взгляде смешались страх и какое-то странное облегчение.

Эстель схватила его за воротник и нанесла удар.

*Бац!*

Голова мужчины дёрнулась вбок.

В воздухе раздался треск костей и рвущейся плоти. Комната наполнилась тяжёлым запахом крови.

Когда он был близок к смерти, в руке Эстель вспыхнуло яркое свечение. И за этим сразу же последовал удар.

— Не вы ли все говорили, что нужно жить, делясь добром?

Мужчина протянул руку, пытаясь что-то сказать, но из разбитых губ вырывались лишь кровавые пузыри.

— Тогда чего же вы сами хоть немного им не поделились? Что, как думаете, я ощущала, когда слушала ваши нудные проповеди? Особенно от человека, которому нет дела даже до умирающих простолюдинов.

Теперь её кулак обрушивался как молот. Удар за ударом. Глаз мужчины, выскочив из глазниц, покатился по ковру и замер, уставившись в потолок.

Меня от этого зрелища передёрнуло.

— Я выйду покурить.

Эстель тяжело дышала, её глаза блестели от возбуждения.

— Сигарету? А… да. Только прикури и мне.

Я достал из кармана пачку. Вложил одну сигарету ей в губы, другую зажал сам.

Зажёг огонь. Эстель глубоко затянулась, впуская дым внутрь.

Я вышел наружу. Холодный ночной воздух оказался неожиданно свежим.

Сделал глубокую затяжку и медленно выпустил дым. Он растаял в тёмном небе.

Я поднял голову. Небо было пустым – звёзд не видно.

Вскоре распахнулась входная дверь, и в нос тут же ударил резкий запах крови.

На пороге стояла Эстель. Её чёрное облачение священницы почти не узнавалось – всё было залито красным.

На её лице застыло странное, угрюмое выражение.

— Не спросишь, кто это был?

В её тихом вопросе слышалась усталость.

— Зачем мне это знать.

— Хм, и то верно.

Эстель подошла ближе и ловко выхватила у меня сигарету. Глубоко затянулась и только потом выдохнула.

— Эта вкуснее.

Сказала она, выпуская дым.

Ожившие краски

Под конец ночи мы вернулись в церковь. Тяжёлый запах крови, преследующий с особняка Клемана, давно рассеялся в холодном утреннем воздухе.

Эстель первой вошла внутрь, я последовал за ней.

Поднявшись на второй этаж, у дверей ванной она сняла с себя чёрную рясу, перепачканная кровью. Словно змеиную кожу, она сбросила одежду прямо на пол. На чёрной ткани ещё поблёскивали влажные пятна крови.

Затем она скрылась в ванной. Тихий шум воды отразился эхом в стенах церкви.

Спустя некоторое время Эстель вышла уже в новой, ослепительно белой одежде. Будто ничего и не случилось – снова передо мной стояла святая.

Все следы прошедшей ночи исчезли. Разве что в её волосах и на валявшейся одежде остался лёгкий запах ночной сырости и табака.

Три дня прошли на удивление спокойно. Если не считать того, что весь город гудел от слухов, что ещё один отставной священник был найден убитым.

Люди строили догадки: одни твердили, что это дело рук еретиков, другие винили демонов, третьи шептались о внутренних распрях в церкви.

Правда никого не интересовала. Всем была нужна лишь новая занятная тема для пересудов.

Мы вставали по утрам, как обычно: вместе пили кофе, потом шли бок о бок в академию. Слушали лекции, обедали, а вечером возвращались в церковь, ужинали и засыпали рядом.

И затем наступило четвёртое утро.

Перед тем как отправиться в академию, Эстель остановилась у выхода из церкви.

На этот раз она не открыла дверь привычным лёгким движением. Просто стояла и молча смотрела на тяжёлое деревянное полотно.

Я ждал рядом, не перебивая её молчание. Вокруг царила тишина.

Где-то вдали, едва слышно, запели первые утренние птицы.

Воздух был холодным и чистым. Тьма постепенно рассеивалась, и очертания мира начинали проявляться.

— С сегодняшнего дня тебе придётся ходить одному.

Наконец сказала Эстель. Её голос звучал почти как обычно, но в нём слышалась едва заметная усталость.

— Я ведь уже говорила. Старики поручили мне одно дело. Надо выследить еретиков и сжечь их всех дотла.

Она пожала плечами так легко, будто речь шла о выполнении просроченного домашнего задания.

— На этот раз они почему-то особенно торопят. Может, эти еретики и правда устроили какой-нибудь грандиозный шабаш. Одна мысль об этом уже утомляет.

Она повернулась ко мне. Красные глаза сияли особенно красиво в утреннем свете.

— Когда я вернусь… пойдём вместе в дом, где я жила раньше.

Голос её стал тише. Казалось, она смущается, словно девочка, впервые приглашающая кого-то на свидание. Щёки её слегка порозовели в рассветном свете.

Наверное, это и есть тот самый «взгляд с сердечками» в глазах. Когда-то «Равин» и я смотрели так на Серафину, теперь так же смотрит на меня Эстель.

Она игриво улыбнулась и слегка ущипнула меня за щёку.

— Как думаешь, сколько у тебя это займёт?

— Даже если постараюсь, меньше трёх дней не выйдет.

Она на мгновение замерла передо мной, внимательно посмотрела в глаза. Потом молча обняла.

— Я скоро вернусь.

Я ещё долго стоял на том же месте.

А следующий день тянулся мучительно долго.

За завтраком рядом никого не оказалось. Это было естественно, но пустое место ощущалось особенно остро.

В ванной больше не пахло яблоками. Казалось, в воздухе остался только сырой, прелый запах сорняков.

Я один спустился на первый этаж и занялся кофе. Перемалывать зёрна, засыпать их в фильтр, наливать кипяток – все эти привычные движения –теперь казались неестественными.

Как обычно, я приготовил две чашки.

В одной чистый кофе, в другую уже тянулся насыпать сахар… и вдруг остановился.

Рука с сахарницей застыла в воздухе на мгновение.

В итоге я поставил на стол две одинаково чёрные, горькие чашки. Одну перед собой, другую – перед пустым стулом напротив.

Пар поднимался и растворялся в воздухе. Кофе, выпитый в одиночестве, напротив пустого места, оказался безвкусным.

В академию я пошёл один. Дорога, по которой мы всегда ходили вместе, теперь казалась бесконечно долгой.

Взгляды студентов всё так же оборачивались в мою сторону, но сегодня не было Эстель. Без прославленной святой рядом их перешёптывания поредели.

Занятия шли скучно и однообразно. Голос профессора звучал глухо, словно далёкий шум.

Я всё время смотрел в окно. Небо затянуло серыми тяжёлыми облаками.

Обед прошёл в одиночестве. Я сел на ту же скамью в саду, где мы обычно бывали вместе, и жевал жёсткий хлеб.

У хлеба не было никакого вкуса. Тем не менее я продолжал глотать кусок за куском, чтобы заполнить желудок.

Без Эстель рядом не оказалось и того, кто мог бы поджечь мне сигарету.

Я нащупал в кармане пачку. Пальцы упёрлись в твёрдые углы коробки. Достав одну сигарету, я зажал её зубами, но зажигать не стал. Просто сидел, сжимая губами сырую папиросу.

День показался бесконечно длинным.

Второй день ничем не отличался от предыдущего. Я проснулся, приготовил кофе и пошёл по коридорам академии.

Отсидел лекции, съел безвкусный обед в одиночестве. По ощущениям я бродил по академии словно бесцельный призрак.

Когда занятия закончились, я вышел, чтобы вернуться в церковь. Небо оставалось таким же серым, воздух тяжёлым и влажным – наверное, дождь вот-вот пойдёт. При порывах ветра тонкие ветви деревьев ударялись друг о друга и скрипели.

В это время года солнце садилось рано, и потому в переулках уже сгущалась темнота. И, когда я собирался сворачивать в один из таких узких переулков по пути к церкви, внезапно дорогу преградила фигура.

Это была Левина. Как всегда, одета она в опрятную форму, но на поясе у неё висел меч, а поверх формы была наброшена мантия. Её лицо, как всегда, оставалось каменным.

Без объяснений она коротким движением подбородка указала вглубь переулка.

— Идём. Прямо сейчас.

Но идти за ней я не собирался. Я не видел ни единой причины, чтобы взять её за руку и последовать. Так что я лишь повернулся, собираясь уйти прочь.

Я даже не успел вымолвить: «Что ты творишь?» – как Левина оказалась быстрее.

В одно мгновение она шагнула вперёд и прижалась ко мне, а к горлу легла холодная сталь.

Это было тонкое лезвие кинжала. Леденящий металл будто впивался в кожу. Я затаил дыхание.

Её рука дрожала. Лишь едва заметно, но этого хватало, чтобы дрожь передавалась по клинку прямо к моему горлу.

Я ощущал, как лезвие медленно врезается глубже. Ещё немного давления – и оно разорвёт кожу и перережет сосуды.

— Просто иди со мной. Пока я правда не прикончила тебя. Если придётся выбирать, то лучше я убью тебя сама.

Она стиснула зубы и прошептала. Её голос дрожал так же, как и рука, державшая кинжал.

Я молчал, смотря ей прямо в глаза. Её вечно спокойный взгляд теперь метался, как безумный.

Левина убрала клинок от моего горла. И тут же ладонью со всего размаху ударила меня по щеке.

*Шлёп!*

Резкий звук отразился эхом в тёмном переулке.

Голова резко дёрнулась в сторону. Во рту разлился металлический привкус крови. Щека пылала от боли.

— Я же предупреждала.

Её голос дрожал. В нём смешались ярость, отчаяние и что-то ещё, чему трудно было дать имя.

— Стоит тебе сделать ошибку, и этого будет достаточно, чтобы умереть.

Она схватила меня за воротник.

— Я же ясно сказала: держись подальше от этой сумасшедшей Эстель!

И почему-то в тот миг мне показалось, что даже смерть рядом с Эстель не страшна.

Ведь после изгнания из семьи и после того, как Серафина отвернулась от меня, единственной, кто поднял меня с земли и признал человеком, была именно Эстель.

Да, скорее всего умру только я. Но я был уверен, что Эстель искренне будет плакать по мне. Не так, как бывшая невеста или бывшая госпожа, к которым я впустую цеплялся годами.

Я не хотел идти туда, куда вела меня Левина. У её помощи всегда была цена.

— Не стой тут столбом. Тебе ведь некуда возвращаться.

Почти шёпотом произнесла она, не отпуская меня. В её дыхании чувствовалась спешка и тревога.

— В твоём убежище тебя уже ждут инквизиторы, которых прислала церковь. Даже если будешь твердить, что это не твоих рук дело, тебе никто не поверит. Еретик, демонопоклонник, развратник – как они тебя назовут, неважно. Конец всё равно один – тебя будут сжигать на костре, пока ты не обратишься в пепел.

Слова срывались с её губ одна за другой.

— Думаешь, эти старые псы из церкви настолько слепы, что не замечают, как рядом с их драгоценной святой ошивается такой мусор, как ты? Нет. Они просто нарочно оставили тебя в живых. Ждали, пока верёвка натянется достаточно туго. А потом – использовать тебя, чтобы хоть немного осадить эту безумную святую. Её они, конечно, не смогут так просто приручить. Но тебя, если вернёшься туда, без сомнений убьют.

— А что, у меня вообще есть хоть какой-то способ выжить?

Я довольно слаб. Слабее Серафины и даже Левины, стоящей сейчас передо мной. Может, прямо сейчас я и мог бы её одолеть, но это только если отбросить наличие магии, ведь я ею не владею.

— …По крайней мере, тебе нужно уйти отсюда.

В её ответе не было решения. И это совсем не обнадёживало.

Так или иначе, она схватила меня за руку и резко потянула за собой. Её прикосновение было грубым, торопливым. У меня не осталось ни времени, ни сил сопротивляться.

Я бездумно позволил увести себя.

Мы мчались по узким переулкам, погружённым во тьму. Всё пространство наполнял только тяжёлый звук нашего дыхания.

Словно последние всполохи затухающего пламени.

Я смотрел на её спину и с трудом смог выдавить слова. Голос едва слушался меня.

— Почему?…

Почему ты пытаешься меня спасти? Слова так и не сорвались с губ, но, похоже, Левина всё равно поняла.

Её спина на мгновение напряглась. В её шаге почувствовалась едва заметная заминка.

— Ты… мой бра… нет…

Она будто хотела сказать что-то, но осеклась, не решившись произнести вслух. Словно это признание не могло пройти через её собственные губы.

Она не обернулась. Лишь сильнее сжала моё запястье и ещё быстрее потянула меня вперёд.

Ожившие краски

Левина вывела меня из тёмного переулка к задней части какого-то здания. Когда она открыла дверь, раздался скрип, а изнутри повеяло запахом масла и пыли.

Она всё ещё держала меня за запястье и не отпускала, даже заходя внутрь.

Мы оба тяжело дышали после бега по переулкам, но Левина не позволила себе остановиться.

Поднявшись по лестнице, мы остановились у двери на третьем этаже. Она достала из кармана ключ и открыла замок.

Комната оказалась неожиданно просторной и роскошной. На полу лежал мягкий ковёр, стены украшали дорогие картины.

Одна стена была полностью занята полками, плотно забитыми книгами.

В центре стоял массивный деревянный стол, рядом – длинный диван, обитый бархатом. В воздухе смешивались лёгкий аромат лаванды и запах старой бумаги.

— Пока останься здесь.

Сказала Левина и отпустила моё запястье. Затем указала на дверь в углу комнаты.

— Внутри спальня и ванная. Всё необходимое найдёшь там. Одежду… сам постирай и надень.

Сняв с себя мантию, она небрежно бросила её на диван. Для неё это было непривычно: обычно собранная и аккуратная, сейчас она выглядела очень рассеянной.

— Даже если Эстель вернётся, не вздумай снова следовать за ней. И об академии забудь. Я всё улажу сама. Как и сказала раньше, я выделю для тебя флигель в родовом поместье. По крайней мере, эти старые ублюдки из церкви не посмеют напрямую сунуться в земли, что принадлежат нашей семье.

Она говорила слишком быстро. Казалось, что и сама уже не понимает, что именно пытается донести.

Я не ответил. Лишь обвёл взглядом комнату. Над камином висел небольшой щит с гербом рода Эдельгард.

Что я должен был сказать здесь?

Факт оставался фактом: Левина действительно мне помогла. И, возможно, была права. Вряд ли она могла ошибаться.

И пока я глазами искал, что могло мне помочь… как вдруг снова передо мной появилось знакомое окно.

[Соберите концовки. 2/?]

[Награда: возвращение в изначальный мир, ???]

Я горько усмехнулся, вздохнул и побрёл по коридору. Опустившись на диван, я откинулся на спинку.

Конечно, ничего полезного тут не найти. Я ведь не какой-то великий главный герой.

Родившись от простолюдинки, увы, у меня не было ни таланта, ни силы, чтобы карабкаться вверх и отстаивать своё место собственными руками.

Из-за того, что я «Равин». Из-за того, что оказался в его теле. Из-за того, что унаследовал его мысли, воспоминания и чувства.

Благодаря этому я, конечно, попав в этот мир, не оказался беспомощным дикарём, что не мог бы даже слова понять… Но всё, что я потерял, перевешивало всё то малое, что получил.

Ещё хуже было осознавать: что бы я ни делал, что бы ни говорил и как бы ни поступал – ситуация всё равно не становилась лучше. Эта безысходность разъедала изнутри.

— Я принесу ужин. Никуда не уходи и жди здесь.

— …Спасибо, сестра.

— …Что?

— Спасибо.

— Нет, после этого.

Я вовсе не хотел называть Левину «сестрой». Не хотел давать ей ничего того, чего она ждала.

Но и молча принимать её помощь, оставаясь неблагодарным ублюдком, я тоже не мог.

— Ты же слышала. Я сказал «сестра».

Левина молчала.

Левина несколько секунд смотрела на меня в растерянности, а потом вышла из комнаты. Я остался на диване, уставившись на маленький щит с гербом над камином.

Где сейчас Эстель? Я скучал по ней.

Вскоре Левина вернулась. В руках у неё был поднос с горячим рагу и хлебом.

Она поставила еду на стол в гостиной. В комнате распространился запах свежего хлеба и тёплого рагу.

— Ешь.

Сказав это, мы начали ужинать молча. Рагу было вкусным, хлеб мягким.

Но для меня всё равно они оставались безвкусными.

— Как ты узнала обо всём?

— С моим положением невозможно не знать, что вокруг творится.

— Да… верно, с твоим положении.

Левина, услышав мои слова, на миг подняла взгляд к щиту с гербом Эдельгардов, а потом опустила голову.

Мы молча продолжали ужинать, пока она снова не заговорила:

— Сейчас ты – первый подонок этого века. Изгнан из рода, отвергнут невестой, а теперь ещё и, будто бы поддавшись влиянию еретиков, убиваешь ни в чём не повинных священников.

Я медленно отломил кусок хлеба, кинул в рот и кивнул.

— Даже если Эстель вернётся, оправдания уже ничего не изменят. Правда больше ничего не значит. Церковь уже объявила о своём решений – они убьют тебя.

— Значит, я должен до конца жизни гнить в том доме, что ты выделишь?

— …

Левина не ответила.

В ту ночь я уснул на диване, а она легла в спальне. А утром ушла в академию и вернулась только к вечеру.

— Пришла?

Коротко спросил я.

— …Да.

И также коротко ответила Левина и молча принялась готовить ужин.

Между нами витала тягостная тишина. На столе снова оказался почти тот же самый рагу и мягкий хлеб.

Мы ели, как вдруг дверь распахнулась с оглушительным грохотом, будто произошёл взрыв, – она едва не сорвалась с петель.

Я подавился куском хлеба и с трудом проглотил его.

На пороге стояли трое.

Одно лицо – полное решимости. Другое – искажённое печалью. Третье –страх и ярость смешались в странное выражение.

Это были Кайл, Серафина и та самая рыцарша, что видела меня тогда в особняке Периона.

Левина в ужасе вскочила. Кровь отхлынула от её лица.

Она инстинктивно схватила со стола фруктовый нож и попыталась прочитать заклинание. Её губы торопливо зашевелились.

Но те оказались быстрее. Рыцарша метнулась вперёд, словно молния, заломила ей руку с клинком и впечатала в пол.

*Бах!*

Глухой звук ударил по комнате, и раздался крик Левины. Она рухнула на пол и лишь слабо стонала. Схватка закончилась в одно мгновение.

Я наблюдал за всем происходящим, всё ещё держа в руке кусок хлеба. То, что Левину впечатали лицом в пол, меня это не волновало. С ней ничего не случится, ведь она благородная наследница рода Эдельгард.

Меня больше беспокоила рыцарша.

Я спокойно сунул остаток хлеба в рот и неторопливо разжевал.

Трое у двери перевели взгляды на меня.

— Серафина, ты серьёзно?

— …

— А, как я и думал. Причина, по которой ты хотела разорвать помолвку, была в том, чтобы сбежать к этому убогому простолюдину?

— Нет! Это не так!

— Тогда зачем ты пришла с ними?

— …Потому что тебе может грозить опасность.

— Опасность? Какая ещё опасность?

— Кайл… он собирается …

— Неважно. Не оправдывайся, Серафина. Что бы ты ни сказала, в этой ситуации, я не могу тебе верить.

— Сера, оставь разговоры? С таким человеком слова ничего не решат.

— А ты стой и помалкивай. Дай человеку поесть спокойно. Или простолюдинов манерам не учат?

Лицо Кайла исказилось от злобы. Он уставился на меня, почти рыча:

— Сера, свяжи этого ублюдка магией!...

Опять это чёртово «Сера». Она Серафина, а не Сера.

У меня тут же внезапно вспыхнуло раздражение: больше всего я хотел, чтобы её имя не коверкали.

Я поднялся со своего места. И достал из-за пояса револьвер. Холодный металл лег в ладонь привычным, родным весом.

И четыре выстрела разорвали тишину комнаты. Резкий запах пороха обжёг ноздри.

Я без колебаний спустил курок, целясь в Кайла.

Но всё оказалось бессмысленным. Вокруг его тела вспыхнуло слабое сияние – барьер. Пули скользнули по нему, изменив траекторию, и лишь оцарапали плечо и руку.

Я замер, уставившись на это.

— Ха… точно. Так ведь и должно быть.

Я хотел было швырнуть револьвер на пол… но вовремя остановился. Сейчас он был мои самым верным и единственным спутником.

— Чёртов мир… почему же мне не позволено жить так, как они?

Я видел, как Серафина удерживала Кайла, готового кинуться на меня с мечом. Она ведь прекрасно понимала, что в этом нет никакого смысла.

Всегда так: пока беда уже не случится, она даже с места не сдвинется. С самого детства ничего не изменилось.

Сухой смешок вырвался сам собой. По щекам текли слёзы.

«Соберите все концовки» – так там было написано, верно?

Я поднял револьвер и приставил дуло к виску. Холод металла ощущался почти успокаивающе.

Я напряг руку, чтобы спустить курок.

Но вместо выстрела послышался другой звук – резкий скрежет, словно что-то с хрустом было рассечено и упало на землю.

Предмет с глухим стуком упал на пол. Я опустил взгляд – из обрубка запястья фонтаном хлестала кровь.

Я ошеломлённо переводил глаза то на багряные брызги, то на собственную руку, лежащую на ковре.

Боли пока не было. Но я знал – ещё несколько секунд, и она, словно раскалённое железо, вонзится в моё сознание.

Я повернул голову. Передо мной стояла Серафина. На кончиках её пальцев ещё мерцали остатки магии.

Она смотрела то на свою руку, то на мою отсечённую кисть. Лицо побелело, глаза расширились от ужаса.

— А… а-а…

Бессмысленные звуки сорвались с её губ.

Она, пошатываясь, шагнула ко мне. Подняла мою руку с пола и поднесла к окровавленному обрубку, будто надеялась вернуть её на место.

— Больно, Серафина… Блять, адски больно! Хватит уже!

Выдавил я, пытаясь оттолкнуть её. Но сил в теле не осталось.

Она, словно не слыша моих слов, продолжала с пустым взглядом прижимать отсечённую кисть к моему запястью.

Разумеется, ничего не получалось. Кровь всё лилась и лилась, пропитывая её платье и мою рубашку алыми пятнами.

Серафина плакала. Сквозь рыдания она только и делала, что бормотала одно и то же: так не должно было случиться.

Ожившие краски

Сознание то и дело меркло.

Когда я открыл глаза, первым делом в нос ударил запах плесени и старого камня. Сквозь него пробивался ещё один – ржавого железа.

Похоже, я был в темнице.

В попытках подняться, я заметил отсутствие своей правой руки. Повернув голову, я увидел, что ниже локтя она была обмотана грубыми бинтами.

Белая ткань уже насквозь пропиталась кровью и стала тёмно-бурой. Где-то под этим жалким комком пульсировал обрубок, наливаясь тупой болью.

По крайней мере, кровь больше не текла, как из свежеразрубленного мяса. От перевязи пахло приторным запахом какой-то травы.

Я вспомнил Серафину. То чувство, когда она прижимала отрубленную кисть к моему обрубку, до сих пор жгло своей фантомной болью.

Правой руки больше нет. Нет и револьвера. Нет невесты. Нет семьи.

Словно не только прошлое, но и будущее у меня отняли.

Я не знал, сколько прошло времени. В темнице не было окон. Лишь факел в стене догорал тусклым, неровным пламенем.

Голова горела, будто в лихорадке.

Я прислонился к холодным камням и бездумно смотрел в темноту.

И вдруг из коридора послышались шаги.

*Топ-топ*

Ровный, отмеренный звук приблизился и остановился у моей камеры.

Со скрежетом ржавая решётка со скрипом распахнулась.

Внутрь вошёл священник.

Одетый в безупречно выглаженные белые одежды священника, с аккуратно зачёсанными назад волосами, этот мужчина был слишком чист и опрятен для этого мрачного, грязного места.

Он посмотрел на меня сверху вниз и затем спокойно опустился на колени. Точно так же, как если бы собирался выслушать чью-то исповедь.

На пол он положил потрёпанное священное писание и аккуратно сложил на ней руки.

Затем вынул из-за пазухи черствый кусок хлеба и бросил его рядом со мной. Смешавшись с пылью и застоявшейся кровью на каменном полу, он уже не вызывал аппетита.

— Я священник Маттиас, Равин Эдельгард. Ах да… пожалуй, сейчас вы уже просто Равин, верно?

Голос его звучал мягко и спокойно.

— Я прекрасно понимаю, что вы ни в чём не виноваты.

На моём лице появилась кривая усмешка.

— Если и так это знаешь… то почему бы не выпустить ме… кхха…

Мой голос охрип так сильно, что я сам удивился. Слишком уж долго я молчал.

На полуслове меня прервал сухой приступ кашля.

— Пришёл мне лично молитву почитать?

— Можно и так сказать. Но больше за вашу душу.

Он ответил всё с той же мягкой улыбкой. Лицо Маттиаса оставалось спокойным, а в глазах читалось что-то вроде жалости.

— Господь знает, что вы сами не убивали тех священников.

— Ну, раз уж всемогущий Бог в курсе, так пусть уже отпустит меня.

От моей колкости его бровь едва заметно дрогнула.

Вряд ли он уловил суть насмешки. Я и сам не понимал, почему нахожусь здесь.

Не только в этой темнице, вообще в этом мире. Куда ни оглянись – везде кишмя кишат дворяне, церковь, простолюдины.

Жить здесь не было никакой радости. Разве что рядом с Эстель это имело хоть какой-то смысл.

Маттиас быстро вернул себе прежнюю невозмутимость и продолжил говорить.

— Вы развратили святую.

— Мы всего лишь пили вместе кофе, делили сигарету…

Я начал оправдываться, но он меня перебил.

— До встречи с вами Её Святейшество Эстель жила только по воле Господа. А вы посеяли в её сердце семена мирских чувств. Сомнение, привязанность, ревность… всё то, чему нет места в сосуде Господнем.

— Забавно… по-моему, в церкви хватает тех, кто вызывает в ней откровенную «ненависть».

— Святая – не человек. Её не колеблют такие низменные чувства.

Смех сам сорвался у меня с губ. Холодные стены подземелья отразили его гулким эхом.

— Эстель всегда была такой. С самого первого дня, когда мы встретились.

На лице Маттиаса на миг застыла тень. Хотя его губы дёрнулись, он замолчал.

И тут из коридора раздался крик:

— ААААААААААА!

Пронзительный, рвущий уши визг смешивался с скрежетом ломаемых костей и рвущейся плоти.

Я обернулся на звук.

Маттиас проследил за моим взглядом, а затем вновь посмотрел на меня. В его лице мелькнула странная гордость.

— В обычных условиях вы бы оказались там.

— Хм…

— Я предотвратил пытки, предназначенные для вас. Я считаю, что истязания – дикость, не имеющая смысла. Ведь признание, вырванное болью, не истина, а лишь грязь осквернённой плоти. Господь не желает столь варварских методов.

Он говорил так, будто совершил величайший акт милосердия. И на самом деле это и было большим милосердием.

Ведь даже когда я висел в петле, я ощущал себя как в аду. Попади я туда, то признался бы во всём – и в том, что было, и в том, чего никогда не было.

Мне оставалось только смотреть на него в растерянности.

— Тогда кто тот, кто кричит сейчас?...

— Еретик. А значит, он – не человек.

— И что тогда ждёт меня?

Спросил я, сам не заметив, как перешёл на почти раболепный тон. Может, на меня так повлиял этот жуткий крик из коридора.

— Вас ждёт кара. Ваше существование осквернило святую и бросило тень на славу Господа.

Он поднялся с колен. И, глядя сверху вниз, произнёс приговор так, будто оглашал смертную казнь.

— Через два дня, на площади, ваши тело и душа будут очищены в святом пламени. Святую тоже ждёт наказание. Из-за вас и она омрачена грехом. Потеря любимого станет для неё достаточной карой. Такова воля Господа.

— А что… насчёт суда?…

Выдавил я с отчаянной надеждой.

Маттиас посмотрел на меня с искренним недоумением, будто я только что сказал нелепейшую глупость. Словно он глядел на умалишённого.

— Суд? Кто вообще в этом мире занимается такой дикостью? Только недоучившиеся слепцы, нахватавшиеся мирских знаний… Тц.

В его голосе сквозили презрение и изумление.

— Господь знает всё и видит всё. Он сам вершит кару над грешниками. Как смеют жалкие смертные собраться и вынести решение вместо Него? Суд… ха! Это и правда варварская блажь.

Он цокнул языком и покачал головой.

Пытки для него – дикость, суды – тоже дикость. А вот сжечь живого человека на костре, видите ли, не дикость.

Люди этого мира, включая «Равина», были для меня непостижимы. Может, именно поэтому рядом с Эстель, которая сама не искала понимания у других, мне было спокойнее.

Священник Маттиас, не находя больше слов, развернулся. И, уже уходя, бросил через плечо:

— Да снизойдёт на вашу душу милость Господа.

— Постойте! Вы и правда собираетесь сжечь меня заживо?!

Неосознанно я перешёл на вежливый тон. Но он, не ответив, просто скрылся во тьме коридора.

Железная дверь со скрежетом захлопнулась, и камера снова погрузилась в тишину.

Оставшись один в этой пустой темноте, на моём лице проступила кривая усмешка.

А потом, ощутив внезапный голод, опустился на четвереньки и поднял с пола тот самый хлеб. И сожрал его, как пёс.

Он был отвратительно безвкусным.

На следующий день, когда должны были принести еду, снова скрипнула железная дверь.

Но на этот раз это был не Маттиас. В камеру осторожно вошла фигура с подносом в руках.

Серафина.

Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги. Выглядела она так, словно не спала несколько ночей подряд. Будто и сама была на грани смерти.

Она сказала, что смогла выпросить у священника разрешение позволить ей пойти вместо него. Пока она говорила, её голос её слегка дрожал.

— …Равин.

Она опустила поднос передо мной: миска с горячим супом, ломоть черствого хлеба и стакан воды. От супа поднимался пар.

— Отломи мне хлеба. Только не тем концом, которым кто-то уже ел.

Сказал я, глядя на то, как она вздрагивает. Я не хотел снова жрать хлеб с пола, как пёс. Мой взгляд невольно скользнул к отсечённой правой руке, и Серафина тоже заметила его.

— А… да. Сейчас, я… накормлю, да…

Она мелко разламывала хлеб, обмакивала кусочки в суп и осторожно подносила их ко рту. Я ел медленно, и где-то на середине миски её лицо вдруг застыло. Без всякого выражения на её лице слёзы начали катиться по щекам.

— Не принимай так близко к сердцу. Всё равно все когда-нибудь умрут.

Сказал я, будто утешая её.

— Как Левина?

—Левина, она… говорят, заперлась в особняке, лечится.

— А о святой ничего не слышно?

— …Нет.

Серафина опустила ложку в миску.

— Твоя рана… как она?

— Не думаю, что могу сказать «всё в порядке».

— Прости…

— Ага.

— …Прости меня.

— Я уже понял

Она пересела ближе. Села рядом и уткнулась лбом в колени.

— Зачем ты убил священников?…

Прозвучал её шёпот. В её голосе смешались упрёк и печаль.

— Я…

Я едва не взорвался. Хотел крикнуть, что это не я сделал.

Но промолчал.

Я прекрасно знаю, что говорить всё равно бесполезно. Она ни за что мне не поверит.

Как всегда. Я испытывал это не раз на своей шкуре.

И всё же я не мог отказаться от Серафины. Хотя я делал вид, будто она мне безразлична, но в глубине моей души всё ещё теплилась слабая, тусклая надежда.

Скоро я умру, но даже перед самой смертью… я хочу продолжать смотреть на Серафину, как сейчас. Не знаю, это «Равин» этого желает или я сам, – впрочем, какая теперь разница.

Я опустил взгляд на перебинтованный обрубок правой руки. Боль снова пульсирующе отозвалась.

— …Почему я убил? Ну, наверное, церковь сама решит.

Она ничего не ответила и просто заплакала. Крупные капли слёз скатывались по её щекам и падали на холодный каменный пол.

— Серафина, послушай. Я говорю правду.

Я смотрел прямо ей в глаза.

— Это был не я. Я не убил ни одного человека. И если я повторю это снова… ты поверишь мне?

Серафина замялась. Её взгляд дрогнул. Она прикусила губу.

В конце концов, всё всегда так и заканчивалось. Она лишь делала вид, будто давала мне шанс, но по итогу – ничего.

Сколько бы я ни пытался объясниться, сколько бы раз ни говорил то, чего так хочу, – Серафина лишь делала вид, что слушает.

— Но ведь все говорят, что это сделал ты… И в церкви, и в академии. Все улики указывают на тебя. Даже в доме священника нашли следы твоих сигарет!…

— Серафина, если люди так говорят, значит, пусть так оно и будет.

Я слабо улыбнулся.

— Меня собираются сжечь. Я мог уйти без боли, пустив пулю в голову. Но теперь меня будет ожидать медленная, мучительная смерть. Мне страшно, Серафина. Я не хочу так умирать.

От моих слов Серафина прикусила нижнюю губу.

— Поэтому… перед смертью у меня есть одна просьба.

Я потянулся к ней рукой – и лишь тогда вспомнил, что правой у меня больше нет. Пришлось протянуть левую. Холодный воздух коснулся кончиков пальцев.

— Возьми меня за руку.

Серафина колебалась, услышав эти слова, но всё же протянула ладонь – ту самую, на которой ещё оставались синяки и следы от того, как она до крови кусала её зубами. Я крепко сжал её пальцы и резко притянул Серафину к себе.

— …Ух, Равин?

Наши лица оказались так близко, что губы почти соприкоснулись. Я уже было хотел поцеловать её, но неприятное чувство остановило меня – я слегка оттолкнул Серафину.

Я не «Равин».

— Не оставайся рядом с Кайлом. Я ничего не могу тебе дать, но прошу… я не хочу видеть, как ты улыбаешься рядом с этим мерзавцем.

Мой голос звучал почти как мольба.

— Я не хочу, чтобы ты была счастлива.

Но, по крайней мере, в этой мольбе я не взывал к любви этой женщины передо мной.

Ожившие краски

Настал новый день. Но я не мог сказать, утро это или полдень. Во тьме время теряло всякий смысл.

*Лязг*

Раздался звук открывающейся двери. Это был священник Маттиас. На нём было всё то же аккуратное, ослепительно белое облачение, что и два дня назад.

За его спиной стояли два крупных стражника. На их лицах не отражалось ни единой эмоции.

— Время пришло.

Маттиас произнёс это так спокойно, будто это было обычное утреннее приветствие.

Стражники подняли меня на ноги. Слишком долгое сидение отняло у меня все силы – ноги меня не держали.

Пошатываясь, я опирался на стражников. Без одной руки удерживать равновесие было почти невозможно.

Запястье всё ещё ныло, а голова кружилась, словно я подхватил простуду.

Меня тащили по длинному тёмному коридору. Факелы, вбитые в стены, колыхались, искажая тени. В самом конце коридора меня ждал экипаж с железными решётками.

Изнутри несло тошнотворным запахом – смесью гнили и крови.

В углу кареты, скорчившись, сидел мужчина. Его тело было так изуродовано, что уже трудно было узнать в нём человека. Кожа свисала лоскутами, кое-где торчали обнажённые кости.

От него исходил смрад разлагающегося трупа. Наверное, это был тот самый еретик, что недавно кричал во всё горло… а потом резко затих.

Стражники грубо швырнули меня внутрь. Я рухнул на пол и встретился взглядом с этим мужчиной. В его глазах застыла безжизненная пустота.

Экипаж скрипнул и тронулся с места. Когда мы выехали наружу, меня ослепил свет.

В первые за долгое время увидев солнце, я невольно зажмурился.

А вместе с солнечным светом на меня обрушился шум людских криков и ликований.

— Сжечь еретиков!

— Убейте дьявольских выродков!

Экипаж сопровождал поток брани и проклятий. В решётки летели мусор, гнилые яйца и даже камни. К счастью, камни отскакивали от железа.

Но один спелый помидор проскочил сквозь прутья и с глухим хлопком разбился о моё лицо. Липкий и тёплый красный сок и семена потекли по коже.

Я молча закрыл глаза. И тут рядом раздался слабый голос. Он был хриплый и надорванный.

— …Хорошая погода. Самое то, чтобы покататься по морю.

Я открыл глаза и посмотрел на соседа. С разодранных губ он из последних сил тянул улыбку.

— Покататься по морю?

Я поддержал разговор, просто чтобы хоть ненадолго забыться и не думать о скорой смерти.

— За что ты сюда попал? В отличие от меня… ты выглядишь целым.

Он скользнул взглядом к моей перевязанной руке.

— Ну… раньше я был довольно влиятельным дворянином. Так что пытки меня, к счастью, миновали.

— Везёт тебе…

Он тихо посмеивался, и при каждом смешке из ран выступала густая, тёмно-красная кровь.

— Ты тоже попался в руки святой? Той сумасшед… кхе-кхе!

Он закашлялся и не смог договорить.

— Можно и так сказать.

Дальше говорить мы уже не могли. Экипаж остановился посреди площади.

Дверь распахнулась, и нас грубо выволокли наружу. Площадь была переполнена людьми. В их взглядах смешались безумие, возбуждение и презрение.

Это напоминало грандиозный праздник. Толпа показывала на нас пальцами, выкрикивая ругательства. А на их лицах горела радость, замаскированная под гнев.

В центре площади возвышались два деревянных столба. У их подножия, словно гора, громоздилась сухая куча дров.

Нас привязали к столбам. Грубая верёвка впивалась в плоть.

Священник Маттиас поднялся на помост и раскрыл перед собой священное писание. Торжественным голосом он начал перечислять наши преступления.

Вина за то, что мы завозили с моря дьявольские реликвии и тем самым ввергали верующих в соблазн. Вина за то, что с помощью этих предметов убивали священников. А дальше следовали ещё десятки обвинений, о которых я впервые слышал.

По крайней мере, мне казалось, что на такие громкие деяния я уж точно не замахивался.

Каждое его слово толпа встречала ликованием. Голос проникал прямо в голову и разрывал мысли.

И тогда, среди людей, я заметил Серафину. Она смотрела на меня – с её лица будто сошли все краски.

Боль и вина исказили её черты. Она выглядела так, словно вот-вот потеряет сознание.

Когда-то с таким же выражением лица она пыталась отменить помолвку или просила разрешение приходить ко мне по утрам. Надо было ещё тогда сказать ей, чтобы не несла чушь и проваливала.

Эти взгляды, эти эмоции – вот и всё, на что её хватает. Ждать от неё действий – бессмысленно.

Пока я продолжал свои мысли, наши глаза встретились. И в тот же миг священники поднесли огонь к костру.

*Вспых!*

Пламя взметнулось в одно мгновение. Сухие дрова загорелись так яростно, будто были пропитаны маслом.

Жар обрушился на всё тело разом.

— ААААААААААА!

— АААА! ЧЁРТ! ААААА!

Мы с мужчиной рядом закричали одновременно. Кожа зашипела, жир начал плавиться и источать омерзительный запах.

Когда стало ясно, что ни вырваться, ни сопротивляться невозможно, я, как жалкий трус, разрыдался и поднял глаза к небу. В серой дымной вышине не было ничего.

— СЕСТРА! ЛЕВИНА! СПАСИ МЕНЯ! СЕСТРА! СЕРАФИНА! СПАСИТЕ!

Я вопил во всю глотку, выкрикивая имена тех, кого даже не видел.

— ЭСТЕЛЬ! ЭСТЕЛЬ!…

Огонь лишь разрастался, пожирая всё вокруг. В какой-то момент голос уже не слушался меня.

А последним, что я увидел, была Эстель, обнимающая меня так крепко, словно ей было всё равно – горит она или нет.

****

Издалека доносился гул толпы.

В то же самое время Эстель возвращалась в город. На её лице смешались усталость и удовлетворение – она только что сожгла логово еретиков.

Вдруг ей почудилось, что кто-то зовёт её по имени.

— В городе шумно… что случилось?

Спросила она у рыцаря, ехавшего рядом.

— Говорят, сегодня на площади проводят казнь через сожжение. Преступника, убившего нескольких священников, и ещё еретика, которого вы когда-то захватили.

После этих слов лицо Эстель побледнело и окаменело. Она резко дёрнула поводья. Конь взвился, пронзительно заржал и поднялся на дыбы.

Эстель, не мешкая, спрыгнула и бросилась к площади. Она расталкивала толпу, сметая всё на своём пути. Люди в панике кричали и спешили расступиться.

В её глазах был лишь один образ – горящий столб посреди площади.

— Остановитесь.

Священник Маттиас встал у неё на пути. Лицо у него было бледным, но взгляд – твёрдым.

— Ваши родители будут гордиться вами, когда увидят, как вы вернулись после очищения еретиков. Ради них сохраните своё достоинство и не теряйте хладнокровия.

Он говорил ровно и сдержанно.

Эстель молча смотрела на него. Затем перевела взгляд на горящего в огне Равина, снова на Маттиаса, и так – несколько раз. Её лицо застыло без эмоций.

В следующее мгновение её кулак со свистом врезался в его лицо.

*Бах!*

Раздался глухой удар, и его голова разлетелась вдребезги. Куски костей и серое вещество брызнули во все стороны, осыпая площадь словно дождём.

Толпа в ужасе отпрянула, в одно мгновение вся площадь стихла.

Эстель бросилась прямо в горящий костёр, не обращая внимания на то, что пламя охватило её тело.

Огонь обжигал кожу, и та обугливалась, но тут же, снова и снова, на её месте появлялась свежая плоть.

И всё же она не издавала ни звука боли. Словно забыв о мучениях, Эстель прижала к себе обугленное тело Равина.

Свет окутал его останки. И там, где ещё мгновение назад была лишь сожжённая плоть, на месте ожогов затянулась новая кожа.

Но Равин так и не очнулся. В её объятиях оставался лишь кусок плоти, похожий на его тело. Эстель прекрасно понимала это, но отпустить его не могла.

Она не плакала. Не кричала и не показывала эмоций. Просто сидела с пустым взглядом, обнимая полностью восстановленное тело Равина и бормоча себе под нос:

— Как будто… ничего не меняется.

Ей было всё равно, как смотрит на неё толпа, во что превратился труп Маттиаса или что выкрикивают вокруг собравшиеся священники. Она сидела, словно не слыша и не видя ничего.

— Стоит лишь подумать, что, может быть, я смогу обрести что-то… и оно всегда вот так исчезает.

Она продолжала безучастно смотреть на мёртвого Равина, поглаживая его лицо.

— Я просто хотела хоть раз услышать от тебя слова любви. Ведь никто больше не сказал бы этих слов святой.

Перед глазами был Равин, но всё его лицо постепенно расплывалось, становясь неразличимым.

Точно так же стерлось из памяти лицо Этуаля. И ей оставалось лишь гадать перед зеркалом, как он мог выглядеть.

В её воспоминаниях лица любимых людей всегда исчезали так же. И всё, что она могла сейчас, – это продолжать гладить исчезающее лицо Равина.

Потому что хотя бы ощущения от прикосновений всегда оставались в её памяти.

Эстель всегда искала вину в себе. Считала, что не смогла спасти дорогого человека, потому что ошиблась где-то, потому что недостаточно сильна. Но на этот раз всё было иначе.

Ей не хотелось верить, что смерть Равина – это её собственная вина. Она обвела взглядом площадь – вокруг было полно людей, наслаждавшихся его мучительной агонией.

Их лица были искажены уродливым ликованием. Ей было сложно различить их выражения, словно на лицах кто-то оставил чёрные каракули, но она была уверена: они улыбались.

Эстель осторожно уложила Равина на землю и подняла глаза на паладинов, окруживших её.

Кто-то что-то говорил, но слова доносились до неё будто из-под толщи воды и сразу же теряли смысл.

Один из паладинов, шагнувший вперёд, чтобы успокоить святую, даже не успел дотронуться – его голова в одно мгновение взорвалась.

И только тогда толпа закричала и в панике бросилась врассыпную. Площадь обернулась хаосом.

Эстель подняла валявшийся меч. Но она не пошла в атаку, а лишь переводила взгляд с одного паладина на другого. Затем, не сказав ни слова, подняла с земли тело Равина и пошла прочь.

Никто не решился преследовать её.

Послеобраз

В комнате царил мрак. Прошло ли три дня или уже четыре – она не знала. Чувство времени давно притупилось.

Воздух внутри застоялся. Толстые шторы, плотно затянутые на окнах, не пропускали ни единого луча. Они были тяжёлой и прочной границей, отрезавшей эту комнату от остального мира.

Серафина лежала на спине, глядя в потолок. Очень долго она смотрела на этот пустой, белый потолок.

Её взгляд бесцельно блуждал по безжизненной поверхности. Иногда в поле зрения проплывала пылинка, но вскоре и она ускользала из виду.

За дверью, в коридоре, стоял поднос. Холодный суп, зачерствевший хлеб и стакан воды с налётом пыли. Каждый день служанка оставляла еду, а к следующему приёму забирала её нетронутой.

Поначалу в дверь ещё стучали.

«Госпожа Серафина, вам нужно поесть».

Иногда доносились осторожные голоса друзей.

«Серафина, ты в порядке? Открой дверь».

Но потом всё стихло. После того случая, когда ей почудилось, что за дверью стоит Равин и пришлось извиняться, она больше не отваживалась открывать её.

Серафина медленно поднялась. После нескольких дней в постели тело казалось свинцовым, суставы скрипели, будто проржавевшие петли.

Она села на край кровати и бездумно уставилась в пол. На полу валялись несколько выпавших волосков.

Серафина любила Равина. По крайней мере, верила в это.

И Равин, несомненно, любил её. Иначе он не сказал бы тех последних слов.

В памяти снова зазвучал голос. Он эхом бродил у неё в ушах.

«Я люблю тебя, Серафина. Кажется, я слишком сильно тебя люблю. Эти слова я говорил тебе каждый день, и, наверное, они уже давно ничего для тебя не значат… Но я говорю их от всего сердца.»

— Я знаю, что это правда. Я тоже люблю тебя.

Беззвучно прошептали её губы.

«Даже если ты не веришь моим словам. Даже если, что бы я ни делал, ты торопишься лишь обвинять меня. Даже если, сталкиваясь с чужими сплетнями, ты предпочитаешь верить словам тех чёртовых людей, которых даже ни разу не видела в лицо, а не моим… всё равно я тебя не ненавижу.»

— Я тоже тебя не ненавижу. На самом деле я не хотела расторгать помолвку. В тот день… я должна была пойти против отца, дать отпор Левине, сделать всё, лишь бы остановить это. Я должна была…

Сказав это, Серафина невольно усмехнулась. Она уткнулась лбом в колени и снова уставилась в пол. Она прекрасно понимала: вернись она назад, повела бы себя точно так же.

«Даже если сколько бы я ни старался, сколько бы раз ни говорил, что люблю тебя, а ты никогда не отвечаешь взаимностью … всё равно я тебя не ненавижу.»

— …Прости. Правда, прости.

«И именно это во мне отвратительно. Мне ненавистен тот, кого ты всё равно бросишь. Я делаю вид, будто мне всё нипочём, но без тебя… мне кажется, я умру.»

— Я не бросала тебя… Нет… нет, вру. Это моя вина. Это я тебя бросила. Прости. Больше я так не сделаю. Никогда. Поэтому… поэтому…

«Наверное, поэтому. Я не вынесу при жизни видеть тебя с другим человеком.»

— …

С Кайлом её связывало лишь знакомство по учёбе – она считала его чем-то вроде товарища. Он всего лишь помогал ей, потому что, как невеста Равина, она держалась особняком среди однокурсников.

Так как она получила от него помощь, и он всегда был одним из тех, с кем она ходила на охоту на монстров или выполняла задания, они и подружились. Между ними больше ничего не было.

Но всё это были лишь оправдания. Ведь с Равином у неё не было даже обычного разговора, не то что откровенной беседы. И она даже не пыталась это исправить, поскольку считала, что Равин останется Равином, – он пропустит всё мимо ушей и воспримет как ворчание.

И всё же, когда он предложил пожениться вопреки расторгнутой помолвке и сбежать куда-нибудь вдвоём, Серафина была по-настоящему счастлива.

Но из них двоих только она одна оставалась неизменной.

И даже сейчас ей слышался его шёпот:

«Когда-нибудь мы поженимся… И просто будем жить вдвоём, где-нибудь в уединённом месте. Знаешь, мне кажется, даже этого вполне хватит. Вдали ото всех…»

Она протянула руку, но до него так и не дотянулась.

— Да! Давай так и сделаем! У нас ведь есть загородный дом… даже если меня изгонят из семьи, я смогу окончить академию и вместе с Кайлом и ребятами мы сможем!…

Лишь произнеся это вслух, она осознала, что снова совершает ту же самую ошибку.

«Не оставайся рядом с Кайлом.»

— Да… да, ты прав. С этого момента так и будет. Я не стану встречаться с ним. Ни с кем не стану встречаться.

«Я не хочу, чтобы ты была счастлива».

В тот миг у неё перехватило дыхание.

Мир перед глазами исказился. Равин, который ещё недавно предлагал ей жить вдали от всех, начал сгорать прямо на её глазах.

Кожа медленно плавилась: сперва белела, потом краснела, а затем становилась чёрной. И его тело, будто корчась, напоминало извивающееся насекомое.

Лицо исказилось в муке, а пустые глаза вперились в неё. Обугленная рука протянулась к ней, тянулась к её горлу, растворяясь в дымок.

Она ощутила, словно кто-то сдавливает ей шею. Дышать стало невозможно.

— Ххх… кхх!

Серафина закричала и изогнулась всем телом. Лишь скатившись с кровати на пол, она перешла в новый припадок – то надрывно смеялась, то вдруг плакала.

Пальцами она медленно провела по собственному горлу.

Ничего. Только гладкая, холодная кожа.

Почему же ей казалось, что она должна была быть рядом с ним?

Почему решила, что обязана направить его и удержать от неверного пути?

А в итоге, даже когда он умирал у неё на глазах, она ничего не сделала. Просто стояла, лила слёзы и смотрела, как он обращается в пепел.

Равин сгорел заживо из-за неё. И это уже никогда не изменится. Неважно, убийца ли он или бывший женихом, которого она всё ещё любила.

Больше десяти лет, с самого детства, он повторял ей слова любви. Он видел в ней не дочь рода Беллуж, не бедную девочку и не послушного ребёнка – а просто Серафину.

И теперь он мёртв. Она сама убила его. Того мальчика, что всегда был рядом.

Не Эдельгарда, не хулигана, и не того, кто ныне ходил со святой, а именно Равина, который никогда не оставлял её.

Оцепенев, Серафина продолжала смотреть в потолок. И тихо, еле слышно, выдохнула тяжёлый вздох.

Иногда Равин говорил, что Левина с самого детства пыталась разлучить их двоих.

Тогда Серафина принимала это за обычные жалобы. Но после того, как помолвку действительно расторгли, она заметила, что Левина действительно выглядела излишне довольной.

Впрочем, что толку думать об этом теперь.

Серафина, пошатываясь, поднялась с постели.

Она направилась в ванную. В зеркале стояла незнакомая женщина: волосы растрёпаны, глаза впали, губы пересохли. Она выглядела так, словно превратилась в дешёвую уличную шлюху, которую никто не купит.

Серафина открыла кран.

Набрав холодной воды, плеснула её себе на лицо.

Но ясности это не принесло. Капли стекали по подбородку и падали вниз.

Так было всегда. Каждый раз, когда Равин просил о помощи, она стояла на месте. Даже когда он… повесился.

На мгновение перед её глазами вспыхнул образ Равина, задыхающегося с петлёй на шее. Но его тут же затмил более сильный образ его тела, охваченное пламенем.

И снова она ничего не сделала. Её собственное бездействие было ей отвратительно.

Встретившись взглядом со своим отражением в зеркале, она с размаху ударила кулаком. Зеркало разлетелось вдребезги, осыпавшись осколками на пол.

Из её руки закапала кровь, но боли она не чувствовала.

В памяти всплыло, как её заклинание оторвало Равину кисть. Как из его руки с револьвером, лежащей на земле, хлынул алый поток.

Оцепенев, Серафина подняла с пола самый крупный осколок. Его острый край сверкнул в свете лампы.

И она вонзила его себе в запястье.

Но боль оказалась невыносимой. Холодное жжение и острая боль, пронзившие кожу, были сильнее, чем она представляла.

— Мнг!…

Подавив крик, Серафина выронила осколок из руки. По запястью потекла кровь.

Она прижала рану ладонью и бессильно опустилась на пол. А потом долго и безутешно плакала.

Ей хотелось хоть немного разделить его боль, но на это у неё не хватило даже смелости. Беззвучные рыдания наполнили пустую ванную.

Прошло некоторое время. И вдруг раздался стук в дверь.

*Тук-тук*

Утопая в своих мыслях, Серафина сидела в ванной, когда услышала стук.

Она понимала, что должна подняться и открыть дверь, но не желала двигаться. Она так долго была безучастной, что теперь это казалось естественным. Будто вся её роль в мире заключалось именно в том, чтобы оставаться на месте без движения.

*Бах!*

Вдруг дверь резко распахнулась.

На пороге стояла девушка-рыцарь. Уловив запах крови, она выломала дверь и ворвалась внутрь.

И увидев Серафину, сидящую на полу в крови, рыцарша побледнела от ужаса. Она бросилась к ней и поспешно подняла её на ноги.

— Серафина! Что с тобой!…

Но Серафина, обмякнув, сама идти не могла, поэтому, неся её на спине, рыцарша пошла искать врача или священника.

— …Больно.

— Так зачем же тогда делать то, что причиняет боль?! Все будто с ума посходили! Даже ты! Ты ведь знаешь, что из-за этих проклятых фанатиков теперь и лечить некому! Те, кто действительно заслуживал смерти, уже мертвы, а ты…

Серафина промолчала, только лишь слегка коснулась рукой губ подруги, нёсшей её на спине.

И та сразу замолкла. Больше не произнеся ни слова, та ускорила шаги.

Послеобраз

Девушка подняла Серафину на руки. Она была слишком лёгкой и слишком горячей, словно подхватила лихорадку.

Они обошли город вдоль и поперёк, заглядывая во все церкви подряд. Но двери оказывались запертыми, а где-то их, едва завидев, жестами отгоняли подальше.

Все опытные священники уже покинули город.

Кто-то говорил, что они отправились схватить святую, другие уверяли, что они примкнули к её сторонникам. Город ещё держался, но церковь уже раскололась надвое.

В конце концов они добрались до захудалой клиники в тёмном переулке. При свете масляной лампы старый врач внимательно осмотрел её запястье.

— Тц-ц-ц… Молодая барышня, зачем же так над собой измываться.

Он измельчил в ступке какие-то травы и кашицей намазал на рану. Тут же разнёсся тяжёлый, резкий запах. Затем он туго перемотал руку пожелтевшим бинтом – и на этом лечение закончилось.

Девушка-рыцарь, Дженна, вновь подхватила исхудавшую Серафину и отнесла её обратно. Она уложила её на кровать и положила на лоб мокрое полотенце.

Холодная, чуть тёплая влага коснулась кожи. И Серафина, открыв глаза, всё так же безучастно смотрела в потолок. Едва заметные пятна на нём постепенно складывались в лицо Равина, горящего в пламени.

Похоже, слух о состоянии Серафины уже разошёлся. Потому что тем же вечером к ней пришли гости.

Сначала Дженна, что отвела её к врачу, затем Кайл, библиотекарь-старшекурсник и ещё несколько друзей. Все они стояли вокруг кровати. Их тени, вытянутые светом лампы, дрожали на стенах.

Они пытались что-то сказать, но слова не доходили до Серафины. До её слуха долетал лишь гулкий, искажённый шёпот, словно сквозь толщу воды.

После смерти Равина всё стало чужим. Мир оставался прежним, но казался перекошенным, как фотография, в которой сбился фокус.

Кайл с натянутой улыбкой подошёл ближе, держа в руках миску с кашей.

— Серафина, поешь хоть немного. Так ведь совсем ослабнешь.

Но она продолжала смотреть в пустоту. Затем опустила взгляд на своё перевязанное запястье – и оно показалось ей чужим, будто не её собственным.

Понимая, что ответа он не дождётся, Кайл передал миску Дженне. Та зачерпнула ложкой и поднесла её к губам Серафины.

От ложки поднимался тёплый пар.

И в тот миг вся комната содрогнулась. С кончиков её пальцев сорвалась магия, разлетаясь во все стороны. Это произошло неосознанно – вырвалось само, словно изнутри что-то прорвало плотину.

Миска взвилась в воздух, разбилась о стену, книги посыпались с полки. Осколки задели Кайла, Дженну и старшекурсника, оставив на их лицах мелкие порезы. Никто серьёзно не пострадал, но на коже выступили тонкие струйки крови.

Они ошеломлённо смотрели на Серафину.

Повисла долгая тишина. Кто-то хотел что-то сказать, но, встретившись с её взглядом, промолчал и вместе с остальными медленно вышел из комнаты. На их лицах читалась растерянность: как утешить её, что сказать – никто не знал.

Громкий хлопок закрывающейся двери разнёсся особенно отчётливо. И снова в комнате воцарилась тишина.

Серафина натянула одеяло до самого лица и свернулась клубком под ним.

****

Ближе к утру, кто-то, словно из тени, бесшумно вошёл в комнату.

— Вставай.

— …

— Вставай, я сказала.

Продолжая лежать под одеялом, Серафине показалось, что этот голос был знаком. Но не успела эта мысль закрепиться в сознании, как в следующий миг одеяло сорвали, и её сбросили с кровати.

— Угх!

Серафина повалилась на пол и, не в силах перевести дыхание, ощутила, как ледяная поверхность коснулась её голой кожи.

Подняв голову, она увидела Левину. Даже во тьме её силуэт вырисовывался ясно и чётко. Это была та самая женщина, что поддерживала святую, убившую недавно собственных родителей и сеявшую кровавый хаос. Та, что мечтала о разрыве её помолвки с Равином.

Левина выглядела безупречно: аккуратная форма, идеально расчёсанные волосы... Но всё вместе каждая деталь казалось каким-то неправильным.

— Вставай.

Произнесла Левина ровным голосом, в котором не чувствовалось ни капли эмоций.

— Эстель придёт убить тебя.

Серафина растерянно подняла взгляд. Слова Левины звучали так, будто они относились к другому миру и не имели к ней никакого отношения.

— Зачем святой убивать меня?

— Ну… ты же его бывшая невеста. Наверное, ей это просто не по душе. Да и какая разница, что творится в голове у этой сумасшедшей.

— Но… но ведь вы же сами помогаете святой. Даже я, сидящая в четырёх стенах, это знаю.

Тихо произнесла Серафина.

О том, что происходит в городе, сложно не знать. Уже давно ходили слухи, что Левина тайно поддерживает Эстель, творящую безумие. А то, что расколотая церковь подчиняется прихотям дворян, никого уже не удивляло, и потому это не было большим сюрпризом.

Левина не ответила. Она лишь смотрела сверху вниз на Серафину, распростёртую на полу. Её глаза холодно блестели даже во тьме.

— Заткнись и вставай.

— …Не хочу.

Серафина, дрожа от бессилия, всё же подняла на Левину взгляд, словно бросая вызов, и выдавила из себя слова:

— Я никуда не пойду. Знаете, почему погиб Равин?

— Потому что он не послушался меня.

Ответ Левины был коротким и холодным.

— Нет… это из-за меня.

— Перестань нести чушь и вставай.

— Он даже говорил… что мы могли бы уехать вдвоём, жить где-нибудь в тишине и покое.

С усилием опираясь о стену, Серафина поднялась. Ноги дрожали, и она едва удержалась, усевшись на край кровати.

— Он говорил, что любит меня. А я… я отвергла его.

Левина даже не взглянула на неё. Словно устав от её слов, она сжала переносицу пальцами, как при головной боли.

— Ведь это вы сами говорили, что если я не разорву помолвку с Равином, то моя жизнь станет бесконечно несчастной. А отец убеждал меня, что если не откажусь от него, то буду жалеть об этом всю жизнь. Мать твердила, что с Равином я не смогу построить счастливую семью. Все вокруг повторяли одно и то же – что рядом с ним меня ждёт только несчастье.

Эти слова звенели в ушах эхом. С каждым разом, когда Серафина говорила, лицо Левины всё сильнее искажалось.

— Ты и была несчастна.

Сказала Левина резко, словно закрепляла факт.

— Я… думала, что несчастна.

Прошептала Серафина.

Левина замолчала на миг, а потом ледяным голосом произнесла:

— Знаешь, почему я вообще пытаюсь тебя спасти? Потому что после Равина ничего не осталось. Его единственная дорогая вещь – это ты.

Для Левины Серафина никогда не была человеком. Впрочем это касалось и Равина, а в последнее время и её родителей.

Она – лишь «послушная девочка», которую можно было держать рядом с Равином для престижа. Но Левине всё равно было неприятно видеть её рядом с ним.

И даже когда Равин пошёл по кривой дорожке, она, даже упрекая его, всё равно оставалась рядом с ним – что ещё сильнее раздражало Левину.

Внезапно, сама не осознавая этого, она снова пнула её.

Ведь с самого детства рядом с Равином была она, Левина. Помолвка с Серафиной была всего лишь формальностью, определённой семьями.

Равин принадлежал Эдельгард, а значит принадлежал и ей. Она была его семьёй, и потому он обязан был слушаться её, чтить её, хвалить её, любить её.

Так почему же тогда именно Серафина с такой лёгкостью покорила сердце Равина? Что даже до самой его смерти оно не выскользнуло из её рук.

— Верно, это ты его убила.

Левина схватила Серафину за воротник и резко подняла на ноги. Тело показалось ей подозрительно лёгким, но она не придала этому значения и со всей силы ударила её по щеке.

— А потом ещё посмела явиться вместе с каким-то тупым ублюдком, чтобы схватить Равина.

Серафина, услышав эти слова, попыталась оттолкнуть Левину, но сил в теле не осталось: вместо того чтобы оттолкнуть, она сама покачнулась вперёд и рухнула лицом на пол.

— Раз уж ничего не умеешь, то хотя бы слушайся как следует.

Левина наклонилась, собираясь снова поднять её, как вдруг…

*Топ-топ*

По коридору донёсся звук шагов.

Левина сразу узнала, кому они принадлежат.

— Чёрт… Разбирайся сама. Сдохнешь или нет – уже неважно.

Она оставила Серафину лежать на полу и отошла в сторону.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Эстель. На её лице играла лёгкая улыбка, и, будто в шутку, она обратилась к Левине:

— Уже развлекаешься без меня?

Не ответив сразу, Левина выдержала паузу и затем тихо спросила:

— Ты собираешься её убить?

— Хм, я ещё подумаю.

— Что тут думать?

— Не забивай голову. И вообще, я же просила не говорить «убить». Я отправляю их к Господу.

Эстель подошла к распростёртой на полу Серафине, грубо схватила её за волосы и рывком подняла. Затем швырнула на кровать, и сама взобралась сверху. Придвинувшись поближе, прижалась лицом к её лицу.

— Как и думала… ничего не вижу.

Эстель тяжело вздохнула и резко сжала левое плечо Серафины.

*Хруст*

Послышался звук ломающейся кости.

Серафина хотела закричать, но Эстель зажала ей нос и рот одной рукой, прижимая голову к кровати, и шепнула:

— Издашь звук – раздавлю тебя прямо здесь.

Слёзы Серафины стекали по щекам и пропитывали ладонь Эстель. Вскоре её отчаянные попытки вырваться стали стихать.

Эстель медленно провела рукой по её лицу, нарочно задевая раздробленное плечо. Движения её пальцев были пугающе нежными.

— Значит, вот она… та самая девчонка, которую так любил Равин.

Послеобраз

Эстель скользила ладонью по телу Серафины. Под её пальцами ощущалась лишь влажная от пота кожа, мелко дрожащая от напряжения.

Её лица она больше не видела. Оно напоминало каракули, небрежно выведенные чёрным мелком: там, где должны были быть глаза, нос и рот, беспорядочно пересекались непонятные линии.

Рядом стояла Левина, и её лицо тоже исчезло.

С тех пор, как умер Равин, в мире не осталось людей.

Раньше, пусть смутно, но образы ещё сохранялись – их можно было различить. Но когда лицо Равина стало слишком отчётливым, оно будто вытеснило все остальные краски. И после его смерти всё вокруг окончательно потускнело.

Остались лишь силуэты, похожие на людей.

После гибели Равина Эстель навещала родителей, но и у них вместо лиц клубился чёрный водоворот.

Церковь же, похоже, верила, что святая горячо любит своих родителей и непременно будет скорбеть об их утрате.

Те самые родители, что, когда умер Этуаль, говорили о «воле Божьей» и смирении. Те, кто радовался перспективе разбогатеть, когда она стала святой.

И всё же Эстель любила их — потому что они были её родителями.

Когда же она стала убивать священников одного за другим, церковь каждый раз слала к ней людей с предупреждением:

«Мы убьём твоих родителей».

Первым умер отец, а через неделю мёртвой нашли и мать. Церковь объявила, что Эстель обезумела и сама их погубила.

Но ей было всё равно. И всё равно на то, что церковь разделилась на тех, кто поклялся её защищать, и тех, кто желал ей смерти.

Эстель медленно провела рукой по щеке Серафины. Пальцы скользнули вниз по исчерченному лицу.

Она не видела черт, поэтому полагалась лишь на осязание.

— Знаешь…

Её голос звучал непринуждённо, словно она собиралась поговорить о погоде.

— Мы ведь знакомы, да? Когда-то же вместе мы завалили одного демона. Значит, нас можно считать друзьями, верно?

Она прижалась к Серафине сверху, обвив её в странном, почти двусмысленном объятии. Их тела переплелись, не оставляя свободного промежутка.

— Поэтому утоли моё любопытство, подруга. Чем же ты так понравилась Равину?

Эстель склонила голову набок с чистым любопытством.

— Я правда не понимаю. Совсем. Сколько ни пытаюсь нащупать ответ, ничего не выходит.

Её пальцы медленно скользнули по губам Серафины, затем по носу и краю глазницы. Кроме осязаемой кожи, она не чувствовала больше ничего.

— Ты ведь даже не такая уж красивая. Кожа сухая и тусклая, лицо вовсе не такое гармоничное и изящное, как у меня. А губы… пересохшие, словно у бездомной шавки, которая несколько дней ничего не ела.

Эстель тихо захихикала.

— Как ты можешь сравниться со мной? Все вокруг склоняются, называют меня святой, превозносят. Даже если смотреть объективно – я куда красивее. Так почему же ты? А?

Она схватила Серафину за волосы. Жёсткие, спутанные пряди без блеска скользнули сквозь её пальцы.

— Обычная семья. Да, способности в магии у тебя неплохие, но всё же такие же, как у сотен других. И даже помолвку ты сама расторгла. И всё же… что же такого Равин находил в тебе?

Голос Эстель становился всё холоднее. Под внешней лёгкостью проступало что-то вязкое и мрачное.

— А ведь я – совсем другая. Сам мир будто бы любит меня. Разве не так? Я любила Равина. Но даже рядом со мной он всё равно смотрел на тебя.

Она замолкла и наклонилась ближе, вглядываясь в её лицо.

— Будучи девушкой из знатной семьи, ты, должно быть, жила под постоянным гнётом правил. Наверное, тебе казалось забавным сбегать в приключения, словно героиня из сказки. Собрать отряд, охотиться на чудовищ… должно быть, это приносило удовольствие. Я, конечно, сама это не видела, – всё это рассказывала Левина.

Перед глазами по-прежнему не было ничего. Только чёрные, грязные каракули вместо лица.

— Когда ты презирала Равина и бегала с этими никчёмными детишками, рядом с ним была я. Когда он курил, я подносила ему сигарету. Когда ты его бросила, я утешала его.

Теперь же ей стали ненавистны даже те самые ночные улицы, что когда-то нравились.

— Левина… эта дура ничем от тебя не отличается! Тоже якшалась с простолюдинами, словно последняя шлюха! А когда мой брат умирал, все эти высокородные и глазом не повели, зато какого-то Кайла превозносят… хааа…

Эстель шумно выдохнула. Она ненавидела себя за то, что каждую ночь таскала Равина с собой. Она пыталась научиться любить себя, но, не сумев, искала тех, кто смог бы полюбить её вместо этого. И, казалось, наконец нашла. Казалось, что наконец-то ухватится за него.

— Когда вы травили Равина, только я одна оберегала его по-настоящему.

Левина хотела возразить, но Эстель подняла на неё взгляд и приложила палец к губам:

— Тссс.

Затем её рука резко сжала подбородок Серафины, заставив ту поднять голову.

— Ну и что ты сделала? Чем ты так заслужила, что даже после разрыва помолвки Равин продолжал тебя любить? Я не понимаю. Совсем. Почему именно ты?

— Потому что… Равин…

Серафина с трудом выдавила слова, но договорить не успела.

Рука Эстель резко метнулась к её уже раздробленному левому плечу и без колебаний вцепилась в него с новой силой.

*Хруст.*

Звук ломающихся костей и рвущейся плоти прозвучал пугающе отчётливо.

— Аагхмнгх!

Из горла Серафины вырвался крик, но Эстель мгновенно зажала ей рот. Звук захлебнулся и утонул внутри, вырываясь лишь приглушённым стоном.

Боль пронзила всё её тело. Перед глазами вспыхнула белизна, сознание начало меркнуть. Тело судорожно выгнулось, пальцы, вцепившись в простыни, рвали их в бессильной агонии.

— Молчать. Просто слушай меня.

Эстель бесстрастно смотрела на Серафину, корчившуюся от боли. Её пальцы всё так же вгрызались в раздробленное плечо, будто готовы были раздавить его окончательно.

— Я ведь ничего не понимаю. Ещё вчера была никчёмной простолюдинкой, а сегодня вдруг стала великой святой. Но как вы, дворяне, живёте, о чём думаете, – я понятия не имею.

Серафина не могла ответить. Рот был зажат, тело извивалось в агонии, и всё, на что её хватало, – это мотать головой, пытаясь высвободиться.

— Ах, ты же не можешь говорить. Прости.

В голосе Эстель не прозвучало и капли раскаяния.

— Но знаешь что? Когда я вернулась, его уже не было. Я так ни разу и не услышала от него слов любви. А тебе он, говорят, сотни раз повторял это. Верно? Тебе…

Её ладонь медленно двинулась, сомкнувшись на шее Серафины. Холодные пальцы обвили хрупкое горло и начали сжиматься всё сильнее.

— Кх… кх… ххк…

Лёгкие судорожно сжались, и всё внутри стремительно пустело. Перед глазами стремительно сгущалась тьма. Серафина отчаянно тянулась к руке Эстель, хватала её за запястье, но пальцы не слушались. Ногти лишь бессильно царапали кожу.

Вскоре простыня под её телом стала влажной.

Видимо, почувствовав это, Эстель резко ослабила хватку. Её плечи едва заметно дрогнули, вырвался короткий вздох.

— Кх!… Кха!… Кха-кха!…

Серафина захрипела, жадно ловя воздух, как выброшенная на берег рыба. Лицо её превратилось в грязный клубок из слёз, слюны и соплей. Каждый глоток воздуха вонзался в лёгкие острым лезвием.

Эстель неспешно соскользнула с кровати и посмотрела на распростёртую Серафину. На лице святой так и не появилось ни единого выражения.

— …

В углу комнаты, где всё это время стояла Левина, раздался её голос:

— Не убьёшь?

— Не знаю.

Коротко ответила Эстель.

Словно потеряв всякий интерес к Серафине, она неторопливо подошла к окну. И, раздвинув тяжёлые шторы, впустила в комнату бледный свет луны. Эстель безучастно уставилась в ночь. Город за окном лежал внизу недвижимый и тёмный. Будто каждая жизнь в нём вымерла.

— …Хочу увидеть тебя.

Шёпот был таким тихим, что слова растаяли прежде, чем смогли вырваться дальше собственного уха.

Она достала из-за пазухи сигарету, сунула её в рот и чиркнула спичкой.

*Вспых*

В темноте вспыхнул крошечный язычок пламени. В тот же миг, когда она увидела оранжевое пламя, в груди что-то болезненно всколыхнулось. Эстель выронила спичку и, задыхаясь, почувствовала, как поступает тошнота.

Сигарету она тут же вытащила изо рта и смяла в ладони. Табак с глухим шорохом посыпался на пол.

— Левина.

— А?

— Ты ведь могла остановить это, правда?

В голосе Эстель прозвучал едва заметный укор.

— А ты сама где была?

Лицо Эстель на миг исказилось от злости. Но уже через секунду её плечи бессильно опустились.

Ведь Равин погиб именно потому, что она оставила его одного. Потому что таскала его по ночам, потому что смеялась с ним и спала с ним под одной крышей.

А ещё в Равине она видела мёртвого брата Этуаля, и потом пыталась стереть этот образ, истребляя священников одного за другим.

Ей хотелось разглядеть Равина ясно. Хотя он и без того был для неё предельно отчётливым.

Ей хотелось обвинить кого-то ещё. Но подходящих людей для обвинений оставалось слишком мало.

Она не смогла спасти семью. Человек, которого она любила, сгорел заживо на её глазах.

Может это карма, за то, что убила слишком много: сжигала еретиков заживо, оправдываясь именем Господа, и шла по улицам, оставляя за собой трупы.

И всё же Эстель не хотела признавать, что во всём виновата сама. Вернее, она просто больше не хотела думать об этом.

Каждый раз, когда исчезали люди, когда загорался уличный фонарь, Эстель снова и снова вспоминала горящего заживо Равина. Поэтому теперь она ненавидела ночь.

Что-то вдруг скользнуло рядом, и на её правой руке остался свежий порез. Эстель стёрла кровь, взглянула на Серафину, которая сидела, задыхаясь и заливаясь слезами, а потом перевела взгляд на Левину и спросила:

— Кроме неё… кто ещё остался?

Левина молча смотрела на неё. Лишь после долгой паузы её низкий голос прорезал тягостную тишину комнаты.

Послеобраз

После смерти Равина в жизни Левины почти ничего не изменилось. Она, как прежде, вставала утром, просматривала бумаги, ставила подписи, порой посещала бессмысленные совещания.

Что бы ни происходило в церкви или в её семье, Левина решала вопросы настолько, насколько этого требовали здравый смысл.

Словно смерть одного человека вовсе не стоила её внимания. Прошёл ли день, неделя или месяц – всё оставалось таким же.

*Тук-тук-тук!*

В дверь раздался торопливый стук.

Левина не ответила. Но поскольку дверь и не была заперта, вскоре в комнату, тяжело дыша, ворвался студент из совета.

— Пр-пр… председатель! Беда!

Его лицо блестело от пота, форма была в беспорядке. Он не мог отдышаться, сбивчиво и торопливо выдавливая слова:

— Святая… пропавшая святая… в академии…

— Понятно.

Произнесла Левина, даже не подняв глаз от бумаг. В её голосе не было ни малейшего оттенка эмоций.

— Студентка по имени Дженна из факультета рыцарей и один рыцарь, приглашённый в качестве инструктора… сейчас там…

— Похоже, там уже во всю творится хаос.

— Весь факультет рыцарей пытается её остановить!… Что нам делать? Нужно немедленно сообщить в церковь, или стражам, или хотя бы профессорам!…

— Оставь.

Левина всё так же переворачивала страницы, и шелест бумаги казался единственным звуком в кабинете.

— Ч-что? Но… если так оставить, число жертв только возрастёт! Последствия будут огромны, ведь всё происходит прямо в центре академии!…

Студент смотрел на неё с полным недоумением. Тогда Левина наконец подняла глаза и, прервав его поток слов, произнесла:

— Я сказала, оставить.

— …

— А теперь – вон.

Юноша хотел что-то ещё сказать, но, встретившись с холодным взглядом Левины, замолчал.

Он ещё долго стоял, не сводя с неё глаз, а потом вышел из комнаты. И лишь тогда, кажется, понял, кто стоял за всем этим.

Дверь закрылась, и в кабинете снова остались лишь Левина и пыль, плывущая в комнате.

Она отложила ручку и откинулась на спинку кресла. С губ сорвался тихий, почти насмешливый смешок.

Неожиданно было лишь то, что Эстель устроила всё среди бела дня. Но и это её не особенно удивило. Ведь изначально именно она подтолкнула события в эту сторону.

Сдерживать происходящее Левина и не собиралась. После смерти Равина Эстель и сама превратилась в живой труп.

Та потеряла всякий здравый смысл.

Левина вспомнила тот день, когда Эстель пришла в особняк, обнимая мёртвое тело Равина.

Та держала его так аккуратно, словно он не был трупом. И тихо спросила:

«Где его лучше похоронить?»

Левина нашла подходящий гроб, и его похоронили недалеко от главного дома, на солнечном холме.

Эстель стояла у могилы – и в дождь, и когда он кончился, и когда солнце заходило и вставало вновь. Она не отходила ни на шаг.

После этого Эстель сказала Левине:

«Равин погиб из-за того, что ты его оттолкнула, а значит, умереть должна и ты.»

Левина не стала отрицать. Лишь спокойно ответила:

«Разве не ты его убила? Ты ведь забрала его у меня и, не вернув, оставила одного. Где же ты тогда была?»

Будто пытаясь доказать, что вина не лежит на ней, Эстель начала истреблять всех священников, так или иначе связанных с решением о смерти Равина.

И тогда Левина, каждый раз, когда та приходила, подкидывала ей новые имена. Знатные люди, что мешали ей, или те, кто в будущем мог обернуться угрозой.

«Они связаны со священниками. Наверняка тоже приложили руку к смерти Равина».

Эстель даже не сомневалась. Она просто шла и убивала их.

Все вокруг шептались, что святая сошла с ума. Но, даже зная, кто стоит за этим, никто не осмеливался направить стрелы обвинений в Левину.

В конце концов, кто решится подозревать будущую наследницы дома Эдельгард?

Накануне вечером Левина снова нашептала Эстель новые истории.

На этот раз речь зашла о Кайле, Серафине, библиотекаре и молодой девушке-рыцаре Дженне. Вдобавок Левина обмолвилась, что именно последняя первой обнаружила Равина в особняке и подняла шум.

Бестолковая девчонка, которая ничего не знала – ни о том, как его схватили, ни о том, как он умирал. Сколько она ещё протянет?

«Рано или поздно она тоже сдохнет».

Мысль вспыхнула и тут же растаяла, как дым. Всё это не имело для Левины значения.

Поднявшись с места, она вышла в коридор и долго шла по пустому, тихому проходу.

За окнами толпились студенты. В самом центре стояла Эстель в чёрной рясе священницы. Её одежда была забрызгана кровью.

В её руке что-то блеснуло на солнце. Это оказался окровавленный кусок плоти.

Левина встала в коридоре и без всякой эмоции смотрела на происходящее. Эстель была похожа на актрису, отыгрывающую последнюю роль на специально приготовленной для неё сцене.

Когда ещё несколько студентов закричали и повалились на землю, Эстель вдруг опустилась прямо среди трупов, словно обессилев. Подняв голову, она встретилась взглядом с Левиной. И, словно ребёнок, радостно узнавший знакомого, помахала ей рукой. Левина никак не ответила.

Вскоре Эстель набросилась на Кайла – того самого простолюдина, о котором говорили, что он может однажды стать мастером меча[1]. Она схватила его за голову и, будто играя, начала издевательский бой. Каждый удар её кулака разрывал его тело изнутри, пока наконец она не вырвала ему голову прямо живьём.

Левина, не любившая откровенной жестокости, только покачала головой и цокнула языком.

Примерно через десять минут кровавого спектакля в самом сердце столицы наконец начали стекаться разные люди: знаменитые бойцы, рыцари, священники, профессора академии. Правда, никто не понимал, почему они явились так поздно.

Все они кинулись на Эстель, словно на убийцу собственных детей. И тогда, казалось, ей стоило бы бежать. Но святая продолжала натиск, словно заранее определив место своей смерти.

Десятки клинков, стрел и магических заклинаний впились в её тело. Вывалившиеся внутренности, которые она тщетно пыталась удержать руками, выглядели почти комично.

Левина неосознанно усмехнулась, увидев, как та, что недавно назвала её шлюхой, теперь была изодрана в клочья.

Глупая женщина. Родившаяся на самом дне и случайно вознесённая в статус святой, она так и не поняла, как устроен мир. Невежда, которая уповала только на грубую силу.

Если бы не она, Равин был бы жив.

Если бы не она, Равин сейчас жил бы в её флигеле.

Левина слышала, что перед смертью он звал её. Звал свою сестру.

В последний момент он звал свою семью. Да, он произнёс и имя Эстель, но это не имело значения.

Потому что именно эта женщина убила Равина.

Эстель медленно, очень медленно падала на землю. Даже сражаясь в одиночку против десятков сильнейших, она ни на мгновение не казалась подавленной.

Ярко улыбаясь, она смотрела не на врагов перед собой. Её взгляд был устремлён в пустое пространство, словно там находился кто-то невидимый. Казалось, она разговаривала с ним, беззвучно шевеля губами. Почему же в этот момент она выглядела такой красивой?

Её губы едва заметно двигались – должно быть, она звала Равина.

Левина не стала наблюдать за её смертью. Всё равно было ясно, что её конец близок.

Если повезёт, может быть, подоспеют священники, которые до сих пор распевали гимны о защите святой, и попробуют её спасти.

Левина отвернулась. На её губах мелькнула тень улыбки и тут же исчезла.

Всё это уже начинало утомлять. Она развернулась и направилась обратно в поместье.

В поместье Левина обычно находила покой. Тишина здесь казалась совершенной, будто мир был отрезан от всего шума снаружи.

Но теперь и этого чувства не осталось. С тех пор как Равин исчез – тем более.

Неужели он и правда занимал в её жизни столь огромное место? Да, он был дорог, но разве настолько, чтобы оставить такую пустоту в сердце?

Она не знала. И в отличие от красивых фраз из романов, это было похоже даже не на пустоту в груди, а скорее на то, что внутри неё всё постепенно гнило и рассыпалось прахом.

Наступил ужин. За длинным столом сидели всего трое: отец, мать и сама Левина.

Это был первый их совместный ужин после смерти Равина. Один пустой стул стоял на своём месте, напоминая о нём.

Блюда, которые подавали слуги, не имели ни вкуса, ни запаха. Она лишь механически жевала и глотала, следуя привычному порядку. В тишине звон посуды звучал особенно резко.

Первой тишину нарушила мать.

— В последнее время в столице шумно. Но всё же хорошо, что тот дебошир наконец умер. Не так ли, Левина?

Голос матери звучал живо. И хотя говорила она с отцом, но взгляд всё время удерживала на дочери.

— Теперь в нашем доме воцарился покой. Пока эта полукровка той дряни жила здесь, я не находила себе покоя.

Мать Левины была убеждена, что мать Равина украла у неё любовь мужа. Хотя, как считала сама Левина, у неё никогда и не было того, что можно было бы назвать «её».

Да и ненависть эта, пожалуй, не могла объясниться только ревностью. Иногда Левине казалось, что её мать боялась Равина.

— Если бы не он, всё было бы идеально. И для нашего рода, и для твоего отца, и для тебя. Какая ещё семья станет держать бастарда в главном доме наравне со всеми? Теперь всё встало на свои места.

Отец молча смотрел в тарелку с супом. И, наконец, едва слышно произнёс:

— Супруга.

Он никак не мог примириться с мыслью, что любимого сына больше нет. В его взгляде, обращённом к Левине и супруге, горел упрёк, но сказать это вслух он не мог.

— Да.

— …

Когда её глаза встретились со взглядом мужа, мать злобно скрипнула зубами и заговорила тише.

— Этот мальчишка, Равин… он получил по заслугам…

*Звяк*

Левина отложила вилку. Металл со звоном ударился о фарфор, и мать резко умолкла.

— Помолчите.

Голос Левины был тихим, но этого хватило, чтобы ледяным холодом сковать воздух над столом.

— …Что ты сказала?

Мать смотрела на неё так, словно не поверила собственным ушам. Её лицо постепенно каменело. Никогда прежде покорная дочь не осмеливалась произносить подобные слова.

Вместо ответа Левина подняла бокал и осушила его залпом. Виски болезненно заныли.

Перед глазами вспыхнули образы: рыцарша с пробитым животом, простолюдин, чью голову вырвали прямо из тела. На миг ей пришло в голову – стоило ли рассказывать Эстель про них?

Мысль быстро угасла. Всё равно ничего не имело значения.

— Я сказала, чтобы вы замолчали.

— Похоже, ты забыла, кому обязана своим местом за этим столом.

Голос матери тоже стал ниже. Лицо налилось багровым от гнева.

— Если бы не я, ты бы никогда не сидела здесь как наследница! Всё, что ты имеешь, – только благодаря мне! Я тебя воспитала, вырастила! Как ты смеешь так со мной обращаться?!

Голос матери поднимался всё выше, будто ей необходимо было вновь напомнить, что, будучи матерью Левины, она – хозяйка этого дома.

— Этот мальчишка с грязной кровью никогда не должен был переступать порог этого дома. Твой отец настоял – вот я и уступила. И чем всё закончилось? Он так и не понял своего места и сдох, как и должен был. А ты смеешь… ты смеешь…

Левина спокойно встретила её взгляд. И тихо произнесла:

— Матушка.

Её голос был всё таким же спокойным.

— Говорят, в доме Эдельгард как-то подозрительно много женщин погибало оттого, что слишком увлеклись вином и падали с террасы.

Рот матери приоткрылся, но звука не последовало. Кровь отхлынула от её лица, оставив кожу мертвенно-бледной.

Левина больше не смотрела на неё. Лишь опустила глаза в пустую тарелку перед собой.

— Левина.

Почти шёпотом заговорил отец.

— Я пойду к себе.

Никто не остановил её. Левина вышла из столовой, не оборачиваясь.

Вернувшись в кабинет, она открыла ящик стола. Внутри лежала заколка – та самая, что когда-то купил Равин. Посоветовавшись со своей невестой, он принёс её в подарок, надеясь, что Левине понравятся такие украшения.

Простейшая вещица: крошечный камень в дешёвой оправе. Да, это была дешёвая и нелепая безделушка, – такая, что её мог купить разве что ребёнок на свои скромные монетки… но всё же это был подарок от Равина.

Левина долго держала её в руках, а потом собрала передние пряди волос и аккуратно закрепила заколкой. Отражение в зеркале показалось ей чужим.

Затем она достала из глубины ящика свёрток, обёрнутый в чёрный бархат. Положив его на стол, она осторожно развернула ткань.

Перед ней оказалась кисть правой руки Равина, всё так же сжимающая револьвер.

Благодаря искусному магу разложение так и не началось. Даже тепло ещё оставалось. Словно эта рука была только что отсечена у живого человека.

Левина мягко погладила руку Равина, сжимая её в своей ладони. Под кожей ощущались огрубевшие мозоли и следы былых ран.

Затем она щёлкнула барабан револьвера. Из шести гнёзд два были заняты пулями.

И вдруг перед глазами промелькнула сцена.

Равин, поднимающий этот револьвер и направляющий его на неё. Воспоминание ли это? Воображение? Она не могла различить.

В голове вспыхнул образ Эстель. Она смотрела куда-то вдаль, и в тот миг казалась поразительно красивой.

Сразу за этим другое видение заслонило первое. Равин, стоящий прямо перед ней, приставляет револьвер к собственной голове и жмёт на спуск. Выстрел, и его голова разлетается.

Она будто вживую ощущала, как обнимает падающее тело, как падает на колени и долго сидит неподвижно, держа его в объятиях.

Что это за чувства? Она не знала. Но перед глазами оставался этот зыбкий послеобраз.

Было ли это реальностью, или наваждением, Левина не понимала. Она лишь крепко сжала руку Равина и, вглядываясь в это видение, в странном оцепенении поднесла холодное дуло револьвера к своему виску.

Первый выстрел. Левина зажмурилась.

*Щёлк*

Ничего. Лишь сухой металлический звук рассёк тишину кабинета.

Второй выстрел. Она вновь закрыла глаза.

*Щёлк*

Опять ничего. Она глубоко вдохнула, пальцы дрогнули, и вновь с усилием спустила курок.

Третий…

*Бах*

Пуля вылетела.

Тело дёрнулось, плечи обмякли, и она медленно откинулась на спинку кресла. На стене за её спиной расцвёл алый цветок.

Кровь тонкой струёй стекала с переносицы, обжигая щёки. Голова бессильно клюнула вниз, и алые капли запачкали стол.

Наследница рода Эдельгард, не закрыв глаза, всё так же крепко держала обеими руками руку Равина, словно величайшую драгоценность.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1. В оригинале используется корейское слово 검성 (劍聖), буквально «Святой меча». Думаю вы не раз встречали такой термин во всяких тайтлов с боевыми искусствами, и в фентези уже порой появляется часто. Чисто из собственного интереса мне захотелось узнать откуда вообще появилось вот это слово «Святой». Так вот, этот термин изначально заимствован из японского языка (кэнсэй, 剣聖) и обозначает не просто мечника, а легендарного фехтовальщика, достигшего недосягаемого уровня. Слово 聖 (сэй/сон) в китайских иероглифах (ханча/кандзи) значит не столько «святой» в религиозном, христианском смысле, сколько «мудрец», «возвышенный», «совершенный мастер». Так что в переводе я оставляю именно вариант «мастер меча».

Бегство

Казалось, лёгкие сжимались в тисках. Закрывал ли я глаза, или открывал – перед взором проступало лишь одно.

Огонь.

Красный, не слишком большой и не слишком яркий, но достаточно сильный, чтобы целиком пожирать моё тело.

Ощущение плавящейся кожи было таким живым, что казалось, запах горящей плоти и волос до сих пор забивал ноздри.

Мгновение, когда я даже не мог издать крик, прошло. Но моё тело было в порядке. И хотя оно не горело, я всё ещё чувствовал языки пламени на своей коже.

Ничто не причиняло боль телу, но что-то внутри всё равно ныло. Да, без сомнения, мне было больно.

Холодный пот стекал по спине, пропитывая рубашку. Я дышал рвано, плечи вздымались в такт учащённому дыханию.

В комнате не было даже искры, но я чувствовал жар.

[Соберите концовки. 3/?]

[Полученная награда: эхо]

[Награда: возвращение в изначальный мир, ???]

Перед глазами вспыхнули строки бледно-голубого света. Они слегка подрагивали в воздухе.  Сообщение явно изменилось, но моё сознание не успевало обрабатывать происходящее.

Я взмахнул рукой и, пошатываясь, поднялся на ноги. Мне нужно хоть как-то прийти в себя.

По привычке полез во внутренний карман, достал сигарету и коробок спичек. Знакомым движением я зажал сигарету в зубах.

А вот дальше началась проблема. Коробок раскрылся, спичка выскользнула наружу, и я чиркнул о шероховатую поверхность. Раздался сухой звук – и в тот же миг пальцы застыли.

*Вспых*

Тело словно обратилось в камень.

С крохотной головки спички вспыхнул оранжевый огонёк. Он сжёг дерево, добрался до кончиков моих пальцев и, оставив крохотный ожог, погас.

Рука, сжимавшая спичку, затряслась в судорожном спазме.

Догоревшая палочка бессильно выскользнула из рук и упала на пол. Сигарета так и осталась во рту, не дождавшись огня.

С каким-то странным чувством я прошёл к комоду и достал револьвер. Затем неторопливо вставил патроны один за другим и сунул оружие за пояс.

Только тогда тревожное напряжение внутри чуть-чуть ослабло.

Если бы не Серафина. Если бы я только не любил её.

Если бы не стал водиться с Эстель. Если бы не почувствовал к ней симпатии.

Если бы тогда прислушался к словам Левины. Нет, если бы у меня вообще были подходящие обстоятельства, чтобы услышать её.

Если бы Серафина приняла меня. Если бы она не отвергла меня.

Если бы Эстель не ушла. Если бы она осталась рядом со мной.

Мысли вспыхивали в голове отрывками, но ни одна так и не задерживалась в сознании.

[Соберите концовки. 3/?]

[Полученная награда: эхо]

[Награда: возвращение в изначальный мир, ???]

— …Не хочу умирать.

Я какое-то время стоял неподвижно, потом начал бесцельно бродить по комнате. Шесть шагов влево, восемь шагов вправо. В этом не было никакой особой причины.

Сквозь щель в окне просачивался тусклый свет. Похоже, было утро.

Свет меня раздражал – я задернул шторы. Плотная ткань полностью перекрыла лучи.

После этого я просто сел на край кровати и замер. Холодный пот всё так же стекал по телу, словно ручей. Противное ощущение липкой рубашки, прилипшей к коже, только усиливало моё раздражение.

В этот момент взгляд зацепился за знакомый конверт на столе.

Тот самый, из дорогого пергамента с лёгким ароматом, который я сам выбрал. В углу был крошечный узор сирени, который нравился Серафине.

Письмо. Да, письмо… Она ведь тогда сожгла его.

Сожгла прямо у меня на глазах. Сказала, что ей отвратительно всё, что я даю.

Серафина… она сожгла и меня дотла. Пришла вместе с тем ублюдком Кайлом и…

О чём я думал, когда я вернулся в первый раз? О том, чтобы пасть к её ногам, умолять, как пёс, полюбить меня и не бросать?

Кажется, я что-то похожее всё-таки и сделал. И всё равно был отвергнут.

Я снова поднялся и долго слонялся по комнате, будто потерявшийся пёс, пока наконец не рухнул на диван и не начал машинально тереть лицо ладонями.

Ощущение в теле никак не проходило.

*Скрип*

Дверь распахнулась со знакомым неприятным скрежетом старых петель.

— Похоже, ты и правда бросил курить. Зачем ты позвал ме… Равин?

Сзади раздался голос. Это была Серафина. От неё, как всегда, повеяло лёгким ароматом сирени.

— Равин, с тобой всё в порядке?

Спросила она, подходя ближе. В голосе слышалась тревога. Знакомый голос, который постоянно я слышал, звучал как-то иначе.

— А… да. Всё нормально. Просто немного неважно себя чувствую.

Я попытался скрыть своё состояние, но голос предательски дрогнул.

Серафина оглядела комнату. Её шаги гулко отзывались по полу.

Она надолго задержала взгляд на стене, где оставались лишь следы креплений.

Когда-то там висела картина с пейзажем, который она подарила мне на день рождения. Теперь на голой стене торчали только следы от ржавых гвоздей, словно шрамы.

— Ты сказал, что хочешь встретиться сегодня, Равин.

Я промолчал.

Серафина присела на край моей кровати и какое-то время просто смотрела на меня. Мы сидели молча, и тишина не казалась неловкой.

И вдруг она резко приблизилась ко мне. Её взгляд был затуманенным, словно она находилась под гипнозом… или под действием каких-то таблеток.

Остановившись прямо передо мной, она вытянула дрожащую руку и обхватила мою шею.

*Вздрог*

Холодные пальцы скользнули по коже на затылке, вызывая во мне мурашки.

Впервые с тех пор, как я оказался здесь, её прикосновения показалось неприятным.

Серафина продолжала смотреть на меня рассеянными глазами. Медленно провела ладонью по моей шее, плечу, затем по руке, будто пыталась что-то проверить.

Когда её пальцы коснулись предплечья, я поймал её руку и мягко отстранил.

Она долго смотрела на меня пустым взглядом, потом вдруг дёрнулась всем телом. И едва слышно, словно самой себе, пробормотала:

— …А.

Она опустила взгляд на свою руку, потом снова посмотрела на меня. Её зрачки подрагивали.

— Просто… ты сказал, что тебе плохо. И я вдруг увидела что-то странное… Прости.

Серафина отступила назад и, пошатываясь, опустилась на диван. Тишина вновь заполнила комнату, но теперь она была не привычной, а давящей и удушающей.

Её взгляд скользнул к письму на столе. Почти шёпотом, она произнесла:

— Ты написал ещё одно письмо.

— Написал.

— Можно прочесть?

Я не ответил. Видимо, восприняв моё молчание как согласие, Серафина потянулась к конверту и принялась его раскрывать. Шуршание бумаги звучало оглушительно громко.

Но прежде чем она успела достать письмо, я выхватил конверт у неё из рук. Её пальцы зависли в воздухе. Не говоря ни слова, я аккуратно сложил письмо и снова убрал его в конверт.

— Ты…

с трудом выговорила Серафина. Её голос звучал глухо, словно из-под толщи воды.

— Не поднимай тему расторжения помолвки.

— …Откуда ты узнал?

— Это очевидно. Чего ещё ждать от тебя.

— Тогда почему ты делаешь вид, будто тебе всё равно?

— Если я стану умолять тебя прямо здесь, ты примешь меня обратно?

— Ты всё такой же. Ничуть не изменился. Равин, ты…

Я поднялся и подошёл ближе. Схватив Серафину за плечи, я склонился к ней так близко, что в её глазах отражалось моё лицо.

— Не называй меня Равин.

— Ах так? Ну тогда как мне тебя величать – «молодой бездельник Эдельгард»?

— Как хочешь. Перед тобой я всегда буду именно таким человеком.

— Не только передо мной. Перед всеми…

— Сколько можно? Даже когда я пытался изменить репутацию – жертвовал в приют, помогал бедным детям, тратил на них деньги… Для всех всё оборачивалось так, будто это ты меня заставила. Никто не верил, что это было по моей воле. Даже ты не поверила. Чего уж там говорить про остальных.

— Это… это… Прости.

Серафина, как всегда, прикусила нижнюю губу и подняла на меня взгляд. В уголках глаз блестели слёзы, но она не заплакала. Разговор снова оборвался, и в комнате остались только её тяжёлое, сбивчивое дыхание.

— Рядом с тобой я чувствую себя жалким. Будто, что бы я ни делал, за мной будет вечно прикреплён ярлык ничтожества.

— Потому что всё, что ты сделал…

— Да что я сделал, а!? Какой я грех совершил, что заслуживаю сгореть заживо!?

— О ч-чём ты… мнг… унгх!…

Внезапно глаза Серафины распахнулись. Хотя её взгляд был устремлён на меня, казалось, будто он ускользал куда-то мимо. Она резко прикрыла рот рукой и согнулась в приступе тошноты.

Я растерянно разжал пальцы, выпустив её плечи. Серафина прижала к губам носовой платок, но всё равно продолжала задыхаться от сухих позывов. К счастью, пол не испачкался.

Мне до отчаяния хотелось закурить. Только вот я настолько жалок, что не могу даже разжечь огонь.

Голова раскалывалась от клубящихся мыслей.

— Ты всё твердишь, будто я не меняюсь, будто я всегда остаюсь одним и тем же. Но это ты не меняешься! С самого детства, всё время, что бы ни произошло… Чего я ещё ожидал. В конце концов, ты просто Серафина. Даже перед Левиной ты не могла вымолвить и слова.

— …Ты сейчас утверждаешь, что всё дошло до этой точки, потому что я… я недостаточно поддерживала тебя в детстве?

— Нет! Вся причина в том, что ты мне не веришь. Даже если я умру – ты всё равно не поверишь мне. Как мы можем называться женихом и невестой, или даже друзьями, если мы друг другу вообще не доверяем!?

Я вытащил из кармана спрятанный ранее конверт и разорвал его в клочья. Обрывки бумаги, пропитанные ароматом сирени, медленно осыпались на пол.

— Или давай так, Серафина. Я выполню всё, чего ты пожелаешь. Если скажешь умереть – я прямо сейчас и умру. Если попросишь измениться – я изменюсь. Но если я попрошу, чтобы мы сбежали вдвоём… ты согласишься?

Серафина чуть было не кивнула, но слова так и не сорвались с её губ. Её губы дрогнули несколько раз, но голос не прозвучал.

Я знал, что стоит мне надавить сильнее – и она поддастся. Но я не хотел этого.

— Мне больно быть с тобой.

Я поднялся. И, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты. Даже дверь за собой не закрыл.

Я не хотел больше её видеть.

Бегство

Я протискивался сквозь толпу студентов, расталкивая их плечами, и брёл по запутанному, словно лабиринт, коридору. Не зная куда идти, я просто шагал туда, куда вели ноги.

Мне не хотелось оставаться в душной, тесной комнате. Но и на просторную площадь, где наверняка собирались люди, идти тоже не тянуло.

Мимо прошла группа студентов. Они смеялись, переговариваясь друг с другом, и казались такими счастливыми. Их звонкий смех больно резал слух.

Наверное, и тогда, когда я сгорал на площади, лица у всех были такими же. Для них это должно было быть забавное зрелище.

Я шёл ещё долго и в конце концов оказался на знакомой дорожке. Той самой, по которой бесчисленное количество раз проходил вместе с Серафиной.

Взору открылась терраса кафе, куда мы когда-то заходили вместе. Серафина всегда выбирала место у окна – она любила солнечные места.

Я прошёл мимо, даже не подумав зайти внутрь.

Дальше показалась лавка всякой всячины, заваленная пылью и ненужным хламом. Серафине нравились безделушки оттуда – грубоватые украшения, картины неизвестных художников.

Она приносила их и вешала у меня в комнате, у окна. Теперь на стене остались лишь следы от гвоздей.

Я бродил ещё какое-то время и вскоре остановился перед старой башней. Когда-то я уже поднимался туда.

Я толкнул тяжёлую дверь и начал подниматься по узкой винтовой лестнице. Мои шаги гулко отдавались в стенах, эхом заполняя пустоту. В нос ударил сырой запах плесени и пыли.

Толкнув маленькую дверцу, я вышел наружу. Навстречу ударил ветер. С вершины открывался вид на весь город.

Тогда, с вершины башни, я видел лишь здания академии, но теперь взгляд охватывал и рынок, раскинувшийся на площади, и городскую стену за ним, и даже поместье вдалеке. Мир теперь казался немного шире.

Я облокотился на перила и посмотрел вниз. Высота была головокружительной, люди внизу казались крошечными, словно муравьи.

На миг мелькнула мысль шагнуть вниз, но особого желания умирать не было.

Мне уже неважно – флигель, о котором говорила Левина, или же далёкая деревня на краю света. Я хочу сбежать из этого проклятого места и спокойно где-нибудь пожить.

Так я стоял там долго, подставляя лицо ветру.

Потом покинул башню и снова пошёл куда глаза глядят.

Возвращаться в комнату, где сидела Серафина, – не хотелось. По крайней мере сегодня.

И вот, когда я свернул в узкий переулок возле задних ворот, где почти не было людей…

— А кто это у нас? Да не сам ли господинчик Эдельгард? Давненько не виделись.

Это был Маркус. Он, как всегда, развязной походкой вёл за собой свою шайку и теперь приближался ко мне.

Эту картину я видел уже однажды. И она уже тогда успела надоесть.

— Ну и видок у тебя. Где шлялся? Опять Серафина выгнала?

Маркус нарочито громко расхохотался, кружась вокруг меня. А его дружки за спиной подхватили. Смех отвратительно отражался от стен узкого переулка.

— Тут слушок пошёл, что тебя из рода выпрут. И девчушка твоя от тебя отказывается. Вот уж правда: как бы высоко себя ни мни, достаточно мгновения – и остаёшься ни с чем. Да, Равин?

Он облизнул губы, упомянув Серафину. Зрелище было мерзкое.

Кто-то из его дружков хлопнул меня по плечу. В нос ударила вонь дешёвого одеколона, смешанная с потом, – отвратительный запах.

Маркус, скорее всего, тоже был тогда на площади, когда меня сжигали. Ему, наверное, тоже было весело смотреть на это.

Внезапно желудок скрутило. Мир закружился, будто пошёл кругом.

Запах. Смрад горящей плоти, что я чувствовал среди пламени, ударил в нос.

Меня вырвало сухими спазмами. Тело задрожало.

Рука сама собой потянулась к поясу, нащупав холодный металл.

Кто-то что-то говорил передо мной, но до слуха не доходило ни слова – лишь резкий, рвущий уши треск, словно из сломанного микрофона.

Мне хотелось стереть этот шум. Я вытащил пистолет и навёл его туда, откуда он исходил.

С лица Маркуса мгновенно исчезла улыбка. В его глазах проступил ужас. И только тогда я увидел его лицо отчётливо.

Я спустил курок, целясь в застывшего передо мной человека. Тяжёлая отдача прошлась через мою руку до плеча, но звука выстрела так и не было.

Я хотел попасть Маркусу в голову, но тяжёлый ствол дёрнулся вниз, и пуля вонзилась ему в живот. Его тело резко дёрнулось, а на рубашке, будто алый цветок, расползлось кровавое пятно. Маркус так и не закричал – и теперь в оцепенении уставился на собственный живот.

Остальные, наконец осознав произошедшее, сорвались на крик и кинулись бежать. Со стороны их фигуры напоминали перепуганных зверей, спасающихся бегством.

И тогда я снова поднял револьвер и нажал на спуск, на этот раз нацелившись им в их спины.

Один из них рухнул на землю – пуля угодила в ногу. Другой, вопя от ужаса, скрылся в конце переулка.

Я больше не стал стрелять.

Всё ещё ощущая шум в своей голове, я прижал ладонь к своему пульсирующему лбу. Затем опустил руку с оружием.

Запах пороха наполнил ноздри, но, по крайней мере, прежней вони больше не было.

Маркус корчился на земле и тихо стонал. Под его телом расползалась тёмно-алая, густая лужа.

Вот бы и с Кайлом так всё просто решилось… Я даже представить не мог, что пуля может так легко отклониться.

На мгновение задержав взгляд на умоляющем о пощаде Маркусе, я молча отвернулся и пошёл прочь.

Наверное, я стал чуть лучше понимать, почему Эстель тогда забивала священников до смерти. Хотя, разумеется, это вовсе не означало, что я хотел вновь прийти к горящему концу.

Я вернулся в свою комнату. Там было пусто. К счастью, Серафины уже не было.

Диван, на котором она сидела, был холодным. Разорванные клочки письма исчезли – видимо, она подобрала их. Даже пустые бутылки с пола убрала, оставив комнату в чистоте.

Я швырнул револьвер на стол и рухнул на кровать. Перед глазами оказался потолок.

Мне хотелось закурить. Но, теперь не в состоянии даже смотреть на огонь, я мог лишь потянуться к дешёвому пойлу у кровати и сделать глоток прямо из горла.

Когда я сорвал пробку, из пыльной бутылки ударил кислый запах спирта. Я приложил её к губам.

Крепкий алкоголь жёг горло при каждом глотке. Вкуса не было.

Я сделал ещё несколько глотков, закрыл глаза… и, кажется, провалился в сон.

Когда я открыл глаза, голова снова будто раскалывалась, а во рту ощущался металлический привкус.

Сквозь щели в шторах просачивался тусклый свет, но было сейчас утро или вечер – мне сложно сказать.

Я поднялся и оглядел комнату. И тогда заметил: на диване сидела Левина.

Она, как всегда, была в идеально выглаженной форме, сидела со скрещёнными ногами и смотрела прямо на меня. На её коленях лежал револьвер, который я бросил вчера.

— Проснулся.

Заговорила Левина.

— По крайней мере, теперь хоть в комнате порядок. В прошлый раз я подумала, что это скотный двор какой-то.

Её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалось лёгкое волнение.

Мы просто долго смотрели друг на друга. Всё таки мы не были достаточно близки, чтобы вести дружеские разговоры.

— Равин.

Снова заговорила она, всё тем же низким, спокойным голосом.

— Не называй меня Равином.

Левина молча пожала плечами.

— Вчера, в переулке за старой башней, подстрелили двух человек. Никто не умер, так что замять дело ещё можно…

Говоря это, она проводила пальцем по стволу револьвера. Её взгляд всё это время был прикован ко мне.

Я смотрел на неё, не отвечая. И она, словно и ожидала тишины с моей стороны, спокойно продолжила:

— Ты в своём уме?

— …

— Инцидент с книгохранилищем только недавно произошёл. Тебе вообще не стоило высовываться. Лучше бы сидел в комнате и вёл себя тише воды, ниже травы.

Я слушал её вполуха и лишь поставил на пол пустую бутылку, что лежала рядом на кровати.

— Ты вообще слушаешь меня?

— Слушаю.

Левина сверлила меня взглядом, но лицо её оставалось всё таким же бесстрастным.

— Переходи к делу. Ты же пришла изгнать меня из семьи.

— Верно. В этот раз замять дело я не стану. Сделаю всё, чтобы тебя исключили. Я уже говорила: это место не для тебя.

— …А какое место тогда для меня?

Она будто на миг растерялась, но быстро вернула себе спокойствие и произнесла:

— Кто знает. Может стоило бы остаться в поместье. Не пытался бы чему-то учиться, не пытался бы быть рядом со своей невестой. Если бы ты отказался от всего этого. Тогда бы я… Нет, забудь.

Левина вдруг уставилась на револьвер. Она повернула его так, что дуло оказалось направлено на неё саму, и долго рассматривала оружие. А потом вновь взяла его обычным хватом, будто ничего и не произошло.

— Я рассказала отцу обо всём, что произошло, и он решил отречь тебя от рода. С сегодняшнего дня ты больше не часть семьи Эдельгард.

Я лишь кивнул. Другого ответа у меня всё равно не было.

Брови Левины едва заметно дрогнули, и она слегка подалась вперёд.

— Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— У тебя больше не будет ни дома, ни поддержки. Твоя невеста желает расторжения помолвки. Не будет у тебя ни дворянского титула, ни покровительство рода. Больше не будет власти, которая могла бы замять какие-либо дела, как вчерашнее. Всё чего ты когда-либо довольствовался исчезнет. Никто, слышишь, никто не будет рад видеть тебя.

Но я знал: по крайней мере один человек всё же встретит меня не отвращением. И потому слова Левины не причиняли боли.

— Похоже на то.

Но во мне всё ещё жил страх, что я вновь сгорю заживо.

Мне хотелось увидеть Эстель. Просто встретиться, прислониться к её плечу и поговорить о пустяках.

Но это было слишком мучительно больно. Настолько, что я предпочёл бы больше никогда её не видеть.

Да и, наверное, она уже всё забыла. И поцелуй, и слова о том, что больше не видит во мне своего брата. Ведь отброс Эдельгардов и милосердная святая никогда не пересекались в этой жизни.

— И всё же я…

Левина вновь заговорила, но её голос оборвался. Лишь губы беззвучно шевельнулись.

После долгой паузы она тяжело выдохнула. Едва видимые эмоции исчезли с её лица, и на место вернулась прежняя маска холодного равнодушия.

— А. Да. Вскоре отец отойдёт от дел, и я стану главой рода. Ты ведь вырос в доме Эдельгард, так что после выпуска, – даже если в главном доме тебе места не будет, – я позволю тебе жить в флигеле.

Она поднялась с места.

— С отоплением там плохо. Дом давно пустует. Если нужно что-то ещё…

Голос её снова вернулся к обычному тону.

— Спасибо.

— …Что?

— Спасибо. Я уйду. Во флигель. Мне всё равно куда, лишь бы не оставаться здесь.

Губы у меня слегка дрожали, но я натянул на лицо слабую улыбку. Я хотел сбежать отсюда немедленно, куда угодно, лишь бы как можно дальше.

И, наверное, в этот момент я и правда был благодарен. Даже Левине.

Она посмотрела на меня растерянным взглядом. Наши глаза встретились.

Левина положила револьвер на стол и долго смотрела на него сверху.

Не знаю почему, но из её мутно-серых глаз скатилась прозрачная слеза.

Она резко отвела взгляд и почти бегом вышла из комнаты. Даже хлопка двери не прозвучало.

Я остался сидеть и растерянно уставился на револьвер, лежащий на столе.

Бегство

На следующее утро меня разбудил стук в дверь. Хотя «сон» – слишком громко сказано. Скорее я просто пролежал с закрытыми глазами, слоняясь где-то на грани дремоты.

Медленно поднявшись, я подошёл к двери и повернул ручку.

— Подожди немного.

Я снова вернулся в комнату и начал собирать вещи.

Вещей у меня было не так много. Револьвер, что висел за поясом. Ручка с почти высохшими чернилами, которой я изредка писал письма Серафине. И несколько скудных комплектов одежды.

Я скомкал это в старый кожаный чемодан. Закинув через плечо, я почувствовал непривычную тяжесть.

В коридоре меня ждала Левина. Всё так же, как вчера, в безупречно выглаженной форме она стояла, скрестив руки на груди и прислонившись к стене.

— Это всё?

Спросила она, когда я собирался переступить порог. Голос её был сухим, как всегда.

— Да.

Левина больше ничего не спросила. Я поднял сумку и вышел из комнаты, а она шагнула вперёд и первой направилась по коридору. Мы шли молча.

Проходившие мимо студенты бросали на нас косые взгляды, но никто не решился заговорить. Если бы я был один, наверняка за спиной зашептались бы. Но рядом со мной шла Левина – и этого было достаточно, чтобы все держали рот на замке.

У главных ворот академии ждала чёрная карета. На её дверце был выгравирован герб рода Эдельгард, что я видел ещё с раннего детства.

Кучер открыл дверь и почтительно склонил голову. Левина не села внутрь, а осталась стоять рядом, глядя на меня.

Я молча поднялся в карету. Опустившись на мягкое кожаное сиденье, я уловил знакомый запах старой кожи и слабого парфюма.

В окне всё ещё виднелась Левина. Она стояла неподвижно, не сводя взгляда с кареты.

— Слуг там не много. Я ещё не успела сообщить домой.

— Неважно, без них обойдусь.

— Не будь так категоричен. В любом случае, хотя бы одного держи рядом. Никогда не знаешь, что может случиться.

Вскоре карета тронулась с места. Фигура Левины всё дальше отдалялась – до самого конца она так и стояла на том же месте.

Мы ехали по знакомой дороге: вдоль тянулись высокие стены академии, а вскоре открылись шумные городские улицы.

Дорожка, по которой я когда-то шёл рядом с Серафиной. Переулок, где мы с Эстель курили. И площадь… где я сгорел заживо.

Покинув город, карета свернула на тихий тракт, и пейзаж за окном начал меняться.

Вместо тесных зданий открылись широкие поля и холмы. Попадались старые фермы, а вокруг них, словно стражи, стояли безымянные деревья.

Я прислонил голову к стеклу и рассеянно смотрел на всё это. Мыслей не было. В голове пусто.

Не знаю, сколько мы так ехали, но в какой-то момент карета замедлилась и остановилась.

Ржавые створки ворот флигеля с протяжным скрипом дёрнулись. Через окно я видел, как кучер, спрыгнув с козел[1], изо всех сил толкал ворота в одиночку.

Выходить помогать уже не имело смысла – он почти закончил.

Взору открылось старое здание.

Флигель, о котором говорила Левина, оказался не таким уж плохим. Стены всего лишь были оплетены диким плющом, а на крыше толстым ковром лежал мох.

Кучер наконец открыл дверь кареты.

Когда я вышел наружу, в нос ударил запах сырой земли и травы. У самого крыльца стояли трое слуг и, низко склонив головы, приветствовали меня.

— Должно быть, дорога утомила вас, юный господин.

Первым заговорил самый пожилой из слуг.

На его лице глубокими складками пролегли морщины, а во взгляде читалась осторожность, даже настороженность.

Он, несомненно, меня боялся. Что ж, неудивительно – в этом поместье я был известным хулиганом.

«Равин», живя в поместье, любил самоутверждаться, унижая слуг и заставляя их выполнять нелепые поручения.

Мог, например, сунуть в их руки крошечные ножницы и приказать подровнять траву во всём саду до одинаковой длины. Или подать им еду в собачьей миске. А бывало, заявлял: «Победишь собственную тень в драке – получишь выходной». Всё в таком духе.

— Комната готовилась в спешке, поэтому если вас что-то будет не устраивать – сразу скажите.

Я лишь кивнул и последовал за ними внутрь.

Внутри оказалось просторнее, чем я ожидал, но мебели почти не было. По коридорам тянулись ряды предметов, накрытых белой тканью, и они выглядели словно призраки.

Каждый мой шаг гулко отдавался эхом.

Моя комната оказалась на втором этаже, в самом дальнем конце. Пустое помещение с большой кроватью, столом и одним шкафом. Окно было широким, но за ним простирался лишь безжизненный сад и серое небо.

— Если что-то понадобится, скажите этой девочке. Еду принесут, как только всё будет готово.

Осторожно произнёс старший слуга, словно нащупывая каждое слово.

Он указал на стоявшую позади него юную служанку, которая, казалось, лишь недавно вышла из подросткового возраста. Она опустила голову и, не смея поднять взгляд, выглядела до смерти испуганной.

Я кивнул в ответ.

Слуга, словно почувствовав облегчение, поклонился и вышел из комнаты. Осталась только служанка.

Поставив чемодан на пол, я сел на край кровати, достал револьвер и положил его на стол.

От звона металла о дерево плечи юной девушки вздрогнули.

Скрип деревянных половиц. Свист ветра, гуляющий через щели окна. И тихое неровное дыхание служанки наполняло тишину. Других звуков больше не было.

Вскоре раздался стук в дверь, и тот же слуга вернулся, неся еду. На подносе стояли ароматный суп, свежий белый хлеб и бокал вина.

— Не знаю, придётся ли вам по вкусу…

— Спасибо.

От моих слов его плечи вздрогнули. Он удивлённо взглянул на меня, будто не поверил услышанному, а затем поспешно склонил голову и отошёл. Похоже, он и представить не мог, что я способен быть благодарным.

Суп оказался на удивление вкусным. Горячий бульон обжигал горло и словно растапливал холод, сковывавший нутро. Хлеб был мягким и свежим.

По сути, это был обычный ужин – ничего особенного. Но, наверное, именно потому, что я оказался вдали от академии, еда показалась невероятно вкусной.

Я жевал хлеб и беззвучно плакал. Слёзы капали прямо в тарелку с супом.

Слишком вкусно. Будто только сейчас я наконец почувствовал себя живым.

А ведь тот хлеб, что приносила мне Серафина в темнице, был отвратителен. Впрочем, что бы она ни принесла тогда было бы таким.

— …

Служанка, всё это время стоявшая рядом, странно уставилась на меня. Я вытер слёзы и протянул ей кусок хлеба.

— Хочешь попробовать?

Она резко замотала головой, вспыхнув красным до самых ушей.

— Мне не нужно, господин.

— Тише будь и ешь. Он вкусный.

Девочка не решилась отказаться окончательно и, дрожащей рукой, всё же взяла хлеб. Затем осторожно откусила крошечный кусочек, словно её наказывали.

По лицу было видно, что вкус её не особо впечатлил – она скривилась в лёгкой, неловкой гримасе.

За окном постепенно сгущались сумерки. Я лёг на кровать и закрыл глаза.

Я не чувствовал усталости, но делать больше нечего.

Так прошла моя первая ночь здесь.

На следующий день я вышел прогуляться в саду. Девочка следовала за мной тенью, будто она следовала чьему-то прямому приказу. Я не стал её об этом спрашивать.

— Как тебя зовут?

Как только она услышала мой вопрос, её глаза округлились, будто не сразу поняла сказанное.

— Я… Линетта.

После небольшой паузы она, наконец, ответила. Голос её звучал едва слышно, словно жужжание комара.

— Линетта.

Как только я тихо повторил её имя, она снова опустила голову.

— Тут рядом есть что-то, на что стоит посмотреть?

Линетта какое-то время смотрела на меня рассеянно, а потом запоздало кивнула.

— За флигелем начинается небольшой лес, а если пройти его и перейти через речку, там будет деревня… Но госпожа-наследница приказала не уходить слишком далеко.

Произнесла она, словно заученную фразу.

— Понятно.

Я развернулся и пошёл к лесу. Линетта торопливо бросилась за мной.

— Господин! Госпожа-наследница велела не ходить туда! Так нельзя!

Я не стал обращать внимания на её возражения и продолжил идти. Лес оказался не таким уж глубоким.

Вскоре показалась мелкая, прозрачная речка.

Я снял обувь и вошёл в воду. Ледяная прохлада обхватила мои ступни.

Линетта осталась на берегу, не зная, что делать. Наконец, робко закатав юбку и сняв туфли, она неуверенно тоже вошла в воду и осторожно перешла реку.

Когда мы выбрались на другой берег, впереди показалась небольшая деревушка. Из труб домов поднимался дым, а где-то неподалёку слышался звонкий детский смех.

Стоило нам войти в деревню, как люди узнали Линетту и стали приветствовать её. Смущённая, она поспешно кланялась в ответ, теряясь от внимания.

— Ты тут живёшь?

Линетта кивнула.

— Да, господин. Раньше я жила в этой деревне, а потом подала заявление на работу в поместье… и стала вашей служанкой.

В этот момент к нам подошла женщина средних лет.

— Линетта! Ты разве не на работе? А кто этот красивый молодой человек рядом с тобой?

Лицо Линетты побледнело. Она металась глазами, не зная, что ответить, и испуганно смотрела на меня.

Я слегка коснулся её плеча и спокойно сказал:

— Мы просто решили немного прогуляться от работы.

И Линетта, и женщина уставились на меня во все глаза. Отговорка была нелепой – по одному только моему виду было ясно, что я не мог быть обычным слугой.

Но женщина лишь какое-то время внимательно всматривалась в меня, а потом вдруг улыбнулась.

— Ох, да что же это я! Сейчас же время обеда. Заходите в дом, поешьте с нами!

И, не дав мне возразить, она подтолкнула меня в спину и повела внутрь. Линетта, всё ещё ошеломлённая, последовала за нами.

— Мам, что ты делаешь… Этот человек!…

— Тсс! Тише, глупая. Не позорься.

Шикнула мать и легонько ткнула дочь локтем в бок.

Дом был небольшой и скромный, но внутри царил уют и тепло. На столе уже ждали дымящийся рагу, свежий хлеб и простенький салат.

— Если дворецкий узнает, мне точно конец… Господин, вам нужно скорее возвращаться…

Линетта, вся в волнении, подгоняла меня.

— Всё в порядке. Давай сначала поедим.

Сказав это, я зачерпнул ложку рагу.

Линетта смотрела на меня, едва не плача.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1. Ко́злы – передок конного экипажа, на котором сидит кучер.

Бегство

Каждый раз, идя в деревню и возвращаясь назад, я был без обуви. Мне не хотелось их надевать, потому что каждую ночь я чувствовал жжение в ногах.

Первые несколько дней Линетта в ужасе пыталась всучить мне ботинки, но я сказал, что они мне ни к чему.

С тех пор она молча следовала за мной. Лишь изредка помогала: вытаскивала из ступни мелкие колючки или подавала полотенце, когда я мыл ноги в ручье.

— Кстати, как вам наша еда, господин? Каждый раз, когда вы к нам приходите, мама всегда добавляет вам два лишних кусочка мяса.

Вдруг спросила Линетта, переходя со мной речку. Её голос звучал теперь озорнее, чем раньше. Она уже не смотрела на меня, как на странного дворянина.

— По-моему, пересолено.

Услышав мой ответ, Линетта тут же вспыхнула.

— Неправда! Вы же так уплетали, что даже миску вылизали!

— Замолчи.

Я усмехнулся и брызнул на неё водой. Холодные капли разлетелись по её лицу и белому переднику её униформы служанки.

— Ай, ну правда! Что вы творите! Разве вы не знаете, что мне потом ещё вашу одежду стирать?

Она возмутилась и в ответ плеснула в меня водой. Но вскоре сдалась и лишь сердито фыркнула.

— Это нечестно! Вы меня облили, а стирать всё равно мне. Ну разве так можно?

— Ну, ты же служанка. Разве не в этом твоя работа?

Линетта надула губки, но спорить больше не стала. Отряхивая мокрую юбку, она весело болтала рядом со мной.

— Кстати, как в столице? Правда ли, что там совсем не так, как здесь? Говорят, там огромная площадь, в самом центре – фонтан, а дома выше десяти этажей. И ночью так же светло, как днём, да ещё на улицах полно лавочек с вкусной едой… Это правда?

Её глаза горели с восторгом. Но вместо ответа, я лишь улыбнулся. У меня не осталось оттуда хороших воспоминаний.

Увидев моё лицо, Линетта сразу замолчала.

Она не задавала лишних вопросов.

Даже когда я просыпался ночью, обливаясь холодным потом, или вдруг застывал, будто каменный, Линетта не показывала ни страха, ни раздражения. Просто молча приносила сухую рубашку, помогала переодеться и протирала мне спину полотенцем.

Так минуло около двух недель моей жизни во флигеле.

В тот день мы возвращались из деревни. Перешли реку, шли босиком по лесной тропе. Влажная земля приятно пружинила между пальцами ног.

Когда до флигеля оставалось совсем немного, я остановился. У ворот стояла карета с до боли знакомым гербом рода Эдельгард.

Дверце медленно открылось, и наружу вышла Левина. На лице её был непривычный живой блеск в глазах.

Одетая в тёмно-синий наряд – идеально выглаженный и без единой складки, – она выглядела иначе, чем обычно.

Её взгляд скользнул по моим босым ногам и испачканным штанам, но тут же, словно ничего не заметив, перевела взгляд на меня.

— Куда это ты ходил? Я ведь велела слугам следить, чтобы ты оставался во флигеле.

Левина спросила тем же спокойным тоном, что и всегда.

— Гулял рядом.

Я пожал плечами. Мне не хотелось объяснять, что ходил в деревню.

— Ладно. Сегодня я приехала сообщить о дате расторжения помолвки.

Она прервала меня, словно потеряв интерес. И, сказав это, Левина перевела взгляд на Линетту, которая стояла рядом со мной и не знала, куда себя деть.

— Ты. Как тебя зовут?

— Л-Линетта, госпожа.

Её голос дрожал.

— Понятно. Линетта, подготовь что-нибудь в гостиной. Желательно тёплый чай.

Линетта торопливо поклонилась, будто испуганный кролик, и поспешила скрыться в флигеле.

Левина молча направилась через сад.

Я пошёл за ней следом. Неухоженные сорняки касались щиколоток, царапая кожу.

— Я сообщила Серафине и графу Беллужу. На следующей неделе они приедут сюда. Тебе нужно лишь молча поставить подпись. Всё остальное я возьму на себя.

Она на секунду остановилась и, обернувшись, посмотрела прямо на меня.

— У тебя остались какие-нибудь сожаления?

— …Не знаю.

Казалось, она хотела что-то сказать ещё, но Левина лишь снова отвернулась и пошла дальше.

— Кстати, тебя в церкви искали. Опять натворил чего?

— Нет.

—Сама святая упоминала твоё имя. Это правда?

При этих словах я невольно вздрогнул.

Каждая моя смерть что-то меняет. Неясные нити тянулись в разные стороны, сплетаясь в новые узоры, и открывали новые дороги. Но сейчас я хотел только одного – отдохнуть здесь.

— Ну и ладно. Не так уж важно. Может, она просто так забавляется.

Её пальцы едва заметно дрогнули, когда она продолжила.

— Моя мать узнала, что ты здесь.

Голос её стал тише, чуть тяжелее обычного.

— Не переживай. Я всё удержу под контролем.

И всё же, произнося это, она сама будто не верила своим словам. Её взгляд блуждал по кругу, не зная за что зацепиться.

Левина остановилась и, достав из-за пазухи маленькое кольцо, протянула его мне. На серебристом ободке мерцал неброский голубой камень, источавший мягкий свет.

— На всякий случай… если вдруг что-то случится, сломай его.

Её холодные пальцы скользнули по моей ладони.

— Что бы ни случилось, я сразу приду.

Я молча сжал кольцо в руке. Прохлада, источавшая от камня в ладони, казалась непривычной.

****

В гостиной смешались запах пыли и старого дерева. На столе стоял чайный сервиз, приготовленный Линеттой.

Левина велела остальным слугам выйти, и в комнате остались только мы двое – да Линетта, тихо стоящая у двери.

Она села на диван и изящным движением подняла чашку.

— Ну что, как тебе жизнь здесь?

Спросила Левина.

— Не так уж плохо.

— Правда? Вот и хорошо. А спать удобно? Я заказала кровать в хорошем мебельном, но доставят её ещё нескоро.

— Сойдёт.

— А еда?

— Нормально.

Завязался бессмысленный разговор — такой, каким обычно обмениваются братья и сёстры, обсуждая повседневные мелочи. Только вот тепла в нём не было.

В какой-то момент взгляд Левины скользнул к Линетте, стоявшей позади меня.

— Эта девочка…

Сказала Левина, ставя чашку обратно на стол.

— Кажется, она тебе пришлась по душе, раз всё время держишь её при себе.

— …

— А ведь раньше твоим развлечением было изводить слуг, верно? Как сильно ты изменился.

От её слов Линетта вспыхнула румянцем, опустила глаза и начала теребить пальцы.

— Ну и как, полезная? Я специально поставила к тебе кого-то из местных.

Взгляд Левины вновь упал на Линетту у двери.

— Да. Она справляется.

— Вот и хорошо. Похоже, слушается. Только учти: если вдруг вздумает дерзить или заниматься глупостями, особенно теперь, когда тебя выгнали из рода, сразу скажи мне.

Лицо Линетты побелело. Левина, глядя на её реакцию, кажется, слегка усмехнулась.

— Но всё же… похоже, она и правда к тебе неравнодушна.

От этих слов лицо Линетты раскраснелась. Она в смятении замахала руками, но под тяжёлым взглядом Левины тут же застыла.

— Н-нет, госпожа! Я совсем не!…

Но Левина её и не слушала.

Она лишь наблюдала за тем, как девочка краснеет, с каким-то странным интересом. Глаза её сузились.

И в этот миг я уловил в её взгляде короткую, холодную искру.

— Видимо, с виду он всё ещё кажется целым и нормальным. Потому и липнут к нему всякие.

Левина тихо, почти вполголоса, пробормотала себе это под нос. Затем достала маленькую деревянную палочку.

Я вскочил, пытаясь броситься наперерез, но губы её уже зашептали неразборчивые слова. Заклинание было слишком быстрым.

И тут…

*Рвак!*

Раздался мерзкий звук, будто что-то прорывает плоть изнутри.

Я опустил взгляд. Из груди сквозь рубашку вырвались острые древесные шипы.

В тот же миг и тело Линетты сильно дёрнулось.

Её глаза расширились, но крика не последовало. Лишь потрясённо и неверяще она переводила взгляд с плеча, пробитого шипами, на лицо Левины, а затем на меня.

Белая рубашка на моей груди и платье служанки на ней постепенно пропитывались медленно расползающимися алыми пятнами.

— А-агх… кхаа…

Из груди Линетты вырвался сиплый, захлёбывающийся кровью вдох. Она попыталась протянуть ко мне руку, но пальцы лишь несколько раз беспомощно взмахнулись в воздухе и бессильно опустились.

Ковёр медленно отяжелел, пропитываясь растёкшейся по полу кровью.

— …Равин?

Я впервые слышал, как голос Левины дрожал.

Она стояла неподвижно, глядя на шипы, пробившие мою грудь. Рука, державшая палочку, слегка тряслась.

Впрочем, Такое происходило не в первый раз. Стоило «Равину» хоть с кем-то сблизиться, как Левина тут же вмешивалась и доводила до подобного. А потом наутро выходило, что виноватым был я.

Я думал, что в академии всё станет иначе. Но, наверное, и правда ничего не изменилось. Разве что я теперь – не «Равин». И потому я хотя бы решился заслонить Линетту собой.

Даже если образы моей прежней жизни всё сильнее меркнут, я… я лучше его. Я не отброс Эдельгардов. Я просто человек, случайно открывший глаза в этом проклятом мире.

Каждый вдох отзывался тяжёлым застревающим комом где-то глубоко в груди.

Больно. Но это всё же лучше, чем гореть на костре.

— …Левина.

Мой голос сорвался, когда я попытался выдавить слова. И вместе с ними вырвался сгусток крови.

Дрожащей рукой я ухватился за край стола и с трудом поднял голову.

Перед глазами расплывалось лицо Левины.

— Сестра… мне больно…

Как только эти слова слетели с моих губ, Левина пошатнулась и поспешно подошла ближе, опустившись на колени. Её рука дрожала, когда тянулась к шипам, пробившим мою грудь.

— Я… я хотела лишь припугнуть… Прости. Прости меня, Равин…

Едва её пальцы коснулись, как шипы в одно мгновение рассыпались прахом и исчезли. Она уставилась на ладонь, перепачканную моей кровью.

— Я… я позову людей. Потерпи немного. Это всего лишь порезы на коже, ты не умрёшь…

Подхватив меня, Левина уложила на диван в гостиной. Потом её взгляд упал на Линетту, всё ещё лежавшую на полу с застрявшими в плече шипами. Она задержалась лишь на мгновение… и, не оглянувшись больше, вышла из комнаты.

Бегство

Раны ещё саднили, но кровь уже почти не шла – осталась лишь тупая ноющая боль.

Правильно ли я сделал, что перебрался во флигель? Эта мысль на миг мелькнула в голове и тут же потонула в воспоминании о багровом пламени, пожиравшем всё вокруг.

Нет, здесь всё же лучше. Несравненно лучше.

Огонь страшен. Я убежал сюда именно потому, что боялся его. И возвращаться обратно не хотел.

Я зажал ладонями глаза и тяжело выдохнул.

Затем, с усилием приподнявшись, попробовал помочь Линетте, лежавшей на полу. Но шипы, пробившие ей плечо, задели и шею, и я понял: стоит тронуть её неосторожно и станет только хуже.

Всегда так было. Стоило мне что-то сделать или попытаться помочь – всё неизменно оборачивалось хаосом.

Вскоре из коридора донеслись торопливые шаги. Левина вернулась вместе с дворецким.

В его руках была деревянная миска с густой зелёной смесью и аккуратно свёрнутые бинты.

Комнату наполнил резкий запах трав, сразу ударивший в нос.

— Потерпите, юный господин. Оно пахнет неприятно, но должно помочь.

Осторожно сказал дворецкий. Я лишь молча смотрел на него, откинувшись на диване.

Когда он шагнул ближе, Левина остановила его.

— Я сама займусь. А ты отдохни.

Сказав это, она забрала у него бинты и миску с растолченными травами.

— Г-госпожа, вам не обязательно…

— Я сказала, что займусь сама. Иди отдыхай.

Её голос прозвучал низко и твёрдо. Дворецкий на миг замялся, потом склонил голову и бесшумно вышел из гостиной.

В комнате снова остались лишь мы трое. С пола доносилось слабое, прерывистое дыхание Линетты.

Левина опустилась на колени передо мной. Её пальцы осторожно расстёгивали пуговицы и медленно снимали с меня пропитанную кровью рубашку.

Холодный воздух коснулся кожи и ожёг раны жгучей болью.

— …Сильно болит?

Спросила она, не отрывая взгляда от моей груди.

— Даже в шутку не скажу, что нет.

Она набрала на пальцы липкую травяную мазь и бережно нанесла её на порезы. Сразу же кожу обожгло жаром, а резкий запах трав стал ещё гуще и навязчивее.

Её прикосновения были на удивление странно мягкими. Нанося мазь, Левина проводила пальцами по краю раны. Её прохладные кончики пальцев то и дело касались кожи.

— Прости.

Сказала она спокойным голосом.

— Ага.

Хотя мне и хотелось съязвить, но слов не находилось.

— Слышала, ты заходил в ту маленькую деревню неподалёку.

— Было дело.

— Ну и как там?

— Простая деревушка, какие они все и бывают.

— Но всё же, если вдруг кто-то там посмеет вести себя с тобой, потомком рода Эдельгард, дерзко – сразу скажи мне.

— Разве меня не выгнали из рода?

— …Скорее, это просто значит, что ты больше не имеешь права пользоваться привилегиями, которую даёт фамилия.

— Тогда и обязательств у меня перед ней нет. Поэтому сближусь я со служанкой или нет – тебя это не касается.

Левина не ответила. Она только продолжала молча втирать мазь, и лишь длинные ресницы чуть заметно дрожали.

— Левина.

Она промолчала.

— Долго ли ещё мы будем это продолжать?

Её руки, ловко наматывавшие бинты, на мгновение замерли. Потом снова пришли в движение.

Она прижала повязку к ране, дождалась, пока кровь остановится, и туго обмотала грудь.

— Что ты имеешь в виду?

— Считаешь ли ты меня семьёй?

Левина поднялась на ноги. И, будто избегая ответа, направилась к Линетте, всё ещё лежавшей на полу.

— Ни один брат с сестрой не живут вот так.

Шипы, торчавшие из плеча Линетты, рассыпались в тот миг, как Левина коснулась их.

— Возможно… но всё же, Равин…

— Не называй меня Равин.

Левина грубо разорвала ткань на плече служанки и стала втирать в рану едкую травяную мазь. Затем перетянула её бинтами так туго, что там едва хватало место даже для воздуха. На лице Линетты проступила мучительная гримаса, но сознание к ней так и не вернулось.

Закончив перевязку, Левина выпрямилась.

— Значит, тебе неприятно даже то, что я к тебе обращаюсь?

Опустившись на диван напротив и скрестив ноги, она подняла чашку и сделала глоток остывшего чая. Кровь всё ещё алела на её пальцах, а рука с чаем заметно дрожала.

— Скоро всё будет в моих руках. Отец отойдёт от дел, и род Эдельгард будет полностью принадлежать мне.

—Что ж, поздравляю. Ты ведь об этом мечтала с самого детства.

— Ты, наконец, сможешь вернуться в дом Эдельгард. А помолвка с той, что тебе никогда не подходила, также будет расторгнута.

— А кто тогда подходит мне?

— …По крайней мере, не дочь рода Беллуж.

Я поднялся с дивана.

— Левина, помнишь? Мне тогда лет десять было.

Её губы чуть приоткрылись.

— Неужели не помнишь? Герцогиня заперла меня в подвале. На целых двое суток. В темноте, в холоде, совсем одного. И только ты приходила ко мне.

Продолжая говорить, я осторожно поднял с пола Линетту, всё ещё лежавшую без сознания.

— Это…

— Даже если, приходя, ты каждый раз бросала в лицо: «Надо было слушаться», или называла меня недоразвитым бастардом… всё равно я радовался просто тому, что ты пришла.

По крайней мере, так было у «Равина».

Тело Линетты оказалось легче, чем я думал. Я осторожно уложил её на другой диван.

— В двенадцать лет тоже. Ах да, тогда это был шкаф. И в день, когда умерла мама…

Я задержал взгляд на Линетте, а потом снова сел напротив Левины.

— Стоило мне хоть чуть-чуть ослушаться, и ты тут же повторяла за герцогиней: что мать у меня шлюха, что я бастард, что мне не хватает воспитания, что сама моя жизнь с самого рождения – ошибка…

Левина будто хотела что-то возразить, но лишь провела рукой по лицу, оставив на коже алые следы крови.

— Тогда я была ещё ребён… нет.

Она на миг уставилась в пустоту, словно что-то пронеслось в глазах, и замолчала.

— …Прости. Нет, правда… прости. Прости меня.

Левина едва слышно затем произнесла:

— Передай ей, что я сожалею. И если она решит уйти, скажи, что я дам ей щедрое выходное пособие.

Голос её дрожал.

— …Несмотря на то, что ты пыталась её убить?

— Я не хотела убивать! Я же говорила, что хотела всего лишь припугнуть немного. А дальше… не знаю, почему так вышло.

Впервые на её лице проступило не привычное безразличие, а растерянность. Она выглядела, словно потерявшийся ребёнок, не знающий дороги домой.

Я хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. За всю жизнь я ещё ни разу не видел Левину такой. По крайней мере, в памяти «Равина» такого не было.

И тишина вновь заполнила комнату.

— Я вернусь на следующей неделе. А ты пока отдохни как следует.

Она поднялась и долго смотрела на Линетту. Но в итоге так и не произнесла ни слова и лишь поспешно вышла, будто убегая.

Вскоре донёсся стук колёс уезжающей кареты. Постепенно он стих, растворяясь вдали.

В комнате снова воцарилась тишина.

Спустя какое-то время, Линетта, лежавшая на диване, наконец слабо застонала и открыла глаза.

Её тело дрожало, когда она с трудом приподнялась и коснулась плеча и шеи. Осторожно ощупывая их, она заметила на себе бинты.

— Это… господин, вы сами перевязали мне раны?

Голос Линетты был охрипшим и слабым.

— Нет. Это сделала достопочтенная госпожа-наследница.

От моих слов Линетта вздрогнула.

— …Значит, за тем хулиганом, который издевался над прислугой, стояла и она?

Сказав это, она вдруг ахнула и шумно втянула воздух, осознав, что ляпнула.

— Н-нет! Простите! Только, умоляю, не рассказывайте никому, что я такое сказала!

Пролепетала она, почти со слезами.

Я лишь слегка потрепал её по голове, чтобы успокоить.

— Эта госпожа-наследница велела передать: если решишь уйти, она щедро заплатит тебе… и просила прощения. Видимо она слишком горда, чтобы сказать это лично.

Линетта неподвижно смотрела на меня. В её глазах всё ещё таилась тень страха.

— Ты уйдёшь?

Она осторожно коснулась перевязанных плеча и шеи, помедлила и покачала головой.

— Нет. Не уйду.

— Почему?

— Хочу накопить побольше денег и уехать в столицу. Это моя мечта.

— В столицу? Зачем?

— Мой близкий друг из деревни поступил в академию, которая, как я слышала, находится в столице.

На лице Линетты промелькнула слабая улыбка.

— Он, наверное, уже стал настоящим рыцарем. Я хотела бы сама с ним встретиться, а не ждать, когда он навестит деревню.

— Тогда почему бы тебе просто не уволиться с этими деньгами и не поехать в столицу?

Линетта замялась, щеки её слегка порозовели, взгляд упал на пол.

— …Я не хочу оставлять вас наедине с той госпожой…

Едва слышно прошептала она. А потом, чуть увереннее добавила:

— Да и без меня вы, похоже, совсем останетесь одни. У вас ведь и друзей, наверно, нет, с вашим то скверным характером.

Я уже открыл рот, чтобы возразить… но слов так и не нашлось, и я снова замолчал.

Бегство

Каждое утро мы с Линеттой наведывались в деревню. Зайти к её семье на обед и потом вернуться стало частью моей повседневности.

Мы проводили всё больше времени вдвоём в лесу.

— Среди слуг, наверное, только ты сидишь дома больше, чем работаешь.

Сказал я, усевшись у ручья и опустив ноги в воду.

Линетта, болтая ногами рядом, немедля дала мне ответку:

— А кто бы развлекал господина-без-друзей, если бы не я? За такое мне вообще-то особое жалование положено.

Она собиралась добавить ещё что-то, но просто рассмеялась.

Потом, вскочив, встала передо мной и игриво указала на свою повязку на шее. Капли воды с её пальцев скользнули вниз по коже.

— Вы, кажется, слишком слабо её затянули, господин.

Она слегка потянула за бинт. Под белой тканью мелькнули очертания тонкой ключицы, и Линетта снова улыбнулась своей озорной улыбкой.

Каждое утро мы перевязывали друг другу раны. Поначалу ей было трудно самой менять свои повязки, поэтому я ей помогал. А потом это стало для меня чем-то естественным.

Линетта подцепила конец бинта пальцем и лукаво взглянула на меня сверху вниз. В ответ я лишь щёлкнул её по лбу.

— Ай! За что?!

— За то, что шумная.

— Тьфу… Ладно. Кстати, рыбка, что мы недавно ели, вкусная ведь была?

— Вкусная.

— Ещё бы! Я же сама её поймала! А вы только камешки в воду бросали.

— Зато я костёр развёл.

—С трудом! И то только благодаря растопке, что мама принесла!

Я пожал плечами. Линетта хмыкнула, а потом подняла голову к небу.

— Сегодня погода особенно хорошая.

На небе было ни единого облака.

Так мы возвращались к флигелю. В конце лесной тропы показались знакомые ржавые ворота, а перед ними стояли две кареты.

Одна карета была чёрной, с гербом дома Эдельгард. Другая – белой, украшенной гербом дома Беллуж.

И тут я вспомнил, что это должно было произойти сегодня. Тот самый день, о котором говорила Левина. День, когда должны были приехать Серафина и граф Беллуж, чтобы официально разорвать нашу помолвку.

На миг дыхание перехватило. Линетта не стала суетиться. Она лишь крепко взяла меня за руку, увидев, как я застыл перед экипажами.

У белой кареты стояла Серафина в светлом платье. Она растерянно смотрела прямо на нас. Когда наши взгляды встретились, её глаза заметно задрожали.

И мы пошли вперёд – босиком, в грязной одежде, – прямо к ним.

— Я же ясно сказала, что это будет на следующей неделе. Даже дни посчитать не можешь?

С досадой вздохнула Левина, стоя у кареты и глядя на меня.

Слегка прячась за моей спиной, Линетта задрожала и испуганно опустила глаза. Левина заметила её и будто хотела что-то сказать, но передумала. Лишь тихо бросила:

— Переоденься и приходи в гостиную. Мы будем ждать.

С этими словами она первой направилась к флигелю. За ней неспешно двинулся полный мужчина – граф Беллуж.

Серафина, всё ещё стоявшая рядом с ним, хотела что-то сказать мне, но её перебил голос отца:

— Серафина, чего ты там задержалась? Идём.

— Да, отец.

Ответила она коротко и пошла за ним. Но её взгляд до последнего оставался прикован ко мне.

Вернувшись в комнату, я позволил дворецкому и Линетте одеть меня в парадную одежду. Линетта, застёгивая пуговицы на моей рубашке, едва слышно спросила:

— Вы в порядке?

Я лишь молча кивнул. Всего несколько дней в простой одежде – и отражение в зеркале уже казалось чужим. В такие моменты я думал: а что, если бы я родился в тихой деревушке?

Когда я вошёл в гостиную, сперва на меня навалилась тяжёлая, душная атмосфера. Левина и граф Беллуж сидели на диване, а рядом с ним – Серафина, с мрачным выражением лица. Она не поднимала глаз, упрямо глядя только на чашку чая на столе.

Взгляд графа на миг остановился на мне, но сразу вернулся к Левине.

Разговор о разрыве помолвки оказался куда быстрее, чем я ожидал. Левина заранее подготовила бумаги, и обе стороны без лишних споров пришли к согласию.

Когда подписи Левины и графа были поставлены, лист скользнул ко мне. Я взял в руки ручку.

Перед тем как поставить подпись, я встретился взглядом с Серафиной. Она смотрела на меня рассеянно, еле заметно качая головой. Её губы дрожали.

И в тот миг я вспомнил её прежнюю нерешительность – как она до самого конца не могла решиться поверить мне. Если бы тогда она доверилась без колебаний, если бы услышала мои слова, а не чужие...

Я не стал медлить: твёрдо вывел своё имя и передал бумаги Левине.

Документы перекочевали к Серафине. Теперь оставалась лишь её подпись, и все взгляды обратились к ней.

Она положила ручку на стол.

— Я… не хочу.

Её голос был тих, но прозвучал так ясно, что услышали все.

— Серафина.

Позвала Левина, и в её тоне звучало предупреждение.

Но Серафина не ответила. Тогда Левина, сохраняя холодное, бесстрастное выражение лица, перевела взгляд на графа Беллуж и негромко произнесла:

— Вопрос уже согласован.

Лицо графа налилось краской, и, явно смутившись, он поспешил оправдаться перед Левиной.

— А, ну… понимаете, девочка долгое время была рядом с господином Равином. Сердце у неё мягкое, поэтому ей нелегко решиться… Это лишь минутное замешательство.

Граф Беллуж, натянуто улыбаясь, положил руку на плечо Серафины.

— Серафина. Ты сама говорила, что хотела этого. А теперь, оказавшись здесь, ты вдруг так грубишь? Подписывай.

— Нет, отец, ведь это вы этого хотели. Вам подвернулся удобный случай, поскольку Равин больше не является частью Эдельгард.

Серафина перевела взгляд на меня, потом – на отца. Голос её звучал необычно спокойно.

— …Ты хоть понимаешь, что несёшь?

— Помолвку ведь тоже решили вы, отец. С самого детства вы заставляли меня быть рядом с Равином. Так что оставьте мне выбор – развестись с ним или нет.

Граф схватил её за руку и попытался силой вложить ручку в ладонь. Но Серафина, встретившись со мной глазами, в тот же миг резко отбросила прочь. Ручка упала на пол, оставив на ковре кляксу чернил.

— Я же сказала. Я не хочу.

— Даже если ты будешь так себя вести, ничего не изменится, Серафина.

Левина, облокотившись на подлокотник и подпирая подбородок ладонью, смотрела на семейную сценку, словно на фарс.

— Всю жизнь я слушалась вас, отец. Всегда жила так, как вы велели. Вы решили мою помолвку с Равином, и теперь вы же говорите разорвать её?

Её голос звучал твёрдо, взгляд больше не дрожал.

— Но когда я сказал, что пора подумать о разводе, ты ведь ответила, что не против.

— Атмосфера вынудила меня так ответить.

Граф Беллуж сжал виски, будто пытаясь унять головную боль, и наконец тяжело вздохнул, словно сдаваясь.

Для него и Левины участие Равина и Серафины в этом разговоре было лишь формальностью. Все решения уже давно были приняты между наследницей Эдельгарда и самим графом Беллужем.

Он взял лист со стола, ручку, которую подал дворецкий, и без колебаний поставил подпись там, где должна была стоять подпись дочери. Затем протянул бумаги Левине.

Увидев это, Серафина резко вскочила. Белое платье мелькнуло в дверном проёме – и её не стало.

Комнату вновь окутала тяжёлая тишина.

Граф Беллуж неловко прокашлялся, избегая взгляда Левины, и принялся что-то бормотать в своё оправдание.

— Прошу прощения за её поведение. Серафина в последнее время слишком неуравновешенна… Когда мы вернёмся домой, я её отчитаю.

— Понятно.

Холодно прервав его, Левина передала бумаги дворецкому:

— Отнеси их в кабинет.

Тот кивнул и бесшумно вышел.

Левина снова обратилась к графу:

— Отдохните здесь, а затем возвращайтесь, когда будет удобно. У меня дела, так что оставлю вас.

Подойдя ко мне, она легонько стряхнула пыль с плеча и, ничего не сказав, вышла. Вскоре за окном послышался звук удаляющейся кареты.

В гостиной остались только мы с графом Беллужем, который сидел, прижимая ладонь к виску, и всё никак не решался уйти.

Я тоже поднялся, намереваясь вернуться к себе.

Идя по коридору, я заметил у двери в мою комнату Серафину. Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Белое платье на краях юбки уже успело запылиться.

Её взгляд скользнул мимо меня, прямо к Линетте, которая шла позади.

— Служанка, с которой ты всё время ходишь, довольно… милая…

Прикусив губу, Серафина заставила себя замолчать. Потом посмотрела на меня и едва слышно произнесла:

— Я не хочу с тобой расставаться.

Глухое эхо её слов повисло в коридоре.

— У меня такое чувство, будто если всё оставить как есть, ты просто исчезнешь…

Я молча протянул ей руку. Серафина недолго колебалась, затем всё же вложила ладонь в мою и поднялась. Её пальцы были холодными.

Мы стояли у двери в мою комнату, но заходить туда с ней мне не хотелось: разговоры за закрытой дверью оставляли мне только плохие воспоминания. Исключений не было.

— Может, выйдем и поговорим?

Серафина кивнула.

Обернувшись к Линетте, я велел ей остаться и отдохнуть. После этого пошёл первым, даже не оглянувшись на Серафину.

Линетта будто хотела последовать за мной, но остановилась. И лишь тихо сказала мне в спину:

— …Я приготовлю тёплого чаю в вашей комнате.

В её голосе слышалась лёгкая грусть.

Бегство

Задний дворик флигеля давно оставался без присмотра. Дикие сорняки били по щиколоткам, а между ними кое-где распускались безымянные полевые цветы.

Всё это было совсем не похоже на ухоженные сады поместья, но мне так нравилось даже больше – будто каждая травинка и лепесток жили своей собственной жизнью.

Серафина тихо шла следом. Подол её белого платья тащился по влажной земле и траве, оставляя грязные пятна, но, похоже, она не обращала на это внимания. Каблуки то и дело проваливались в мягкий грунт, отчего её фигура чуть покачивалась.

Время от времени ветер колыхал листья, и к нашим шагам добавлялся этот шелест. Больше никаких звуков не было.

Серафина несколько раз будто собиралась заговорить, – губы её шевелились, – но слов так и не последовало. Лицо её было омрачено тяжёлой тенью.

Я сам не знал, что сказать.

Это не первый раз, как я заметил, что с каждой моей смертью, что-то менялось. Серафина менялась, я менялся, да и все вокруг – тоже.

Но всё же по-настоящему важное не менялось. Перед самой казнью в огне Серафина ведь так и не поверила моим словам.

— Разве не ты сама хотела разрыва помолвки?

Я первым нарушил тишину. Голос прозвучал суше, чем я ожидал.

Серафина остановилась. И только после паузы выдавила, что это было её ошибкой.

— Прости. У меня... у меня просто не было своих мыслей.

Её голос задрожал. И вскоре сдерживаемые слёзы прорвались наружу. Она даже не пыталась прикрыть лицо руками – просто стояла и плакала.

— С самого рождения и до сегодняшнего дня вся моя жизнь плыла по течению. Я просто жила, принимая чужие мысли за свои. Думала, что воля отца – это и есть моя воля. И что твоё присутствие рядом со мной – само собой разумеющееся.

Её голос, перемешанный со всхлипами, рассекал тишину заднего двора.

— А потом мне вдруг показалось, что ты исчезнешь.

— …

— Не знаю почему… Просто. Если я и дальше останусь такой же, если позволю всему течь, как прежде… мне кажется, ты исчезнешь… умрёшь.

Она говорила сквозь слёзы, и слова всё чаще тонули в приглушённых рыданиях.

— Я не хочу этого.

Я бы соврал, если бы сказал, что её слёзы меня не тронули. Но всё равно я не мог поверить Серафине. В памяти вновь всплыло её лицо в тот самый момент, когда она до последнего отказывалась верить мне.

Всплыл и холодный каменный пол темницы, и её взгляд, когда я горел в огне. Всё, на что её хватило тогда, – это плакать.

Может, кто-то сказал бы, что я требую слишком многого от неё, но я лишь хотел одного – чтобы хотя бы Серафина всегда была на моей стороне и смотрела только на меня.

Так жил «Равин», а теперь – и я сам.

Да, каждый раз, когда я умирал, что-то менялось, и, возможно, менялась и Серафина. Но ощущение того, как тело вспыхивало в огне, всё ещё жило где-то под моей кожей.

И всё же, по иронии судьбы, я начинал её понимать.

Я не могу доверять Серафине – так же, как и она не может доверять «Равину».

Возможно, с каждой смертью она действительно меняется. Я всё яснее чувствую: люди вокруг меня смотрят иначе, будто в них что-то понемногу перестраивается.

Может быть, Серафина и вправду помнит мою преданность, – всё, что я сделал для неё, – и всё ещё уважает и любит меня.

Но как ни старайся, я не мог ей поверить. И в какой-то момент поймал себя на мысли, что мы с ней похожи.

Мы ведь были друзьями детства. С самых малых лет росли вместе, и многое в нас оказалось похожим. Наверное, даже это – недоверие из-за повторных ошибок – мы тоже унаследовали друг у друга.

Долго перебирая мысли, я наконец ответил Серафине:

— Серафина. Что бы мы ни говорили, мы всё равно не можем доверять друг другу.

Она вздрогнула от моих слов и тут же покачала головой, словно отрицая.

— Нет. По крайней мере, я не могу доверять тебе.

Я опустил взгляд на её белое платье и туфли, перепачканные землёй.

И вдруг вспомнилась Серафина из детства – она всегда была такой. Куда бы мы ни пошли, ей было важнее носиться со мной, играть и бегать, и всякий раз она пачкала белое платье и туфли, которые ей надевали в поместье ради встречи с женихом.

— Потому что ты не поверишь мне, даже если я буду умирать.

— Нет! Тогда... тогда я была слишком маленькой... нет, даже сейчас я просто многого не знала. Но я поверю. Поверю всему, что ты скажешь. Поэтому, пожалуйста…

Она вцепилась в меня, её холодные пальцы сжали мою руку. Я не оттолкнул.

— Достаточно, Серафина... ты ведь сделала всё, что могла. И инцидент с запретным книгохранилищем – разве я не говорил, что это не моя вина? Или мы об этом ещё не говорили? Неважно. За три года ты сделала больше чем достаточно.

— Нет... пожалуйста... Я не хочу расставаться с тобой.

Её голос сорвался, и она почти умоляла, сквозь слёзы.

Я успокаивал её. Обнял крепко, прижал к себе. Холодное тело в моих руках мелко дрожало, и я медленно похлопывал её по спине.

Почему-то меня не захлестнули эмоции — ни как тогда, когда я писал ей письма, ни как в те мгновения, когда они сгорали прямо у меня на глазах. К лучшему это или к худшему.

Я ощущал её тепло. Такое знакомое, и в то же время теперь уже чужое. Мы знаем друг друга слишком давно, слишком хорошо – и, может быть, именно поэтому в какой-то момент перестали знать вовсе. Словно книгу, которую перечитывали так часто, что буквы на страницах стёрлись.

Когда её рыдания постепенно стихли, я мягко отстранил её от себя.

— Уже слишком поздно. Всё кончено, и ты это знаешь. Потому что этого желает Левина, и потому что этого желает твой отец.

Мои слова заставили Серафину на миг замолчать. Она подняла на меня покрасневшие глаза и спросила:

— Причина… в той девушке, которая была рядом с тобой?

— При чём здесь Линетта?

— Обычно дворяне не гуляют с прислугой наедине, не держат за руку… и уж тем более не запоминают имена. По крайней мере, в моём окружении так.

В её голосе звучала тихая ревность, перемешанная с обидой.

— Это уже не твоё дело. По крайней мере, с сегодняшнего дня.

— Можешь завести хоть десяток наложниц, я не стану мешать… Но прошу тебя, останься рядом со мной.

Она прошептала это, будто цепляясь за последнюю надежду. Её гордость уже лежала в прахе – и это чувствовалось в каждом слове.

— Куда бы нам ни пришлось пойти, за какую бы работу ни нужно взяться, чтобы заработать деньги – я всё возьму на себя. Я не буду делать то, что тебе будет неприятно, и не стану больше волноваться о мнении семьи или слухов. Даже если ты не сможешь поверить мне – ничего. Я постараюсь. Буду стараться до самого конца, чтобы ты смог… смог снова поверить…

— Спасибо.

Ответил я с горькой улыбкой. Моя слабая реакция будто оглушила её. Она смотрела на меня пустым, потерянным взглядом.

— Или… или теперь ты больше не любишь меня?

Прошептала она.

— Но ведь и ты тоже.

— Неправда!

Серафина резко покачала головой и выкрикнула в отчаянии.

После этого она долго смотрела на меня молча. Ни рыданий, ни всхлипов – только слёзы катились по её лицу, увлажняя щёки, и, застывая на подбородке, падали вниз.

Её губы дрожали, и наконец Серафина тихо заговорила:

— С того самого дня, как мы встретились… даже если ты оступался, сбивался с пути, даже если из-за тебя на меня сыпались упрёки и сплетни – я всё равно оставалась рядом, потому что любила тебя. Больше десяти лет, с первой минуты нашей встречи, я любила тебя! Поэтому… я правда… правда люблю тебя…

— Я тоже.

Её лицо в тот миг озарилось. Будто тучи рассеялись и выглянуло солнце.

— Тогда… тогда давай начнём всё сначала. Ладно? Будто ничего и не было. Всё забудем и отсюда начнём заново.

Я не дал ответа. Только смотрел на неё и слегка улыбнулся.

И тогда я тихо сказал:

— Здесь, где нет лиц, шепчущихся обо мне и моём окружении, где нет даже тебя… мне и правда спокойно. Здесь не так много людей, которые пытаются заклеймить меня отбросом и связать по рукам и ногам, как ты.

Гораздо приятнее было вместе с Линеттой есть простую деревенскую еду, чем впустую стараться три года в академии.

— Так что, Серафина, спасибо за твои слова, но с меня хватит.

Я прошёл мимо неё и вновь двинулся вперёд.

Мой голос растворился в ветре. Позади послышалось её приглушённое рыдание, и я обернулся.

Она сидела прямо на земле и плакала, а белое платье окончательно перепачкалось в грязи и слезах. Но, похоже, ей было всё равно.

Я на миг сделал шаг в её сторону, но тут же отвернулся и ушёл.

Уставший, я вернулся в комнату – у двери меня ждала Линетта. Увидев меня, она подбежала ко мне с обеспокоенным лицом.

— Господин, вы в порядке? У вас совсем плохой вид…

Я лишь кивнул на её слова и устало опустился на край кровати, протерев лицо сухими ладонями. В голове царил хаос.

Линетта осторожно спросила, можно ли сесть рядом. Я снова кивнул. Она тихо присела рядом, и какое-то время мы сидели молча, не обмениваясь ни словом.

— Ту госпожу… вы ведь любите её, правда?

Я не ответил на внезапный вопрос Линетты.

— Наверное, очень сильно любите.

Снова заговорила она.

— Иначе вы бы так не мучились.

Она осторожно придвинулась ближе и мягко потянула мою голову к себе, заставив опереться на её плечо. Маленькое, тёплое плечо.

Линетта не стала больше ничего говорить. Лишь спокойно гладила меня по голове, без лишних слов.

Бегство

С тех пор, как произошла та история с Серафиной, прошло уже немало времени…

Наверное, я всё ещё любил её.

Иногда, совсем изредка, когда я смотрел в задний двор или сидел в гостиной с чашкой чая, её лицо вдруг всплывало в памяти.

Грусть до конца не исчезла, но уже не занимала всё сердце, как прежде.

И сегодня я тоже рассеянно глядел на двор. На ветке сидела неизвестная птица и чистила горлышко перед пением.

— Доброе утро, господин!

За спиной раздался голос Линетты.

Её звонкий голос окончательно смыл из головы призрак Серафины.

Я оглянулся и слегка улыбнулся.

— Ты чего с утра такая бодрая?

— С утра? Да уже почти полдень!

Каждое утро, как только я открывал глаза, поверх вчерашнего дня накладывался новый, словно лист бумаги. Ничего особенного не происходило, но именно это и дарило мне радость.

Мы с Линеттой вернулись к нашей ежедневной рутине: по утрам шли в деревню, обедали у неё дома и возвращались обратно в флигель.

Имя Серафины за всё это время не прозвучало ни разу. Будто её никогда и не существовало. Ни я, ни Линетта старались не вспоминать о ней.

Я всё ещё продолжал ходить босиком по лесной тропе, а влажная земля всё также приятно освежала ступни.

С какого-то дня, когда мы возвращались после обеда в доме Линетты, в флигеле она стала заваривать чай из лепестков, которые она откуда-то достала.

В чашке покачивались мелкие лепестки фиолетового, жёлтого и белого цвета, словно кружась в танце. Аромат у чая был приятный, но вкус оставался невыразительным.

Иногда он оказывался чуть горьким, иногда вовсе безвкусным, а порой в нём проскальзывала лёгкая острота.

— Это что за цветы?

— Точного названия не знаю, просто было написано «цветочный чай».

Ответила Линетта, слегка вздрогнув и пожав плечами. Чай был не слишком вкусным, но я всё равно пил его молча, потому что его приготовила она. Каждый раз, когда я делал глоток, Линетта смотрела на меня с каким-то странным выражением лица.

— Знаете, господин, в последнее время вы совсем не похожи на того человека, которого я встретила в первый раз.

Вдруг сказала она, ставя чашку на стол

— Да?

— Конечно! Когда мы впервые встретились, у вас были такие пустые глаза, словно вы потеряли всё в жизни, и выглядели так, будто вот-вот умрёте. Каждую ночь вас мучили кошмары – вы даже кричали во сне, а всё тело было насквозь мокрое от холодного пота… А сейчас вы просто напоминаете обычного дядьку, который без дела бродит по округе.

— Кто это тут дядька?

— А разве нет? Вы же старше меня, и постоянно ничего не делаете, только слоняетесь без дела.

Линетта заливалась смехом.

— Впрочем, наверное, всё это благодаря мне, да? Я же нужна вам, молодой господин?

Спросила она с лёгкой игривостью в голосе, но глаза её были серьёзны.

Я лишь улыбнулся и легонько щёлкнул её по лбу.

— Ай! Ну за что вы так со мной опять!

— Тише.

Язык почему-то слегка онемел. Мне хотелось что-то сказать Линетте, которая стояла, озарённая солнечным светом, но каждый раз в такие моменты меня словно сковывало это ощущение, и слова так и застревали в горле.

Так проходили наши привычные дни.

А потом, одним из тихих послеобеденных часов, когда я пил заваренный Линеттой чай из лепестков, в окне показалась чёрная карета.

Это была карета семьи.

Вскоре дверь особняка распахнулась, и вошла Левина. Она была в тёмно-синем жакете и брюках, плотно сидящих по фигуре – такая одежда, кажется, только недавно вошла в столичную моду.

Шагнув в гостиную, она кивком подозвала Линетту.

— Принеси что-нибудь в гостиную. Приготовь что-нибудь подходящее.

Сказав это, она бросила на меня взгляд, давая понять, что хочет поговорить, и направилась к дивану. Я последовал за ней и вошёл в гостиную.

Через некоторое время Линетта вернулась с чаем и угощением. Но это был не привычный лепестковый чай, а самый обычный чёрный.

— Как у тебя дела в последнее время?

Спросила Левина, садясь напротив меня. Её взгляд на мгновение задержался на чашке.

— В целом, хорошо.

И это было правдой.

По сравнению с жизнью в академии или с тем моментом, когда я горел заживо, сейчас всё казалось почти раем.

— Ну и слава богу. Да и выглядишь ты неплохо.

Левина слабо улыбнулась и кивком подозвала дворецкого.

— Принеси это.

В гостиную вошёл дворецкий вместе с другими слугами, неся два больших ящика.

— После истории с разрывом помолвки я переживала, что тебе будет тяжело. Да и боялась, как бы ты снова не натворил глупостей.

Гулкий звук тяжёлых ящиков, опущенных на стол, прокатился по комнате.

— …Не упоминай Серафину.

Когда я тихо произнёс это, Левина со странной радостью улыбнулась и кивнула. Улыбка, впрочем, казалась немного неестественной.

— Ладно, всё равно вы больше не увидитесь. В любом случае, я привезла кое-что из столицы – думаю, тебе понравится.

Когда слуги открыли ящики, внутри оказались дорогие бутылки вина – по этикеткам сразу было видно, что это очень дорогой алкоголь.

В другом ящике целая гора табака. Редкий и дорогой сорт, к которому я не мог прикоснуться в академии без посторонней помощи и который обычно курил вместе с Эстель.

— Алкоголь я приму с благодарностью.

Сказал я.

— Но сигареты мне не нужны. Я бросил.

В тот же миг с лица Левины исчезли какие-либо эмоции. Обычно она и так держала маску безразличия, но сейчас её застывший взгляд был иным.

Словно не понимая услышанное, она переспросила:

— …Что?

— Я бросил курить. И пью теперь почти тоже нечасто.

Левина на какое-то время потеряла дар речи. В её сознании, похоже, не укладывался образ Равина, который мог бы существовать без алкоголя и сигарет.

Ведь тот, кого она знала, всегда был человеком, окутанным сизым дымом.

— …С каких пор?

Едва разжав губы, Левина заговорила дрожащим голосом.

— С того дня, как я сюда попал.

Левина больше не сказала ни слова. Лишь неподвижно смотрела на меня, а её взгляд метался в смятении.

— Это так страшно?

Когда я сказал это полушутя, Левина резко пришла в себя.

— А, нет. Конечно. Просто… это было неожиданно.

Неловко улыбнувшись, пробормотала она.

— Значит, тебе здесь и правда неплохо. Раз уж даже курить бросил.

Повисла долгая пауза. Левина рассеянно пригубила давно остывший чай.

Потом она снова заговорила. Голос звучал, как обычно, спокойно, но теперь он был чуть усталым.

— Кстати… в последнее время не происходило чего-нибудь неприятного или подозрительного?

— Что ты имеешь в виду?

— Да так, просто… не появлялись ли вокруг странные люди, или не приходил ли кто-то к тебе?

Левина перебирала пальцы и избегала моего взгляда.

— Это из-за матери. Я переживала, вдруг она решит искать тебя и доберётся даже сюда. Но если ничего не было – хорошо. Раз уж у тебя всё в порядке, то я рада. Кстати, есть один человек, который хотел тебя увидеть.

— Кто?

— Кайл, тот самый простолюдин.

Я никак не отреагировал на услышанное имя.

— Почему он хочет увидеть меня?

— Не знаю. Услышав о тебе, он умолял позволить встретиться. Если не хочешь – я передам ему отказ. В конце концов, это не так уж важно.

Для Левины не имело никакого значения, встретится ли Равин с тем простолюдином или нет. Тем более что Кайл не был женщиной, как Серафина.

— Нет, я встречусь с ним.

На мой ответ брови Левины едва заметно приподнялись. Она поднялась с места.

— Хорошо. Тогда приведу его в выходные. А пока береги себя.

Уже у двери Левина остановилась и спросила:

— Может, есть что-то, что ты хотел бы из столицы?

Я на мгновение задумался. В памяти всплыли слова Линетты о том, как она хотела в столице попробовать знаменитые десерты.

— Десерты. Привези несколько самых известных из столицы.

Лицо Левины просветлело, словно её по-настоящему порадовал сам факт, что я что-то попросил. Согласившись, она вышла из комнаты, шаги её звучали на удивление легко.

Когда Левина ушла, в комнате остались только я и Линетта.

— Эм… господин, а тот, о ком только что говорила госпожа… этот Кайл… Он учится в академии?…

— Да, верно.

Коротко ответил я, не уточняя у неё ни про их знакомство или близость. Всё это было очевидно.

— Ого… а он ведь не так давно письмо присылал. Как же давно мы не виделись.

Линетта оживилась и с воодушевлением заговорила дальше.

Я же, сам того не осознавая, перехватил её запястье. Её голос оборвался. А я тихо произнёс:

— Линетта. Я ведь не отброс и не подонок?

Она округлила глаза от моих слов, а потом решительно покачала головой. Её голос прозвучал твёрдо:

— Нет! Те, кто говорят такое о вас, плохие люди! Вы ведь с самого рождения… знатный человек, а всё равно так добры даже к такой, как я… Я никогда таких не встречала.

Договорив, она густо покраснела.

— Это из-за того, что я упомянула академию? Я слышала, как вы по ночам во сне вспоминаете… о том месте…

— Нет. Не из-за этого. Просто мне стало немного тревожно. И… спасибо.

Линетта, смутившись, снова залилась румянцем, но тут же выпрямила спину с удивительной для неё решимостью.

— Вы хороший человек, господин. Я могу за вас поручиться!

Увидев её такой, я улыбнулся.

Бегство

Наступили выходные. От привычных дней их отличал разве что звук колёс кареты, раздавшийся вскоре после полудня.

Мы с Линеттой как раз возвращались в особняк после обеда, когда увидели, как карета подкатила и остановилась прямо у входа.

— Госпожа приехала.

Прячась за мной, шёпотом сказала Линетта. В её голосе, как всегда, проскользнул лёгкий страх, который она испытывала перед Левиной.

Дверца кареты открылась, и первой вышла Левина. Следом за ней показался юноша.

Он выглядел несколько скованным и неловким. Это был Кайл.

— Братец Кайл[1]!

Голос Линетты прозвучал радостно и чуть выше обычного. Но, встретившись со мной взглядом, она тут же замолчала.

— У меня много дел, так что поговорить не получится. Я буду в кабинете – если захочешь что-то сказать, приходи туда. Ах да, я поужинаю перед тем, как уйду, так что имей это в виду.

С этими словами Левина взяла у дворецкого стопку бумаг и скрылась внутри. Звук её шагов постепенно растворился где-то в глубине коридора.

На заднем дворе остались только мы трое – я, Линетта и Кайл. Неловкая тишина смешалась с шумом ветра.

— Пойдём в гостиную. Следуй за мной.

Я первым нарушил молчание. Кайл молча кивнул, его лицо оставалось напряжённым и каменным.

В коротком коридоре, ведущем в гостиную, я небрежно задал вопрос:

— Слышал, вы с Линеттой знакомы.

— Да. Хоть у нас и есть и разница в возрасте, но в деревне людей мало. Так что мы с детства дружили.

Даже отвечая, взгляд Кайла был устремлён не на меня, а на старый деревянный узор пола под ногами.

— Кстати, разве мы настолько близки, чтобы ты был так фамильярен со мной?

За моими словами не скрывалось ничего особенного. Просто мысль неожиданно пришла в голову.

— А разве теперь ты не такой же простолюдин, как и я?

Легко парировал Кайл, в его голосе чувствовался скрытый укол.

Я тяжело вздохнул и промолчал. Спорить совсем не хотелось.

Когда мы вошли в гостиную, Линетта привычно засуетилась. Она достала из шкафа три чайные чашки, но, чуть подумав, одну убрала. Набрала воды в чайник и вынула из полки коробку с чайными листьями.

Поставив на стол чай и простые угощения, Линетта тихо встала у меня за спиной. Её присутствие позади наполняло меня лёгким теплом.

Я поднял чашку и сделал глоток. Кайл же, похоже, чувствовал себя неловко, словно подобные встречи были ему в тягость. Хотя, казалось бы, он должен был бывать и на приёмах у знати, и на маленьких чайных посиделках.

— Итак, зачем ты меня искал?

Негромко спросил я.

Кайл посмотрел прямо на меня. В его глазах сквозила лёгкая настороженность.

— Что ты задумал?

— Что?

— Зачем тебе Линетта.

В голосе Кайла начала проскальзывать жёсткость.

— Кайл, как ты можешь так разговаривать с молодым господином?

Раздался за моей спиной тихий голос Линетты. Он дрожал.

Очевидно, она не ожидала, что Кайл поведёт себя так грубо.

Впрочем, я ведь так и не сказал, что отношения между нами натянутые. Только вот, дело же не в том, что я сам хочу поддерживать такую связь, а в том, что другая сторона всецело меня невзлюбила.

Кайл, услышав её слова, на миг растерянно взглянул на Линетту, а потом вдруг криво усмехнулся.

— Как я разговариваю?

— Ты сам понимаешь, как странно себя ведёшь? Мы спустя столько времени даже нормально не поздоровались, а ты сразу начал язвить молодому господину.

Голос Линетты постепенно становился громче. Я молча слушал её, а потом слегка похлопал её по плечу.

— Всё в порядке, Линетта. Успокойся.

От моего прикосновения она чуть вздрогнула, но вскоре притихла. Кайл же, увидев мои действия, бросил ледяной взгляд.

— Человека, у которого были все причины затаить на меня обиду, сослали именно в флигель возле деревни, где я жил. А он затем взял к себе в служанку девочку, что была очень дорога мне. Слишком уж удивительное совпадение, не находишь?

— А я тут причём? Это Левина так распорядилась. Ну право слово, ты же не считаешь себя центром вселенной?

— Тогда ты мог попросить заменить её на кого-то другого.

— А зачем? Она отлично справляется с работой.

Лицо Кайла стало ещё жёстче. Он помедлил, подбирая слова, и вдруг сменил тему:

— Сера заперлась в комнате…

Я поставил чашку обратно на блюдце. Кличка «Сера» резанула по слуху.

— Не называй её «Сера». Я ведь уже говорил… хотя нет.

Я осёкся. Воспоминания из прошлых циклов смешивались с настоящим, путая мои мысли.

— С тех пор, как вы встретились, Серафина не выходит из комнаты.

Продолжил Кайл, глядя на меня с укором.

— И? Меня должно волновать, что у этой легкомысленной особы в голове? Жениху она не верит, зато ведётся на любой чужой чих и таскается с простолюдином вроде тебя.

Кайл почти вскочил с места, срываясь на крик:

— Не обращайся с Серой, как с вещью!...

— Кайл. Я понимаю, что тебе не довелось получить должного воспитания, но если ты продолжишь вести себя в таком духе – убирайся из моего дома.

Тихо ответив, я поднял чашку и сделал ещё один глоток. Вкус был посредственным, но всё же лучше, чем у цветочного чая.

Когда я поставил её обратно, звук соприкосновения чашки с блюдцем прозвучал на редкость громко.

— …Твоего дома?

— Изгнание из рода – это лишь видимость. Иначе как бы я мог так спокойно здесь жить?

Равнодушно соврал я. На лице Кайла промелькнула едва заметная растерянность.

— Что бы я ни делал – для тебя это всегда будет выглядеть отвратительно.

Я мягко взял Линетту за запястье и слегка подтянул к себе.

— Как бы там ни было, это место – мой дом, тут я вырос. Ты тоже отсюда, но земля тебе не принадлежит.

Линетта удивлённо взглянула на меня, но руку не отдёрнула. Напротив, её щёки чуть порозовели, и она тихо прижалась ко мне. Её хрупкое тело ощутимо коснулось моего плеча.

— Тебе, который кроме фехтования ничему толком не научился, возможно, трудно будет понять, но хотя бы прояви уважение. Неважно, чего ты добился, каким выдающимся бы ты ни был в академии или сколько людей тебя окружает – здесь территория Эдельгард.

Лицо Кайла окаменело. Его взгляд прилип к нашим соприкасающимся рукам, а в глазах открыто сверкнула ненависть.

Я усадил Линетту на диван. Она выглядела растерянной, но послушно устроилась рядом.

И, словно по привычке, чуть ближе придвинулась ко мне. Мы всегда садились рядом, и это движение было скорее привычкой, чем чем-то иным. По крайней мере, для меня.

Я лёгким движением пальцев убрал прядь её волос в сторону.

— Похоже, ты пришёл из-за беспокойства о Линетте. Но того, о чём ты думаешь, здесь нет.

— И почему я должен тебе верить?

Я легко коснулся ладонью её щеки и положил руку ей на плечо.

— Пока что – нет.

От этих слов взгляд Кайла стал мрачным и угрожающим, будто он готов был сорваться в любую секунду.

На миг мне показалось, что он вот-вот выхватит меч из-за пояса. Я невольно коснулся пальцами по камню на кольце, которое когда-то вручила мне Левина.

— Я не могу позволить Линетте оставаться рядом с таким подонком, как ты. Немедленно убери от неё руки

— Если не сделаю, заберёшь её силой?

— Если придётся – да.

— Ну, теперь-то у тебя сил хватит… Тогда сначала спроси у Линетты. Если она решит всё бросить и уйти с тобой, я выплачу ей солидное выходное пособие.

Я перевёл взгляд на девушку рядом. Линетта сидела, крепко сцепив пальцы на коленях и закусив губу.

Кайл тоже посмотрел на неё. Его голос теперь звучал мягче, чем раньше.

— Линетта, иди сюда. Не оставайся рядом с таким человеком. Ты ведь сама говорила, что мечтаешь съездить в столицу. Я поговорю с учителем – для тебя сразу найдётся комната.

Но Линетта не двинулась с места. Она лишь опустила голову и молчала.

В комнате воцарилась тишина, и только ветер за окном слегка дрожал в оконных рамах.

На лице Кайла мелькнуло беспокойство. Казалось, он был уверен, что Линетта вот-вот встанет и подойдёт к нему.

— Линетта.

Снова позвал её Кайл.

В этот момент она подняла голову. Глаза её были покрасневшими, но слёз не было. Линетта прямо посмотрела на Кайла. И дрожащим, но уверенным голосом произнесла:

— Кайл, неужели все так сильно меняются, как только уезжают в столицу?

— Линетта, о чём ты говоришь… Этот человек что-то сделал с тобой?

— Ничего он не делал! Молодой господин не такой человек.

Голос Линетты зазвучал громче. Она резко поднялась с места. Тепло, что было рядом со мной, исчезло.

— Кайл, это с тобой что-то не так! Почему ты так жестоко ведёшь себя с молодым господином?

— Жестоко? Я лишь правду говорю! Раз ты работаешь тут, то должна была услышать, что он за человек!

Кайл тоже повысил голос. Спокойный разговор окончательно сорвался.

— То, что я слышала, и то, что я вижу, – разные вещи!

Тихо, но твёрдо возразила Линетта, словно одёргивая упрямого ребёнка.

— Ты сам в деревню почти не наведываешься, вот и не знаешь. Все там уважают молодого господина. Он спокойный, красивый, и, несмотря на своё знатное происхождение, вовсе не высокомерный. Он даже с радостью принимает и с удовольствием ест простую грубую еду.

Кайл хотел что-то ответить, но прикусил губу и промолчал.

— И я тоже так считаю. Иногда он просыпается среди ночи в холодном поту, крича от кошмаров. Или сидит у окна, уставившись в пустоту, и не отвечает, даже если к нему обратиться… Но при всём этом я никогда не встречала человека спокойнее и добрее молодого господина.

Линетта не останавливалась и продолжала говорить:

— И ты ведь тоже был таким. Тот Кайл, которого я знала, никогда бы не стал вот так без разбора обвинять других.

— …

— Неужели все так меняются, стоит поехать в столицу или поступить в академию? Если так, то я лучше останусь здесь, рядом с молодым господином.

Кайл не нашёлся что ответить. Он лишь смотрел на Линетту с ошеломлённым видом.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1. Линетта обращается к Кайлу, добавляя 오빠 (оппа). В Корее это обращение используют девушки, обращаясь к старшему брату, но помимо этого и к старшему по возрасту мужчине, с которым близка.

Бегство

В гостиной повисла тяжёлая тишина. Казалось, слова Линетты всё ещё дрожали в воздухе, не успев раствориться.

Кайл не мог вымолвить ни слова. Линетта тоже больше ничего не добавила.

Они лишь смотрели друг на друга.

Я же, откинувшись на спинку дивана, невольно поглаживал пряди Линетты и переводил взгляд в окно. Послеобеденное солнце вытянуло свои длинные лучи, окрашивая листву на заднем дворе в золотой цвет.

Так и протекало время, пока Кайл первым не нарушил молчание. Его голос прозвучал уже гораздо мягче, чем раньше:

— Ты и правда…

Начал он, глядя на меня, но так и не договорил.

Я не ответил. Вместо этого поднялся, взял чайник со стола и медленно налил тёплый чёрный чай в его пустую чашку.

В тишине комнаты звеняще разливался лишь звук льющейся в чашку жидкости.

— Возможно, академия мне всё-таки не очень подходила.

Кайл какое-то время уставился на чай, что я ему подлил. Потом взял чашку, сделал глоток и провёл руками по лицу, словно пытаясь стряхнуть усталость.

— Ужин?

Левина ведь говорила, что останется поесть, так что спросил останется ли он.

Короткий вздох сорвался у Кайла. Он чуть поколебался, но всё же покачал головой.

— Нет. У меня есть дела, так что пора идти. Передай наследнице Эдельгарда мои извинения.

Он поднялся, коротко взглянул на Линетту и кивнул ей в знак прощания. После этого, не оглядываясь, вышел из гостиной. Его шаги всё тише отдавались в коридоре и вскоре исчезли.

— Ты в порядке?

Я обернулся к Линетте.

— Что? А… о чём вы?

Линета рассеянно смотрела в сторону, куда ушёл Кайл, и, только услышав мой голос, пришла в себя и ответила. Она выглядела совсем неважно.

— Ты говорила, что вы были близки с детства.

После моих слов на лице Линетты мелькнула сложная гамма чувств. Вздохнув, она придвинулась ко мне ближе и опустила голову мне на плечо. Я ощутил её лёгкое и тёплое прикосновение.

— Человек, которого я считала братом, вдруг стал таким чужим… Честно говоря, я даже не знаю, что сейчас чувствую.

Прошептала она дрожащим голосом.

— И ещё… я совсем не уверенна в том, что делаю сейчас.

Линетта закрыла глаза, её длинные ресницы едва заметно дрожали. На её лице отражались смешанные, противоречивые чувства: печаль, облегчение и лёгкая тень вины.

Вечером я ужинал с Левиной наедине. Слуги безмолвно подавали блюда, и лишь звон посуды время от времени нарушал тишину.

— Насчёт десертов, о которых ты говорил.

Первой заговорила Левина.

— Я зашла в самое известное кафе столицы и заказала всё самое дорогое из меню.

Её голос звучал, как обычно, равнодушно, но в нём чувствовалось лёгкое воодушевление.

— Спасибо. Но… разве их не слишком много?

Рядом со столом стояло не меньше десятка изысканных коробок.

— Часть можешь поделиться с той служанкой, что всё время рядом с тобой. Другую – с остальной прислугой. А если останется – выброси.

На лицах стоявших в стороне слуг мелькнула радость. С приподнятым настроением они торопливо подняли коробки с десертами и, повинуясь приказу, тихо вышли из столовой. Левина проследила за ними взглядом, а затем снова перевела глаза на меня.

— Итак, насчёт Кайла. О чём вы разговаривали с тем простолюдином? Я и не думала, что он уйдёт, даже не оставшись на ужин.

Без особого интереса спросила Левина между делом. Словно это было лишь попыткой завязать разговор.

— Да так, ничего особенного.

Получив от меня уклончивый ответ, Левина не стала расспрашивать дальше. Мы некоторое время ели молча.

Затем она отложила нож и сказала:

— Отец хочет тебя увидеть. Я думаю – брать тебя с собой или нет.

— Всё равно ведь решать тебе. Зачем спрашивать меня?

— Потому что если ты захочешь, я возьму тебя с собой.

Её голос звучал серьёзно.

— Конечно, если поедем в главный дом, придётся многое подготовить. И нужно как можно тщательнее избегать внимание моей матери, так что сразу отправиться не получится. Да и пользоваться именем Эдельгарда ты там всё равно не сможешь. Но всё же… я хочу так извиниться перед тобой…

Левина замолчала. Опустив взгляд, она вновь взяла в руки нож и вилку.

— Сестра.

— А?.. Ты… ты сейчас назвал меня сестрой?

— А кого ещё?

— Скажи ещё раз.

— Сестра, спасибо, что обо мне заботишься.

— …А, да. Не знаю почему, но думаю с этого момента всё станет лучше.

Ответила Левина, опустив голову. Кончики её ушей заметно покраснели.

На этом ужин закончился.

Перед тем как сесть в карету, Левина задержалась у входа в флигель. Ночная прохлада обдавала нас.

— Перед тем, как я уйду… можно мне тебя обнять?

Неожиданно спросила она. Я не ответил и просто остался стоять. Левина, приняв это за согласие, шагнула ко мне и крепко прижала меня к себе.

Но ощущения были далеко от обычных объятий. Её хрупкое тело ощутимо дрожало.

— Кроме десертов… Хочешь ещё чего-нибудь?

Прошептала Левина мне на ухо. Её дыхание щекотало кожу.

— Нет.

Получив ответ, Левина с откровенным сожалением отстранилась.

— …В следующий раз привезу что-то получше.

Оставив эти слова, Левина поднялась в карету. Та вскоре скрылась во мраке.

Когда я вернулся в комнату, меня уже ждала Линетта. Она стояла у окна, глядя на ночное небо, но, услышав, как я вошёл, радостно обернулась и улыбнулась.

— Сегодня и правда выдался насыщенный день, господин!

Я слегка улыбнулся после её слов. Затем кивнул в сторону коробок с десертами, сложенных у стены.

— Это тебе в подарок.

— Мне?.. Всё это?

Глаза Линетты округлились. Она чуть поколебалась, но вскоре шагнула ближе к коробкам.

— Но… разве это правильно? Госпожа ведь специально для вас всё это купила…

— Она сама сказала поделиться со слугами, если слишком много. А ты мне говорила, что хочешь попробовать все знаменитые столичные десерты, верно?

Линетта осторожно открыла одну из коробок. Внутри аккуратно лежали разноцветные кусочки тортов и пирожных, от которых по комнате разлился сладкий аромат.

На её лице на миг промелькнула тень грусти, но тут же сменилась озорным и радостным выражением.

— Вау! Тогда я с благодарностью попробую! Знаете, вы ведь всегда только у нас ели, и сейчас только впервые что-то мне принесли!

Я смущённо почесал затылок. Хотел было возразить, но ничего подходящего не пришло в голову, и я лишь промолчал.

Линетта взяла маленькую вилочку, отрезала кусочек шоколадного торта и положила его в рот. Закрыв глаза, она с наслаждением принялась смаковать вкус.

— Ух ты… правда, так вкусно! Наверное, люди в столице каждый день едят такие вещи?

Восхитилась Линетта с детским восторгом.

— Разве что те, у кого кошельки потяжелее.

Ответил я равнодушно.

— Эх, надо было тогда сказать госпоже, что уйду. На выходное пособие я бы точно могла есть это каждый день, верно?

Пошутила Линетта. Я улыбнулся в ответ, не произнося ни слова.

— Чем больше думаю, тем больше уверяюсь: уйти, наверное, и правда было бы не так уж плохо.

— Тогда мы бы с тобой не подружились. И десерт бы ты сейчас не ела.

— Ну, это немного обидно, конечно! Но всё равно… уйти было бы не так уж плохо…

Я хотел ответить что-нибудь колкое, но странное выражение на её лице остановило меня.

Продолжая есть десерт, Линетта вдруг перевела взгляд на ящики с вином, которые принесла Левина. Она поднялась и подошла к ним.

Линетта долго рассматривала содержимое, пока наконец не выбрала самую маленькую и красивую бутылку. В ней переливалась янтарная жидкость, и вид у неё был весьма дорогой.

Подержав её в руках и немного поколебавшись, Линетта прошлась по комнате, потом достала из шкафа стеклянный бокал.

Она поставила его на стол и осторожно налила в него вино.

— Я всегда мечтала попробовать что-то такое… Ну, знаете, ночью, в одной комнате, только с тем, кто тебе нравится. Думаю, сейчас самое время.

Тихо пробормотала Линетта, колеблясь, прежде чем коснуться губами бокала.

— Ты ещё совсем ребёнок, какое тебе вино.

Говоря это, я выхватил бокал из её рук и сам сделал глоток. Сладкий, с горчинкой фруктовый вкус перемешался во рту с каким-то едва уловимым металлическим привкусом. И только сделав первый глоток…

— Нет!

Линетта, крикнув, в ужасе схватив меня за руку. Её лицо исказилось, будто она готова была заплакать, и она вырвала бокал у меня из рук.

— В чём дело?

Линетта, взволнованная, начала заикаться, не находя слов.

— Э… это… это…

Линетта запиналась, не в силах договорить. Потом её плечи начали дрожать, и она расплакалась. Её слёзы беззвучно катились по щекам, пока она содрогалась всем телом.

Атмосфера в комнате мгновенно изменилась.

— Можно… можно я буду звать вас Равином?

Что-то было не так.

— Когда мы одни, можешь называть меня как хочешь.

— Спасибо. Знаете, любимого человека всегда хочется звать по имени. На самом деле, каждое утро мне было тяжело называть вас «господином».

Линетта продолжала тихо плакать, тихо проговаривая слова.

— А ещё… я сама больше не знаю, что дальше делать.

Добавила она, вытирая глаза тыльной стороной ладони и поднимая взгляд на меня. Её покрасневшие глаза влажно блестели в свете лампы.

— Господин… спасибо, что пришли сюда. Я искренне счастлива, что вы встретились со мной.

Сказала она.

— Но, возможно, поэтому мне так невыносимо.

Я не смог ничего ответить. В груди будто разлилась жгучая горечь.

К горлу вдруг подступила тошнота, и я торопливо прикрыл рот рукой.

На ладонь хлынула горячая, жгучая жидкость. Кровь.

Зрение помутнело. Всё вокруг закружилось, словно мир пошёл кругом.

— Если бы вы пришли раньше… хотя бы на пару недель раньше…

С ощущением, будто земля уходит из-под ног, я опустился на диван. Голос Линетты звучал всё дальше и глуше.

В мутнеющем взгляде проступило её лицо. Она плакала – и трудно было понять, от печали или от облегчения.

— Даже если бы все в деревне умерли, даже если бы умерла моя мама… я всё равно выбрала бы вас, Равин.

Она говорила это, продолжая смотреть на меня, захлёбывающегося собственной кровью.

Линетта достала из шкафа банку с цветочным чаем, положила лепестки в чашку и залила горячей водой.

А затем осторожно подняла её обеими руками – неловко, будто ребёнок, который пытается подражать взрослым.

— Так его пьют? Или не так… Может, вот так? Мне сказали, что надо пить его вместе… Знаете, я всегда считала, что этот чай ужасный.

Бормоча себе под нос, она сделала глоток этого водянистого, безвкусного чая.

Затем она придвинула к себе бокал, из которого я пил вино, и снова наполнила его до краёв янтарной жидкостью.

Подняв его, Линетта одним махом осушила чашу. Её маленькое горло судорожно дёрнулось, проглатывая напиток.

Я попытался подняться, но тело лишь захлёбывалось новой порцией крови. Перед глазами всё окрасилось красным.

И тогда взгляд зацепился за кольцо на моём пальце.

Бегство

Карета мягко катила по ночной дороге. Ровный стук колёс о гравий успокаивающе отдавался в темноте. Левина рассеянно смотрела в окно, вглядываясь в ночную тьму.

Разговор в особняке, выражение лица Равина, и тот миг, когда он назвал её сестрой – всё это всплывало в её памяти и тут же таяло.

И вдруг она ощутила, как что-то холодное и хрупкое раскололось на её левом указательном пальце.

Левина машинально опустила взгляд. Парное кольцо, точь-в-точь похожее на то, что она отдала Равину, рассыпалось в её ладони серебристой пылью.

Камень, что мягко светился прежде, потускнел и превратился в обычный серый осколок.

— Остановите карету.

Её голос был пронизан ледяным холодом.

— Что? Госпожа, но мы ведь почти прибыли в столицу…

— Я сказала – остановиться.

Кучер в смятении дёрнул поводья. Карета со скрипом встала.

Левина распахнула дверцу и, не раздумывая, спрыгнула наружу. В тот же миг она вскочила на козлы и толкнула в сторону ошарашенного кучера.

Из-за пазухи она выхватила короткий кинжал, окутала его магией и резко перерезала одну из кожаных упряжей.

Затем прыгнула в седло на одного из коней и взмахнула поводьями. Животное сорвалось с места и бешено помчалось во тьму.

Холодный ночной ветер хлестал её лицо, в ушах стоял лишь свист ветра.

Она мчалась, пока, наконец, перед ней не появился флигель. Конь, тяжело дыша, остановился.

Левина суровым взглядом уставилась на запертые железные ворота. Никто не собирался открывать.

Не слезая с седла, она протянула руку и прошептала короткое заклинание. Воздух дрогнул, и ворота, словно изнутри вдавленные невидимой силой, рухнули, разлетаясь обломками.

Она въехала во двор, и деревянная дверь особняка постигла та же участь – её разнесло вдребезги.

Спрыгнув с коня, Левина без тени колебания бросилась прямо к комнате Равина.

Всю дорогу по коридору слуги в ужасе расступались перед ней, избегая её взгляда. Но Левина никого не видела. Перед глазами у неё была лишь одна цель – закрытая дверь.

Стоило ей распахнуть её, как в нос ударил резкий запах крови.

Комната выглядела ужасающе. Равин лежал на полу возле дивана, его тело содрогалось, а изо рта вырывались тёмные сгустки крови. Рядом в таком же состоянии была распростёрта Линетта.

А неподалёку – дворецкий. Он с невозмутимым видом, словно это была обычная пыль, вытирал с пола кровавые следы.

Встретившись с Левиной взглядом, он на мгновение растерялся, но затем поспешно попытался вернуть себе спокойствие.

— Госпожа… п-почему вы здесь…

Начал он лепетать оправдания.

Но не успев даже договорить, из его коленей и плеч пронзительно вырвались чёрные шипы. Они разорвали его конечности в одно мгновение. И даже крик не сорвался с его губ – изо рта у него тоже проросли шипы. Тело дворецкого рухнуло на пол.

— Немедленно приведите врача! Нет, священника! Священника сюда! Самого ближайшего! Всё равно какого! Немедленно!

Голос Левины сорвался в крик, полный ярости и отчаяния. Слуги в ужасе заметались и бросились врассыпную.

Прошло немного времени, и из нижней деревни, задыхаясь на бегу, примчался старый священник. Увидев картину в комнате, он побледнел.

Дрожащими руками он возложил ладони на тело Равина, уложенного на кровать, и на Линетту, усаженную в кресло. Он излил на них в полной мере святую силу, и оба погрузились в мягкое сияние.

Но ничего не изменилось. Свет быстро угас, и они всё так же содрогались, захлёбываясь кровью.

— Э… это не обычный яд, Моих сил… их не хватит. Я могу лишь ненадолго удержать их жизнь, но в итоге они всё равно умрут. Нужно звать кого-то куда более могущественного…

Голос священника отчаянно срывался.

В голове Левины всплыло лишь одно лицо. Эстель. Только эта сумасшедшая святая могла что-то сделать.

— Перенесите их обоих в церковь. Чтобы к моему возвращению они были живы, чего бы это ни стоило. Если с ними что-то случится… я приложу все усилия, чтобы никто здесь не ушёл живым.

Прорычала Левина, сверля священника взглядом.

После того как дворецкий оказался предателем, она не могла доверять никому из слуг особняка.

Не теряя ни секунды, Левина вновь выбежала наружу.

Она должна была привести святую. Чем скорее, тем лучше.

Вскочив на коня, Левина рванула в ночной мрак.

****

Когда я пришёл в себя, первым, что я увидел, был потолок, расписанный церковными узорами.

Затем до носа донёсся лёгкий аромат трав. Вместо металлического запаха крови в воздухе витал умиротворяющий запах.

— Очнулся?

Голос прозвучал сбоку. Я повернул голову и увидел лицо, одновременно знакомое и чужое: серебристые волосы, игриво блестящие красные глаза.

Эстель.

Та, кого я, казалось, не должен был встретить в этой жизни.

— Когда я Левине все уши прожужжала, что хочу глянуть на тебя – она даже слушать не стала. А теперь, гляди-ка, сама умоляет, чтобы я пришла к тебе…

Эстель сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрела на меня. Голос её был неожиданно спокойным.

Она уставилась на меня, и взгляд её помутнел, фраза оборвалась на полуслове.

Может, у меня снова предсмертный бред? Какая разница.

Смотреть на Эстель, которая не помнила меня, оказалось куда тяжелее, чем я мог представить.

Увидев мои слёзы, она вздрогнула всем телом. Затем, словно под гипнозом, подошла ближе и крепко обняла меня.

Хотя сейчас для неё мы должны были быть незнакомцами, она обнимала меня совершенно естественно, без всякой неловкости.

Я вновь ощутил запах яблока, исходивший от её волос, и тепло её тела…

И вдруг меня сотряс приступ кашля.

— Кха-кха!

— Ах… моя одежда.

На её ослепительно белое облачение священницы брызнула густая тёмно-красная кровь.

— Лежи спокойно и отдыхай. Из-за тебя Левина была готова перебить тут всех.

Договорив, она снова уложила меня на постель. Слушая её голос, я подумал, что, похоже, всё-таки ещё жив.

— Линетта…

С трудом выдавил я охрипшим голосом.

— Служанка, что была со мной…

Эстель на мгновение задержала на мне взгляд.

— Пока жива. Но это всего лишь «жива» – и не больше.

После этого, бросив, что пойдёт переодеться, Эстель вышла.

И тут же, спустя минуту, дверь резко распахнулась, и вбежала запыхавшаяся Левина.

Её вид был ужасен: волосы растрёпаны, дорогой наряд, измазанный грязью и пылью, местами изорван.

Под налитыми кровью глазами залегли глубокие чёрные тени.

Левина, увидев меня, не заплакала. Лишь её плечи подрагивали. И потом она медленно подошла и крепко обняла меня.

— Ах, Равин… мой, мой Равин…

Она долго не отпускала меня из объятий.

— Тебе нельзя оставаться в флигеле. Пойдём в главный дом. Будешь жить рядом со мной… нет, прямо в моей комнате. Я никого не подпущу. Никто больше не посмеет прикоснуться к тебе. Я не позволю.

Её слова становились всё более сбивчивыми.

—Я не подпущу к тебе ни мать, ни слуг, ни кого-либо ещё. Всё, чего ты захочешь – еда, вещи – я сама всё принесу. Я больше не позволю словам матери на меня влиять и не позволю никому помыкать тобой… Так что…

Она осеклась. Её взгляд остановился на моём лице.

Левина осторожно вытерла кровь у моих губ и какое-то время не отводила глаз от них.

— Как… как ты себя чувствуешь?

— …Нормально

Стоило мне произнести это «нормально», как тело снова скрутило, будто изнутри выворачивало. Но всё же это не сравнится с моими смертями. Повеситься или сгореть в огне – было куда страшнее.

— Кстати, ты знаешь, кто тебя отравил?

Голос Левины стал тяжелее.

— Бокал был всего один, и та служанка упала рядом с тобой, так что сперва я подумала, что вино, которое я привезла, подменили. Но бутылка оказалась мне незнакомой.

Она вытерла кровь с руки носовым платком, аккуратно сложила его и положила обратно в нагрудный карман.

— Это вино достал дворецкий. А ещё… кто-то видел, что Линетта общалась с ним наедине…

Я перебил её:

— Я выпил, потому что не хотел, чтобы она умерла. Она собиралась умереть прямо на моих глазах.

— Что?... Ты с ума сошёл?!... Хаа…

Лицо Левины исказилось, и она чуть не сорвалась на крик, но в итоге шумно выдохнула и уже спокойнее добавила:

— Впрочем, теперь уже не важно.

— Что ты имеешь в виду?

Нехорошее предчувствие кольнуло меня.

— Она всё равно умрёт.

Услышав эти слова, я пошатнулся и, цепляясь за остатки сил, поднялся с места.

Левина подхватила меня, чтобы я не рухнул, и повела куда-то дальше.

Это была одна из комнат церкви. Линетта лежала на кровати, всё её тело корчилось в судорогах, а изо рта, носа, ушей и глаз сочилась тёмно-красная кровь.

Она издавала лишь хриплые, полные боли стоны.

Я бездумно смотрел на неё, не в силах отвести глаз.

Левина склонилась ко мне и прошептала прямо в ухо. В её голосе не слышалось никаких эмоций:

— Вместо того чтобы убить её самой, я решила оставить так. Пусть доживает вот в таком виде.

Я, пошатываясь, сделал несколько шагов и подошёл ближе. А затем тихо позвал:

— Линетта.

Ответа не было. Лишь новый приступ кашля, и брызги густой крови осыпали её лицо.

Я медленно обернулся к Левине. И опустился на колени перед ней.

— Спаси Линетту. Я сделаю всё, что угодно. Даже если ты попросишь меня умереть. Только прошу тебя, спаси её.

Я в отчаянии вцепился в неё. Левина крепко прижала меня к себе.

— Что ты такое говоришь? Зачем мне убивать тебя? Ты же мой любимый брат.

Я поднял голову и посмотрел ей в лицо.

Она улыбалась.

Бегство

Меня и Линетту перевезли в главный особняк. С тех пор, как мы там поселились, прошло уже немало времени.

Но именно сегодня особенно ясно вспоминалось её лицо – искажённое болью, захлёбывающееся тёмно-красной кровью.

Левина сказала, что она жива. Жива… только и всего.

Я так и не решился увидеть её сам. Не знал, каким лицом встретить, какие слова сказать, если вдруг снова окажусь рядом.

Я вернулся в комнату, которую Левина выделила мне. Она находилась прямо рядом с её собственными покоями.

В моих руках сейчас лежала раскрытая книга, но буквы совсем не складывались в слова. Они просто плавали по бумаге, не оставляя смысла.

И тогда прямо в воздухе передо мной проявилось полупрозрачное окно. Я теперь уже совсем не уверен – может, это всего лишь мои галлюцинации?

К несчастью, психиатров для сгоревших заживо вряд ли существуют.

[Соберите концовки. 3/?]

[Полученная награда: эхо]

[Награда: возвращение в изначальный мир, ???]

Я тупо уставился на окно системы.

Я чувствовал, что что-то меняется, но вот что именно, не мог сказать. И оттого в душе я каждый раз колебался – вдруг изменившаяся Серафина всё же поверит мне.

В памяти всплыл самый первый момент, с которого я и начал регрессию, когда я выстрелил себе в голову перед Левиной.

Как же всё до такого докатилось? Честно говоря, переспрашивать себя не хотелось. Всё равно услышу от самого себя лишь дурацкий ответ.

Не все, кто оказался на улице, заслужили этого. Но чаще всего причины вполне просты.

Я был не исключением. Раз я живу вот так позорно, значит, проблема во мне самом – мне просто не хватает мозгов.

Сначала я думал только о возвращении обратно. Но теперь…

Комната вдруг показалась невыносимо душной. Аккуратные обои, дорогая мебель – всё это в одно мгновение наложилось в памяти на стены темницы, где я когда-то был заключён.

В конце концов я захлопнул книгу и поднялся с места.

Открыв дверь, я вышел в коридор. Он был длинный и тихий.

Коридор, существовавший лишь в памяти «Равина», был всё равно до боли знакомый.

С обеих сторон на меня смотрели равнодушные взгляды – портреты людей, когда-то принадлежавших семье Эдельгард. Где-то в самом конце должен висеть и мой детский портрет.

Отец настоял на том, чтобы его написали и повесили, несмотря на сопротивление всех остальных.

Я оставил их холодные взгляды позади и пошёл без цели вперёд.

И на повороте столкнулся с кем-то.

Это была женщина средних лет в изящном платье.

Герцогиня. Мать Левины. Та самая, что отравила меня и Линетту.

Увидев меня, она слегка сузила глаза, и в её взгляде мелькнуло мгновенное замешательство.

— Ты… почему ты здесь?

В её голосе смешались удивление и настороженность. Я подумал, что, возможно, она и вправду не знала о моём присутствии в особняке.

И неудивительно: с тех пор как меня перевезли в главный дом, я ни разу не выходил из своей комнаты. Даже еду приносила сама Левина, складывая в комнате мягкие, но пресные булки.

— Госпожа-наследница привела меня. Сказала, что не может спокойно смотреть, как человек, некогда принадлежавший дому Эдельгард, скитается по улицам.

Герцогиня на мгновение задумалась, затем её губы тронула мягкая улыбка.

— Впрочем… мы так давно не виделись. Раз уж ты здесь, может, уделишь мне немного времени для беседы?

Отказаться в такой обстановке было невозможно.

Мы направились в оранжерею позади особняка. Сквозь стеклянный потолок лился мягкий послеобеденный свет.

Внутри стоял тёплый влажный воздух, насыщенный ароматами незнакомых цветов.

Герцогиня не спешила начинать разговор. Она медленно прогуливалась среди растений, легко касаясь их ладонью. Казалось, от её прикосновений листья едва заметно дрожали.

Наконец, остановившись у голубого цветка с фиолетовым оттенком, она без колебаний сорвала его.

Тонкий стебель с хрустом переломился. Этот звук прозвучал слишком ясно – или мне лишь показалось?

— Похоже, ты занял немалое место в сердце Левины.

Тихо произнесла она.

В этот момент слуги внесли на серебряном подносе сладости и чай.

На столе появились две белоснежные чашки и тарелка с печеньем. Из чайника, откуда поднимался пар, распространялся тонкий аромат.

Передо мной поставили чашку, но я так и не притронулся к нему. Слишком свежа была в памяти сцена, как я захлёбывался кровью.

Герцогиня, будто не замечая моей настороженности, взяла печенье и изящно откусила кусочек.

— Ты был таким с самого детства. Ребёнком, которого все любили. И я тоже любила тебя. Ведь в конце концов ты же дитя Эдельгардов.

Её голос звучал так спокойно, что на миг можно было бы принять её за мать, встречающуюся со своим сыном после долгой разлуки.

— И всё же я никак не пойму, как ты так сблизился с Левиной. Эта девочка не из тех, кто легко раскрывает душу. Она ведь наследница рода Эдельгард.

— Не знаю. Видимо, она просто решила отнестись ко мне благосклонно.

По крайней мере для меня это было правдой. Герцогиня издала короткое «хм», будто давая понять, что не верит мне.

— Ах да, кажется, её зовут Линетта? Девочка, что появилась примерно в то же время, что и ты. Говорят, она сильно пострадала в флигеле и теперь получает лечение здесь. Может, тебе что-то об этом известно?

Она смотрела на меня так, будто сама не ведала ничего, и при этом умело нащупывала мою реакцию.

— В последнее время Левина всё чаще ездила в тот домик. А потом вдруг заявила, что там есть тяжело больная девочка, и переселила её в особняк. Даже комнату ей выделила. До такой степени оберегает, что даже меня, собственную мать, не подпускает.

— Понятия не имею, о ком вы говорите.

Я чуть подвинул от себя чашку с чаем. Она мягко скользнула по столешнице, не издав ни звука.

Герцогиня недовольно нахмурилась, но почти сразу снова натянула привычную улыбку.

— Нахальство твоё никуда не делось. Значит, собираешься и дальше жить здесь?

— Не знаю.

— Ты сильно изменился… В отличие от прежнего, ты менее осведомлённый. Почему, как думаешь, твоя мать…

Я перебил её:

— Слишком многое пришлось пережить.

Разговор ещё несколько раз возвращался к пустой вежливости и мелким темам. И вдруг герцогиня произнесла так буднично, будто говорила о погоде:

— Ты красив, как и твоя мать. И конец у тебя будет похожим.

Я промолчал.

Она подняла чайник и стала наливать в мою чашку. Чай поднялся до краёв, но она не остановилась.

Горячая жидкость перелилась через край, заполнила блюдце, а затем – и на стол, расплывшись по белой скатерти причудливым узором.

— Чувствуйте себя как дома пока что.

И, оставив за собой чашку, к которой я так и не притронулся, и мокрую скатерть, герцогиня вышла из оранжереи.

Её шаги стихли вдали, и снова воцарилась тишина. В оранжерее остались лишь я и залитый чаем стол.

****

Вскоре после моего возвращения в комнату раздался стук в дверь.

*Тук-тук*

После короткого постукивания вошла Левина.

— Ну, теперь хоть стучишься.

В первые дни она даже не удосуживалась постучать: входила, рылась в вещах или приносила новые, независимо от того, спал я или бодрствовал.

Но на мои слова она никак не отреагировала и сразу перешла к делу:

— Днём ты выходил из комнаты.

Её голос звучал спокойно, но в нём проскальзывала резкость.

— Ты бродил по коридорам без моего разрешения, а потом ещё и разговаривал с матерью наедине. Ты в своём уме?

Она подошла ближе, и, понизив голос, продолжила:

— Ты хоть понимаешь, что она могла с тобой сделать? Я же сказала – оставайся в комнате.

Левина схватила меня за плечи и силой развернула лицом к себе. Её глаза тревожно дрожали.

— Ты нигде не поранился? Ничего подозрительного не ел и не пил?

Она внимательно осматривала моё лицо, взглядом скользила по телу, будто ища малейший след опасности. Я не ответил. Лишь позволил её рукам изучать меня.

— Ничего не случилось.

— И тебе не страшно?

— Что именно?

— Ты мог умереть.

— Ну, умер бы – и всё.

Такое безразличие явно её раздражало.

— Когда ты был в флигеле, с той служанкой… то хотя бы иногда улыбался. Хотя бы выглядел живым. А сейчас…

Я промолчал.

— Равин, если ты умрёшь, умрёт и та девчонка. В конце концов, именно эта ничтожная служанка погубила тебя.

Она сжала моё лицо ладонями, заставляя смотреть прямо ей в глаза. Холодные пальцы жгли кожу на щеках.

— Если ты умрёшь, я и эту служанку убью.

Её взгляд. Каждый раз, когда наши глаза встречались, меня всегда пугали эти холодные, бесстрастные глаза. Сейчас я делал вид, что мне всё равно. Но в глубине души – как тогда, в детстве, так и сейчас – я знал: она и вправду способна убить человека, не дрогнув.

Я поймал себя на мысли: «Было бы неплохо, если бы она избавилась от Кайла». Но обстановка явно не располагала к ответу, и я решил промолчать.

Пока в голове вертелись эти пустые мысли, я вдруг почувствовал неладное в словах Левины.

— …Постой. Кого ты убила?

— Я всего лишь убрала причину, из-за которой та девчонка совершила такую глупость.

Я хотел было спросить дальше, но, встретившись с её лицом, отказался от этой затеи.

Я вдруг отчаянно потянулся за сигаретами, хотя огонь по-прежнему пугал меня.

С моих губ сорвался глухой смех.

Бегство

На следующее утро меня разбудил стук в дверь. Хотя, точнее сказать, я и не спал вовсе – после ухода Левины я не мог сомкнуть глаза.

— Равин, ты внутри?

Раздался её голос. Я тихо отозвался:

— Входи.

Дверь открылась, и вошла Левина. На лице у неё застыло странное, чуть неловкое выражение. Она осторожно присела на стул рядом с моей кроватью.

— Вчера… я слишком остро отреагировала. Прости. Тебе, наверное, было тяжело.

Она начала с извинений. Я молчал и просто смотрел на её лицо. Вчерашней ледяной суровости в нём больше не было – осталось лишь усталость и тень вины.

— Это, наверное, прозвучит как оправдание…

Левина медленно обвела взглядом картины, висевшие в комнате, и заговорила вполголоса:

— На самом деле, Равин, сейчас у меня не так много возможностей, как кажется. Моё положение не зависит от того, насколько хорошо я владею магией или какими способностями обладаю.

Она легко запрыгнула на край стола и, покачивая ногами, продолжила:

— Хотя, нет… сказать точнее, возможностей у меня много, но далеко не за всё я могу потом расплатиться. Я хоть сейчас могла бы столкнуть мать, что ненавидит тебя, с террасы. Но… всё равно это много не изменит.

Передо мной предстала совсем иная – почти детская – сторона её сущности, никак не вяжущаяся с привычной безупречной собранностью. И, конечно же, сам «Равин» никогда прежде не видел Левину такой.

— У меня нет никого, кому я могла бы показать себя в таком виде… и никого, кто вообще хотел бы это видеть. Ты же понимаешь, да? Ах, конечно, я знаю, что это мой выбор.

Сказала она с лёгкой, почти смущённой улыбкой.

— И всё же иногда… мне становится душно. Не то чтобы чувствовала себя опустошённой или потерянной… но такие вот чувства иногда всплывают.

Левина взяла со стола ручку и начала лениво перекатывать её в пальцах.

— Я всё думаю: сколько ещё нужно ждать, сколько ещё усилий приложить, чтобы однажды перестать обращать внимание на родню, на мать, на тебя, на всех вокруг и просто действовать так, как хочу? Но поскольку ты уже рядом со мной, мне кажется, что я почти достигла своей цели…

На эти слова я спросил всё так же тихо:

— Так что же ты на самом деле хочешь мне сказать?

Левина лишь пожала плечами, улыбнулась и прекратила крутить ручку, легко положив её обратно на стол.

— Это просто пустая болтовня. Старшая сестра ведь может иногда пожаловаться младшему брату, верно?

Мы молчали какое-то время. Солнечный свет, пробиваясь сквозь окно, освещал клубящиеся в воздухе пылинки.

Я не хотел слышать голос Левины. Не то чтобы он был неприятен, просто слушать его не хотелось. Будто с каждой её фразой становилось всё труднее дышать.

— Эстель говорила… Ах, ты, наверное, не знаешь её по имени. Святая…

Снова заговорила Левина.

— Она сказала, что та служанка почти поправилась. Когда будешь готов, я устрою вам встречу.

После этого Левина ушла из комнаты, и с тех пор прошло примерно три дня. Все эти три дня я не выходил наружу.

Иногда Левина заходила, принося какую-нибудь еду своего приготовления, заявляя, что мне нужно есть и горячее, однако и это было совершенно безвкусным. Иногда останавливалась ненадолго, чтобы проверить, как я выгляжу.

И, как и обещала, она устроила нам с Линеттой ужин наедине.

Это была небольшая столовая особняка. Ею пользовались так редко, что в воздухе смешивались запах свечного воска и старого дерева, перебивая лёгкую затхлость.

Я пришёл раньше и уже сидел за столом, когда через какое-то время дверь открылась и вошла Линетта.

На ней было белое платье, а не та старая поношенная форма служанки, что она носила в флигеле. Лицо её всё ещё оставалось бледным, но по сравнению с прошлым в нём проступил лёгкий румянец.

— Господин! Ах нет, что я… мы же договорились звать вас Равином. Равин, я так рада снова видеть вас! Честно, даже словами не передать, как я счастлива.

Линетта улыбнулась так же ярко, как прежде. Но в этой улыбке что-то резало глаз – она казалась неестественной, словно тщательно прорисованная прекрасная, но безжизненная картина.

— Никогда бы не подумала, что госпожа-наследница сделает для меня столько. Наверное, это значит, что я, в конце концов, выбилась в люди, да? В честь этого обязательно куплю вам в столице кучу вкусностей, господин! Вы ведь так любите, когда вас угощают!

Она села напротив меня. Слуги молча внесли блюда: тарелку горячего супа, свежеиспечённый хлеб и аппетитно выглядевший стейк.

Мы начали трапезу молча, и единственным звуком, заполнявшим столовую, был звон ножа и вилки о посуду.

— Кстати… как вы всё это время жили?

Первой нарушила тишину Линетта.

— Да так, в комнате сидел, книги читал. А ты?

— Ну, я-то… целыми днями просто лежала…

Она подняла нож, собираясь нарезать стейк, но вдруг замерла.

— Как себя чувствуешь?

— Ах, уже всё прошло! Я теперь совершенно здорова!

Поспешно ответив, Линетта затем украдкой взглянула на меня и вновь принялась за еду. Казалось, она собиралась что-то сказать, но всякий раз останавливалась, не решаясь открыть рот.

— Господин… то есть, Равин…

Наконец тихо произнесла Линетта. Она опустила голову, уставившись только в тарелку.

— Вы разве… не ненавидите меня?

В её голосе проскользнула едва заметная дрожь.

— С чего бы?

— Ну… ведь я… пыталась убить вас.

Её слова становились всё тише.

— Всё в порядке. Это же я сам отобрал у тебя бокал и выпил.

После этого Линетта замолчала. Я же поспешил сменить тему – не хотелось разговаривать с ней о мрачном. Впрочем, я и вообще ни с кем в мире не хотел заводить такие разговоры.

— Кстати, здесь тебе не было неудобно? Как тебе главный особняк?

— Ах, да! Совсем нет! Я раньше только представляла себе на основе слухов, насколько главный особняк огромный и роскошный, но пожив здесь – это ощущается совсем иначе. Разница просто колоссальная. Даже когда я впервые вошла во флигель, у меня челюсть отвисла от удивления, но главный дом всё же несравним.

С восхищением ответила Линетта.

— Да, он большой.

Отозвался я равнодушно. С этим домом у меня было не так уж много хороших воспоминаний.

— А ещё я впервые встретила святую! Она словно сошла с картины, такая красивая. И даже благословение мне даровала.

С улыбкой добавила она, будто искренне радуясь. Но её глаза при этом не улыбались. Взгляд у неё оставался безжизненно пустым.

— Больше нигде не болит?

— Н-нет! Хик… да, ничего не болит! Святая… она лично рядом со мной сидела, рассказывала разные истории, молилась за меня, и лечила… Так что всё в порядке…

Линетта всё ещё притворялась невозмутимой и продолжила есть. Но вдруг по её щекам потекли слёзы. Сначала одна, потом другая — они скатывались вниз и капали прямо на тарелку. Казалось, она даже не замечала этого. Не вытирая их, Линетта просто молча продолжала резать стейк.

— …Линетта.

Негромко позвал я. Её рука на миг застыла.

— Да?

Переспросила Линетта и чуть наклонила голову. Лишь тогда она неосознанно коснулась глаз и обнаружила на пальцах влажный след.

Похоже, только в этот момент она поняла, что плачет. Но растерянности на лице не появилось – словно ничего не произошло, она спокойно вытерла глаза рукавом.

— Этот стейк такой вкусный… В том месте, где я жила раньше, о такой еде даже мечтать нельзя было.

Линетта, продолжая вытирать слёзы.

— Помните, у нас мясо всегда было жёстким, поэтому, когда вы приходили, мы подавали только долго тушёное рагу. А вы, должно быть, с детства ели только вот такие блюда.

Её голос звучал привычно беззаботно, но за этой лёгкостью я ясно чувствовал спрятанное горе.

На миг она замолчала и прямо взглянула на меня. Её глаза едва заметно дрожали. И потом, почти шёпотом, словно раскрывая тайну, Линетта произнесла:

— Я слышала, что все жители деревни… погибли.

Слова её были так спокойны, что от этого они звучали почти нереально.

— Говорят, будто все они оказались еретиками.

Добавила она тем же ровным тоном и положила в рот новый кусочек стейка.

— Хотя я сама не очень понимаю… Мы в церковь редко ходили. Чтобы дойти туда, нужно было полдня идти по глухим дорогам. Может, именно это и стало проблемой.

Спокойно размышляя вслух, продолжила Линетта. Затем медленно, очень медленно пережёвывала раз за разом мягкий кусочек мяса.

— Если сама святая сказала, значит, это правда… Старосту забрали, остальных казнили… А мама…

Голос Линетты оборвался. Она лишь закусила губу, и её плечи мелко задрожали.

— Я спросила у святой, что стало с мамой. Но она только слегка улыбнулась… и не ответила ничего.

Я молчал. Сейчас никакие слова не помогут ей.

— Госпожа-наследница сказала, что святая сама возглавила отряд церковных рыцарей. Но дальше… ничего больше не рассказала.

На губах Линетты по-прежнему оставалась натянутая улыбка, но уголки на краях заметно дрожали. Эта искусственная улыбка только сильнее делала её страдания ещё более мучительнее.

— Господин, скажите… может, это наказание за то, что я встретила вас и осмелилась стать счастливой? Или же за то, что, будучи всего лишь служанкой, посмела хранить чувства к мужчине более высокого положения в своём сердце?…

Линета начала бессвязно бормотать, сбиваясь на обрывках фраз. Её голос всё больше захлёбывался в рыданиях.

— А может, это за то, что я пыталась вас убить, но даже этого толком не смогла… Или за то, что хотела покончить с собой, поэтому Бог низверг на меня кару? Может быть, потому что я выбрала жителей деревни и маму, а не вас, Равин… вот почему их всех…

Голос её сорвался, и она не смогла договорить. Она вновь потянулась к стейку, будто ничего не случилось. Но плечи её тряслись так сильно, что удержать вилку и нож было для неё пыткой.

— Линетта.

— …Да.

— Может, нам вдвоём… без других… убежать куда-нибудь? Куда угодно.

Линетта в ответ улыбнулась, но в этой улыбке не было радости.

— Я не могу никуда уйти, господин. Равин… нам некуда бежать.

Бегство

— …Я провожу тебя до комнаты.

В ответ Линетта лишь молча кивнула. Она поднялась со стула и пошла следом за мной.

Коридор был длинным и тёмным. Лишь редкие канделябры на стенах разгоняли мрак тусклым светом. По холодному мраморному полу гулко отдавался только наши шаги.

Линетта тихо шла почти в полушаге позади, словно тень. Почему-то мне вспомнился тот день, когда я шёл к заднему двору флигеля. Тогда молчала Серафина. Теперь – Линетта.

Мы остановились перед её комнатой. Тяжёлые деревянные двери были плотно закрыты.

— Спокойной ночи.

Линетта не ответила. Она лишь слегка ухватилась за мой рукав. Я чувствовал: стоит приложить лишь немного сил, и это хрупкое прикосновение оборвётся. Поэтому я ждал, что она что-нибудь скажет, но её губы так и не разжались.

Через несколько мгновений пальцы её ослабли. Рука, державшая мой рукав, безвольно разжалась и соскользнула вниз.

— …Простите.

Шепнула Линетта и слабо улыбнулась. Затем развернулась, открыла дверь и скрылась за ней. В коридоре глухо прозвучал звук закрывающейся створки.

Я ещё немного постоял на месте, а потом двинулся дальше.

Вернувшись в свою комнату, я не стал зажигать свет. Просто замер, пока глаза не привыкли к темноте. Спать мне не хотелось, но я жаждал сна.

Сквозь окно пробивался бледный свет луны, очерчивая смутные силуэты предметов. Дорогая мебель. Мягкая кровать. Толстый ковёр.

Ничего не изменилось… Вдруг мне пришло в голову именно это.

Все словно лишь делают вид, что изменились. В том числе и я сам.

С того самого дня, когда на глазах у Левины направил себе в висок револьвер, холодное ощущения металла от оружия, казалось, всё ещё сохранялся в ладони.

Потом я повесился. Думал, что в этот раз всё точно изменится. Что стоит просто умереть – и тогда, какой бы меня ни ждал финал, всё как-то решится само собой.

Я верил, что, может быть, смогу вернуться туда, откуда пришёл. Хотя уже в тот миг, как верёвка сдавила горло, мысли мои переменились.

В итоге я не изменился нисколько. Всё, что я делал – это лишь умирал.

И даже смерть была не моим выбором. Я просто позволял обстоятельствам толкать себя туда, где в конце ждал только тупик.

Так было и тогда, когда я следовал за Эстель. Я всего лишь шёл с ней рядом, вдыхал дым её сигарет, слушал её слова. Потому что так было проще.

Ведь гораздо легче было быть ведомым, чем самим что-то решать и нести за это ответственность.

С тех пор как я стал «Равином», настоящих счастливых моментов было не много.

Когда Серафина впервые приняла моё письмо. Правда, лишь до того момента, как она бросила его, будто мусор.

Когда Левина, словно нехотя, всё же сказала, что я хотя бы стараюсь. В тот миг мне действительно показалось, что я способен что-то изменить.

Тогда я ещё верил: я знаю всё наперёд, я в мире, который мне знаком, и если просто буду действовать правильно, всё сложится идеально. Эта беспочвенная уверенность переполняла меня.

А ещё были те дни, когда я вместе с Линеттой босиком гулял по лесной тропе возле флигеля, плескался в реке и смеялся, заходил в деревню и ел простую еду, приготовленную какой-нибудь тётушкой. Да, именно тогда я был по-настоящему счастлив.

Просто жить, не думая ни о чём, в тишине и покое. Этого мне было достаточно.

Но и это я в конце концов разрушил. Просто потому что мне захотелось быть счастливым, я потянулся к Линетте.

Не знаю – это все рядом со мной становятся такими, или же я сам ищу только тех, кто обречён на несчастье. Может, в этом и нет разницы.

Если бы я не появился тогда во флигеле. Если бы Левина не отправила Линетту ко мне.

Она осталась бы обычной служанкой, получала бы пусть скромное, но честное жалованье и жила бы спокойно. Иногда встречалась бы с Кайлом, болтая о пустяках, и, может быть, как и мечтала, съездила бы когда-нибудь в столицу.

А я отнял у Линетты всё. Её семью. Её деревню. Её простую, тихую жизнь.

Забрал так много, а взамен не дал ничего.

Я медленно поднялся. Мои шаги направились к столу. На столешнице лежал револьвер, который я оставил там ранее.

Взяв его в руку, холодный металл вновь тяжело лег в ладонь. Затем плавно поднёс дуло ко рту. Шершавый привкус металла коснулся языка.

И вдруг в ушах прозвучал голос Линетты:

«Я не могу никуда уйти, господин. Равин… нам некуда бежать.»

Я медленно вынул револьвер изо рта. Пальцы ослабли, и он с глухим ударом упал на пол. Звук прокатился по комнате.

Всё равно я опять вернусь туда же. Бежать всё равно некуда.

Одна и та же комната.

Одна и та же Серафина, приходящая снова.

Одна и та же моя сестра, которая тоже приходит.

И один и тот же я, который каким бы путём ни пошёл, всё равно обречён на смерть.

«Я хочу, чтобы меня любили.»

Вдруг в голове мелькнула эта мысль.

Не за то, что я что-то сделал, не за смерть или перемены, а за просто так. Без особых причин. Даже если я останусь никчёмным «Равином», чтобы всё равно любили меня таким, какой я есть. Ведь я ничего плохого не сделал.

Если бы хоть за малейшее изменение, за крошечный шаг вперёд, за то, что я хоть немного стараюсь, меня хвалили и считали достойным – этого уже было бы достаточно.

Но осознавать, что только смерть способна что-то изменить, унизительно. Я боюсь, что лишь тогда, когда я умру, люди обернутся. Словно именно этим я докажу, что я ничтожество, которое заслуживает взгляда лишь в момент своей гибели.

Я опустился на пол и уставился на бутылки в углу. Их принесла Левина.

Одна к одной – редкие и дорогие. Я протянул руку и взял одну из них.

Я сорвал пробку и приложился прямо к горлышку. Крепкий алкоголь обжёг горло, оставляя после себя горечь, сладость и странный, резкий аромат, бьющий в нос.

По щекам потекли слёзы. Я и сам не знал – от вина ли это или от чего-то другого. Ощутимым оставалось лишь горячее жжение, скользящее по коже.

*Тук-тук*

Не знаю, сколько времени прошло, но появилась Левина.

— Равин… Я ведь не для того принесла всё это, чтобы ты пил вот так.

Она ещё что-то говорила, но слова тонули в шуме, будто доходили до меня сквозь толщу воды.

Я лежал на полу, пьяный, и Левина молча подошла ближе. Она остановилась передо мной и долго смотрела сверху вниз.

Я не знал, какое выражение застыло на лице Левины, но её щёки казались необычно красными.

Она медленно наклонилась и крепко обняла меня. Её тело, всегда казавшееся в воспоминаниях большим и надёжным, на деле оказалось удивительно хрупким и маленьким.

И всё же, несмотря на её объятия, тепла я не ощущал. Ни биения сердца, ни дыхания – словно ничего не было.

— Теперь всё хорошо, Равин. Я ведь рядом.

Прошептала Левина. Её голос всё равно звучал так, будто доносился издалека.

Её руки сжали меня сильнее, дышать стало труднее.

Затем она помогла мне подняться и уложила в постель. Движения её были необычайно нежными.

Она убрала мне волосы со лба и, немного поколебавшись, легко коснулась его губами. Прикосновение было холодным, почти чуждым.

Левина устроилась на стуле рядом с кроватью, будто намеревалась сидеть тут, пока я не усну.

Лунный свет падал в окно, высвечивая её профиль. Это лицо, без сомнения, могло показаться красивым любому… но мне почему-то совсем не хотелось на него смотреть.

Сколько я проспал – не знаю. Когда открыл глаза, Левина всё так же сидела на своём месте. Казалось, она даже не заметила, что я проснулся: её взгляд был устремлён куда-то в бледный рассвет за окном.

В профиль она выглядела уставшей. Всегда безупречно прямая осанка теперь едва заметно осела.

— …Левина.

Позвал я хриплым голосом. Она обернулась ко мне сонными глазами.

— Принести тебе что-нибудь попить?

Поднявшись, она прикоснулась ладонью к моему лбу. Холодные пальцы скользнули по коже.

— Протрезвился?

— Похоже на то.

Я попытался подняться. Левина аккуратно поддержала меня за спину.

— Не голоден? Может, принести что-то поесть? Хотя бы тёплый суп.

— Не нужно.

Я оттолкнул её руку. На лице Левины мелькнула тень разочарования, но уже в следующее мгновение она вернула себе привычную холодную невозмутимость.

— Зачем ты это сделал?

Тихо спросила она.

— Что именно?

— Зачем пил до такого состояния.

Я не ответил. Левина тяжело выдохнула.

— Та служанка наговорила тебе глупостей?

Я покачал головой.

— Тогда почему?

— Просто… было тяжело.

От моих слов лицо Левины застыло.

— Уходи. Я хочу побыть один.

— И что ты собираешься сделать? Что если ты вдруг снова столкнёшься с матерью?

— Я ничего не собираюсь делать.

Она придвинулась ближе и взяла мою руку. Холодные пальцы сомкнулись вокруг ладони.

— Равин, верь только мне. Больше никому. Все вокруг – твоя бывшая невеста, служанка, каждый из них хочет лишь воспользоваться тобой. Только я могу быть на твоей стороне, не требуя от тебя ничего.

Её взгляд вцепился в меня с почти болезненным упрямством.

— Поэтому будь рядом только со мной. Даже не думай идти куда-то ещё. Тогда всё… всё обязательно станет лучше.

Бегство

После этого я ел только то, что приносила Левина, разговаривал только с ней и читал лишь те книги, что она вручала, улыбаясь и называя их интересными.

Еда всегда оказывалась вкусной.

Каждый день Левина приходила вместе с одной из служанок и приносила разные супы, свежеиспечённый хлеб, нежное мясо. Порой к этому добавлялись странные на вид фрукты, которых я раньше никогда не пробовал, или сладкие десерты.

Со временем её визиты становились всё дольше. Сначала она просто ставила еду и, сказав пару слов, уходила. Но вскоре стала ждать, пока я поем, усаживаясь на стул рядом.

А потом и после трапезы не спешила уходить – сидела и вела лёгкие, ни к чему не обязывающие разговоры.

— Говорят, сегодня в столице поставили новую оперу. Отзывы неплохие. Может, как-нибудь вместе сходим посмотреть?

— Ещё я наняла одного талантливого художника. Думаю попросить его написать твой портрет. Хочу сохранить тебя таким, какой ты сейчас.

Левина говорила без остановки, неважно отвечал я или молчал. Иногда, когда я кивал или бросал короткий ответ, её лицо озаряла лёгкая улыбка.

Стоило мне как-то обмолвиться, что скучно, на следующий же день в комнате появилась новая книжная полка. На ней теснились разные романы.

Книги, что она приносила, в основном были о любви. Иногда попадались провокационные истории о запретных отношениях, но и они читались на удивление легко.

И в этих историях все герои, кем бы они ни были и что бы с ними ни происходило, в конце концов находили своё счастье. Не то, что кое-кто другой.

Иногда, с позволения Левины, я встречался с Линеттой, и мы обедали вместе.

Мы гуляли по оранжерее или проходили по тропинкам за особняком, делясь рассказами о том, как проходили наши дни. Тему деревни мы обходили стороной, будто её никогда и не существовало.

И сегодня мы снова гуляли по оранжерее.

На Линетте было белое платье. Длинная юбка, чуть задевающая землю, мягко колыхалась при каждом её шаге.

— Равин.

Вдруг спросила она, пока мы шли.

— Вы счастливы?

Я остановился. Тёплый и влажный воздух оранжереи липнул к коже, тяжёлый аромат неизвестных цветов обволакивал дыхание.

Я задумался. И всё же… по крайней мере сейчас, несчастным себя я не чувствовал.

— Когда я рядом с тобой.

Щёки Линетты порозовели.

— Я тоже. Больше всего мне нравится, когда я рядом с вами, Равин.

Сказала Линетта с застенчивой улыбкой.

— Наверное, если бы мы встретились в деревне как обычные люди, то давно бы уже поженились, правда?

— Скорее всего, да.

— Сейчас мы бы либо только-только сыграли свадьбу, либо у нас уже было бы один-два ребёнка. А я, будучи такой доброй, стала бы примерной женой и матерью, которая без злости приняла бы всё, что сделали бы вы, Равин.

Мы снова двинулись вперёд.

— Всё сейчас так прекрасно, что мне страшно: будто всё может исчезнуть в один миг. Так же, как быстро исчезли те дни, когда мы вместе провели в флигеле.

Линетта посмотрела на растения вокруг. Она протянула руку и легко коснулась раскрытых лепестков ярко-зелёного цветка.

— Поэтому я не хочу, чтобы вы когда-нибудь забыли меня – именно такой, в этот самый миг, когда я всё ещё прекрасна.

Её голос был тихим, словно шёпот, но я услышал каждое слово отчётливо.

— Да… я не забуду.

— Ах, кстати, я должна переодеться перед ужином.

— Зачем? Это платье и так тебе идёт.

— Нет, оно немного промокло от пота… Мне немного стыдно. Идите в столовую, я скоро приду.

Слегка покраснев, сказала Линетта. Я кивнул и направился к столовой.

В столовой уже был накрыт ужин. Пар от горячего супа поднимался лёгкими клубами, а блестящий сок на стейке переливался в свете свечей. Как и говорила Левина, трапеза выглядела куда роскошнее обычного.

Я сел за стол и стал ждать Линетту.

Но она так и не пришла. Суп остыл, а на стейке жир начал белеть и застывать.

Я поднялся. Возможно, она задержалась в ванной или где-то ещё? С этой мыслью я направился к её комнате.

*Тук-тук*

Я постучал в дверь. Ответа не последовало.

— Линетта, ты там?

Позвал я, снова постучав. Но и на этот раз изнутри не донеслось ни звука. Может, она всё ещё выбирала платье? А может, едва войдя в комнату, просто уснула от усталости?

*Скрип*

Дверь отворилась, и мне открылся вид на её комнату.

Линетта была мертва.

К хрустальному кольцу люстры на потолке была привязана тонкая полоса ткани, сплетённая в подобие верёвки. На её конце, покачиваясь, висела Линетта.

Её босые ноги медленно вращались в воздухе – то вправо, то влево, словно стрелка компаса, потерявшая север.

На ней было белое платье. То самое, в котором я видел её в последний раз.

Её шея была вывернута под неестественным углом, а лицо набухло, налившись тёмно-багровыми и синими пятнами. Из приоткрытого рта безжизненно свисал язык.

Глаза были широко раскрыты, устремлённые в пустоту, но без малейшего проблеска жизни. Они совсем не походили на те ясные зрачки, что смотрели на меня в оранжерее несколько часов назад, — теперь это был мёртвый, стеклянный взгляд, словно у гниющей рыбы.

Каждый раз, когда ветер сквозил через окно, её тело едва заметно раскачивалось, как качели.

*Скрип-скрип*

Звук кольца люстры, выдерживающего её вес, наполнял комнату.

Я смотрел на это какое-то время, затем молча отступил назад, вышел и закрыл за собой дверь.

В коридоре я снова остался один. Старинные портреты на стенах продолжали безразлично глядеть на меня своими пустыми глазами.

Я сел, прислонившись спиной к двери. Дыхание сбилось, грудь сдавило, в голове всё закружилось.

Сделав несколько коротких вдохов, я ударил затылком о стену. Зажал голову руками и снова с силой стукнулся.

Что-то было не так. Наверное, мне показалось. Мне, наверное, просто всё это почудилось.

Возможно, моё прошлое «я» наложилось на реальность. Я ведь не впервой вижу галлюцинации – как горю заживо, как вешаюсь.

Может я просто снова схожу с ума из-за стресса, что я получал от Левины в последнее время.

В этот момент по коридору шла одна из служанок. Заметив меня, она на миг замерла, но, не поприветствовав, попыталась пройти мимо, бросив лишь короткий, косой взгляд. В её глазах смешались презрение и лёгкий страх.

Мне не понравилось, как она посмотрела на меня этими чёртовыми глазами.  Я оторвал голову от стены и шагнул к ней. И взмахнув рукой, ударил её по лицу.

Звонкий шлепок прокатился по коридору. Голова служанки резко дёрнулась в сторону, на щеке проступил яркий отпечаток ладони.

— Убирайся.

На её лице застыл ужас. Она, пошатываясь, почти бегом скрылась вдали.

Я слушал, как её шаги постепенно стихали, и снова оказался один перед комнатой Линетты. Я начал кружить на месте, будто загнанный зверь, всё у той же двери.

Я боялся открыть дверь. Мне не хотелось снова видеть то, что видел раньше. Я хочу думать, что всё это оказалось лишь галлюцинацией.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я снова повернул ручку.

Но внутри всё оставалось таким же. Ничего не изменилось. Линетта всё так же висела там, неподвижная.

Я вошёл и прикрыл за собой дверь. И затем провёл ладонями по лицу, словно пытаясь очнуться.

На полу валялся опрокинутый стул, на который она наверняка взбиралась, чтобы затянуть петлю. Я поднял его.

*Скрип*

Резкий, неприятный звук был необычайно громким.

Рядом со стулом лежала пара белых туфель, которые она сняла заранее. Я поднял их и аккуратно поставил вместе.

Затем сам встал на стул. Лицо Линетты оказалось прямо передо мной.

До носа донёсся слабый фруктовый запах.

Я обнял её за талию одной рукой.

Она ещё не успела остыть… но и тепла уже не было.

Другой рукой я попытался ослабить верёвку, сжимающую её шею. Но узел был затянут так крепко, что никак не поддавался.

Пытаясь одной рукой зацепить узел, мой ноготь сломался, кожа на пальце содралась, но верёвка даже не дрогнула.

В конце концов я сдался и обеими руками принялся развязывать её. Весь вес Линетты тянул всё вниз. Это было тяжёло.

Спустя некоторое время мне наконец удалось ослабить один из узлов. В тот же миг натянутая верёвка ослабла, и тело Линетты резко рухнуло вниз.

*Тудух*

Она безвольно повалилась на пол. Я спустился со стула и уставился на её распростёртое тело.

Я поднял Линетту на руки – она оказалась удивительно лёгкой – и аккуратно уложил на кровать.

Потом несколько раз провёл ладонью по её лицу и, заметив широко раскрытые глаза, осторожно закрыл их. Пришлось провести пальцами по векам несколько раз, прежде чем они окончательно сомкнулись.

Я сел рядом с ней и затем прикрыл свои глаза ладонью. В темноте перед глазами рябили и гасли цветные точки.

Слёз не было. Я даже грусти не чувствовал.

Возможно, в тот день, когда мы снова встретились с Линеттой, у меня уже было предчувствие, что всё закончится именно так.

Ведь у неё были те же самые глаза, что я видел перед собой в зеркале.

Линетта исполнила своё желание.

Я никогда не смогу забыть её последний образ.

Бегство

Левина сказала, что похороны Линетты пройдут скромно.

А уже на следующее утро она пришла в мою комнату, как ни в чём не бывало, и поставила на стол еду.

— Я пригласила и того простолюдина из той деревни, что был с ней близок. Как её земляк и друг, он должен провести её в последний путь.

— Уверен, как только он придёт, то первым делом схватится за меч.

Пробормотал я, рассеянно глядя в окно. Мой голос глухо отразился от стекла.

Левина лишь усмехнулась в ответ.

— Да что может сделать какой-то простолюдин, пусть даже сумевший собрать вокруг себя людей и обладающий крупицей таланта? Пока он не приведёт на земли Эдельгардов хотя бы своего учителя, всё это не имеет значения. Здесь ведь не столица, Равин. Это не то место, где можно чего-то добиться, просто притащив с собой пару сторонников.

Она подошла ближе и мягко массировала мои затёкшие плечи. Эти неловкие движения должны были дать мне понять, как она заботится обо мне. По крайней мере, ей самой так казалось.

— Ты ведь переживаешь потому, что волнуешься за свою сестру, верно?

Я ничего не ответил. Лишь молча принимал её прикосновения.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Левина перестала мять мои плечи, но руки не убрала. Её присутствие за спиной ощущалось как груз, давящий на меня сверху.

— Зачем ты убила жителей деревни?

— По-другому было нельзя.

Отозвалась за моей спиной Левина. Её голос звучал предельно спокойно.

— В той деревне нашли артефакт, которым пользуются еретики. Разве у меня был иной выбор? Я лишь попросила ближайшую церковь оказать содействие, вот и всё.

Она подошла ближе, почти прижалась ко мне и полушёпотом добавила:

— То, что служанку вообще оставили в живых, – уже огромная милость. Всё это я сделала для тебя. Ради тебя её и пощадили. А в итоге она сама лишила себя жизни.

Она мягко развернула меня лицом к себе.

— Так что больше не тревожься. Всё, что могло быть опасным, исчезло. Теперь всё будет хорошо.

Левина улыбалась так, словно все проблемы уже остались позади, словно говорила мне оставить все заботы.

— …Что именно «будет хорошо»?

Спросил я, глядя ей прямо в глаза.

— Что здесь вообще может стать лучше? Нет… разве тут есть хоть что-то, что не может стать хуже?

В тот миг улыбка Левины погасла. Её зрачки дрогнули, выдавая едва заметное смятение.

Я резко дёрнул её за запястье, сжимавшее мою руку. Левина не оказала ни малейшего сопротивления и безвольно рухнула на кровать.

*Скрип*

Мягкий матрас прогнулся под её телом.

Она какое-то время лежала на кровати, потом медленно чуть приподнялась. Сквозь растрёпанные волосы показалось её лицо. Лёжа на постели, она подняла на меня взгляд.

Ни удивления, ни страха в нём не было. Она лишь смотрела на меня странно потухшим взглядом.

Я приблизился и склонился над ней.

Моя рука медленно потянулась к её горлу. Пальцы коснулись тонкой кожи на её шее. Под ними ритмично бился пульс.

Левина положила ладонь поверх моей руки, сжимающей её шею, и мягко провела по ней, словно лаская.

— Сделаешь это?

Услышав её шёпот, я тут же сжал пальцы и начал душить её.

Из горла Левины вырвался хриплый, прерывающийся стон. А её тело забилось в конвульсиях.

Она вцепилась в мою руку обеими ладонями, пытаясь оттолкнуть, но сил у неё не хватало.

Щёки горели красным, глаза налились кровью. Она отчаянно сопротивлялась.

Простыни под ней мялись и путались от её судорожных движений.

— Мы ведь уже проходили через это, помнишь?

Мой голос дрогнул.

— Помнишь, сестра? Хотя, нет… конечно, нет… Всегда только я один помню…

Даже задыхаясь и дергаясь, она не сводила взгляда с меня.

А потом одна её рука медленно отпустила моё запястье и поднялась к лицу. Она очень бережно коснулась моей щеки, словно касалась самого дорогого.

Пальцы провели по лицу и скользнули к уголкам глаз. И от этого прикосновения все силы будто покинули меня.

Я ослабил хватку и отпустил её горло.

— Кх… кха! Хаа… кха… хаа…

Левина закашлялась, с трудом хватая ртом воздух. По щекам у неё текли слёзы, но вместе с тем на лице дрожала слабая улыбка.

— Кха… Равин, ты… кха… ты ведь любишь меня.

— Любишь, вот почему пришёл в этот особняк, вот почему без возражений согласился поселиться во флигеле.

— Поэтому ты оттолкнул эту дрянь Серафину, когда она снова попыталась приблизиться, и остался в моём флигеле, с своей семьёй.

— Ведь так? Скажи, что так…

Она вцепилась в меня. На её шее уже проступал багрово-чёрный кровоподтёк.

…Неужели именно такой любви я жаждал? Нет. По крайней мере, не в такой форме и не с такими чувствами.

Но я не смог оттолкнуть её. Левина обвила меня руками, прижималась к моему телу, и мне тоже вдруг захотелось обнять её в ответ.

Неужели, теперь я готов принять любого, кто приблизится и скажет, что любит меня?

От этой мысли по коже пробежал холодок. Я схватил револьвер, лежавший на столе, и навёл его на Левину.

Она видела направленный ствол, но не отстранилась, всё так же цепляясь в меня.

Я прицелился ей в грудь и спустил курок.

*Бах!*

Выстрел расколол тишину, и тело Левины отшатнулось назад.

Не успев даже закричать, она просто рухнула на кровать. Белая блузка стремительно окрашивалась алой кровью, расползавшейся всё шире.

— Если ты так хотела сблизиться…

Я смотрел на Левину, истекающую кровью.

— Если ты так любила меня, если я для тебя был братом… то зачем ты всё это сделала?

Левина, сжимая грудь, с трудом разомкнула губы.

— Потому что… тебя… рядом… не было.

— Но ведь я был! Ведь ты сама велела мне уйти в флигель, и я туда пошёл!

На эти слова Левина так и не нашла ответа и на миг замолчала.

— Когда ты стала такой важной наследницей рода… разве ты не могла убрать свою мать, что издевалась надо мной?

— Я… собиралась… когда стала бы главой дома… Поверь мне…

— И что толку теперь?! Чёрт возьми, Линетта ведь мертва! Я сам едва не погиб!

Я схватился за голову и сорвался на крик.

— Линетта мертва! Аааргх!

Казалось, Левина ещё что-то говорила, но в ушах гудело так, что я не слышал ничего, кроме нарастающего звона.

Да и какая теперь разница? Всё равно ничего уже не изменишь. Я ведь… просто жалкий беспомощный идиот.

Я ненавидел себя за это, и всё же мне не хотелось признавать, что проблема была именно во мне.

Мне нужен был злодей.

Тот, на кого можно свалить всю вину, кого можно ненавидеть и кого нужно убить. И, к счастью, такие люди рядом нашлись – парочка точно.

Линетта погибла, потому что были убиты жители деревни. А яд она поднесла мне лишь потому, что ей, должно быть, угрожала герцогиня.

Та самая женщина, что с детства издевалась надо мной и, несомненно, убила мою мать.

Любая мысль в итоге возвращалась к ней. Казалось, стоит убить герцогиню – и всё решится.

Я долго сидел, съёжившись перед Левиной, сжимая голову руками и глядя в пустоту. А когда мысли наконец оборвались, поднялся, оставил Левину одну и, распахнув дверь, шагнул в знакомые коридоры особняка.

С детства меня не раз затаскивали в покои герцогини: там били, как псину, а порой ещё и кормили всякими объедками. Так что я слишком хорошо знал, где именно находилась её комната.

В руках у меня было оружие, и потому все слуги, встретившиеся в коридоре, не решались даже взглянуть мне в глаза и в панике разбегались.

Так я дошёл до её комнаты. Остановился, глубоко вдохнул.

А затем со всего размаху выбил дверь.

*Грохот!*

Дверные полотна отворились внутрь, и я шагнул в просторные покои. Там, ошеломлённые, меня встретили дядя Левины, в спешке натягивающий одежду, и сама герцогиня Эдельгард.

— Ра… Равин? Ты… ты с ума сошёл. Я заботилась о тебе, как мать…

Не давая герцогине даже договорить, я выпустил пулю.

*Бах!*

В голове дяди Левины, того же ничтожества, что приходился и мне родственником, тут же образовалась дыра. Он рухнул на пол, так и не успев издать ни крика.

Я перевёл дуло на герцогиню. Она, охваченная ужасом, даже не могла вымолвить ни слова — лишь села на пол и дрожала как осиновый лист.

Мысль о том, что все эти годы мою жизнь отравляли подобные ублюдки, наложилась на воспоминание о смерти матери, и нахлынувшие чувства стиснули горло.

Руки дрожали. Но всё же я сделал выстрел.

Из-за тяжёлого дула пуля угодила не в голову, а прямо в грудь.

Она задыхалась, захлёбываясь кровью, и тянулась ко мне рукой. Я же снова и снова нажимал на спуск, пока не израсходовал все патроны.

Кровь забрызгала всё вокруг. Красные капли усеяли моё лицо и одежду.

Стены и пол превратились в сплошное месиво из алых пятен. Я провёл ладонью по лицу и почувствовал липкую тягучесть.

Сжимая в руке револьвер, я обессиленно прислонился к стене, опустил голову и уставился в пол.

Разлившаяся по полу кровь постепенно добралась и до моих ног.

И вдруг я почувствовал чьё-то присутствие. Я обернулся и увидел Кайла, стоявшего у дверей с окаменевшим, опустошённым лицом. Похоже, он пришёл, чтобы присутствовать на похоронах Линетты.

— Давненько не виделись.

Запах крови стал уж слишком тяжёлым, и я поднялся, шагнув к окну.

— Прости. Наверное, у тебя и так дел по горло, а я зря заставил тебя явиться сюда.

Я распахнул створку, и в комнату ворвался прохладный, свежий воздух.

— Сам не понимаю, что я сейчас делаю.

— О чём ты говоришь?…

— Но в следующий раз… я постараюсь справиться лучше.

Шрам

Левина, пошатываясь, шла по коридору. После того как Равин вышел из комнаты, она лишь на миг перевела дыхание и тут же заставила себя продолжать идти.

Грудь, прострелянная пулей, пульсировала болью. Из грубо залеченной заклинанием раны всё ещё сочилась кровь, пропитывая блузку алыми разводами.

По пути она отмахнулась от испуганных слуг, которые пытались её поддержать. Они бы только мешали.

Продолжая двигаться, в какой-то момент слуг вообще не стало, что казалось странным.

Медленные шаги раздражали. И пол почему-то оказался скользким. Левина несколько раз едва не упала, но, опираясь о стену, всё же упрямо двигалась вперёд.

И, наконец, перед её глазами показалась сломанная дверь.

Это были покои герцогини. Левина остановилась на миг, перевела дыхание и вошла внутрь.

Вид комнаты оказался куда ужаснее, чем она могла себе представить. Пол и стены были залиты кровью, в воздухе густо стоял металлический запах, смешанный с гарью от пороха.

Мать и дядя лежали на полу в крови.

А в самом центре стоял Равин. Он опирался спиной на подоконник и равнодушно смотрел в пустоту.

Его лицо и одежда тоже были усеяны алыми брызгами. В руке он всё ещё сжимал револьвер.

Прямо перед Равином застыл Кайл. С отсутствующим взглядом он смотрел на происходящее, словно не веря собственным глазам.

— Но в следующий раз… я постараюсь справиться лучше.

Сказал Равин, глядя на Кайла. Голос звучал на удивление спокойно.

И сразу после этого он откинулся назад.

Без малейших колебаний, будто встречая долгожданный миг, он бросился назад.

— А…

Из уст Левины вырвался короткий стон. Она хотела закричать, но голос её не слушался.

А в этот момент раздавался чистый, свободный смех Равина.

Он отозвался в воздухе и внезапно оборвался вместе с глухим ударом.

*Грохот*

Что-то тяжёлое рухнуло вниз, и особняк погрузился в тишину.

Левина лишь тогда опомнилась и бросилась к окну. Кайл последовал за ней.

Они посмотрели вниз. В саду, на ухоженной клумбе, лежал Равин.

На первый взгляд он выглядел невредимым: одежда аккуратна, волосы в порядке.

Но тело было вывернуто под жутким, неестественным углом, словно кто-то безжалостно смял куклу. Его глаза оставались широко открытыми, устремлёнными в безоблачное голубое небо. А из-под тела медленно растекалась алая лужа, окрашивая белые лепестки цветов в красный цвет.

Левина долго стояла и смотрела на это. На её лице не отражалось ни единого чувства. Даже слёзы не лились.

Она лишь бездумно взирала на то, что когда-то было её братом.

Она медленно, волоча ноги, вышла из комнаты. Отмахиваясь от слуг, что упрашивали её принять лечение, Левина направилась прямо в сад.

Там она крепко обняла Равина, тело которого уже начинало холодеть. В нос ударил удушающий запах крови.

Левина глубоко вдохнула и долго гладилa волосы брата. Было странное ощущение, будто она уже не раз видела подобную картину. Хотя всё это происходило впервые, на неё обрушилась до боли знакомая печаль.

Ей хотелось найти виноватого. Мать. Отца. Дядю. Серафину. Кайла. Линетту.

Но в конце концов все мысли неизменно возвращались к ней самой. Всё произошло лишь потому, что она сама притянула Равина к себе.

Она хотела стать глупой. Хотела ни о чём не думать.

Но тут же с горечью понимала: она и так уже была достаточно глупой – ведь не смогла уберечь даже единственного любимого брата, позволив ему погибнуть. Глупее этого быть уже не могло.

Левина прижимала его всё крепче, пока кровь подступала к её губам, а зрение заволакивало мутной пеленой. Она гладила голову Равина и не хотела отпускать это тело, которое с каждой секундой всё сильнее холодело.

****

Несмотря на то что произошла трагедия – смерть герцогини, одного члена рода и бастарда, – дело не получило огласки и тихо замялось.

Так было потому, что этого не желали ни Левина, ни сам герцог. Слуги особняка хранили молчание, и слухи так и не смогли пересечь высокие стены поместья.

Через несколько дней Левина обедала с герцогом наедине.

В огромной столовой находились только они двое. Тишину прерывал лишь звон ножа и вилки, касавшихся тарелок.

— Как ты себя чувствуешь в последнее время?

Первым заговорил герцог.

— Чувствовать мне уже нечего.

Ответила Левина, не поднимая головы. Она сделала паузу и спокойно добавила:

— Кстати… мне позволено называть вас отцом?

Её голос звучал всё так же спокойно и бесстрастно.

Герцог замер с ножом в руке, не дорезав стейк. Он не проявил ни удивления, ни гнева – лишь спокойно посмотрел на Левину.

— Довольно прямой вопрос.

Он сделал глоток вина.

— Ты действительно моя дочь. И моё семя. Если сомневаешься, зови хоть самого искусного священника. Та женщина отвратительна, но не настолько глупа, Левина. Ты ведь сама это прекрасно понимаешь.

— А знаете ли вы, что «не такая уж глупая» мать была застигнута с дядей в одной постели?

Спросила Левина. Герцог равнодушно пожал плечами, словно речь шла о пустяке.

— Когда ослеплённые жадностью звери сходятся, такое случается. По крайней мере, похоже, во время твоего зачатия этого ещё не было.

— Вы так говорите, будто всё знали заранее.

— А разве это важно? Если не испытываешь к женщине ни любви, ни привязанности, то должно ли меня волновать – называет ли она себя моей «женой» или нет. Даже если я и оказываю ей любовь, – это лишь роль, не более.

Он сделал ещё один глоток и добавил:

— Всё это мелочи. По-настоящему важно одно… мой сын мёртв.

Герцог залпом осушил бокал, а затем, не дожидаясь слуги, сам взял бутылку и вновь его наполнил.

— Ты тоже мой ребёнок, и я люблю тебя… но не так, как Равина. Ведь он был сыном женщины, которую я действительно любил. Из-за этого твоя мать сгорала от ревности.

Голос герцога звучал ровно, без малейших эмоций, будто он рассказывал давнюю историю.

— Я даже радовался, что он оказался незаконнорождённым. Ведь ему не пришлось бы жить в этом ужасном доме в будущем. Я думал, что где-то в тихом, спокойном месте он мог бы найти счастье… В землях рода Беллуж, которых я бывал когда-то, было умиротворённо и спокойно. К тому же там как раз росла девочка подходящего возраста.

— Если так, то вам вообще не стоило оставлять его в этом особняке. А тихих мест хватает даже у богатых простолюдинов, не только у благородных домов.

Левина продолжила:

— Если бы так случилось, Равин вырос бы счастливым.

— Ребёнок не может быть счастлив, если растёт без родителей.

Безразлично отозвался герцог.

— Но и с родителями немало детей живут несчастливо.

Герцог задержал на взгляд на Левине после её слов. В его глазах что-то едва заметно дрогнуло.

— Левина… а ты любила его как сестра?

Левина на миг застыла. Герцог заметил её заминку, но больше ничего не сказал.

— Мой любимый сын… тот, кому я хотел помочь, но не смог… теперь и вовсе мёртв.

Несмотря на горе, которое пронизывало всю его речь, на его лице не отражалось ни капли печали.

— Если вы его так любили, то должны были защитить его, когда мать издевалась над ним. Должны были заступиться, когда я сама унижала его.

Голос Левины стал громче.

— Я сижу на этом месте лишь потому, что твоя мать усадила меня сюда. Я не мог встать по собственной воле и не мог передать власть по своему желанию. Ты ведь сама это хорошо знаешь.

Тихо произнёс герцог.

— Но всё же вы были главой рода!

— Что ж, с могущественными родственниками за спиной, родившись законной дочерью Эдельгарда, тебе, наверное, кажется, что весь мир так прост?

— Да. Я считаю, что он очень прост. Если бы я заняла место, на котором сидите вы, то смогла бы буквально всё.

Прямо ответила Левина. Герцог выслушал её без тени колебаний и едва заметно усмехнулся.

— Видимо, ты и вправду человек, достойный этого места. А я не был достоин этого положения. Именно поэтому твоя мать и выбрала меня.

— Отец… если вы сами так говорите о себе, то кто же тогда я?

Герцог не ответил на её вопрос. Лишь обронил, чтобы она готовилась занять место главы дома, и поднялся из-за стола, уходя прочь.

Левине показалось, что он не считал её и вовсе за человека. От этого внутри разлилась пустота, и казалось, что она становится всё глубже.

Она осталась одна в огромной столовой, бессмысленно смотря на остывшую еду.

А потом Левина велела позвать Кайла, который всё ещё оставался в особняке. Она знала, что он ждёт лишь похорон Линетты, но в её глазах это не имело значения: ведь даже для Равина нельзя было устроить достойных похорон, а тратить силы на служанку, которую он любил, ей тем более не хотелось.

— Линетта уже уложена в гроб, бальзамирование тоже сделали. Так что забирай её сам: хочешь – похорони, хочешь – выброси в канаву или сбрось у воды. Я дам повозку, остальное не моё дело.

Кайл никак не отреагировал. Он лишь безмолвно смотрел на Левину.

— Говоришь так, будто велишь закопать щенка, которого держала у себя.

Тихо произнёс он.

— А есть разница?

Холодно отозвалась Левина. В её голосе не звучало никаких эмоций.

Кайл на миг потерял дар речи. Он продолжал смотреть на неё и вдруг горько усмехнулся.

— Сначала всех жителей деревни объявили еретиками и перебили. Потом я узнал, что моя подруга детства, которую я считал своей семьёй, покончила с собой в этом особняке. Пришёл сюда – и прямо у меня на глазах тот мерзкий подонок взял да и уложил насмерть ваших благородных господ… да, таких же, как ты… и сам покончил с собой. Так что скажи мне, все дворяне такие?

— Я думала, что нет.

Спокойно ответила Левина, отрываясь от бумаг и глядя прямо на Кайла.

— Но, похоже, именно такие.

Она поднялась из-за стола и медленно подошла к нему. Остановилась совсем близко, напротив его взгляда, в котором горела злость.

— Все до одного – мерзкие, гнилые твари. Ни чести, ни истинного благородства, только удачные родословная и рождение. Вот и кичатся тем, что они «дворяне»… И отныне я стану такой же.

Левина смотрела Кайлу прямо в глаза, произнося каждое слово.

Шрам

Серафина, как всегда, лежала взаперти в своей комнате.

Она не знала, сколько сейчас времени. Плотные шторы на окнах не пропускали даже тонкого луча, и в комнате всё время царила одна и та же темнота.

Утро ли это было, вечер ли – теперь это не имело значения.

Казалось, она давно не появлялась на занятиях и не общалась с теми, кого раньше считала близкими друзьями. Сколько прошло дней – она даже не пыталась считать.

Она лишь лежала, свернувшись калачиком в привычной вмятине на матрасе. Иногда слуги общежития просовывали еду через щель под дверью, и этим она и жила.

Большинство еды так и оставалось нетронутым – хлеб черствел, вода успевала становиться комнатной температуры. Лишь когда голод становился совсем невыносимым, она откусывала пару кусков зачерствевшего хлеба и снова оставляла его.

С тех пор как Равин сказал ей: «Я не могу доверять тебе», время для неё застыло.

Эти слова не уходили из её головы.

И Серафина вспоминала, как легко сама бросала ему те же самые слова.

Когда Равин пытался оправдаться за происшествие с запретным книгохранилищем, когда оказывался втянут в неприятности в академии или даже в какие-то пустяковые недоразумения – всегда, без исключения, она затыкала его одними и теми же словами:

«Я тебе не верю! Как я могу тебе верить?»

Хотя если вспомнить всё, что он делал… Да, он мог утаить ответ, мог отшутиться или уйти от прямого разговора, но по-настоящему солгать ей он никогда не пытался.

Даже когда попадал в скандалы или совершал что-то дурное, ей одной он всё рассказывал честно.

Но для Серафины фраза «я тебе не верю» стала слишком привычным и удобным оружием.

Все вокруг ведь говорили то же самое. Отец, Левина, вся академия – все твердили, что Равин именно такой человек.

Она лишь повторяла их слова, словно попугай, искренне думая, что это её собственное мнение. И никогда всерьёз не задумывалась, какие раны наносила теми словами в сердце Равина.

А теперь, когда он вернул ей те же самые слова, они обрушились на неё, словно огромная глыба, придавив грудь.

Дышать было невозможно.

Те же слова, те же самые фразы… но почему же они так больно ранили? И сколько лет Равин жил, терпя эту боль?

Лишь теперь, запоздало и смутно, Серафина начинала понимать, что он чувствовал. Но было уже слишком поздно. Слишком безнадёжно поздно.

Теперь, даже если такие мысли и приходили, было уже поздно – помолвка расторгнута, а их отношения стали хуже, чем у незнакомцев.

Наверное, он считал, что её слова уже не стоят того, чтобы их слушать. Ведь она лишь мучила его и оставляла раны.

Может, именно поэтому он выбрал ту служанку. Та хотя бы верила в него.

Серафина вспомнила выражение его лица в тот день, когда он вернулся в флигель. Оно было удивительно спокойным, умиротворённым – таким, каким он никогда не открывался ей прежде.

С ней он никогда не улыбался так просто и искренне. Его улыбка рядом с ней всегда казалась натянутой, будто он старался подыгрывать и угодить ей.

Сначала в груди поднялась ревность, но её быстро смыло отчаянием. В конце концов, во всём виновата только она сама.

Что бы ни случилось теперь, ей уже не хотелось ничего делать.

Она только на словах твердила, что любит Равина, но ни разу не показала это делом, ни разу не выразила прямо. Вот и результат – он её бросил.

Хотя, может быть, слово «бросил» здесь и неверно. Ведь вначале именно она сама сказала, что не может ему верить и потребовала разрыва помолвки. А в конце лишь униженно цеплялась за него, неся бессвязный бред, словно сумасшедшая.

Ей хотелось просто вот так исчезнуть в постели, медленно растворяясь в небытие.

Стоило закрыть глаза, как всплывали детские воспоминания. Тёплый полдень, когда они с Равином делили свежевыпеченный хлеб из деревенской пекарни. Его лицо, усыпанное крошками, и звонкий смех – всё вставало перед глазами предельно отчётливо.

Вспоминался и сад особняка. Как они босиком носились по клумбам, не думая о платье, забрызганном грязью. Как она бежала за ним, а когда он падал, то падала рядом и долго смеялась вместе с ним в облаке пыли.

В памяти всплыл и тот день, когда они впервые взялись за руки. Неуклюжая, влажная от пота ладонь, и лицо Равина, залитое краской.

Вспомнился и первый поцелуй в щёку. В тот же день Равин принёс ей откуда-то охапку сирени, собранную специально для неё.

Начало каждого воспоминания было светлым, радостным.

Но финал всегда был одинаков. Слова, которые она бросала ему, были остры, как ножи:

«Как я могу тебе доверять? Ты хоть понимаешь, как мне тяжело из-за тебя? Все говорят, что ты виноват. Все только и жалеют меня, говоря, что ты стал моим женихом.»

«Даже если ты пишешь мне письма… разве в них есть хоть капля искренности?»

Образ того, как она резко бросалась словами, всплыл перед глазами, словно болезненные отголоски прошлого. И этот призрачный образ тут же смещался, превращаясь в пустое, безжизненное лицо Равина, когда он сам сказал ей те же самые слова.

А потом картины вдруг менялись.

Равин, истекающий кровью из головы и падающий наземь.

Равин, висящий на верёвке под потолком, медленно раскачиваясь.

Равин, сгорающий в пламени, отчаянно выкрикивающий её имя, пока его поглощал огонь.

Каждый раз, когда эти кошмары снились, Серафина просыпалась с криком и долго не могла перестать плакать.

И сейчас всё было так же. Она вырвалась из сна, пропитанная холодным потом.

Пошатываясь, она поднялась и направилась в ванную. Затем несколько раз умылась ледяной водой, стараясь прийти в себя.

И тут вдруг…

*Тук-тук*

Раздался стук в дверь. Серафина не шелохнулась. Должно быть снова прислуга принесла хлеб и воду.

Друзья, с которыми Серафина раньше была близка, не приходили уже, наверное, неделю. В первые дни они ещё стучали к ней, тревожно звали, но теперь никто больше не приходил. В конце концов, говорить в дверь, откуда не слышно ответа, – занятие утомительное и изматывающее.

Решив игнорировать любые звуки, она снова поплелась к кровати и забралась под одеяло, натянув его до самого макушки.

Но голос за дверью принадлежал не служанке.

— Серафина.

Это был Кайл. Но голос его был необычайно тих и тяжёл.

— Твой друг детства умер.

Серафина замерла, задержав дыхание.

Может, ослышалась? Может, это просто наваждение? Ведь только что ей снился сон, где Равин умирал. Возможно, всему виной было помутнение от того, что в последнее время она толком не ела и тело обессилило.

Но голос Кайла прозвучал слишком ясно. В нём не было ни капли эмоций – лишь сухая, безжалостная констатация факта.

Больше не было сказано ничего. Только тишина. Казалось, холодный воздух из коридора просачивался прямо в комнату сквозь щель под дверью.

Серафина медленно стянула одеяло, но тело не слушалось. С усилием она поднялась.

Ступни коснулись пола, и ледяной мраморный холод разошёлся по всему телу.

Пошатываясь, она направилась к входной двери. Несколько шагов, казалось, растянулись в бесконечность.

Рука коснулась дверной ручки. Она была холодна. Серафина сделала глубокий вдох и медленно открыла дверь.

За ней стоял Кайл.

Лицо его было измождённым и осунувшимся. Казалось, он не спал уже несколько ночей: под глазами легли тёмные тени, губы пересохли.

Но всё это было не столь важно. Главное – его глаза. В них не осталось ни малейшего следа жизни.

— Не…

Голос Серафины дрогнул.

— Не шути так.

Но Кайл никак не отреагировал. Он лишь молча смотрел на неё.

— Если не веришь – сама убедись. Спроси у той уважаемой наследницы дома.

От этих слов разум Серафины опустел, словно все её содержимое вывернули наизнанку.

Кайл больше не сказал ни слова. Развернулся и ушёл в конец коридора. Серафина ещё долго стояла неподвижно, слушая, как его шаги постепенно стихали.

Потом, будто очнувшись, она вернулась в комнату, пошатываясь.

Она остановилась перед зеркалом. В отражении – растрёпанные волосы, мертвенно-бледное лицо и усталые, провалившиеся глаза.

Серафина наклонилась к умывальнику и плеснула в лицо холодной водой. Ледяной холод пробежал по коже, вернув её к реальности. Она умывалась снова и снова, потом руками кое-как пригладила спутанные пряди.

Подошла к шкафу, достала самую чистую форму академии и надела его, с трудом застёгивая пуговицы трясущимися пальцами.

Когда всё было готово, она поспешно вышла из комнаты.

Серафина почти бегом мчалась по коридору к кабинету председателя студсовета. Остальные члены совета удивлённо поворачивали к ней головы, но ей было не до них.

Она остановилась перед дверью, сделала глубокий вдох и толкнула её.

Внутри сидела Левина. Она тонула в горах бумаг, не переставая водить ручкой по страницам. Её глаза, уставшие и тёмные, были прикованы только к документам.

— Госпожа-наследница…

Голос Серафины дрожал.

— Равин… он ведь в порядке, правда? Он там, в флигеле, и всё у него хорошо, ведь так? Просто Кайл наговорил странного и ушёл, а я… я просто зря беспокоюсь, верно? Скажите, что с ним всё хорошо, пожалуйста…

Левина не сразу подняла взгляд. Ручка продолжала царапать бумагу, и только спустя миг она остановилась. Потом медленно, отрешённо посмотрела на Серафину.

И ответила:

— Да. Хорошо.

Серафина с облегчением выдохнула. Но Левина не закончила:

— О Равине хорошо позаботились. Даже будучи не Равином Эдельгардом, а просто Равином, ему позволили быть похороненным рядом с остальными членами семьи Эдельгард.

Она произнесла это так, словно сообщала о каком-то пустяке, и снова уткнулась в бумаги.

От этих слов разум Серафины застыл. Она не могла понять, что это значит.

Если о нём «хорошо заботятся», то как он может «быть похороненным»?

— …Что? Что вы говорите? Почему… почему Равин… похоронен?

Пробормотала Серафина, сама не понимая, что говорит.

Левина наконец раздражённо отложила ручку.

— Умер он. Череп раскололся. Тебе что, всё разжёвывать нужно?

— …Неправда.

Серафина неосознанно попятилась назад.

— Равин не мог умереть. Совсем недавно же он был… в флигеле…

Она задела позади стоящий стол, и ручка с него со звоном скатилась на пол.

— Если Равин действительно умер… тогда почему? Почему вы говорите об этом так, будто ничего не случилось?

Её голос дрожал всё сильнее.

— Почему меня не позвали на похороны? Нет, постойте… самое главное – почему? Почему Равин умер!?

Она уже почти перешла на крик.

Левина наконец отложила ручку. Посмотрела прямо на Серафину и тихо сказала:

— Потому что я его убила.

И больше не добавила ни слова. Просто вновь потянулась к документам и опустила взгляд на них.

Шрам

Услышав слова Левины, Серафина застыла с отсутствующим выражением лица. Голос застрял в горле, не желая вырываться наружу.

Слёзы застилали глаза, и фигура Левины перед ней расплывалась в смутное, зыбкое пятно.

Почему-то рядом с этой самоуверенной наследницей Серафина всегда чувствовала, будто не имеет права открыть рот, если та сама первой не обратится к ней. От этого рядом с Левиной её постоянно давило ощущение удушья и беспомощности.

Сегодняшний день не отличался бы от остальных… Если бы только она не услышала, что Равин мёртв.

— …Что значит убили?

Выдавила из себя Серафина, едва находя силы говорить.

Левина не ответила. Она просто смотрела на плачущую Серафину.

— Вы друг другу чужие. Так что не лезь не в свои дела и проваливай. Забыла, как сама умоляла о разрыве помолвки?

Она по-прежнему глядела в груду бумаг, но рука, сжимавшая ручку, отчего-то дрожала.

Однако Серафина не ушла. Её ноги словно приросли к полу Она не могла двинуться с места, пока не услышит хоть что-то осмысленное.

Она думала о том, что связывало её с Равином. На самом деле – ничего особенного. Для бывших жениха и невесты даже слишком громко звучало бы любое определение.

И всё же… пусть для всех он и был просто её «женихом», для неё он был куда большим. Единственным человеком, кто с самого детства оставался рядом. Единственный, кто видел в ней не талантливую наследницу рода Беллуж, не знатную дочь, а просто Серафину.

Вот кем Равин был для неё.

Но в какой-то момент она, словно любая пустоголовая дворянка, стала видеть в нём лишь «жениха».

Поэтому Серафина решила отрицать всё.

И себя.

И эту наследницу, сидящую перед ней.

И весь мир вокруг.

Даже саму истину о смерти Равина.

— Как… как я могу быть для Равина чужой? Мы же…

На эти слова Левина подняла голову. На миг её взгляд встретился с глазами Серафины, и тут же она снова схватила ручку.

Рука всё так же дрожала. Она пыталась поставить подпись, но кончик ручки лишь неровно скользил по бумаге, оставляя кривые следы.

Наконец, не выдержав, Левина раздражённо швырнула ручку. Оно с глухим звуком ударилось о стену и упало на пол.

Звук этого удара, казалось, отозвался в тишине комнаты дважды.

Левина провела рукой по лицу, словно пытаясь смыть с себя усталость, и тяжело выдохнула.

Её глаза были воспалены и налиты краснотой, тёмные круги под ними выдавали бессонные ночи. Лицо казалось измученным, выжатым до предела.

— Если ты ему не чужая, то кто ты тогда? Невеста, с которой у вас нет даже капли общей крови? Нет… уже и этого нет. Ведь ты сама всё разрушила.

— Я и Равин…

Начала было Серафина, но Левина резко перебила:

— Да, для тебя он особенный, конечно. С детства вместе росли. Но ведь и щенок становится дорог, если растить его с малых лет.

Она поднялась со стула и, облокотившись о край стола, села на него.

— Тогда скажи, зачем ты выбросила его, как мусор?

Её голос с каждым словом становился всё ниже.

— Когда я изводила Равина и вертела им, как хотела, почему ты делала вид, что не замечаешь? Ты ведь всё видела. Я нарочно творила это у тебя на глазах, чтобы тебе было противно. А ты вместо того, чтобы остановить, только бессмысленно подбадривала его за моей спиной, давала пустые слова поддержки, делала вид, будто относишься к нему как к человеку. Хотя ведь знала, что ничто это ему не поможет.

Она зажмурилась, потом резко провела ладонями по лицу, откинула волосы назад и тяжело выдохнула.

— Ты и сейчас же меня боишься. Как и тогда, верно?

— В вас… человеческое хоть что-то есть?

Ответила Серафина. Голос дрожал, но глаза её смотрели прямо в Левину.

— А вот в тебе слишком много человеческого – и именно в этом твоя проблема. Ты словно собрание всех недостатков сразу: ни решимости, ни воли, ни способностей, да ещё и слушать не умеешь. Даже пёс, если велят сесть – сядет, если велят укусить – укусит.

Она соскользнула с края стола и медленно пошла к Серафине. Каблуки звонко отдавались по мраморному полу. Остановившись прямо перед ней, Левина произнесла:

— Я его убила потому, что он меня бесил. Потому что он был мне неприятен. Потому что ничего не шло так, как я хотела. Потому что он жил, как вздумается.

Она склонилась ближе и шёпотом, у самого уха, добавила:

— Стоило привезти его в особняк и чуть-чуть прижать – и он сломался. Сказал, что тяжело, и прыгнул головой вниз. Вот же дурак.

Левина рассмеялась.

— А я просто стояла и смотрела, как он падает. Могла ведь подбежать, схватить его за руку… но не сделала этого.

Губы Левины кривились в улыбке, но она дрожала. Левая рука сжимала запястье правой, так и не в силах унять дрожь.

— До сих пор не понимаю… почему, уходя из моих рук, он умирал с такой облегчённой улыбкой.

Она сделала ещё шаг вперёд и остановилась вплотную, так что дыхание коснулось лица Серафины.

— А ты? Чем он тебе так не угодил, что ты выбросила его, словно мусор? Всё равно же обратно не собиралась забирать. Тогда зачем твердить, будто он тебе не чужой?

Серафина не нашла слов. Только тихие, сдавленные всхлипы вырывались из её груди.

Левина подняла руку и легко провела пальцами по её щеке. Холодные кончики коснулись кожи, мокрой от горячих слёз.

— Когда я убивала Равина, ты просто смотрела, ничего не делая. Жалкая дрянь.

После этих слов Серафина перестала всхлипывать. Слёзы продолжали катиться по щекам, но звуков от неё больше не было. Она тяжело выдохнула. В её груди словно горели лёгкие.

Взгляд её упал на ручку, валявшуюся на полу. Та самая, которую Левина до этого со злостью швырнула.

Левина прошла мимо этой ручки, наклонилась и подняла её. В её ладони отозвался холод металла.

Уголки губ Серафины чуть дрогнули в странной усмешке. И затем у неё вырвался дрожащий голос:

— Значит, не только я была виновата.

Левина ничего не ответила.

Мысли Серафины крутились и путались в голове. Равин мёртв. Левина говорит, что убила его. А сама она всё это время лишь пряталась в комнате, чувствуя себя брошенной.

Покручивая ручку, Левина повернулась к Серафине. Увидев, как у той приподнялись уголки губ, она тоже едва заметно улыбнулась.

— Может, я ненавидела тебя лишь потому, что мы с тобой слишком похожи.

— Не смейте так говорить.

Ответила Серафина.

— Я хотела, чтобы рядом с Равином никого не было. Ни тебя, ни кого другого… Верно, лишь теперь, глядя на тебя, я это поняла.

— Но вы же брат и сестра…

Левина лишь пожала плечами, словно это не имело никакого значения.

— А что? Если я так хотела.

— Так вот в чём причина? Всё, что вы делали до этого – ради этого?

— Не знаю точно.

Она достала платок, тщательно вытерла руки и убрала его обратно за пазуху.

— Но в конце концов он всё же остался со мной

Разговаривая будто с сама собой, Левина тупо смотрела в окно. В её профиле Серафине вдруг почудилось лицо Равина.

Вернее, то выражение его лиц, что она видела в кошмарах:

Равин, сгорающий заживо.

Равин, висящий в петле.

Равин, лежащий на полу с окровавленной головой, и Левина, обнимающая его бездыханное тело – именно так Серафина увидела их, когда вошла в комнату.

Все эти видения были лишь сном, и всё же в её груди зародилось сомнение – а вдруг это была не просто игра воображения, а обрывки того, что действительно произошло?

Мысли путались, реальность и кошмары смешивались в одно, и веки Серафины задрожали. И всё же одно оставалось ясным: эта безумная женщина была худшим из людей.

Она отняла у неё Равина. Забрала, но не сумела даже позаботиться о нём и позволила ему умереть.

Стоило этой мысли закрепиться, рука Серафины двинулась сама собой.

Она протянула ладонь к спине Левины.

На кончиках пальцев Серафины собралась крошечная искра маны. Воздух вокруг слегка завибрировал.

Левина, будто почувствовав неладное, медленно обернулась. Её глаза расширились.

Но было уже поздно.

Сгусток маны сорвался с руки Серафины и, словно пронзающий свет, рассёк воздух. Он ударил прямо в грудь Левины.

Звук, с которым острие пробивало плоть, прозвучал пугающе громко.

Тело Левины резко дёрнулось вперёд. Из её рта вырвался сиплый, рваный выдох.

Она опустила взгляд — сквозь её тело проходило прозрачное копьё из маны. По белой ткани блузки стремительно расползались алые пятна.

Левина, не веря в происходящее, медленно подняла голову и посмотрела на Серафину. И в тот миг, когда магическое копьё исчезло, её тело обмякло.

*Грохот*

Тело Левины рухнуло на пол. Из-под неё медленно растекалась алая лужа.

Дверь с треском распахнулась – вбежали члены студсовета, привлечённые всплеском маны.

Они замерли на пороге, ошеломлённые. Их взгляды метались между Левиной, распростёртой на полу, и Серафиной, стоявшей перед ней.

Серафина, до конца не верящая, что это сделала она, не сводила глаз с поверженной Левины.

В голове вспыхнули образы семьи и рода.

Отец, который, несмотря на её протесты, заставил расторгнуть помолвку с Равином. Если он был так против, зачем тогда с самого детства держал их рядом и свёл в помолвке?

Перед глазами всплыло его лицо. И впервые Серафина ощутила странное, злорадное удовольствие.

Эта мысль оказалась настолько абсурдной, что из груди вырвался рваный смешок. Она хрипло засмеялась, захлёбываясь собственным смехом.

Студенты бросились её схватить, но Серафина не сопротивлялась. Она позволила себя увести, продолжая смеяться.

Замешательство

Потолок комнаты, пропитанной запахом пыли и затхлого старого алкоголя, показался мне почему-то знакомым.

Падение оказалось не сразу смертельным. Даже когда Левина пришла и прижала меня к себе, моё сознание, на удивление, ещё не угасло.

Боли тогда не было. Возможно, потому что я упал головой вниз.

Тем не менее я всё ещё отчётливо ощущал, как внутри меня всё разрывалось, как вытекающая тёплая кровь остывала, и как запах садовой земли и цветов вплетался в металлический привкус крови, рождая странный аромат.

Я поднялся, охваченный странной, но знакомой лёгкостью в теле. Быть может потому, что меня не сожгли заживо, тело казалось таким свободным.

Бесцельно бродя по комнате, я вдруг заметил, в каком она состоянии. Грязно.

Я распахнул окно – в комнату мгновенно ворвался холодный воздух.

Затхлый запах немного рассеялся, и я принялся за уборку.

Я собрал валявшиеся под ногами пустые бутылки. Среди них оказалось три-четыре, в которых ещё оставалось немного алкоголя. Нашёл какие-то подходящие пробки, кое-как закупорил их и закинул в угол, а пустые бутылки аккуратно сложил там же рядом.

Поднял мусор, раскиданный по комнате, и отправил его в корзину.

На столе пепельница была доверху забита окурками. Я высыпал её и протёр поверхность тряпкой – то ли она была для пола, то ли для других поверхностей, я не очень разбирался.

Беспорядочную постель я немного встряхнул, а затем застелил – в воздух поднялись клубы пыли, от которых я несколько раз закашлялся.

Мой взгляд наткнулся на картину, которую когда-то подарила Серафина, – он был спрятан в углу комнаты. Стена казалась пустой, поэтому я снова повесил картину на прежнее место.

А потом заметил знакомый конверт, оставленный на столе.

Написанное мною письмо. Когда-то я выбрал конверт с узором сирени и брызнул его духами, чтобы Серафине было приятно его получить. Теперь же я даже не помнил, что там написал.

Я уже хотел бросить его в мусорное ведро, но долго держал в руках.

Мелькнула мысль вскрыть конверт, но я остановился. В конце концов я просто положил письмо обратно на стол и закончил уборку.

Вздохнув, я тяжело опустился на диван и бессмысленно уставился в пустоту. И тогда в груди что-то кольнуло. Это оказалась смятая пачка сигарет.

Привычным движением я достал из неё последнюю оставшуюся сигарету и закусил её в зубах. Страшно ли всё ещё мне зажигать огонь?

Размышляя об этом, я вытащил коробок спичек, достал из неё одну и застыл на мгновение.

*Вспых*

С коротким шипением вспыхнул новый огонёк, и колеблющееся оранжевое пламя мягко дрогнуло в темноте.

Теперь огонь уже не казался мне таким пугающим. Рука всё ещё слегка дрожала, но не настолько сильно.

Я прикурил сигарету и потушил спичку. Дым глубоко проник в лёгкие и медленно вырвался наружу.

Просидев так с закрытыми глазами, я потом снова их открыл. Когда-то мне было невыносимо оттого, что, отчаянно желая закурить, я так и не мог поднести огонь к сигарете.

Но, когда однажды у Линетты дома я помогал разжечь камин, поджигая щепки, мне и в голову не приходило, что нужно чего-то бояться. Наверное, именно тогда я перестал страшиться огня.

Рядом с ней он был всего лишь чем-то тёплым.

Мне захотелось снова увидеть Линетту. Но теперь она уже и не вспомнит, кто я такой и каким был человеком.

Прежде чем пойти к ней, нужно ведь стать лучше.

Докурив, я раздавил сигарету в чистой пепельнице.

И вдруг перед глазами всплыло полупрозрачное окно.

[Соберите концовки. 4/?]

[Полученная награда: эхо, послеобраз]

[Награда: ???]

Надпись о том, что меня вернут назад, исчезла. И тут я заметил – а задумывался ли я в последнее время о том, что мне хочется вернуться домой?

Я махнул рукой и тяжело вздохнул. Может быть, то, чего я на самом деле жажду, – это просто наличие награды?

В голове всплывает только смутное желание стать счастливым, но что именно для этого нужно сделать – я не знаю. Я не умею заглядывать в будущее.

Если и есть что-то хорошее в моей ситуации так это то, что даже если ошибусь и умру, меня всё равно вернут назад во времени. Для меня это не в радость, конечно, но я решил искать хоть что-то позитивное в своей жизни.

В общем, вернуться домой я хочу, но почему-то ощущаю к этому отторжение. Особенно с тех пор, как встретил Линетту.

Воспоминания о том, как я жил там, постепенно тускнели. Кофе, ноутбук – лишь отдельные слова всплывали в памяти, но себя я в том мире уже не видел.

Но могу ли я позабыть Линетту и всех жителей, которые погибли из-за меня, и просто вернуться назад домой?

Эти мысли не отпускали меня. Думать и ничего не делать – моя дурная привычка.

Из шкафчика я достал ещё одну пачку сигарет. Вскрыл её, вытащил сигарету и закурил, чиркнув спичкой.

Окно было открыто, и дым не застаивался в комнате, а уходил наружу. Я бездумно уставился на спокойный пейзаж за окном и позволил мыслям опустеть.

Донеслось пение птиц. Слышался и шорох листвы, колышимой ветром.

И в этот момент раздался звук открывающейся двери.

— Позвал меня, а сам… Ты разве не говорил, что бросил курить?

Сзади меня послышался слегка дрожащий голос. Это была Серафина.

Я и не заметил, когда она вошла. Она стояла, прислонившись к двери, сложив руки на груди, и смотрела на меня. Я обернулся и встретил её взгляд. Кажется её зрачки будто дрогнули.

Вместо ответа я потушил сигарету о пепельницу.

— Я давно не курил.

Серафина медленно подошла и присела на край кровати. Матрас чуть скрипнул под её весом.

— Давно не курил? Пару дней назад, вся комната была в дыму. Но… хотя бы ты теперь окно открываешь…

Она огляделась. Чистая комната, пустые бутылки, сложенные в углу, и картина на стене.

Я вспомнил, как всякий раз после смерти и возвращения она неизменно говорила: «Стена пустая» – вот и повесил картину. Похоже, теперь у неё больше нет повода это повторять.

— В комнате чисто. Я думала, ты не любишь убираться.

— Только что убрался. Всё-таки сегодня ты должна прийти.

Услышав мои слова, Серафина на миг замерла с растерянным выражением лица.

— А… д-да. Из-за м-меня… Спасибо…

Пробормотала она и чуть склонила голову, затем спросила:

— Так зачем ты меня позвал?

Я молчал, долго не находя ответа. И правда, зачем же я позвал её?

— Зачем, собственно…

Я и потянулся к письму, что лежало на столе, и протянул его ей.

— Да, из-за письма. Это подарок.

Серафина взяла письмо и, немного колеблясь, тут же вскрыла конверт. Аккуратно положив его на кровать, она развернула сложенный лист.

Её взгляд медленно скользил по строчкам. И вскоре по её щекам потекли слёзы.

Я лишь молча наблюдал за этим.

— Почему ты плачешь?

— Я плачу?

Сказав это, Серафина вытерла глаза тыльной стороной ладони. На коже застыла влага. Она уставилась на мокрый след с растерянным выражением.

Слёзы продолжали течь. Снова и снова вытирая их, она смущённо бормотала:

— Что со мной такое…

Осторожно сложив письмо, Серафина вложила его обратно в конверт. Затем очень бережно спрятала его за пазуху.

Я огляделся в поисках хоть чего-то, что мог бы ей протянуть вытереться. Но кроме собранных в углу бутылок и пачек сигарет, под рукой ничего не оказалось.

Я подумал подойти и приободрить её, но я не хотел к ней приближаться. Поэтому просто продолжал на неё смотреть.

А потом Серафина поднялась.

— Сейчас я… немного не в себе. Я приду в другой раз.

Бросив эти слова, она выбежала из комнаты. Дверь захлопнулась, и снова в комнате остался один лишь я.

Я знал, что с каждой смертью что-то меняется. Но, честно говоря, это не приносило никакой радости.

Если я не умру, то никто даже не посмотрит на меня. А те, на кого я мог бы положиться, – это именно те единственные, кто меняет своё отношение ко мне только после моей смерти. Но, сколько бы я на них не полагался, меня всё равно ждёт смерть.

Но та девочка была другой. У неё не было сил спасти меня, наоборот, это я хотел её защитить. А в итоге… даже этого не смог.

С этими мыслями я открыл ящик стола.

Внутри лежал револьвер. Я поднял валявшиеся рядом пули, зарядил барабан и сунул оружие за пояс.

Палец всё ещё помнил ощущение спуска, когда я стрелял в герцогиню.

Убийство человека, которого я так ненавидел, так презирал, который годами мучил меня… не принесло особой радости.

Я не чувствовал тошноту или отвращение, но и счастья в этом не было. Скорее я ощутил небольшое облегчение и освобождение. Будто стало чуть легче дышать.

И всё же я не хотел, чтобы смысл моей жизни сводился к таким моментам. Наверное, я не из тех, кто способен найти счастье в чужой смерти.

Я поднялся, быстро привёл себя в порядок и надел самые чистые вещи из шкафа. После чего вышел из комнаты.

Привычные коридоры вели к маленькой церкви у задних ворот академии. Солнечные лучи ложились длинными полосами сквозь окна.

Проходившие мимо студенты, бросая на меня взгляды, останавливались и перешёптывались. Их голоса звенели в моих ушах, но я не слышал ничего.

Я просто шёл вперёд, не отвлекаясь.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

Небольшой комментарий от автора: в последнее время слушал песню Шиины Ринго «Confusion».

Если что название этого цикла «Замешательство», на английском как раз таки «Confusion».

А теперь оффтоп. Сам я давно слушаю творчество Шиины Ринго, так что приятно встретить упоминание её песен. Думаю вы могли слышать ее в опенинге «W●RK» из аниме «Адский рай». Могу посоветовать послушать и её другие треки, например «Marunouchi Sadistic», «Kemono Yuku Hosomichi», «Menukidori»

Замешательство

Я шагнул внутрь маленькой церкви. Стоило закрыть за собой дверь, как утих шум снаружи, и на смену ему пришла привычная тишина.

В нос ударил запах ладана, смешанный с ароматом старого дерева и лёгкой пыли. Всё это скорее напоминало ухоженный старый особняк, чем какое-нибудь святилище.

А может, дело в том, что я слишком много времени проводил рядом с Эстель и потому не чувствую в святости ничего величественного.

Солнечный свет пробивался сквозь высокие окна с витражами, и красно- синие отблески лениво ложились на пол и длинные деревянные скамьи.

Церковь была пуста. Как всегда.

Я медленно пошёл по центральному проходу. Звук туфель о деревянный пол звучал особенно громко.

Я положил руку на спинку передней скамьи. Под пальцами ощущалась гладкая поверхность. Дерево, впитывая солнечные лучи, было тёплым.

Когда-то я проводил здесь немало времени с Эстель. Она сидела и лениво перекусывала фруктами, принесёнными неизвестно откуда, а я, положив голову ей на колени, бездумно смотрел в потолок.

Тогда, по крайней мере, мне не на кого было положиться. Я не возненавидел Эстель, но воспоминание о том, как наше совместное время привело меня к сожжению на костре, не назовёшь приятным.

Теперь же от тех дней не осталось ничего. Все эти воспоминания храню лишь я один.

Слова Серафины, что она желала моей смерти каждый день. Слова Левины, что меня изгнали из рода. И всё то время, пока Эстель была вдали от меня, – всё это следовало только за мной.

С этими мыслями я поднялся по узкой деревянной лестнице на второй этаж. С каждым шагом ступени тихо поскрипывали.

Насколько помню, до того как я поселился здесь, Эстель никогда не жила в этой церкви. И всё же внутри было удивительно чисто. Ни на скамьях, ни на алтаре не скопилось ни пылинки.

Поднявшись, я оказался в знакомом помещении. Я подошёл к окну и остановился у стекла, глядя наружу.

Передо мной раскрывался спокойный вид академии. В памяти всплывали тёплые воспоминания.

А следом – плохие концовки. Интересные, а есть ли вообще хорошие?

Я долго простоял у окна, а потом развернулся, чтобы спуститься обратно на первый этаж. На середине лестницы я остановился: раздался скрип открывающейся двери.

Внутрь вошла девушка. Белоснежное одеяние священницы, алые глаза. Лицо было не разглядеть из-за света за её спиной, но серебристые волосы, мерцающие в солнечном луче, невозможно было спутать. Это была Эстель.

Закрыв за собой дверь, она, не глядя в мою сторону, пробормотала что-то себе под нос. Затем подняла засов и опустила его.

Глухой металлический звук раскатился по пустой церкви.

— Обычно люди не приходят в это время в церковь, не думаешь?

Её голос звучал легко и весело, но под ним скользил холодный оттенок.

— Ничего не знаю, я ведь только недавно начал посещать церкви.

Как всегда, с притворной небрежностью ответил я, пожав плечами.

— Какое совпадение – стоило святой переселиться, так сразу появился студент, что начал интересоваться церковью.

Её алые глаза скользнули по мне так, будто изучала незнакомца. Взгляд был настороженным.

Эстель медленно направилась к алтарю, окидывая взглядом всё вокруг. Каждый её шаг гулко отзывался в пустом пространстве.

— Странно, правда ведь? До сих пор сюда не заглядывал ни один человек.

Сказала она, останавливаясь перед алтарём.

А потом медленно, очень медленно подняла голову и посмотрела на лестницу второго этажа.

Наши взгляды встретились. В моей груди отозвалось ощущение близости, даже какой-то тоски.

Но в её алых глазах не было ни капли этих чувств.

Она смотрела прямо на меня. И вдруг, будто сама не заметив, сделала шаг в мою сторону.

Однако уже в следующий миг она словно опомнилась и, наоборот, отступила назад. По её лицу скользнула тень растерянности.

Я молча двинулся вниз, ступенька за ступенькой. Отзвуки моих шагов заставили её брови слегка нахмуриться.

Эстель застыла на месте. Она смотрела на меня так пристально, будто собиралась прожечь во мне дыру, и наконец произнесла:

— Ты… ха. Вот оно что.

Фраза оборвалась, а на её губах появилась сухая, чуждая усмешка. В этом смехе не было ничего весёлого.

— Верно. В последнее время я и правда слишком уж часто убивала вас.

Не успели эти слова стихнуть, как её силуэт исчез из поля зрения.

Нет, она не исчезла, просто двинулась с такой скоростью, что глаз не успевал уследить.

В следующее мгновение мою грудь пронзил яростный удар.

*Грохот!*

Моё тело отлетело назад, а под ногами с треском разлетелась старая деревянная лестница. В спину вонзились острые щепки, и я явственно ощутил, как они рвут кожу.

— Аргх!…

Я рухнул на пол, не в силах толком вдохнуть.

Кажется, несколько рёбер треснули. Во рту расплылся солоновато-металлический привкус крови.

Я, конечно, ожидал, что радостной встречи не будет, но и представить не мог, что всё обернётся вот так.

С трудом приподняв голову, я увидел Эстель. Она улыбалась. Медленно приближаясь ко мне, лежащему на полу и вздрагивающему от боли, на лице её всё так же играла озорная улыбка.

— Попытка неплохая. С такими способностями ты, пожалуй, сумел бы обдурить большинство священников.

Она присела передо мной и мягко провела пальцами по моим волосам. В этом движении было что-то ласковое, но её алые глаза сияли ледяным холодом.

— Даже я, пусть всего на миг, чуть было не повелась. Правда! Повезло, что я нормально ничего не вижу. А если бы видела…

Эстель подцепила мой подбородок пальцами и слегка повернула голову то в одну, то в другую сторону, внимательно разглядывая лицо.

— Но действительно… невероятно похож. Ничего общего нет, но всё же…

Такое выражение я уже видел. Когда-то, следуя за Эстель, я замечал, что именно так она смотрела на священников, которых вскоре собиралась убрать.

Если так пойдёт и дальше, меня тоже ждёт смерть. Я с трудом разлепил губы и заговорил:

— Я из Эдельгард… кха! От Левины…

В тот миг пальцы Эстель, державшие мой подбородок, замерли.

Она ничего не сказала. Лишь пристально вглядывалась в моё лицо, и её брови нахмурились.

Холодные пальцы медленно скользнули по коже. Сначала по щеке, затем вдоль глаз, и, наконец, задержались на губах.

— Ах… и правда. Ты похож на Левину.

Эстель пробормотала про себя это. Её алые глаза задрожали, будто она не понимала, что делает и что должна сделать дальше.

На этом моё зрение размылось. А когда я снова открыл глаза, то с облегчением понял, что очутился не в своей комнате.

Зато прямо передо мной было лицо Эстель. Настолько близко, что я ощущал её дыхание.

Стоило ей заметить, что я пришёл в себя, как она вздрогнула и резко отпрянула. На лице по-прежнему играла привычная озорная улыбка, но щёки, кажется, порозовели.

— Очнулся?

Она слегка откашлялась, делая вид, что всё в порядке, и спросила будничным тоном:

— Болит где-нибудь?

— К счастью, вроде бы нет.

Под головой я чувствовал не жёсткий деревянный пол, а что-то мягкое и тёплое. Это были её колени. Я попытался приподняться, но Эстель мягко прижала моё плечо ладонью.

— Полежи спокойно. Ты ведь ещё толком не оправился.

Я опустил взгляд и увидел свою недавно целую форму академии: ткань обтрепалась, кое-где разошлась по швам, да и вся была покрыта пылью.

— Кстати, ты же тот самый младший брат Левины, верно? Про тебя я много слышала, но ты совсем не похож на того, о ком болтают в слухах.

Эстель с озорством растрепала мне волосы.

—Что, удивлена, что я выгляжу приличнее, чем ожидала?

— Да, удивлена. Я столько раз просила Левину показать мне этого хулигана, но она всё отнекивалась.

Я никак не отреагировал на её слова.

— Но скажи честно, ты ведь не пользовался никаким колдовством или чем-то подобным?

Голос Эстель стал серьёзным. Она положила ладонь мне на лоб и снова внимательно всмотрелась в лицо, словно пытаясь заглянуть глубже. Её алые глаза будто пронзали меня насквозь.

— Обычно я всё вижу размыто. Почти всё. Левину – тоже. А вот тебя почему-то вижу отчётливо.

Эстель пробормотала это себе под нос, явно не понимая, что происходит.

Её ладонь скользнула с моего лба на щёку, потом к подбородку. На этот раз прикосновение было иным – осторожным и очень бережным.

— И ещё… Левина. Та женщина никогда бы не отправила своих людей ко мне.

— Я соврал.

— Что?

На лице Эстель отразилось неподдельное удивление.

— Если бы я так не сказал, ты бы уже убила меня.

От моих слов она встала в ступор. Она только и могла, что сжимать и разжимать губы, не зная, что сказать. Затем её пальцы сжались в кулак, и она опустила его мне на грудь.

Но, встретившись со мной взглядом, Эстель лишь тяжело вздохнула и разжала ладонь.

— Так зачем же ты пришёл?

Я лежал у неё на коленях и прямо посмотрел в алые глаза.

— Помоги мне.

Эстель не ответила. С её лица исчезла привычная игривость. Она лишь смотрела на меня, словно не понимая смысла сказанного.

Я продолжил:

— Я буду проводить время с тобой, поэтому не могла бы ты помочь мне?

Её глаза слегка расширились. Она так и сидела потерянной, как вдруг её губы медленно разомкнулись.

— …А.

А затем, словно под гипнозом, едва слышно прошептала:

— …Если это в моих силах.

Ответ будто сорвался вопреки её воле.

И даже после того, как слова вырвались наружу, Эстель сидела, поражённо глядя на меня, сама не понимая, почему согласилась.

Замешательство

Я вышел из церкви, оставив Эстель туманное обещание, что буду иногда навещать её.

Она же лишь приподнялась со скамьи и, со сложными чувствами на лице, проводила меня взглядом.

Я медленно зашагал по дороге к общежитию. Каждый шаг напоминал о порванной форме, мешавшей при движении. Казалось, всё тело ноет, хотя по идее не должно.

Шагая по тёмной улице, вскоре я вернулся к себе. Взялся за привычную дверную ручку и повернул её.

Дверь открылась со скрипом, и я вошёл внутрь… и сразу остановился на пороге.

На диване, будто у себя в комнате, сидела Левина, сложив ногу на ногу. Она спокойно смотрела в окно.

В этот час её здесь быть не должно. По крайней мере, насколько я помнил.

На столе и в её руках не оказалось ничего. Ни одного конверта с родовой печатью, где говорилось бы, что меня изгоняют из семьи. А она ведь всегда размахивала им, приходя сюда.

— Зачем ты вдруг пришла в такой поздний час?

Мой голос прозвучал неожиданно хрипло.

Она медленно повернула голову и посмотрела на меня. Её взгляд скользнул сверху вниз, с головы до ног, задержавшись на моей изорванной форме. Но вслух она ничего не сказала.

— Разве братьям и сёстрам нельзя заглядывать друг другу в комнату?

— Вот не знаю…

Отозвался я, входя внутрь и захлопывая за собой дверь. Звук громче обычного разнёсся по комнате.

— В особняке-то ты мне запрещала.

— А здесь и не особняк.

Левина равнодушно пожала плечами и спокойно поднялась с места. Она без тени смущения поднялась с дивана и направилась к бутылкам, которые я свалил в угол. Взяла одну и слегка встряхнула.

— И в то время я была под давлением.

Сказала она, доставая из шкафчика два бокала. Один поставила перед собой, другой – на стол ближе ко мне.

Потом открыла бутылку и налила. Комнату наполнил тихий звук льющейся в бокал янтарной жидкости.

— Ты слышал от Серафины про расторжение помолвки?

Левина, сделав глоток из бокала, небрежно кинула мне этот вопрос.

Я сел на диван напротив неё, но отвечать не стал.

— Значит, не слышал.

Левина цокнула языком.

— Эта девочка вечно мечется туда-сюда и толком ничего сделать не может. Наверняка перед тобой даже слова вымолвить не смогла.

Сказав это, она поднялась и неторопливо зашагала по комнате. Каблуки её туфель негромко постукивали по полу.

— Не упоминай Серафину.

— А что не так? Всё равно уже скоро между вами всё кончится.

— Что толку об этом говорить?

Левина замерла, а затем медленно обернулась и посмотрела на меня.

— Ничего хорошего у того ребёнка не сложится от союза с тобой.

По крайней мере, Левина никогда не принижала Серафину перед «Равином». Разве что могла бы обронить, будто Серафина слишком хороша для него.

— И почему ты так думаешь?

— Просто интуиция.

— Впервые слышу, чтобы из твоих уст звучала такая чушь.

— …Чушь?

Она, негромко откашлявшись, прочистила горло.

— В конце концов, разве это даже не к лучшему? Ты бы ничего хорошего не получил бы от связи с той девочкой. Она так боится меня, что ни разу не встала на твою сторону в моём присутствии. Разве такая годится в жёны?

— Если так придираться к каждому, то кто, по-твоему, подошёл бы мне?

Левина несколько раз беззвучно шевельнула губами, но в итоге так ничего и не сказала.

Она снова отвернулась и подошла к висящей на стене картине, подаренной Серафиной. Долгое время Левина молча смотрела на неё.

— Уборка сделана на совесть. В прошлый раз тут был настоящий свинарник.

По её голосу мне сложно сказать, о чём она думала сейчас.

Левина вернулась к столу, налила себе ещё вина и наполнила стоявший передо мной пустой бокал.

— Пей.

Я помедлил, затем поднял бокал. По крайней мере мне не казалось, что Левина стала бы травить меня таким образом.

Я выпил. Алкоголь привычно обжёг горло и опустился вниз.

Левина быстро опустошила свой бокал во второй раз, отставила посуду на стол и тихо сказала:

— Ах да, я ещё пришла сообщить, что тебя отрекли от рода.

Я не сказал ни слова. Просто уставился в свой пустой бокал и подумал лишь о том, что неизбежное всё же настало.

— Потрясён? Но особенно волноваться тебе не о чем.

В её голосе слышалась лёгкая нерешительность.

Я усмехнулся.

— Нет. Я ожидал, что меня выгонят из семьи.

От моего спокойного ответа лицо Левины на миг застыло. Она моргнула несколько раз.

— …Конечно, это всего лишь на словах.

Спустя долгую паузу она всё же заговорила:

— Тебе просто не разрешено пользоваться больше фамилией Эдельгард. Твоя жизнь от этого почти не изменится.

— Тогда зачем вообще меня изгоняют из семьи?

— Твоя репутация не просто ужасна – она втоптана в грязь. Ты и сам знаешь об инциденте с книгохранилищем. Умер один студент из низших дворян.

— И ты прекрасно понимаешь, что это сделал не я.

— Конечно, знаю.

Левина произнесла это так, будто хотела меня успокоить. В её голосе звучала какая-то жалость.

— Вот поэтому я и должна тебя изгнать. Для дураков, коих в мире полным-полно, изгнание тебя из рода выглядит куда более жестоко, чем простая казнь.

В этот момент её правый глаз задрожал, и по щеке скатилась слеза. Я не стал вслух отмечать это.

Левина стёрла её тыльной стороной ладони и как ни в чём не бывало продолжила:

— Но ты всё равно остаёшься моим братом и частью Эдельгард. Просто официально мы больше ничем не связаны. Для всех мы будем как наследница дворянского рода и обычный бастард.

Её голос снова обрёл привычное спокойствие, хотя в нём всё же чувствовалась едва заметная дрожь.

— В общем, неплохо, правда? Когда я закончу академию и стану главой рода, и если смогу хоть немного сдерживать мать, которая каждый раз устраивает истерику при одном твоём появлении, то подготовлю для тебя место и в главном особняке. Ты сможешь жить там и заодно немного помогать мне с делами.

Затем, осторожно поглядывая на мою реакцию, Левина добавила:  — Если возможно, я бы хотела, чтобы ты бросил академию и жил в флигеле. Я буду часто навещать тебя.

— С каких пор?

— Что?

— С каких пор у тебя появились такие мысли? Насчёт флигеля, насчёт того, чтобы привести меня в главный особняк.

Левина на мгновение задумалась, её взгляд устремился куда-то в пустоту.

— Ну… наверное с тех пор, как тебе было лет десять, когда моя мать пыталась тебя убить. А это имеет какое-то значение?

Наши глаза встретились. Я хотел было открыть рот, чтобы что-что сказать, но промолчал.

— Просто не пользуйся именем Эдельгардов. И тогда я дам тебе всё, чего ты захочешь или в чём будешь нуждаться. Тебе не будет нужно ни о чём беспокоиться. Так будет лучше для тебя.

— Лучше для меня?

Мой голос вышел холоднее, чем я ожидал. Плечи Левины дернулись.

— Да. Это лучший вариант. По-моему.

— Наверное, и правда лучший.

Я крутил в руках пустой бокал. Холод стекла отчётливо чувствовался на кончиках пальцев.

Действительно, жить в флигеле было спокойно. Казалось, что я во многом сбежал от тех уз, что меня сковывали.

Но стоит мне сейчас просто сесть без дела, как перед глазами снова и снова встаёт образ Линетты, висящей в петле.

Даже если закрыть глаза всего на миг, видение возвращалось.

От её тела, свисавшего с потолка, исходил кислый и удушливый запах. И вместе с ним неприятное, зловещее тепло.

Верёвка, которую невозможно было развязать одной рукой, поддавалась, только когда я дёргал её обеими. Но тогда тело срывалось вниз и с глухим ударом билось об пол.

Заглушив эти воспоминания, я постарался как можно спокойнее встретить взгляд Левины.

— Я верю тебе, сестра.

Я опустил бокал на стол, поднял бутылку и медленно налил себе ещё вина. Но не сделал ни глотка.

— Тем не менее сейчас я не могу пойти туда.

Левина хотела что-то ответить, но закрыла рот.

Сколько же раз я видел за этот вечер эту дрожь в её глазах? Это уже начинает утомлять.

Я поднялся с места и медленно подошёл к Левине и взял с её стороны столика бокал, наполовину наполненный вином. Она молча подняла на меня глаза.

Я осушил его до дна, не оставив ни капли. А затем, поставив пустой бокал обратно на стол, снова наполнил его из бутылки до краёв. На стекле, должно быть из-за тепла, чуть заметно остался след моих губ.

— Когда я закончу учёбу, то сделаю всё, что ты скажешь, сестра. Поэтому пока что просто закрой глаза на всё, что я буду делать.

Левина рассеянно уставилась на бокал, который я наполнил. Затем подняла взгляд на меня.

Она медленно взяла бокал в руку. И приложила губы именно к тому месту, откуда пил я.

— ...Если только это не будет чем-то слишком серьёзным.

Сказав это, она поставила бокал обратно.

— И что же ты собираешься делать?

— Не знаю… но что-то я должен сделать.

Левина больше не расспрашивала. В комнате снова повисла тишина.

Мы долго сидели, не проронив ни слова. На столе остались только бутылка и два бокала.

Левина взяла пару окурков из пепельницы, потом опустила их обратно и заговорила:

— Похоже, курить ты стал меньше.

— Наверное.

— В следующий раз, когда я к тебе зайду, что-нибудь принесу. Есть пожелания?

Я покачал головой. Она на секунду задержала на мне взгляд, затем встала и вышла из комнаты. Я даже не подумал встать, чтобы проводить её.

Как ни посмотри, для нас это ненормально.

Замешательство

С тех пор прошло немало времени, но Серафина так и не появилась сообщить о разрыве помолвки.

Днём я по расписанию отправлялся в аудиторию. Под монотонный голос скучного профессора глядел в окно или оставлял на парте бессмысленные каракули. А ночью возвращался в комнату общежития.

И каждый день, проходя по коридорам и пересаживаясь с занятия на занятие, я почему-то ни разу не сталкивался с Серафиной.

Порой казалось, будто она намеренно избегает меня. Но если уж собирается завести разговор о помолвке, то пусть скажет это поскорее.

Порой ноги сами собой вели меня к церкви.

Эстель обычно сидела на лестнице, ведущей на второй этаж, или вытянувшись на длинной скамье, проводила время, рассеянно глядя в потолок. Стоило мне появиться – она оживлённо болтала, а потом, с грустью на лице, провожала обратно.

Сегодня, когда я возвращался к себе в общежитие, заметил её в саду. Она сидела на скамейке, и, увидев меня, радостно помахала рукой.

Вечернее солнце окрасило её серебристые волосы в мягкий розовато-золотистый оттенок.

Я на мгновение тяжело выдохнул и направился к ней.

Вокруг никого не было. По крайней мере, можно было не опасаться лишних взглядов.

Наши шаги прозвучали в унисон, и мы вместе направились к церкви.

— Подожди минутку.

Стоило нам войти в церковь, как Эстель тут же сказала это и, легко ступая, взбежала по лестнице на второй этаж. Спустя недолгое время она вернулась, держа в обеих руках по спелому красному яблоку.

— На, ешь. Только не спрашивай, откуда они.

Одно яблоко она протянула мне, а другое вытерла о рукав своей рясы и вгрызлась в него. В пустом храме раздался звонкий хруст.

— Ммм, сладкое. Ну же, попробуй скорее.

Щёки Эстель распухли от набитого яблоком рта.

Я посмотрел на фрукт в своей руке. На всякий случай протёр его о край своей формы, надеясь, что он не запятнан кровью.

Эстель, не обращая внимания на мои движения, продолжила говорить.

— Сколько ни думаю, это ведь странно. Стоило мне решить остаться здесь и перевезти вещи, как уже на следующий день пришёл ты.

Эстель сидела на краю алтаря и болтала ногами.

— И как только увидела тебя, даже не знаю, как описать… будто всё внутри опустело. Словно одержимая, все мои мысли просто исчезли. Если бы ты оказался на моём месте, то подумал бы о том же. Что ты – либо еретик, либо маг, занимающийся сомнительным колдунством.

Вместо ответа я откусил яблоко. Сладкий сок наполнил рот.

— Да, и правда сладкое.

Эстель уставилась на меня, без стыда открыто сменившего тему разговора, а затем разразилась звонким смехом.

В тот вечер мы поужинали прямо в церкви. Она, как обычно, болтала без тормозов, перескакивая с одной мелочи, произошедшей за день, на другую, а я в основном только слушал.

— Кстати, а что если ты вообще поселишься здесь, со мной в церкви? Комнат ведь полно – нужно только прибраться в одной пустующей. Да и второй этаж довольно уютный. Тебе же надоело всё время ходить туда-сюда?

Неожиданно сказала она, когда мы возвращались после ужина.

— Нет.

Я ответил сразу.

— Почему? Я тебе не нравлюсь?

— Нет. Просто мне моя комната нравится.

После этого Эстель крепко сжала губы. Её лицо нахмурилось.

Я оставил её перед церковью и один отправился обратно в общежитие.

Но теперь я уже не тратил время попусту, как раньше. И жил, можно сказать, по расписанию.

Днём исправно ходил на занятия. А ночью, независимо от того, клевало ли меня в сон или нет, в назначенный час ложился в кровать и закрывал глаза. И изо всех сил старался уснуть.

Иногда ночью я тайком выходил из общежития и под лунным светом размахивал мечом. Но скрипучее, непослушное тело вычерчивало в воздухе движения, совсем не совпадавшие с моим намерением.

Бывало, я забивался в угол библиотеки и перелистывал книги о магии, пробуя произнести заклинания. Однако из уст вырывались лишь бессмысленные звуки.

То, чему следовало учиться с детства и годами возводить по кирпичику, теперь было почти невозможно наверстать. Ведь для фехтования требовалось натренированное тело, а для магии – тщательно накопленная с малых лет мана.

Но хотя бы постараюсь поддержать тело в более менее здоровом состоянии. С таким настроем я выходил ночью и двигался, словно занимался зарядкой. А после нескольких часов такой возни сон приходил сам собой даже без выпивки.

Но стоило лечь спать трезвым, как неизменно приходили кошмары.

Сегодня я не пил. А значит, и этой ночью она явилась.

Перед глазами ясно возникла Линетта, висящая под потолком.

В нос ударил резкий, отвратительный запах смерти – кислый, тошнотворный смрад. И всё же казалось, будто в её теле ещё теплится остаток зыбкого тепла.

Я подошёл к ней, поднял опрокинутый стул, встал на него и развязал верёвку, стягивавшую её шею. Её безжизненное тело упало на пол, а потом я с трудом поднял её и уложил на кровать.

И каждый раз, пока я жмурился, пытаясь отгородиться от мерзкого тепла и зловония, незаметно просыпался от кошмара.

Тело было мокрым от холодного пота. Казалось, дыхание застряло в горле. Сделав глубокий вдох, я, пошатываясь, добрался до ванной и облил себя холодной водой.

Под струями воды я снова и снова бился лбом о стену.

Потом, выбравшись из душа, часами бесцельно бродил по ночным улицам академии. В конце концов найдя подходящую скамейку, я садился и закуривался – и так, сам того не замечая, встречал утро.

Днём же жил так, будто ничего и не происходило, тщательно скрывая следы ночей.

Если с кем-то попытаться наладить отношения и пытаться стать ближе, то все снова обратят внимание, судача о моём изгнании из семьи, тем самым мешая мне.

А если не привлекать внимания, оставаться рядом с Эстель и держаться в тени, то, как и говорил Левине, у меня будут развязаны руки.

Сегодня, после очередной скучной лекции, я бродил по коридору в поисках, где бы пообедать.

И вдруг, впервые за очень долгое время, в конце коридора я встретился глазами с Серафиной среди её друзей, с которыми она оживлённо смеялась и болтала.

****

В тот момент, как их взгляды встретились, Серафина будто окаменела. Она не знала, что сказать и какое лицо принять.

— Слушай, это же… Равин Эдельгард, да?

Её подруга Элиза тронула её за руку и спросила, пытаяь вытащить из оцепенения.

— Серафина? Что с тобой? Ты вся бледная.

Глядя как Равин медленно приближался по коридору, она забеспокоилась за подругу.

— Это всё из-за этого ублюдка? Ты ведь сказала ему, что разрываешь помолвку?

— …Я не буду.

Серафина еле выдавила слова.

— Но ещё пару дней назад ты жаловалась, что уже с ума сходишь от всего этого. Сера, он же водится с хулиганами, а репутация хуже, чем у него, ни у кого нет, а ещё и инцидент с книгохранилищем… говорят, даже один студент погиб…

— Знаю. Я всё знаю, поэтому хватит, Элиза.

Серафина нервно прикусила губу и ответила резче, чем хотела. Она прекрасно понимала, что подруга просто волнуется за неё, но почему-то слушать это было ей тяжело. Её казалось, что если пойдёт на поводу чужого мнения, обязательно случится что-то непоправимое.

— Говорят, его скоро из рода выгонят. Это правда?

— Я могу его приютить у себя…

Слова сами собой сорвались с её губ. Элиза тяжело вздохнула, глядя на неё.

— И что ты только нашла, помимо внешности, в этом хулигане?

Пробормотала она себе под нос, а потом слегка подтолкнула Серафину в спину.

— Тогда перестань вечно убегать. Подойди и хоть слово ему скажи. Мы пока пойдём вперёд, перекусим.

Подруги отошли. И вот уже казалось, что в коридоре остались только они двое – Равин и Серафина.

Он всё ближе подходил. Серафина неловко приподняла руку. Она хотела для начала поздороваться, но Равин просто прошёл мимо.

Она надеялась вновь увидеть его улыбку как раньше, или хотя бы лёгкое приветствие в ответ… но Равин даже не заметил её присутствия. И это оказалось куда больнее, чем она могла себе представить.

Серафина ошеломлённо смотрела ему вслед. Внутри неё вспыхнула мысль, что она не должна отпустить его.

Почему – она не знала. Просто казалось, что иначе нельзя.

Сама того не осознавая, она поспешила за ним и ухватилась за край его рукава.

Его шаги остановились. Равин медленно обернулся.

И в тот миг, когда Серафина увидела его лицо, дыхание перехватило. После долгой разлуки он выглядел совсем неважно.

Лицо его было бледным, на лбу выступили крупные капли холодного пота. Взгляд – рассеянный, будто не способный ни на чём сфокусироваться.

Серафина сама не заметила, как протянула руку. Ей хотелось коснуться его щеки, спросить, всё ли с ним в порядке.

Но в тот момент его голос заставил её остановиться на полпути.

— …Линетта?

Только произнеся это имя, Равин словно пришёл в себя – рассеянные глаза вновь обрели фокус.

— …А, Серафина.

— Линетта?.. Кто это…

Она хотела спросить его о ней, но заставила себя замолчать. Наверное, имя просто какой-то девушки, с которой он встретился где-то на улице.

И сейчас не время для расспросов. Состояние Равина явно не походило на нормальное.

— Давай присядем и поговорим немного?

Равин вытер холодный пот со лба рукавом и кивнул.

Они молча прошли немного и опустились рядом на ближайшую скамью. В воздухе повисла неловкая тишина.

Серафина сперва держалась на расстоянии, но вскоре сама подсела ближе к нему.

— Знаешь… кажется, мы давно не разговаривали.

На эти слова Равин уставился на неё пустым взглядом, а потом вдруг слегка улыбнулся, будто у него отлегло что-то внутри.

Он поднял руку и мягко провёл ладонью по её волосам.

В другой раз Серафина, возможно, отстранилась бы от такого прикосновения. По крайней мере, так она думала. Но сейчас у ней в груди почему-то стояла острая, тягучая боль, и потому всё, что она смогла – это прикусить нижнюю губу, так и не решившись произнести заготовленные слова.

Замешательство

— Да, мы и правда почти не разговаривали.

Я произнёс это негромко, оставив ладонь на плече Серафины. Голос звучал спокойнее, чем я ожидал.

— Раньше мы то и дело, что ссорились, стоило нам только пойти в кафе и выпить по чашке кофе. А мне всегда просто хотелось посидеть вот так с тобой рядом и говорить о пустяках…

Я почувствовал, как плечо Серафины под моей рукой едва заметно дрогнуло. Она подняла голову и посмотрела на меня.

— Тогда… давай будем делать это отныне. Мы же можем и дальше встречаться вместе, верно? И тебе не нужно каждый раз для этого писать мне письма. Ты недавно писал, что из парка видна красивая луна, давай я подготовлю сэндвичи и пойдём туда вместе… Хорошо?

Её голос дрожал, казалось, ещё немного и у неё потекут слёзы.

— Скажи честно… сейчас ты со мной потому, что любишь меня? Или я выгляжу настолько жалко, что ты не можешь пройти мимо?

Её глаза дрогнули, на её лице застыла гамма разных чувств.

— Ты слишком добра ко всем.

— Добра?…

Повторила она шёпотом и опустила голову. Её пальцы, лежавшие на коленях, нервно задвигались, словно не находя себе места.

— Может… в чём-то ты и прав. Но разве возможно, чтобы я не любила тебя?

— Нет. Но обычно люди, которые любят друг друга, не ведут себя так, как мы с тобой.

— Мы… мы ведь не такие, как все. С самого детства у нас были только мы двое. Другие этого не поймут – ни наследница Эдельгард, ни отец, ни кто-либо другой.

— Но ведь тебе никогда не нравилось быть рядом со мной. Вот недавно ты пришла всего раз, а потом и вовсе стала меня избегать.

— Это… это не потому, что я тебя не люблю. Просто… всё стало так запутанно… А затем всё в голове перемешалось.

— Правда?

— …Да.

— Но ведь нам скоро придётся разорвать помолвку.

— …Откуда… откуда ты это узнал?

Её слова прозвучали так тихо, что их едва можно было расслышать. Я не стал скрывать источник.

— От наследницы Эдельгард.

Стоило мне произнести имя Левины, как Серафина ещё сильнее прикусила нижнюю губу. Казалось, у неё вот-вот выступит кровь.

— Неважно… даже если ты услышал это от неё… я всё равно попытаюсь как-нибудь это остановить… Хотя решение принял отец, когда пошли слухи о том, что семья от тебя…

Она, запыхавшись, вываливала слова рекой. Фразы путались, не складываясь в цельные предложения.

— Остановить? Невозможно. Это не нам с тобой решать. Всё определят наследница Эдельгард и граф Беллуж.

На мои слова Серафина яростно замотала головой, будто отрицая саму реальность.

— Я… я что-нибудь придумаю. Тебе не нужно помогать, и вообще тебе ничего делать не нужно. Всё равно тебя ведь из рода выгонят!…

На этом месте она резко осеклась, словно вдруг осознала, что проговорилась. Лицо её побледнело.

— Верно. Скоро меня и правда выкинут. Значит, тебе больше и не придётся быть рядом со мной, Серафина. Ты ведь сама говорила: если бы не род, то и знать меня не захотела бы.

— Я сказала это сгоряча! Просто… просто в тот момент я была зла…

— Слова, сказанные сгоряча, зачастую идут от всего сердца.

Я усмехнулся и пожал плечами. Её лицо исказилось.

— Это никак не связано с нашими семьями… Я люблю тебя независимо от них.

Голос Серафина предательски предательски дрогнул, ломаясь на каждом слове.

— Может быть, всё это было лишь заблуждение.

— Заблуждение? Как время, которое мы провели вместе до сих пор, может быть заблуждением?

— Не знаю.

Её голос поднялся на тон выше. А я лишь спокойно смотрел на неё.

— Но мне порой кажется, что даже, если я буду умирать, ты будешь только стоять и смотреть на меня.

От этих слов лицо Серафины побледнело. Застыв на месте, она не продолжала смотреть на меня, не зная, что ответить.

— Почему… почему ты думаешь, что я так поступлю? Зачем ты говоришь о таких вещах?

— Просто, ты всегда была такой.

Я почувствовал себя отвратительно. Я словно повторяю в точности за Серафиной.

Мы провели рядом больше десяти лет, и, похоже, даже слова, которые вырывались в минуты разочарования и недоверия, оказались одинаковыми. От этой мысли накатила странная печаль, смешанная с пустотой.

Время многое способно излечить, но есть вещи, которые оно так и не способно решить, – и признавать мне это совсем не хотелось.

— Когда это… Нет, разве я поступала так?

Серафина резко вскочила с места. Её глаза наполнились слезами.

— Когда я хоть раз просто смотрела и ничего не делала? Кто убирал за тобой каждый раз, когда ты напивался и превращал комнату в бардак?  А когда тебе было больно, когда тебе было тяжело – я всегда была рядом! Даже тогда, когда тебя мучала та ненормальна наследница! Даже когда ты сам вёл себя как хулиган! И даже тогда, когда ты шлялся с другими хулиганами и какая-то девица держала тебя под руку!

Её голос становился всё громче. Несколько студентов, проходивших по коридору, украдкой взглянули в нашу сторону.

Но как только наши глаза встретились, они, будто по негласной договорённости, поспешили ускорить шаг и скрылись в конце коридора.

Я по-прежнему сидел на скамейке и лишь поднял взгляд на неё.

— Да, ты всегда была рядом.

Я сказал это ровным голосом.

— Но ведь ни разу ты не была на моей стороне. Когда Левина при тебе унижала меня, когда другие показывали на меня пальцем – ты просто стояла рядом и смотрела. И молча соглашалась с их мнением.

— Но… но ведь она была так страшна. Ты же и сам знаешь. Что мог тогда сказать обычный ребёнок против такого человека?

На лице Серафины отразилась печаль. Кожа на лице покраснела.

То ли от головокружения, то ли от ярости. А может, она подхватила простуду.

— Разве я сделал что-то не так?

— Ты всегда создавал только проблемы. Эта история с запретным книгохранилищем! Постоянные драки с другими ребятами! Ты хоть понимаешь, как сильно… как сильно я за тебя переживала? Как ты думаешь, что я чувствовала, наблюдая, как ты всё больше рушишь себя?

— Серафина, знаешь – на этот раз я могу сказать только «прости».

Я смотрел на неё с тревогой и усталостью.

Один и тот же разговор, один и тот же итог. Да, многое вроде изменилось, но если сам результат остаётся прежним, а меняется только путь к нему, можно ли вообще сказать, что что-то действительно изменилось?

— Не знаю. Я ведь думал, что понемногу становлюсь лучше. С теми парнями, которых ты назвала хулиганами, я даже не общался, на занятия ходил без прогулов, учился старательно, да и оценки были неплохие.

— Какая польза от этих оценок? От того, что ты прочитаешь пару лишних страниц, человек разве меняется?

В голосе Серафины звучало разочарование.

— Посмотри на меня – как бы я ни была талантлива в магии, как бы прекрасно не управлялась с маной, но я даже не могу изменить сердце мальчика передо мной. Так какая тогда ценность в этих оценках и книгах?

Я невольно усмехнулся.

— И что же, по-твоему, я должен был сделать?

— Если бы знала… я бы сама сделала хоть что-нибудь первой.

Серафина сказала это дрожащим голосом. Я хотел ответить, но почему-то слова застряли в горле, так и не сорвавшись с губ.

До каких пор мне ещё раз за разом, умирая, придётся ещё проходить через это? С усталым выражением я посмотрел на неё.

Серафина, глядя на меня, вцепилась правой рукой в своё платье, а левую положила на запястье, будто пытаясь унять дрожь. Я уже почти начинал чувствовать раздражение от того, что наши разговоры никогда не приводят к иным результатам.

Серафина медленно выровняла дыхание. Но даже в этом дыхании всё ещё ощущалась дрожь, когда она тихо заговорила:

— Если бы я знала, я бы точно что-нибудь сделала, Равин. Но я совсем ничего не понимаю. В один…  в один день у меня вдруг сильно закололо в груди. И мне начало казаться, что ты вот-вот исчезнешь.

Она подошла ближе и крепко сжала мою руку. Её ладонь была холодной.

— Я бы помогла тебе. Что бы это ни было, если бы знала, точно помогла бы. Но я правда… правда не понимаю, что нужно делать, Равин.

Она медленно обхватила мои пальцами, словно в мольбе.

— Не смотри на меня так, будто я чужая. Не улыбайся так, будто я тебе никто.

Её голос дрогнул.

— Прости, что не смогла тебе помочь. Что не смогла тебе довериться.

Слова оборвались, и она разрыдалась.

— Поэтому прошу, не смотри так на меня. Я не хочу видеть этот твой взгляд.

Сквозь всхлипы она выдавила:

— Скажи, что любишь меня. Скажи, что кроме меня у тебя никого нет. Скажи, что счастлив, потому что я рядом.

Беззвучные слёзы скатывались по её щекам.

— Я готова на всё… потому что чувствую, будто ты можешь умереть. Каждый день я слышу слова, которые я тебе говорила, но которых никогда не произносила. Я снова и снова вижу во сне, как ты умираешь у меня на глазах. Так что прошу, не смотри на меня так. Ведь именно с таким выражением лица ты всегда уходил, перед смертью.

Серафина опустилась на колени передо мной, сидящим на скамейке, и зрелище это, мягко говоря, не было приятным.

Я поднял её, медленно похлопал по спине, стараясь хоть немного успокоить.

— Ты говоришь, что любишь меня?

На эти слова Серафина лишь безмолвно кивнула, всхлипывая и уткнувшись лицом в моё плечо.

Она прижалась ко мне. На миг она замялась, но вскоре коротко ответила, не поднимая взгляда и не показывая, какое у неё сейчас лицо:

— …Да.

Наверное, я хотел услышать это немного раньше. Потому что вместо радости внутри меня поднялась скорее тревога.

Сейчас она ведёт себя так, будто способна на всё ради меня, но если я и правда сотворю что-то ужасное – сумеет ли она сохранить свои чувства?

Если бы тогда, когда я выстрелил в Левину и убил герцогиню, Серафина оказалась рядом, разве она не осудила бы меня?

Одно было очевидно: после смерти всегда что-то меняется. И я лишь смутно начинал догадываться, что именно.

Что нужно делать дальше – я всё ещё не знаю. Но одно я решил точно: я не буду стоять на месте и наблюдать, как моя подруга детства.

Замешательство

Я проводил всё ещё плачущую Серафину до общежития. Она молча прижималась ко мне, не говоря ни слова. И тихо, словно ребёнок, лила слёзы.

Когда слёзы иссякли, на уголках её глаз остались красные следы. Стоя у дверей комнаты, она какое-то время еще колебалась заходить.

— Равин… может, зайдёшь ненадолго? Я налью тебе чаю.

— Не стоит.

Я покачал головой.

— Я пойду.

Стоило мне повернуться, как она слабо ухватилась за край моего пиджака.

—Письмо… я прочитала его.

Тихо произнесла она. Но я никак не мог вспомнить, о чём именно было то письмо.

— Правда?

— Я всё подготовлю для парка. Пойдём вместе?

Я ненадолго задумался и затем кивнул.

— Тогда я пойду.

Я осторожно разжал её руку, всё ещё державшую край моего пиджака, и ушёл.

****

С того дня время просто текло. Равин жил своей обычной жизнью: днём слушал лекции, а ночью пытался уснуть.

Иногда приходила Левина. Она, задаривая подарками, оставляла целые россыпи дорогих диковин: изящно выточенную чёрную трубку, табак с пряным, экзотичным ароматом, крепкий алкоголь с незнакомыми этикетками. Ставила всё это на стол, ненадолго присаживалась – и так же молча уходила.

Эстель же всегда встречала Равина с радостью. Для неё он уже стал человеком, без которого невозможно обойтись. И хотя знакомы они были не так уж и давно, в какой-то момент он незаметно превратился в того, кто стал ей необходим.

Как-то вечером Равин перекусил парой яблок, что принесла Эстель, и, немного подумав, наконец заговорил о том, что собирался сказать уже давно.

— Помнишь что случилось в хранилище запретных книг?

Он, полулёжа на длинной скамье, спросил, глядя в потолок.

— Ах, это. Конечно, помню.

Эстель, сидя на краю алтаря и болтая ногами, ответила как всегда лёгким тоном.

— Было довольно забавно наблюдать, как эти тупые демонопоклонники воображали, будто смогут управлять тем, что призовут.

— Из-за того, что ты тогда только наблюдала, всё вышло так, будто виноват в том дне оказался я – просто потому, что оказался в запретном книгохранилище не в то время.

На слова Равина Эстель замерла. Рука с яблоком остановилась, и она, с чуть неловким выражением, бросила на него встревоженный взгляд.

— Ну да, я слышала такие разговоры… но если даже до меня дошли такие слухи, значит, твоя репутация и без того уже лежала на самом дне.

Равин ничего не ответил и лишь вынул из-за пазухи трубку.

Несколько дней назад Левина заглянула и оставила её в качестве подарка. Он плотно набил её табаком, потом открыл маленькую коробочку и аккуратно присыпал сверху щепоть порошка.

Чиркнув спичкой, оранжевое пламя вспыхнуло и вскоре перекинулось на табак.

Дым потянулся по трубке и наполнил его рот.

Он медленно выпустил его наружу, и на миг густая дымка заслонила взгляд.

— Да, репутация моя и правда давно ползала по земле. Но «благодаря» этому теперь меня и из семьи выгнали. А там, глядишь, и до официального разрыва помолвки дойдёт, хоть пока точной даты и нет.

Равин произнёс это так, будто речь шла о пустяке, словно обсуждал дождь или солнце за окном.

Эстель посмотрела на него и было хотела что-то сказать, но быстро закрыла рот. Ей вовсе не хотелось ляпнуть лишнего и навлечь на себя его гнев.

Равину же вдруг вспомнилось, как когда-то они с Эстель делили дешёвые сигареты. Он курил их почти каждый день, хотя на самом деле они были отвратительные – крепкие, горькие, без всякого вкуса.

И всё же именно тогда, по какой-то причине, они казалось удивительно свежими и лёгкими.

Когда Равин впервые оказался «Равином», он изо всех сил старался использовать всё, что помнил. А когда его решимость постепенно начала угасать, он начал обходить стороной разные события, что происходили вокруг, и просто… просто хотел жить тихо и спокойно.

Ведь кроме как грызть страницы книг, у него всё равно ничего не получалось. Он думал, что будет лучше не соваться лишний раз куда не надо, а завести хотя бы связи с главными фигурами оригинальной истории – и на том хватит.

Но даже это не получилось. В конце концов он перерыл всё – от магических трудов в библиотеке до запретных фолиантов в книгохранилище, в поисках пути домой, – и докатился до нынешнего положения.

А в какой-то момент само желание вернуться исчезло. На смену ему пришла иная мысль, прочно засевшая в голове: не навлечь на себя ненависть и при этом быть хоть кем-то любимым.

Но желать подобного, живя в облике «Равина», возможно, было эгоизмом.

Послушает ли Эстель его? Сделает ли всё так, как он попросит? Или всё ещё будет видеть в нём отражение своего брата?

По крайней мере сейчас она ни разу не упомянула о брате и не пыталась сравнить его с ним. В отличие от прежнего.

Раньше Эстель сама сближалась так близко, что расстояние между ними и вовсе переставало ощущаться. А теперь, стоило Равину сделать шаг навстречу, она лишь краснела, смущённо отводила взгляд и слегка отстранялась.

Равин решил воспринимать это скорее как что-то хорошее. Он поднялся со своего места и подошёл к Эстель, сидящей на алтаре.

Он протянул ей трубку. С её края тонкой нитью поднимался дым.

— Помнишь, я просил тебя помочь?

Эстель долго смотрела на трубку, которую протянул ей Равин. Потом, слегка покраснев, нерешительно взяла её в рот и глубоко затянулась дымом.

Она тихо закашлялась и тут же расплылась в смущённой улыбке.

Увидев это, Равин решил для себя окончательно: Эстель испытывает к нему симпатию. Действительно ли это так или нет – уже не имело значения.

— Конечно, помню. Но знаешь, этот табак странный. Сама не понимаю, почему тянет улыбаться. Что ты туда подмешал?

В шутливом тоне она спросила его.

— Тебя это так сильно волнует?

— Если мне не понравится, то церковь может тебя и наказать.

Для Эстель это, скорее всего, была всего лишь лёгкая шутка. Но как только её слова коснулись слуха, в голове Равина вспыхнули воспоминания о собственной смерти в огне.

Запястье, безжалостно отсечённое Серафиной перед самой казнью. Боль от пламени, медленно пожиравшего его тело, пока он был привязан к столбу. И Эстель, бесследно исчезнувшая где-то в тот момент.

Он знал, что в том не было её вины, и всё же чувство головокружения накрыло его.

Равин выхватил трубку из её губ. А затем резко навалился на неё.

— Если подумать, ты была началом всего.

Равин, прижимая её плечо, тихо произнёс:

— Я не виню тебя… но всё же, в конце концов, именно с тебя всё и началось. Ты – причина того, почему я живу вот так.

Их ноги слегка переплелись, тела оказались совсем близко. Эстель могла бы с лёгкостью оттолкнуть Равина или даже вышвырнуть его прочь, но лишь немного извивалась, не оказывая серьёзного сопротивления.

— …Э-это немного… неподобающе, так что слезь уже.

Она слегка заёрзала, и всё же, кроме пылающих щёк, заметного отпора не последовало. А когда Равин никак не реагировал, её голос стал более настойчивым:

— Я… я сказала — встань! Равин, я, я правда вышвырну тебя отсюда!

В её словах слышались скорее игривый каприз, чем гнев, и Равин невольно усмехнулся.

— Эстель. Кроме меня у тебя и нет никого, с кем можно провести время, с кем поговорить, к кому привязаться.

— Поэтому ты так самоуверенно себя ведёшь?

Язвительно отозвалась Эстель.

— Ну да, ты же всегда жил в окружении женщин, так что, наверное, в этом хорошо разбираешься.

Её слова прозвучали резко, но в них слышалась лёгкая ревность, а щёки при этом вспыхнули румянцем.

— …

— Если ты и правда не слезешь, то я… э-э… тогда, какое-то время не буду с тобой встречаться.

Эстель отвела взгляд, замявшись. В её голосе не чувствовалось настоящей угрозы – лишь робкая попытка пригрозить.

Равин слегка коснулся её лица, провёл рукой по волосам и тихо спросил:

— Правда?

На эти слова Эстель, смущённая, прикусила губу.

— Ты ведь не сможешь быть счастливой без меня. Такова твоя сущность. Ты сама говорила: кто вообще сможет тебя полюбить? Кто, кроме меня, полюбит не святую, а именно Эстель?

Равин прошептал ей это прямо на ухо. Те слова принадлежали ей из прошлых циклов, тем не менее нынешняя она не сильно отличалась от той.

— Ты ведь не сможешь нормально жить без меня. Сейчас у тебя, кроме меня, никого и нет.

— Равин…

— Будь я сейчас хоть злым колдуном, демонопоклонником, убийцей из инцидента книгохранилища, отбросом или еретиком – что ты теперь сможешь сделать?

Равин поднял её подбородок и заставил смотреть прямо в его глаза.

— Эстель, ты ведь не можешь без меня. Пусть я сам не понимаю почему, но стоит тебе увидеть меня – и твоё сердце начинает сжиматься и тосковать по любви.

Несмотря на свои уверенные слова, Равин допускал, что может ошибаться, но если всё пойдёт не так, он был готов прибегнуть к последнему средству.

— …

Каждое его слово отзывалось у Эстель острой болью. Так было с самого их знакомства, так продолжалось до сих пор, и, как она вдруг поняла, будет продолжаться всегда.

И всё же, всё, что говорил Равин, было правдой. Нет, неправдой, но раз это говорил он, для неё самой это становилось правдой.

Эстель лишь хотела одного — чтобы Равин её не отверг. Не святую, а именно Эстель.

Равин наклонился ближе к её шее и легко коснулся её губами.

— Ммм.

Эстель задержала дыхание и поджала плечи, когда её пронзило щекочущее чувство.

— Ты единственная, кто может помочь мне. А я единственный, кто может помочь тебе.

У Равина промелькнула мысль, что он звучит как дешёвый жиголо, и вместе с тем вспомнилось, как когда-то его называли дьявольским блудником, совратившим святую.

Его левая рука медленно скользнула вверх по гладкой ткани её священного одеяния, остановившись под грудью.

Он усмехнулся, наклонился ещё ближе. Достаточно, чтобы их губы могли соприкоснуться, и тихо сказал:

— Есть человек, которого я хочу видеть мёртвым. Если он умрёт, я сделаю для тебя всё.

Эстель несколько мгновений сидела ошеломлённая, с приоткрытым ртом.

Затем тяжело выдохнула, снова втянула воздух и переспросила с раскрасневшимися щеками и чуть затуманенным взглядом, устремлённым на Равина.

— …Даже поцелуй?

Равин не ответил. Он убрал руку с её плеча и медленно поднялся.

Ощущая себя немного неловко, он поправил одежду. А потом, глядя сверху вниз на всё ещё лежавшую и покрасневшую Эстель, произнёс:

— Да.

Замешательство

Оставив церковь позади, я направился в общежитие.

Я шёл медленно по тёмной улице. Один за другим зажигались фонари. Холодный ночной воздух скользил по щеке.

На повороте я увидел знакомые лица. Трое, которых я слишком хорошо знал, стояли и преграждали путь, перешёптываясь и ухмыляясь.

Похоже, просто пройти мимо не получится.

— А кто это у нас? Давненько не виделись, а?

Маркус, стоявший в центре, заметив меня, театрально развёл руки. Кажется я уже слышал эти слова раньше.

С моих губ сорвался кривоватый смешок.

В прошлый раз я просто достал револьвер и выстрелил в них.

В то время много всего навалилось на меня. Но всё же я тогда слишком остро отреагировал. Они ведь на деле всего лишь жалкие бездельники, которые только и могут, что цепляться к окружающим.

Эти мысли всплывали у меня в голове и вырвались наружу в виде невнятного бормотания.

— Что ты там вякаешь, ублюдок?

Маркус со скривившимся лицом шагнул ко мне. Вместо ответа я достал из-за пояса револьвер. В тот же миг его лицо застыло, наткнувшись на ствол.

*Удар!*

Рукоятью револьвера я со всей силы ударил его в переносицу. С глухим стуком его голова резко откинулась назад.

Затем я сразу же врезал кулаком по челюсти.

*Хруст!*

Я отчётливо почувствовал, как у него кость сместилась. Маркус просто рухнул на землю, даже ни разу не крикнув.

Двое оставшихся хулиганов, наконец, сообразили, что происходит, и было кинулись на меня. Но, завидев направленный на них револьвер, они застыли, не решаясь двинуться дальше.

Я подошёл к одному из них и без колебаний тоже ударил его рукоятью револьвера в переносицу. Другого просто пнул ногой, и он полетел на землю. Оба валялись без сил, корчась на дороге.

Я двинулся к Маркусу. Он стонал, а из его носа текла кровь. Я прижал холодный ствол к его лбу.

— Я же говорил тебе: не считай себя равным мне, только потому что я с тобой общаюсь.

Мой голос был тихим

— Даже если меня выгнали из рода, я всё ещё Эдельгард. За то, что я прикончу такого ничтожного червяка, как ты, меня не накажут.

Маркус лишь смотрел на меня полными ужаса глазами. Его губы дрожали, но изо рта не вырвалось ни звука.

На миг мелькнула мысль обшарить его кошелёк, но вскоре я передумал.

Деньги ведь всегда можно попросить у Левины.

Я снова ударил Маркуса рукоятью револьвера по лицу. Потом поднялся и пнул его ещё раз. А затем, словно ничего и не произошло, пошёл дальше своей дорогой.

Позади тянулись слабые, едва различимое стоны, но я даже не стал оборачиваться.

Я вернулся в комнату. Униформа, на которой осталось немного крови, полетела прямо на пол.

Разлёгшись на диване, я наполнил трубку табаком, добавил щепоть порошка из маленькой картонной коробки. Чиркнул спичкой, затянулся дымом и медленно выдохнул.

Серый туман расплылся по комнате.

Головная боль, что распирала виски, чуть отступила, и вскоре накатила сонливость.

С тех пор как Левина принесла мне это средство после моих жалоб на бессонницу, кошмары ушли. Линетта больше не приходила в мои сны.

Что это был за порошок, я так и не узнал, да и ответа на расспросы не дождался. Но раз боль уходила, я решил просто считать это хорошим лекарством.

В конце концов, что бы это ни было, оно убережёт меня хотя бы от того, чтобы в импульсивном бреде затянуть на себе петлю. Этого было достаточно.

****

*Тук-тук*

На следующее утро я проснулся от стука в дверь.

*Тук-тук-тук*

Звук не прекращался. Я тупо уставился в потолок. Подниматься с постели совсем не хотелось. Если это Левина, то она войдёт сама.

В конце концов дверь открылась. В комнату вошла Серафина – не в форме академии, как обычно, а в небесно-голубом платье, которое выглядело довольно дорогим.

Увидев меня, она на мгновение замерла. Затем тяжело вздохнула и подошла к кровати.

— Равин, вставай. Так мы опоздаем.

Она потрясла меня за плечо, пытаясь разбудить.

Я, всё ещё в полусне, сжал голову руками.

— …Что ты здесь делаешь?

— Что делаю? Ты же в письме написал, что было бы неплохо сходить сегодня в парк.

Я не помнил об этом. Надо будет в следующий раз хотя бы прочесть письмо. Я вздохнул, поймав себя на том, что уже планирую следующий цикл.

— Да, точно… Я быстро соберусь, поэтому просто присядь где-нибудь.

Я с трудом поднялся на ноги.

Серафина, вместо того чтобы занять диван, присела прямо на край кровати, где я только что лежал. Матрас тихо скрипнул.

Я быстро умылся, переоделся и вышел. Серафина тем временем рассматривала мою форму, брошенную на пол. На ткани всё ещё виднелись пятна крови.

— Ты подрался?

Я лишь мельком взглянул на неё, но не стал отвечать на её вопрос.

— Пойдём?

Серафина ненадолго замялась, затем кивнула и поднялась с места.

Она вывела меня из общежития наружу.

В коридоре слышались перешёптывания студентов. Говорили о том, что мы должны скоро разорвать помолвку и тому подобное. Но Серафина, словно ничего не замечая, держала меня за руку и шагала вперёд, не оглядываясь.

У входа ждала карета рода Беллуж. Мы сели друг напротив друга.

Спустя мгновение карета тронулась, и её колёса мерно застучали по гравию.

Я смотрел в окно. Проносящийся мимо пейзаж не вызывал во мне никаких чувств.

— Равин, я приготовила твои любимые шоколадные печенья и сэндвичи.

Серафина заговорила первой.

— Звучит вкусно.

Ответив, я посмотрел на неё. Её глаза с тёмными кругами под ними казались очень уставшими. А лицо будто слегка осунулось.

— Ты плохо спала?

— А, ну… да, чуть-чуть. Просто перенервничала, ведь давно мы никуда вместе не выбирались.

Отвечая, она крутила прядь волос на пальце.

— Помнишь пекарню, куда мы часто ходили в детстве?

Спросила Серафина.

— Ты про ту, где ты всегда брала только булочки с кремом?

— Ага. Тогда я все твои шоколадные печенья съела, и ты обиделся.

Серафина улыбнулась, погрузившись в то воспоминание.

Я тоже невольно усмехнулся.

— Было такое.

— Я ведь сначала подумала, что это мои, вот и съела. А ты устроил целую истерику и даже мою кремовую булочку отобрал.

Тот день всплыл в памяти до мельчайших деталей. Для меня это было по-настоящему счастливое воспоминание: тёплый солнечный полдень, мы сидим рядом на скамейке у лавки.

Но дома меня ждали Левина и герцогиня. Тогда мне так не хотелось возвращаться домой. Мне хотелось остаться рядом с Серафиной.

Я даже думал попроситься поехать в поместье Беллуж. Но вслух я этого, конечно, не сказал.

Тогда я никак не показывал своих чувств. Нет… вернее, «Равин» их не показывал.

*Грохот*

Хотя карета остановилась, я всё так же рассеянно смотрел в окно.

— Равин? Равин, мы приехали.

Серафина вышла первой и несколько раз окликнула меня. Лишь тогда я очнулся.

— А, да. Приехали, значит.

Я ступил на подставленную подножку и выбрался из кареты.

Дорога к парку была ухоженной. Старые деревья раскидывали длинные тени. По обе стороны цвели незнакомые цветы, а ветер приносил запах травы, щекоча ноздри.

В выбранном месте в парке слуги уже успели разложить циновку и другие вещи.

Мы с Серафиной уселись рядом и стали наблюдать за людьми и за озером. Дети носились и смеялись, влюблённые пары держались за руки и гуляли вдоль берега. Картина была умиротворяющей.

— Когда состоится разрыв помолвки?

Я первым начал разговор.

— Не хочу говорить об этом здесь.

Ответила Серафина.

— Мы ведь всё равно расстанемся… У меня чувство, будто ты привела меня только затем, чтобы подразнить.

— Это… это совсем не так!

Её голос невольно стал громче.

После этого между нами повисла тишина. Лишь ветер шелестел в листве.

— Как же мы дошли до этого?

Эти же слова я слышал и в прошлых циклах.

— Раньше всё было так просто… Встречались с тобой, проводили вместе время, потом я возвращалась домой, общалась с семьёй, немного занималась… Дни пролетали так быстро. А теперь… теперь как всё так обернулось…

Её голос слегка дрожал.

— Можно шоколадное печенье?

Я перебил её.

Серафина прикусила нижнюю губу. Я слышал, как она едва сдерживает слёзы.

— Да…

Она достала из корзинки шоколадное печенье и протянула мне. А затем доавила:

— Я сама его сделала.

Я ничего не сказал и просто положил печенье в рот. Оно было хрустящим и сладким.

Сделав пару крошечных укусов, я заговорил.

— Помнишь, ты говорила, что попытаешься отменить разрыв помолвки?

При этих словах лицо Серафины просветлело. Будто в её глазах, недавно потухших и уставших, снова мелькнула искра.

— Ты тогда, правда, искренне это сказала?

Я посмотрел прямо на неё.

— Не потому, что я выглядел неважно в тот день и ты решила, что нельзя оставлять меня одного, и потому бросила такие слова. А потому, что действительно можешь это сделать?

С лица Серафины исчезла улыбка. Она отвела взгляд.

— Не знаю. Но я уже сказала отцу, что не хочу этого.

— Ясно.

Ответил я коротко.

Серафина подняла голову. В её взгляде читалась отчаянность.

— Тогда чего… чего ты хочешь? Скажи. Я сделаю всё, что угодно.

— На самом деле, когда помолвку расторгнут, мы уже ничего не можем сделать. Я – из-за Левины, а ты – из-за отца. Так что я просто хочу, чтобы между нами всё оставалось, как было.

Лицо Серафины вновь просветлело. Она крепко схватила меня за руку.

— А… да! Конечно, да! Разве я могу отказаться от тебя?

Я усмехнулся, слушая её слова. Посмотрел на неё, потом провёл рукой по лицу и опустил взгляд на землю.

— Верно. Ты не могла бы.

Но я знал: пока я занимаюсь с Эстель теми или иными делами, Кайл непременно появится.

Он же главный герой. Человек, которого словно нарочно тянет искать приключения на свою пятую точку

Иногда во сне всплывают воспоминания о том, как Кайл нашёл меня, когда я скрывался вместе с Левиной. На каждый десять кошмаров с повешенной Линеттой – один раз непременно мелькнёт и эта сцена.

Тогда я думал: если бы Серафина хоть чуть-чуть поколебалась, глядя на меня, то мне было бы легче. Я ведь и не ждал, что она встанет на мою сторону – мне просто хотелось, чтобы она не использовала свою хвалёную магию, чтобы добить меня.

Потом день тянулся долго и утомительно. Я только кивал в ответ на оживлённые речи Серафины, что сыпались одна за другой.

Она вспоминала наше детство, а я изредка подтверждал её слова, кивая. В итоге осталось чувство, будто я просто кое-как прожил ещё один день.

И вот, пока мы бездумно проводили время в парке, мой взгляд зацепился за фигуру – слишком знакомую, чтобы её можно было не узнать.

Замешательство

Сэндвич на вкус был самым обычным. Хлеб, ветчина, сыр и листья салата – такой можно найти где угодно.

Но, может, потому что приготовила его Серафина, он всё же ощущался чем-то особенным.

— Пожалуй, пора собираться.

Я отправил в рот последний кусок сэндвича и поднялся. Серафина чуть заметно погрустнела, но вскоре кивнула и тоже встала.

Мы привычно вместе собрали оставшуюся еду и сложили циновку. Слуги ждали неподалёку, но мы их звать не стали.

— Я вернусь пешком. Есть кое-какие дела в городе.

Собираясь было направиться к стоявшей карете, Серафина остановилась, услышав мои слова.

— Я могу пойти с тобой. Или, если хочешь, пусть карета отвезёт тебя.

Предложила Серафина. В её голосе сквозила едва уловимая надежда.

— Не нужно.

Я покачал головой. Увидев, как разочарование тут же отразилось на её лице, добавил:

— Сэндвич был вкусный. И время, проведённое с тобой, было приятным.

И тогда её выражение немного смягчилось. На её губах появилась лёгкая улыбка.

Глядя на эту Серафину, я вдруг невольно вздрогнул. Необъяснимый холодок пробежал по позвоночнику.

Если бы всё было так с самого начала… Если бы до моей смерти всё сложилось именно так. Если бы она хоть чуть-чуть поверила мне – всё не было бы так горько.

Каждый раз, когда на лице Серафины появлялись печаль, лёгкая тоска или разочарование меня тянуло к ней. Но стоило подойти ближе… она всегда…

Всегда меня оставляла одного, осуждала, не слышала моих слов и верила только чужим…

Я прекрасно понимал, что эти мысли разъедают меня изнутри. И всё же остановиться не мог.

— Давай и в следующий раз тоже куда-нибудь вместе сходим.

Эти пустые слова сорвались будто сами по себе.

— Да! В следующий раз вместе… Точно, можно даже заглянуть в ту самую пекарню, куда мы раньше часто ходили!

С неподдельной радостью ответила Серафина. Её улыбка сияла, как у ребёнка.

Я стоял и смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась из виду.

Когда она исчезла, я вынул из-за пазухи трубку. Стряхнул остатки пепла и набил её свежим табаком.

А затем, чтобы образ прошлого не наслоился вдруг сейчас, добавил сверху немного порошка, что принесла Левина.

Чиркнув спичкой, я зажёг трубку.

К пальцам прилипло немного порошка, и я стёр его о кору ближайшего дерева.

Я бессмысленно уселся на скамейку, глубоко затянулся и медленно выпустил дым. Серый туман расплылся, застилая взгляд.

Если Серафина просит меня поверить ей – я просто хочу поверить ей.

Но всякий раз, когда смотрю на неё, у меня внутри всё ноет от боли. Я прекрасно понимаю: даже когда я отвечаю ей равнодушием на её доверие и на её попытки приблизиться, это всего лишь детская обида и глупое упрямство.

Я знаю… знаю слишком ясно, что так ведёт себя «Равин», тот, кто никогда толком не знал родительской любви, и лишь вырос телом, но разумом остался ребёнком. И всё же, стоя перед Серафиной, я снова становлюсь «Равином».

А моё мелочное, жалкое сердце всё никак не может принять даже саму мысль о том, что Серафина могла измениться.

Я сам себе отвратителен.

То я обещаю Эстель, что сделаю ради неё что угодно. То веду себя, словно капризный ребёнок, принимая от Левины деньги, табак или выпивку – от той самой, что мучила и издевалась надо мной. То улыбаюсь Серафине и говорю, будто мне приятно быть рядом с ней.

Я ощущал себя шлюхой, торгующей не телом, а своим сердцем.

С этой мыслью я снова и снова вдыхал и выдыхал дым. Пульсирующая головная боль постепенно стихала.

Я перестал затягиваться и просто ждал, пока угли угаснут. Молча смотрел, как красное свечение превращается в серый пепел.

Постучав трубкой, вытряхнул остатки. Затем достал из кармана тряпицу и тщательно протёр металл, пока он не заблестел.

После этого убрал трубку обратно в коробку и спрятал за пазуху. Поднявшись со скамейки, я зашагал в сторону улицы.

Прямо перед парком начиналась шумная торговая улица. Гул толпы смешивался со скрипом колёс и ржанием лошадей. Я медленно шагнул в этот поток людей и повозок.

Некоторое время просто бродил, пока взгляд не зацепился за юную девушку в обычной одежде. Один лишь её вид, как она, разинув рот, с любопытством вертела головой, сразу говорил о том, что она деревенская простушка, впервые оказавшаяся в большом городе.

Ошибки быть не могло. Это была Линетта. Единственная загвоздка – рядом с ней стоял Кайл.

В прошлом цикле она не навестила его, потому что я оказался в флигеле? Но ведь тогда Линетта говорила, что в этом году она вовсе не собиралась ехать в столицу…

Может, мне тогда показалось?

Наблюдая за ней и Кайлом, я, словно случайный прохожий, задержался у уличных лавок и купил первое, что попалось под руку: простое ожерелье с серебряной цепочкой и небольшим красным камнем. Недорогое, но вполне приличное.

Спрятав покупку за пазуху, я двинулся дальше и, словно по чистой случайности, столкнулся с Линеттой и Кайлом.

— О, ты ведь та девочка, что работала в флигеле, верно?

Я подошёл к ней, сделав вид, что мы знакомы.

— Э-э? В-вы… вы меня знаете?

Линетта смущённо ответила. Её и без того большие глаза расширились от удивления.

— Я видел тебя, когда был там в последний раз.

Стоило её увидеть, слёзы так и норовили потечь из глаз. Мне хотелось, чтобы она вспомнила меня, чтобы снова, как в прошлый раз, смогла полюбить меня. Но я понимал, что такое невозможно, потому вздохнул и промолчал.

Линетта, встретившись со мной взглядом, на мгновение вспыхнула румянцем. Смущённая, она перебирала пальцами и даже не могла толком ответить. То ли потому, что не ожидала встретить кого-то из Эдельгарда, работая в особняке, то ли потому, что это именно я…

По крайней мере, при нашей первой встрече она не реагировала так. Вспомнив об этом, я невольно улыбнулся.

Заметив это, Кайл тут же осторожно отодвинул Линетту за свою спину и настороженно взглянул на меня.

— Линетта, не разговаривай с ним. Он известен как никчёмный отброс, которого из рода скоро вышвырнут, поэтому не подходи к нему.

Услышав это, Линетта удивлённо распахнула глаза. А потом, будто что-то вспомнив, хлопнула в ладоши.

— А! Тот самый, про которого в главном доме говорят, что прислугу ужасно изводит! Говорят, если проиграешь в камень-ножницы-бумагу с тенью, то целый день он заставляет подстригать траву ножницами для ногтей!

В словах её особой неправды не было, но мне всё равно стало как-то смешно.

В прошлый раз она, завидев меня, цепенела от страха и ничего сказать не могла, а теперь, напротив, болтала легко и даже с каким-то весельем. Наверное, всё дело в том, что рядом с ней был Кайл.

— Да? Значит, ты тоже хочешь заняться стрижкой газона?

Я спросил с усмешкой.

Линетта тут же быстро замотала головой. Однако в её глазах больше сквозило любопытство, чем страх.

— Шучу. Ты в отпуске?

— А, да! Мой близкий друг, с которым мы в родной деревне жили почти как одна семья, здесь живёт!

После этих слов я невольно скосил взгляд на Кайла.

— Ты ведь из деревни возле флигеля, верно?

— Да! Вы её знаете? Там же такая глушь, посторонние туда почти не заходят…

— Уютная деревушка с чистым воздухом, расположенная через реку, прямо в лесу.

— О, вы там бывали?

Линетта с радостью спросила.

Я на миг замялся. В голове промелькнули обрывки воспоминаний: лесная тропа, по которой мы шли вместе, камин в маленькой хижине, рагу, которое варила её мама.

— Да, бывать доводилось.

Хотя для Линетты это была первая встреча со мной, разговор складывался так, будто мы давно знакомы. Она и сама выглядела немного озадаченной, словно встретила человека, с которым когда-то уже виделась.

— Не беспокой нас. Иди по своим делам.

Кайл произнёс это тихо, в его голосе слышны нотки раздражения.

— К-кайл! Он же всё-таки дворянин, так говорить нельзя!

Линетта торопливо одёрнула его за рукав и зашептала.

Я же перебил её:

— Ничего страшного. У Кайла ведь не было времени обучиться чему-либо, кроме владения мечом, поднявшись сюда из своей глуши. Так что как человек с широкой душой, я всё прекрасно понимаю.

Кайл, услышав это, рванулся было схватить меня за воротник, но я слегка отбил его руку и чуть отступил назад. Взглянув на Линетту, которая всё так же держала его за рукав, он тяжело вздохнул и не стал приближаться дальше.

Привычка сразу пускать в ход кулаки – не самая достойная черта, в конце концов.

— Тебе есть где остановиться в столице-то?

Линетта бросила быстрый взгляд на Кайла и ответила:

— Кайл снял для меня комнату.

— Сегодня можешь переночевать там. Но раз ты слуга дома Эдельгард, то с завтрашнего дня будешь жить в комнатах для слуг при общежитии академии. Утром пойдёшь за руку с Кайлом и найдёшь меня… или же госпожу-наследницу. А, и учти – это приказ. Не послушаешься, отменю отпуск и сразу верну тебя обратно во флигель.

Линетта уже собиралась возразить, но, услышав мои слова, тут же прикусила язык. На её лице ясно читалось смятение.

Была ли там свободная комната — я и сам не знал, но, если что, можно будет попросить у Левины, и она наверняка найдёт выход. С этой мыслью я произнёс всё уверенно.

— Насколько я знаю, тебя выгнали из рода. Разве после этого у тебя есть такие полномочия?

Саркастично отозвался Кайл. На этот раз я подошёл к нему вплотную и прямо посмотрел ему в глаза.

— Если бы меня действительно выгнали, разве я сейчас ходил бы вот так?

Будь мы с ним наедине, моя челюсть наверняка бы уже хрустнула. Хотя, по правде говоря, я бы и не стал подходить так близко, если бы рядом не было Линетты. Просто потому что она рядом, я могу его так дразнить.

— Хотя моя сестра поддерживает тебя за твои способности, не забывай кто ты. Как и сказала Линетта, ты родом из той же самой деревни. Из глуши, где в столице у тебя и знакомых-то никаких быть не может.

Я легонько похлопал его по плечу и шагнул за спину Линетты, которая смущённо озиралась, чувствуя нарастающее напряжение.

— Кайл, как бы жалок ни был твой противник, ты должен знать своё место.

Когда я уже собирался надеть на её шею купленное ранее ожерелье, Кайл схватил меня за запястье. Пальцы его сжали так крепко, что я на миг подумал – не сломал ли он мне кости.

— Не смей приставать к Линетте.

Кайл прорычал это низким голосом.

— Она мне как родная сестра. Продолжишь – не жди, что всё закончится хорошо.

Сказав это, он сильнее сжал моё запястье, а потом резко оттолкнул.

Я положил ожерелье на ладонь Линетты. Красный камень сверкнул на её белой коже.

— Хорошо. Впрочем, хорошего конца я и правда никогда не видел.

Бросив эти слова, я двинулся прочь. Позади послышались их голоса.

Замешательство

Я не стал садиться в карету. Мне просто хотелось пройтись пешком.

Шаги вели меня в сторону общежития, но в голове было пусто. Даже мысли о том, куда идти и что делать, не возникали.

Шум людной улицы постепенно остался позади. Смех прохожих, стук колёс по мостовой, крики торговцев — всё это звучало гулко и искажённо, будто доносилось сквозь толщу воды.

Когда я оглянулся, небо уже успело потемнеть, и вдоль дороги один за другим зажигались фонари. Их тусклый оранжевый свет вытягивал длинные тени.

Бездумно переставляя ноги, я вдруг оказался перед своей дверью. Я даже не понял, как дошёл до сюда.

Дверь распахнулась, и навстречу вышел знакомый запах комнаты.

Внутри всё было чисто и аккуратно убрано. Но радости это почему-то не приносило.

Всё это фальшь. Просто искусственно наведённый порядок, который рано или поздно всё равно превратится в хаос, даже если убирать каждый день.

Пальцы едва заметно дрожали.

Я вынул из-за пазухи трубку, дрожащей рукой набил её табаком и посыпал порошком. Крошки трав и щепоть вещества соскальзывали с кончиков пальцев, осыпаясь на пол.

Я попытался чиркнуть спичкой, но руки дрожали так сильно, что я раз за разом мазал мимо. Спички ломались, соскальзывая в сторону.

Наконец, мне кое-как удалось высечь огонь. Вспыхнувшее оранжевое пламя тут же принесло с собой смутное ощущение горящей плоти. Запах жжёного мяса, собственный крик, и равнодушные лица людей, что лишь смотрели на меня.

Я поднёс огонь к трубке, зажёг табак и торопливо втянул дым. Но дым так и не прошёл в лёгкие. Он лишь крутился во рту, а затем рассеивался.

В памяти всплыл тот день, когда я, сгорая заживо, вдыхал дым, не имея возможности умереть сразу. И всё, что я мог – только издавать хриплый звук.

Дрожь не утихала. И, казалось, она лишь усиливается.

Я отложил всё ещё дымящуюся трубку на стол.

Взяв попавшуюся под руку пепельницу, я долго держал её в руках, а затем со всей силы метнул в стену.

*Дзынь!*

Звук разбитого стекла ударил по ушам. Осколки разлетелись во все стороны.

Стакан с водой. Подаренная Серафиной картина. Бутылки со спиртным в углу.

Всё, что попадалось под руку, я хватал, швырял и ломал. Комнату наполнили звуки бьющегося стекла, трескающегося дерева и расплёскивающейся жидкости.

Спустя какое-то время от двери раздался стук.

*Тук-тук-тук*

*Бах! Бах!*

Стук в дверь становился всё грубее. Я, тяжело дыша, подошёл и резко распахнул её.

На пороге стояла студентка из соседней комнаты. Она вечно неодобрительно цокала языком в мою сторону. Впрочем, а кто так здесь не поступает? Но сегодня в её взгляде усталость читалась особенно отчётливо.

— Тише будь. Ночь на дворе…

И в тот миг образ Линетты наложилось на её лицо. Передо мной появился испуганный взгляд, который не признал меня.

Не дав ей договорить, я схватил её за грудки.

— Почему ты меня не узнаёшь?! Я и сам не хотел родиться таким ублюдком! Я сам… сам, чёрт возьми, не хотел жить в этой грёбаной дыре! Почему я?! Почему только я вынужден вот так жить в этом мире?!!

Моё дыхание сбивалось, горло сжимало, а голос надрывался и ломался.

И вдруг её лицо начало таять, словно воск от пламени свечи. В следующую секунду передо мной уже стояла Левина. Тот самый взгляд, в котором сквозил снисходительный холод, и рот, спокойно выговаривающий мерзости после того, как она сама же натворила дерьма. Всё в ней меня раздражало.

— Если бы я родился не этим бастардом, а обычным простолюдином, то не жил бы так, как сейчас! Я мог бы сделать всё! Слышишь? Всё, абсолютно всё! Или если бы только тебя не было, я был бы счастлив!! Так почему же, чёрт возьми, только я вынужден так жить?!

Голова кружилась. Я опустил взгляд вниз – на полу вперемешку валялись осколки стекла, разлитое вино и разодранное полотно картины.

Когда же я снова поднял глаза, передо мной оказалась Серафина. С заплаканным лицом, полным непонимания.

— Всё из-за тебя! Тебе нужно было просто поверить мне! Хоть ты-то должна была в меня поверить!!!

Я понимал, что это всего лишь галлюцинация. Знал, что если продолжу так срываться, то всё окончательно сломается. И всё же остановиться я не мог.

Держа за грудки, я смотрел на испуганную студентку, что глядела на меня как на сумасшедшего, и грубо оттолкнул её.

Она пошатнулась и ударилась о стену коридора. А я захлопнул дверь и вновь остался один в комнате.

*Бах!*

Волна отвращения к самому себе накрыла меня.

Я тупо уставился на разгромленную комнату.

Я прикрыл глаза ладонью. Слёзы так и не выступили, но лёгкий зуд в уголках глаз всё же ощущался.

Я опустился на диван, и в тот же миг боль кольнула в бедре. Поднявшись, я заметил торчащий мелкий осколок стекла.

Выдернув его, я небрежно швырнул в сторону. На пол капнула кровь.

Снова упав на диван, я потянулся за трубкой, оставленной на столе. В ней ещё теплился слабый жар.

Я взял коробочку с порошком, подаренным Левиной, и высыпал прямо на табак. Густая, липкая масса осела поверх трав, образовав небольшую горку.

Я чиркнул спичкой и зажёг. Порошок начал тлеть, и в воздухе поднялся едкий запах. Не обращая на него внимание, я глубже обычного втянул дым.

Я примерно догадывался, что это за дрянь. Но без неё я бы вряд ли смог притворяться нормальным на виду у всех.

Я снова и снова вдыхал и выдыхал. Дым застилал глаза, наполнял комнату, и вместе с ним поочерёдно гасли все всплывающие мысли. Лица одно за другим исчезали в этой пелене.

Тело постепенно расслаблялось. Тупая боль в висках ушла.

Даже дрожь в руках утихла.

Не хватало лишь смелости. Так было всегда.

Поэтому я решил хлебнуть зелье храбрости.

Подняв из угла ещё целую бутылку, я сорвал пробку, высыпал внутрь щепоть порошка Левины, и, прикрыв горлышко пальцем, как следует встряхнул. Жидкость и порошок перемешались, став мутного цвета.

И когда я осушил бутылку залпом, внутри будто разлилось чувство уверенности.

Сейчас мне казалось, что я способен на всё.

Я швырнул пустую бутылку на пол и поднялся на ноги.

****

Я и сама не знала, почему вдруг захотела остаться именно в этой маленькой церкви. Наверное, Господь, который всегда только отнимал, на этот раз решил что-то подарить мне.

С первой встречи с ним у меня в сердце поселилось странное чувство – словно я повстречала родного, любимого человека, которого потеряла. И в то же время это ощущение сопровождала щемящая печаль.

Иногда мне даже казалось, что меня околдовали. Но будь это чары еретиков, как говорил Равин, или же искушение дьявола – мне было без разницы. Я не собиралась отпускать из мыслей Равина, что поселился в моём пустом сердце.

Оставаться в церкви скучно: ни людей, ни развлечений. Но если только здесь я могла ждать его редкие визиты, тогда это уже не казалось таким плохим. Иногда ожидание может быть даже слаще самой встречи.

Я стояла у алтаря, жонглируя тремя яблоками. Алые плоды чертили в воздухе плавные круги.

В этот момент раздался скрип входной двери.

*Скрип*

И в церковь вошёл Равин. Но в этот раз он выглядел как-то иначе.

Его взгляд был чуть расфокусирован, щёки были слегка красные. Губы и кончики пальцев казались ненормально синими. Лицо побелело, а всё тело покрывал пот.

Его шаги были неуверенными и шаткими. Носки ботинок всё время цеплялись за пол, и стопы нередко соскальзывали в сторону.

Лицо оставалось мертвенно-бледным, и капли пота стекали по вискам. Он открыл рот, будто собирался что-то сказать, но слова невнятно срывались с губ, распадаясь в воздухе.

Равин, похоже, и сам понимал, что говорить не может, но всё равно медленно подошёл ко мне, а затем просто обнял. И держал в своих руках очень долго.

Я ясно ощущала, как его сердце бешено колотится, прижимаясь к моей груди. И вдруг он, всё ещё удерживая меня в объятиях, взял моё лицо в ладони и поцеловал.

Я думала, он лишь прикоснётся губами. Но когда Равин внезапно ввёл язык, я распахнула глаза от изумления. Смущение и удивление вспыхнули во мне одновременно, однако я его не оттолкнула. Не могла оттолкнуть.

В тот миг, когда наши языки соприкоснулись, помимо привычного винного оттенка во вкусе появилось что-то иное — странный, горький, землянистый привкус.

Я никогда не представляла, что первый поцелуй может быть не сладким и томным, а таким горьким. И всё же это был поцелуй с Равином, и от этого моё сердце наполнилось радостью.

Хотя его вид был далёк от нормального, я была счастлива от мысли, что в тяжёлые времена она искал поддержки именно у меня.

Во рту не осталось ни сладости, ни лёгкого винного аромата – лишь зловеще тяжёлый привкус. Тягучий, порочный вкус.

Чтобы избавиться от него, я откусила кусочек яблока. А потом подошла ближе и вложила целое яблоко прямо ему в ладонь, поскольку мне показалось, что если брошу его, он не поймает.

Равин взглянул на него и по-детски улыбнулся.

— Спасибо.

Он стал медленно жевать яблоко. Затем, будто погружённый в свои мысли, опустился на длинную скамью и позвал меня:

— Эстель.

— Д-да?

— Поцелуй… каким он был?

— Не таким, как я себе представляла.

Ответила я, смущённо запинаясь и чувствуя, как горят щёки.

— Но всё равно… он мне понравился.

— Вот и хорошо.

Равин отложил недоеденное яблоко в сторону и снова крепко прижал меня к себе. Его тело едва заметно дрожало.

— Тогда… выполнишь мою просьбу?

— …Просьбу?

— Ты же сказала, что сделаешь для меня всё.

— …А, д-да.

— Можешь привести сюда герцогиню Эдельгард? Только так, чтобы никто не узнал?

От этих слов я на миг задержала дыхание.

— Я смогу для тебя сделать всё, что угодно. Даже больше, чем просто поцелуй. Только, пожалуйста. Прошу, приведи её.

Равин обнял меня так крепко, словно умолял. Он даже почти опустился на колени.

Я в смятении поспешила поднять его.

— Если я приведу её… ты снова станешь прежним?

На это Равин поднял на меня затуманенный взгляд. И ответил удивительно спокойным голосом:

— Но я же и так в порядке.

Замешательство

В тот день я переночевал в церкви. Лёг на жёсткую деревянную скамью и пролежал всю ночь с открытыми глазами.

С первыми проблесками рассвета я вышел из церкви. Холодный воздух пробрал лёгкие до глубины.

Вернувшись в комнату общежития, я кое-как умылся. Лицо в зеркале казалось чужим. И снова продолжил привычную жизнь: пошёл на занятия, потом вернулся в комнату.

Всё, что произошло вчера, будто вовсе не было. Будто я случайно подсмотрел чужой сон.

Вернувшись с лекций, я застал Эстель на своей кровати – она выглядела немного усталой.

— Даже при всём этом ты исправно ходишь на занятия.

Сказала она, глядя на меня.

Её взгляд скользнул по разбросанному на полу мусору, и брови слегка нахмурились.

— Вместо того чтобы таскаться на занятия, тебе бы сначала комнату прибрать, не думаешь?

— Меня это не особо заботит, но сегодня был экзамен, так что пришлось идти.

Ответил я, пожав плечами. Голос звучал немного хрипло.

— Никогда бы не подумала, что ты такой прилежный мальчик.

Подразнивала меня Эстель. На её губах заиграла лёгкая улыбка.

— Ну, больше я ведь ничего не умею.

— Ничего? Как же. Ты прекрасно умеешь вертеть невинными девушками.

— …Кем?

— Мной.

— Это скорей мною вертят.

Ответив ей, я закинул сумку на стол.

— Ага, как же.

Она слегка пнула в сторону мусор, разбросанный по полу, и совершенно спокойно добавила:

— Я кинула её на втором этаже церкви.

— В кладовке?

— Ага.

Эстель кивнула. Я немного задержал на ней взгляд и заговорил:

— Тебя ведь не заметили?

— Нет… Но, думаю, скоро всё равно догадаются.

— Это не важно.

Даже если начнут болтать, что святая внезапно слетела с катушек и похитила герцогиню в маленькую церковь при академии, вряд ли кто-то всерьёз в это поверит.

— Кстати… когда будешь уходить из комнаты, можешь через окно выйти?

— Зачем?

Спросила Эстель с лёгким смущением.

— Ничего хорошего не будет, если увидят тебя, общающейся со мной.

— Мне всё равно.

Твёрдо ответила Эстель.

— А мне – нет.

Не хочу снова сгореть заживо. Я посмотрел ей прямо в глаза и, чуть помедлив, добавил:

— Если вдруг из-за того, что ты рядом со мной, с тобой случится что-то плохое… мне будет грустно.

Услышав мои слова, Эстель на мгновение застыла. Затем кивнула, слегка раскрасневшись.

Она молча поднялась и направилась к окну. Без колебаний перешагнула через подоконник и исчезла снаружи.

Я только после этого тяжело вздохнул и начал кое-как прибирать разгромленную комнату.

Я собрал осколки стекла, вытер тряпкой разлившееся вино. Порванный пейзаж смял и отправил в мусорное ведро.

После этого машинально набил трубку табаком и уже хотел посыпать сверху порошком, но вдруг вспомнил, как вчера, в припадке, срывался на соседке из-за стены. По крайней мере сейчас этого лучше не делать.

Почесав затылок, я вышел из комнаты и постучал в дверь рядом.

*Тук-тук*

Соседка приоткрыла дверь, но, едва увидев моё лицо, сразу попыталась её захлопнуть. Я успел сунуть ногу в проём.

Тогда она со всей силы наступила мне на стопу. Но почему-то я почти ничего не почувствовал.

— Я пришёл, чтобы извиниться.

Я сказал это спокойно, не обращая внимания на её враждебность. Девушка на мгновение уставилась на меня, а затем тяжело вздохнула.

— Да ладно. Всё равно ведь говорят, что тебя из семьи выгнали. Значит, и отсюда скоро попрут.

Я лишь криво усмехнулся и ничего не ответил. Увидев это, соседка перестала давить мне на ногу, слегка приоткрыла дверь и спросила:

— Это всё, ради чего ты пришёл?

— Да. Просто посчитал, что нужно извиниться.

— Вчера устроил такой бедлам… совсем свихнулся, что ли?

— Не знаю.

Мой ответ снова вызвал у неё вздох.

— Вчера ты прямо психом был, а сейчас – самый обычный человек.

— …

— Ты вообще ешь что-нибудь? Вид у тебя исхудалый.

— Редко нормально ем.

Она вытащила из кармана маленькую круглую конфету и бросила мне. Лимонная, с кисло-сладким вкусом.

Дверь была открыта лишь чуть-чуть, так что конфета ударилась о створку и покатилась по полу. Я не придал этому значения, поднял её, отряхнул и сунул в рот. Сладость и кислинка разлились по языку.

— Эй, ты зачем с пола подобрал и съел?…

— Спасибо.

Она на мгновение уставилась на меня и не знала, что сказать. Немного помявшись, девушка просто закрыла дверь. Я ещё долго стоял перед ней, а потом вернулся в свою комнату.

Разве не естественно извиняться, если провинился? Но со мной так никогда никто не поступал.

Пока я продолжал уборку, за окном стало темнеть. Бросив начатое дело, я сунул за пояс револьвер и направился к церкви.

Эстель встретила меня стоило только перейти порог здания.

Я крепко обнял её. От её тела исходил лёгкий аромат яблок.

— Где она?

— В кладовке на втором этаже.

— Мне можно подняться одному?

Эстель слегка забеспокоилась, но всё же кивнула.

— Здесь потом будет трудно замести следы, так что не пачкай.

Я кивнул и шагнул на скрипучие ступени лестницы.

На втором этаже меня ждала герцогиня: связанная по рукам и ногам, без сознания.

Я подошёл ближе, снял с её пальца кольцо, стянул ожерелье. После этого начал обшаривать её одежду, проверяя, нет ли ещё драгоценностей. Даже вынул кляп и заглянул ей в рот.

Кроме кольца и ожерелья – ничего.

И в этот момент герцогиня открыла глаза. Увидев моё лицо, она побледнела и застыла в ужасе.

— Т-ты… ты сейчас что…

Не дождавшись, пока она договорит, я вскочил и ударил её ногой в солнечное сплетение.

Герцогиня захрипела, согнулась пополам и вырвала желчью, хотя в желудке у неё явно ничего не было.

Какие бы слова я ни услышал, это всё равно только будет раздражать меня. Даже мольба о прощении из её уст прозвучала бы снисходительно, так, словно она и здесь стоит выше меня.

Я тяжело выдохнул и снова потянулся, чтобы заткнуть ей рот кляпом. Но она начала дёргаться, выворачиваясь, будто собиралась сопротивляться.

Я схватил её за плечи, дёрнул вверх и ударил коленом в грудь.

После её судорожного кашля я втиснул кляп обратно и туго завязал. Один раз мне уже доводилось застрелить её – теперь подобное не вызывало никаких чувств.

Я взял тряпку, вытер испачканный пол и спокойно спустился обратно на первый этаж.

— Если эта женщина исчезнет, и моя сестра тоже… Смогу ли я тогда стать главой рода?

— Не знаю.

Ответила Эстель, слегка пожав плечами.

— Я ведь была простолюдинкой. Поэтому, что бы такие благородные господа, как ты, ни говорили и ни делали – для меня всё это лишь показуха.

— Ну, я бастард. Так что из меня такой себе благородный господин.

— Ничего страшного. Ты просто кажешься немного… неполноценным.

Сказав это, она добавила:

— И именно поэтому ты мне нравишься.

Я так и не понял, что именно она имела в виду.

— Может, если такой никчёмный отброс, как я, вдруг унаследует род, люди станут по-другому на меня смотреть?

— Хм… сомневаюсь.

Эстель могла бы подыграть мне, но, видимо, как подобает святой, она не лжёт даже в мелочах.

— Ну да… наверное. Но что ещё я могу сделать.

Я бросил слова с лёгкой обидой.

Если я стану главой рода… тогда никто не посмеет обращаться со мной как с мусором. Мне не придётся сгорать заживо. Мне не придётся стрелять в себе голову. Или затягивать петлю на шее. Или прыгать из окна.

Даже если я не смогу быть рядом с Линеттой, я могу поручить ей работу полегче, найти какой-нибудь предлог и осыпать её подарками.

— Я мог бы сделать что угодно.

В моей голове Левина или же сама герцогиня представлялись почти всемогущими божествами. Я хотел быть похожим на них.

Но таким же отвратительным, как они, становиться не хотелось. Хотя… похоже, я уже и так достаточно мерзкий и тошнотворный человек.

Тогда выходит, я не так уж сильно отличаюсь от них?

Пусть уж лучше я буду жить как успешный «мерзкий благородный дворянин», чем как беспомощный «сын какой-то никчёмной шлюхи».

— В церкви есть подвал?

— Подвалом это назвать трудно, но вообще да, есть.

— Раз это церковь, значит, и гроб там должен быть?

— Старый есть, в кладовке где-то валяется.

Я поднялся на второй этаж, ухватил герцогиню за волосы и поволок за собой. На лестнице её тело гулко ударялось о ступени, но мне было всё равно. Так я дотащил её до первого этажа и бросил на пол.

Эстель смотрела на меня с лёгким беспокойством, но молчала.

Затем я снова поднялся наверх и начал, пыхтя, тащить тяжёлый гроб. В какой-то момент сил не хватило, пришлось остановиться.

Тогда подошла Эстель и помогла – она сама перетащила гроб.

— Спасибо.

Сказал я, а потом схватил всё ещё извивающуюся герцогиню и швырнул её внутрь. Тело глухо рухнуло на дно.

Я не стал закрывать крышку и пинком отправил гроб дальше, прямо к лестнице, ведущей вниз, в подвал.

Гроб, грохоча, скользил по ступеням вниз, и звук этот отдавался слегка комично.

— Пусть пока так и лежит.

Эстель, чуть поморщившись, кивнула. Я крепко обнял её.

— Спасибо.

На этот раз это был не поцелуй в губы – я лишь легко коснулся губами её щеки.

Эстель на миг показала разочарование, но всё же спросила:

— Этого хватит?

— Да, наверное.

После этого мы ещё немного провели время вместе в церкви, а потом я вернулся в общежитие.

Открыв окно, я набил трубку, поджёг и выпустил струю дыма. В какой-то момент вспомнился разговор с соседкой по комнате – я захлопнул окно. Дым повис внутри, клубясь по всей комнате.

Так прошла ночь.

Я снова жил так, будто ничего особенного не произошло: ходил на лекции, возвращался в комнату, иногда навещал церковь, поливал водой гроб в подвале и болтал с Эстель.

Прошло несколько дней.

И тогда ко мне пришла Левина.

Замешательство

Левина вошла в мою комнату с каким-то уставшим лицом.

Она не закрыла за собой дверь, а лишь облокотилась на косяк и какое-то время молча смотрела на меня. Казалось, много проблем свалились на её плечи.

— Как дела?

Спросила она. Её взгляд скользнул по комнате: по полу, где больше не было осколков стекла, и по голой стене.

— Комната у тебя, похоже, стала хуже по сравнению с прошлым разом.

— Просто в последнее время не было времени убраться

Я вроде снова навёл порядок, но вещи, что занимали своё место, исчезли, и от этого комната казалась странно пустой и неуютной.

На стене, где когда-то висела картина, подаренная Серафиной, остались лишь голые дырки от гвоздей. Эта пустота бросалась в глаза особенно сильно.

— Так ты для этого и притащил сюда ту служанку? Чтобы комнату убирала?

Слово «служанка» заставило меня на миг задуматься, и тут же я вспомнил о Линетте. Я и забыл почти про неё.

— Я выделила ей комнату, как ты и хотел – в пристройке при общежитии.

В памяти всплыл момент, как она в флигеле запустила в Линетту заклинание. Неприятное ощущение кольнуло внутри, но я не подал виду.

— Спасибо.

Как только она увидела мою улыбку, её губы заметно дрогнули вверх.

— Кстати, ты выглядишь неважно. Тебя что-то беспокоит?

Спросил я, чтобы перевести разговор.

Голос у меня вышел так, будто я и правда за неё переживаю. Забавно, ведь мне самому казалось это нелепым. Но я снова никак себя не выдал.

Левина приложила ладонь ко лбу.

— Просто накопилось утомительных дел.

Ответила она уклончиво.

— Та головная боль, про которую ты в прошлый раз говорил, прошла?

— Благодаря твоему лекарству стало лучше.

Услышав мой ответ, на её лице появилась лёгкая улыбка.

— Осталось?

— Было бы неплохо, если бы было побольше.

— Завтра принесу ещё.

Сказала Левина и, немного помолчав, добавила:

— Насколько помогает?

Уголки её губ чуть приподнялись, когда она спросила.

— Так себе. Когда болит голова или не могу уснуть – выкурю, и полегче становится.

Левина кивнула на мой ответ. Потом отстранилась от дверного косяка и медленно подошла ближе.

— У меня сейчас тоже голова раскалывается… можно попробовать?

Я нахмурился, чувствуя неловкость, но всё же достал из-за пазухи трубку, набил её табаком и сверху посыпал щепоткой липкой порошкообразной смеси из маленькой коробочки.

Передавая ей трубку, я спросил:

— Я недавно курил из этой трубки. Ничего?

Левина слегка покраснела, но покачала головой.

— Меня это не беспокоит.

Она долго смотрела на мундштук трубки. Потом медленно поднесла его к губам, слегка прикусила и едва заметным движением подбородка дала знак поджечь.

Я чиркнул спичкой и поднёс огонь. Левина глубоко затянулась — и в тот же миг её лицо болезненно исказилось.

— Кхе! Кхе-кхе!

Она закашлялась так сильно, что у глаз выступили слёзы. Я осторожно забрал у неё трубку.

— Ты ведь даже не куришь. Так зачем попросила?

— Просто… ты всё время это делаешь. Я тоже захотела попробовать.

Пробормотала она, рассеянно, с чуть затуманенным взглядом. Голос звучал выше обычного.

Я вытряхнул из трубки недогоревший табак, затушил остатки жара, протёр тканью. Мундштук был весь в слюне, будто его только что облизывали. Я никак это не показал и спокойно вычистил, убрал трубку за пазуху.

Левина, всё ещё растерянно глядя на меня, тихо сказала:

— Расторжение помолвки, похоже, придётся отложить.

— Почему?

— Не знаю. Но граф Беллуж вдруг прислал письмо с извинениями, в котором написал, он слишком легкомысленно отнёсся к этому решению.

В её голосе слышалось недоумение.

— Я не понимаю, что произошло.

Левина пристально посмотрела на меня и спросила:

— Серафина… что-нибудь говорила тебе?

— Не знаю. В последнее время мы даже редко видимся.

— Правда?

— Может, у них просто настроение так скачет.

После этих слов долгое время никто из нас не говорил. В комнате повисла тишина.

Кажется, когда мы с Левиной не ругаемся, наши разговоры всегда вот так обрываются на середине. Словно у нас было больше тем, о которых лучше молчать, чем тех, о которых можно говорить.

— В последнее время точно ничего не случилось?

— Говорю же, всё в порядке. А что насчёт тебя?

— Несколько дней назад в семье произошло кое-что неприятное. Атмосфера сейчас напряжённая, так что лучше тебе пока затаиться и жить потише.

В её голосе слышалась тревога.

— По-моему, я и так уже достаточно тихо живу.

— Ещё тише, чем сейчас.

— Не расскажешь, что произошло?

Левина собиралась отмахнуться, мол, это вовсе не то, что мне нужно знать, но она остановилась. После долгой паузы она произнесла:

— Дядя и моя мать… одновременно куда-то исчезли.

Услышав это, я едва удержался, чтобы засмеяться. Пришлось с усилием сохранить на лице полное безразличие.

—Они сбежали из-за любви что ли? В их-то возрасте?…

Пробормотала Левина, держась за виски. На лице её явно читалась усталость.

И в тот миг я подумал: если бы не было этой Левины, возможно, я жил бы куда более сносно. Пусть даже жалко, но хотя бы лучше, чем сейчас.

Ведь именно Левина сунула мне это «лекарство», так что, выходит, она меня рано или поздно погубит.

Но нет, это не так. Ведь, в конце концов, именно я по своей воле принимаю его.

Можно сколько угодно шарить глазами в поисках виноватого, но всякий раз всё упирается только в меня. И значит, изменить что-то можно лишь в том случае, если я сам стану другим.

Учись хоть днём и ночью, начни вдруг вести себя любезно со всеми вокруг, раздавай пожертвования обездоленным и корчи из себя праведника – толку мало.

Для всех я всё равно останусь отбросом. И если такой вот никчёмный ублюдок вздумает подойти к девчонке с мечом и заявить, что ей больше подойдёт лук, кто всерьёз воспримет его слова?

А вот если то же самое скажет глава рода Эдельгард – тогда, может, и прислушаются. Пройти путь от бастарда до главы семьи – звучит уж совсем неплохо.

Так или иначе, ради этого, в конце концов, придётся убрать Левину.

Только не хотелось бы прибегать к убийству. Даже после всего того дерьма, что она сотворила, мысль о том, что я однажды выстрелил в Левину, отзывалась во мне тяжёлой болью.

Но идеи у меня есть. Отношения у нас с Левиной слишком уж ненормальные, чтобы назвать это братско-сестринскими.

Может, всё дело в том, что мы двое сводные родственники?

Не знаю пока, кем именно я для неё выгляжу. Похож ли я на игрушку для утешений. Или же на пса, который только недавно научился слушаться.

Одно ясно: Левина проявляет ко мне чрезмерный интерес. До такой степени, что это вызывает отвращение.

— И всё же, одни только беспокойства делу не помогут.

Я сказал это, поднялся с места и, криво усмехнувшись, подошёл к Левине. Мои пальцы мягко сжали её плечо.

— Может, стоит немного отвлечься? Как насчёт поехать вдвоём в какой-нибудь загородный дом или тихое местечко. Просто чтобы отдохнуть.

Левина положила свою ладонь поверх моей, всё ещё лежавшей на её плече. Её пальцы были холодны.

— Не ожидала, что ты сам когда-нибудь скажешь мне такие слова.

Она произнесла это едва слышно. На её обычно непроницаемом лице появилась трещина.

И выражение, что проскользнуло, было очень радостным. Словно у ребёнка, который наконец дождался давно обещанного подарка

— Ты ведь тоже помогала, когда мне было тяжело.

У меня слова в горле застревали, пока я это говорил. Потому что на самом деле, в памяти всплывали только те моменты, когда она приходила в мои самые слабые часы, чтобы накинуть на меня поводок и мучить.

Герцогиня и Левина – те самые, кто после смерти матери подошли к её ребёнку и холодно бросили, что его мать была не знающей своего места шлюхой, так что её смерть – закономерна и справедлива.

Теперь, вспоминая это, я почти не сомневался: мою мать убила именно герцогиня.

В подвале церкви до сих пор томилась запертая герцогиня. Я планировал о том, когда её убить, но передумал. Пусть живёт. Пусть, нетронутая, она своими глазами увидит, как я становлюсь главой рода.

Я не хотел превращаться в такого же отвратительного и гнилого человека, как они. Хотя в глубине души уже ясно понимал: возможно, я и сам стал хуже их.

Кажется, мой разум уже разошёлся трещинами. Но я могу лишь продолжать жить так, как умею.

— Так когда мы поедем?

Я сказал это лишь для того, чтобы перевести разговор, но Левина, похоже, восприняла слова всерьёз.

— Я об этом ещё не думал.

Тогда она схватила мою руку и резко притянула ближе. Расстояние между нами в одно мгновение исчезло. Её взгляд оказался совсем рядом, прямо перед моими глазами.

— А ты сам куда хочешь поехать?

Она сказала это, едва заметно поглаживая пальцами мою ладонь.

— Есть одно подходящее тихое место, которое я уже давно себе присматривал….

— Отлично.

Левина улыбнулась, не дожидаясь, пока я закончу.

— Будь свободен в эти выходные. Я подготовлю карету.

Сказав это, она отпустила мою руку, поднялась и вышла.

Дверь закрылась, и в комнате снова остался только я. Я долго смотрел на то место, где она только что стояла.

Потом прижал ладонь, которую держала Левина, к стене и стал яростно тереть. Даже когда кожа содралась и выступила кровь, её прикосновение всё ещё не уходило.

Замешательство

Прошло какое-то время. Я открыл дверь, чтобы отправиться в церковь. И в тот же миг услышал глухой удар и короткий вскрик – кто-то оказался прямо за дверью и упал.

На полу коридора лежала Серафина, держась за лоб.

— Серафина?

Я спросил в замешательстве.

— Ты в порядке?

— А, да. Всё нормально.

Она потерла лоб, слегка смутившись.

— Почему ты стояла там?

— Ну… я не знала, как заговорить, и потому собиралась с мыслями.

Ответила она, чуть отводя взгляд. Щёки её порозовели.

— Помнишь, мы в прошлый раз говорили, что пойдём в пекарню?

Спрашивая это, она так и не подняла глаза на меня – взгляд блуждал где-то у коленей.

— Помню.

Серафина ещё сильнее покраснела и, ковыряя пол носком, тихо спросила – так, будто собиралась о чём-то очень неловком попросить.

— Может, сходим… в эти выходные?…

Но на выходные у меня уже была договорённость с Левиной.

— Боюсь, в этот раз не получится.

Я отказал ей. Её плечи заметно опустились.

— А…

— Давай лучше на следующие.

— А… Что? П-правда?

Серафина переспросила неожиданно звонко. И не смогла скрыть лёгкой дрожи радости в своём голосе.

— Да.

После этих словах её лицо засияло. Серафина, не в силах сдержать восторг, несколько раз кивнула.

— Кстати… что с помолвкой?

После моего вопроса, она горько улыбнулась.

— Как-то уладилось. Ну, не совсем… Отец сильно разозлился, но это не так важно, как то, что я сейчас с тобой.

Мне хотелось спросить больше, но я не смог.

Сейчас Серафина говорила именно те слова, которые «Равин» всегда жаждал услышать. Мне даже казалось, что я сплю.

Глядя на неё, я снова ловил себя на мысли, что она меняется. Но отчего-то мне постоянно кажется, что сколько бы она ни пыталась сблизиться со мной, она будет вечно топтаться на месте.

Возможно, как она сама говорила раньше, я тоже просто хочу, чтобы она оставалась прежней, чтобы легче ненавидеть и осуждать.

Пока я думал об этом, Серафина снова заговорила:

— А куда ты собирался пойти?

Я на мгновение посмотрел в пол. Потом ответил:

— Просто хотел ночью прогуляться.

— …Лжёшь.

Серафина резко оборвала меня.

— С чего ты взяла?

— С детства ты всегда отводишь взгляд вниз, когда врёшь. Как только что.

Я промолчал.

— Всегда одно и то же… Как я могу тебе…

Она тяжело выдохнула, не договорив.

— Это что-то, о чём тебе трудно рассказать?

В её глазах читалась искреннее беспокойство.

— Нет, не трудно. Но… можешь меня об этом не спрашивать?

Всё же рассказывать, что я иду навещать человека, запертого мною в церкви, было бы чересчур.

— …Поняла.

С этими словами Серафина посмотрела на меня снизу вверх с лёгким разочарованием в глазах.

Где-то я уже видел этот взгляд. Погрузившись в мысль, вдруг вспомнил, как, прячась в убежище Левины, я увидел её – она стояла и смотрела на меня точно так же.

В ту же секунду голову пронзила резкая боль.

Открытая дверь. Серафина у порога. Длинный, уходящий вдаль коридор. И Кайл, который всё-таки вытащил меня из укрытия.

Серафина, стоявшая рядом с ним. Она – та, что не позволила мне даже умереть как я хотел, отрезав руку; та, что до самого конца лишь смотрела, как я горел заживо. Её образ накладывался на нынешнюю Серафину.

Я понимал умом, что они разные. Знал это. Но всё равно…

Правая рука начала судорожно дрожать. Я чувствовал, как силы покидают тело.

Холодный пот скатился по спине. Дыхание стало тяжёлым. Я пошатнулся и ухватился за стену.

— Равин? Ты в порядке?

Серафина в испуге подбежала ко мне. Она поддержала меня за руку. Я, опираясь на её плечо, поднял взгляд и встретился с ней глазами.

Долго, не моргая, я смотрел на неё.

И вдруг, заметив, как её лицо заливает румянец, невольно вспомнил Левину, что только что была в моей комнате. В памяти всплыло и то, как Эстель, задыхаясь после поцелуя, с алыми щеками тяжело дышала.

Я крепче сжал руку Серафины.

Потянулся к двери и, прикрыв её, втянул в комнату. Серафина, растерянная и смущённая, позволила мне вести её, не сопротивляясь.

— На самом деле, ты ведь тоже этого хочешь. Как и все остальные. Да?

Я пробормотал это. Сам говорил и сам же не понимал, что именно несу.

— Тебе стало жаль от того, что я рассыпался в пепел?

Я смотрел на Серафину, но будто вовсе не её видел.

Взгляд постепенно затуманивался, и различимыми оставались лишь смутные очертания – золотые волосы и голубые глаза.

— Я… я не понимаю… о ч-чём ты говоришь… Ра… Равин!?

Серафина торопливо, сбивчиво заговорила, когда я коснулся её щеки. Провёл ладонью по её лицу — и тут же толкнул, прижимая к постели.

Её спина ударилась о матрас. Я медленно навалился сверху и снова провёл рукой по её щеке.

Щёки Серафины вспыхнули ярким румянцем. Её зрачки, словно обезумев, затрепетали.

— То разрываешь помолвку со мной, то вдруг начинаешь устраивать сцены, и пытаешься её отменить. То говоришь, что я тебе не внушаю доверия, то теперь твердишь, что веришь мне. Приходишь ни с того ни с сего и называешь меня лжецом… Какая тебе вообще разница, где я и чем занимаюсь?

Серафина дёрнулась, будто хотела что-то ответить. Но я не позволил, легко прикусив мочку её правого уха.

— Ах!

Она вздрогнула и громко вскрикнула, не удержав стон.

Я наклонился ближе и шёпотом, почти касаясь её кожи губами, выдохнул слова прямо ей на ухо.

— Опять боишься, что если я где-то натворю дел, и пойдут дурные слухи, то это отразится на тебе? Скажи мне, ты же продолжаешь каждую ночь молиться о том, чтобы я умер? Ведь каждый миг, связанный со мной, тебе омерзителен, верно?

— Нет! Совсем не так! Почему… почему ты вдруг так говоришь!?

Серафина рванулась, пытаясь подняться с кровати.

— Ик!

Но каждый раз, стоило мне прикусить её ухо, её тело содрогалось, и она замирала, не в силах пошевелиться.

— Ну хоть с помолвку тебе удалось сохранить. Неужели руку графу отсекла, чтобы убедить?

Серафина смотрела на меня так, словно не понимала, что происходит. В её глазах смешались растерянность и ужас перед внезапным натиском.

— Перестань уже!

С ярко-красным лицом она толкнула меня прочь и, тяжело дыша, уставилась прямо на меня.

— Ты… ты вообще в своём…

Но договорить не смогла. Наши взгляды встретились – и в её голубых глазах отразилось моё лицо, искажённое слезами.

— Я ведь стараюсь делать вид, будто мне всё нипочём. Я всё продолжаю отталкивать тебя… Так почему ты снова и снова подходишь ближе, почему показываешь мне, что меняешься? Почему говоришь, что веришь мне, что беспокоишься обо мне? Почему ты не можешь делать всё то, что и раньше…

Я произнёс это дрожащим голосом.

— Моё сердце каждый раз колеблется из-за тебя.

Затуманенный взгляд снова прояснился. Передо мной на кровати сидела Серафина с пылающим лицом.

Я опустился на пол и глухо прошептал.

Серафина чуть замешкалась, потом медленно подошла. Будто в забытьи, она протянула руку и рукавом бережно стёрла слёзы с моих глаз.

— Всё складывается не так. Всё с самого начала сложилось неправильно. Но теперь стало ещё хуже. Прости меня.

Серафина спросила, в порядке ли я, но я покачал головой.

— Кажется, я совсем съехал с катушек. Раньше я ещё держался, но теперь стало ещё хуже. Я хочу хотя бы притвориться, будто всё в порядке, но не выходит.

Мне не хотелось произносить такие слова перед ней.

— Пожалуйста, похлопай меня по спине, как раньше. Скажи, что всё будет хорошо. Скажи это так же, как тогда, когда умерла мама.

Серафина, сама не понимая толком, что происходит, обняла меня и стала успокаивающе похлопывать по спине. На её лице смешались растерянность и жалость.

И в тот момент, прижимая её к себе, я осознал, в какой точке всё пошло наперекосяк.

Я не «Равин». Но вот как меня зовут – я больше не помнил.

Я не помнил, кем я был.

Остались лишь смутные воспоминания того, как я жил. С тех пор как я прочитал книгу в книгохранилище, всё начало размываться. Что было раньше, а что – потом, я уже не мог различить.

И тогда перед глазами возникло полупрозрачное окно. И в нём отчётливо были видны изменения.

[Соберите концовки. 4/?]

[Полученная награда: эхо, послеобраз, шрам]

[Награда: ???, Любовь]

Я, всё ещё в объятиях Серафины, тупо уставился на полупрозрачное окно.

И тогда, из последних уцелевших осколков памяти, начал вытаскивать воспоминания о мире, где когда-то жил.

Я заставил себя вспомнить и о самых горьких событиях в этом мире – о Серафине, Эстель, Линетте, Левине.

Я вспоминал и каждую свою смерть и мои чувства в те моменты. Все до единого.

Я сотни раз повторял про себя: хочу вырваться из этого проклятого места. Хочу вернуться туда, откуда я пришёл.

И тогда окно замерцало.

[Соберите концовки. 4/?]

[Полученная награда: эхо, послеобраз, шрам]

[Награда: ???, Возвращение в изначальный мир]

— …А.

Меня охватило какое-то гнетущее чувство.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

Только сейчас заметил особенность глав эпилогов. Как говорится, один раз – случайность, два раза – совпадение, три – закономерность. Все названия этих глав/наград состоят из двух иероглифов. И начинаются с одного и того же иероглифа 잔, который означает «остаток», «оставшийся». В сочетании с другими иероглифами он создаёт следующие слова: 잔향 — «эхо» (остаточный звук), 잔상 — «послеобраз» (остаточное изображение), 잔흔 — «шрам» (остаточный след раны) и 잔혼 — «призрак» (оставшаяся/неприкаянная душа). Последнее спойлер, но не волнуйтесь, это не должно испортить вам впечатления от цикла. Таким образом, все названия объединяет мотив «остаточности» – того, что не исчезает бесследно.

Замешательство

Серафина ещё некоторое время утешала меня, прежде чем потом ушла из комнаты. Несколько раз она оглядывалась, но я лишь опирался на дверной косяк и махал ей рукой вслед.

Дверь закрылась, и в комнате снова остался я один. Казалось, её тепло всё ещё слабо витало в воздухе.

На следующий день я снова сходил на занятия и провёл день так же, как всегда. Если бы эта привычная инерция исчезла, я и правда не смог бы ничего сделать.

К вечеру я купил перед академией сэндвичи и кучу сладостей, а потом направился в церковь. Солнце клонилось к закату, протягивая по улицам длинные тени.

Когда я открыл дверь церкви, Эстель, сидевшая на скамье, обернулась и помахала мне рукой.

— Что у тебя в руке, Равин?

— Я принёс ужин. Ты уже ела?

Эстель покачала головой. Я достал из сумки сэндвичи и сладости, купленные на деньги Левины.

Обычный сэндвич с ветчиной и сыром. Мы сели рядом на краю длинной скамьи и начали есть.

Когда один сэндвич был доеден и я уже перешёл к сладостям, я начал разговор:

— На этих выходных я собираюсь куда-нибудь поехать с Левиной.

— С Левиной? Только вы двое?

Эстель переспросила с изумлением. Я кивнул.

— У меня когда-то был младший брат. Мы тоже ладили, но, кажется, никогда вот так вдвоём не ездили развлекаться.

Эстель сказала это и слегка пожала плечами.

— Хотя я тогда ещё была слишком мала, так что не особо помню.

Она доела сэндвич, жуя маленькими кусочками, и снова заговорила:

— Так куда вы собираетесь?

— Пока ещё не решил. Просто, наверное, подберу какое-нибудь тихое место для нас двоих.

— Вас обычными братом и сестрой назвать трудно.

— Наши отношения никогда обычными и не были.

В этот момент Эстель заметила мою руку. Ссадины на ладони остались со вчерашнего дня.

— Что с рукой?

— Упал.

Я уклонился от объяснений.

— Дай руку.

Я немного помедлил, но всё же протянул ладонь.

Она мягко обхватила её. Её ладонь была мягкой и нежной.

Мягкое свечение окутало мою руку. Вместе с лёгким жжением боль исчезла, а раны затянулись, словно их никогда и не было.

Эстель всё так же держала мою руку и заговорила:

— Так что, Равин, чего ты теперь хочешь?

Она спросила так, будто видела меня насквозь.

— Я хочу стать главой рода.

Эстель услышала это и чуть приоткрыла губы, но тут же сомкнула их. Она опустила взгляд, а потом снова подняла его на меня. Её алые глаза засияли.

— Если всё-таки станешь главой рода, ты уже думал, чем займёшься потом?

Я лишь молча откусил кусок сэндвича и не ответил. Потому что я так далеко ещё не заглядывал.

— Если у тебя пока нет планов, может, тогда просто женишься на мне?

Эстель произнесла это совершенно спокойно, будто речь шла о выборе блюда на ужин. Я же довольно сильно растерялся, но постарался этого никак не показывать.

— Я, кажется, говорил, что у меня есть невеста.

— Говорил. А ещё говорил, что помолвка с ней скоро расторгнется.

— Насчёт расторжения… похоже, всё как-то уладилось.

Эстель нахмурилась.

— Как-то уладилось? Что это ещё значит.

Она отпустила мою руку.

— Да и вообще, эти ваши благородные дворяне заключают браки ведь не из-за любви, а ради выгоды, политики, денег. Так нужно ли цепляться за что-то такое бездушное.

Эстель поднялась с места и пересела ближе ко мне.

— Понимаешь… у меня кроме тебя никого нет.

Её голос прозвучал серьёзно.

— Сколько бы меня ни превозносили в церкви, сколько бы дворяне ни осторожничали в моём присутствии, боясь сказать хоть слово не так… всё это даже близко мне не важно, как сидеть с тобой здесь, делить ужин и болтать о пустяках.

Эстель всегда была тверда в своих словах. И я завидовал этому. У меня же чаще всего возникали лишь расплывчатые мысли вроде: «надо бы что-то сделать» или «как-то всё-таки нужно поступить». Но сказать это с уверенностью, а тем более действовать так же решительно, у меня получалось лишь изредка.

— …

— Я ничего не смыслю в политике, но если мы поженимся – кто осмелится смотреть на тебя свысока? И, честно говоря, я уверена, что смогу любить тебя куда лучше, чем та невеста, с которой у тебя, по слухам, чуть не дошло до разрыва помолвки. Я хотя бы не брошу любимого только потому, что у него возникнут проблемы.

Я запихнул в рот остатки сэндвича, прожевал и, наконец, проглотил. Потом тихо сказал:

— Эстель. Ты же знаешь, я не тот человек, который может рассуждать о браке, помолвке, будущем или о том, чего хочу дальше. Это может решать только глава рода.

— Итак…

Спокойно начала Эстель.

— Что тебе нужно, чтобы стать главой рода?

Я уставился в пол и пробормотал:

— Если подержать их взаперти какое-то время, всё само собой решится… наверное.

— Слишком уж расплывчато.

Отметила Эстель и поднялась с места.

— Кстати, нельзя же держать герцогиню весь день в гробу, так что я выпустила её погулять в подвале и иногда кидаю ей еду.

— А, спасибо, что позаботилась.

— Так когда собираешься её убить?

— Я не собираюсь это делать.

Эстель тяжело вздохнула.

— Ну, в общем, тоже неплохо. Хотя для меня и хлопотно.

— Раз уж зашла речь о ней – схожу посмотреть. Дашь ключ?

Эстель вынула из кармана старый железный ключ и протянула его мне. Я взял сумку с сэндвичами и направился в подвал.

Отперев замок, я медленно спустился по ступеням. Передо мной сидела герцогиня – измождённая и дурно пахнущая. Ничего не говоря, я бросил сумку перед ней.

Её лицо осунулось, за несколько дней заточения она выглядела вымотанной.

Она долго сверлила меня взглядом, а потом заговорила.

— Как тебе удалось подчинить святую?

— Кто знает.

— …Скажи, чего ты хочешь, Равин.

Я спустился по лестнице и достал из сумки сэндвич, после чего бросил его герцогине.

Она попробовала поймать его руками, но пальцы не держали – и сэндвич упал на пол.

— Вот такое я хотел попробовать.

— Детскую месть решил исполнить? Для мужчины это уж слишком жалко. И смелости-то в тебе ни капли.

Герцогиня усмехнулась.

— Нет.

Я покачал головой.

— Вы мне, конечно, ненавистны, но вы же не ребёнок, которого моя любимая родила от другого мужчины. Так зачем же мне быть настолько жестоким?

Герцогиня стиснула зубы, услышав мои слова.

— Ничтожество, как ты вообще со святой связался? Собираешься продать семью церкви? Видно кровь твоей матери не пропала зря – в любой момент готов продать и тело, и душу.

— Продам семью или нет, что буду делать со святой – это всё неважно.

В подвале не было даже стула, поэтому я просто сел на скрипучую лестницу и сверху вниз посмотрел на герцогиню.

— Важно другое. Левина – она ведь подброшенная кукушка, так?

— Неужели убогий бастард возжелал место главы рода?

Герцогиня произнесла это с издёвкой.

— Да. Очень желаю.

Спокойно ответил я.

— Но будьте спокойны. Наверное, потому что во мне течёт грязная красная кровь, мне совсем не хочется вести себя так же гнусно и мерзко, как вы.

Каждое моё слово будто раздражало её, и при каждом ответе у неё дёргались брови.

— Просто посидите здесь немного, и если повезёт и я унаследую род, то отпущу вас. Потом хоть в загородном доме живите, хоть окружите себя мужчинами – делайте, что хотите.

— А если не унаследуешь?

— Значит к тому времени я буду мёртв. Глупые вопросы-то не задавайте.

Герцогиня после этих слов долго молчала. Я уже собирался подняться, но тут она заговорила:

— Где Клюзель?

— Клюзель?…

— Даже имени собственного дяди не знаешь?

Упрекнула меня герцогиня.

— Понятия не имею, что с ним случилось.

Кажется, я наконец понял, как Эстель так легко смогла притащить герцогиню. Благородная госпожа и младший брат главы рода слишком усердно предавались своим утехам, и чтобы окружающим не выпала столь великая честь хоть краем уха слышать стоны их благородных тел, стражу и слуг прогнали подальше.

А что до дяди… где он на самом деле, я так и не знал. Подумалось спросить у Эстель, но это слишком хлопотно. Она уж точно обо всём позаботилась.

Я посмотрел на герцогиню, которая так и не притронулась к сумке с сэндвичами, печеньем и напитками. Я достал всё это и аккуратно разложил на маленькой полке рядом.

В подвале воцарилась тишина. Никакого напряжения или неловкости здесь нет. Тесное помещение было пропитано лишь ощущением взаимного отвращения.

И тут герцогиня заговорила, разрушив молчание:

— Даже если случится чудо, и ты станешь главой рода, никто тебя не признает и не примет.

— Так было и до всего этого.

— …

— Так что в признании я не нуждаюсь. Я ведь не такой человек, как вы.

Добавил я и направился к выходу.

За спиной донёсся её неприятный голос, но я не стал оборачиваться.

Замешательство

Я поднялся из подвала, ступая по, казалось бы, влажным и скользким ступеням.

Когда вышел наверх, Эстель сидела, небрежно устроившись на скамье, и жонглировала яблоками.

— Мужчина, с которым герцогиня была… что ты с ним сделала?

— А, того дядьку?

Эстель перестала жонглировать, поймала яблоко и откусила кусок. Хрустящий звук разнёсся по пустой церкви.

— Сначала хотела забрать живым, но он начал так орать, что я его просто прикончила, а потом бросила где-то в лесу.

Голос её звучал так же легко и беззаботно, как всегда.

Эстель подошла ближе. Её серебристые волосы блеснули в тусклом свете свечи.

— Не волнуйся.

Шепнула она, нежно проведя ладонью по моей щеке.

— К этому времени его всё равно уже дикие звери сожрали.

— Я не волнуюсь об этом.

Ответил я, не отталкивая её руки.

— В субботу утром Левина придёт ко мне в комнату. Мы вместе сядем в карету и уедем.

Я взял одно из яблок, которыми она жонглировала, и откусил кусок. Сладость разлилась во рту.

— То место, куда студенты иногда ходят на занятия? Об этом говоришь?

— Да.

— Для свидания оно не слишком-то подходит.

Эстель пожала плечами.

— Верно. Ну ладно, мне пора. Уже поздно.

Сказав это, я вышел из церкви и направился в сторону общежития, но Эстель схватила меня за запястье. Сначала её рука сжимала запястье, потом медленно скользнула вниз и остановилась, удерживая край рукава, не желая отпускать.

— Я сказала о браке, как бы между делом, но я говорила серьёзно.

Она смотрела прямо в глаза. Её алые зрачки светились особенно ярко.

— Уже поздно. Спокойной ночи.

Эстель наконец разжала пальцы. Пожелав мне спокойного сна, она повернулась и ушла.

Вернувшись в комнату, я присел на край кровати. Достал трубку и туго набил её табаком.

Затем вынув из кармана маленькую коробочку с порошком, что дала Левина, я долго колебался. И в итоге так и не посыпал его.

Чиркнув спичкой, я раскурил трубку. Лёжа на кровати, я выпускал сизый дым, пока глаза сами собой не сомкнулись. Но уснуть так и не смог.

На следующее утро Левина снова пришла и протянула мне новую коробочку «лекарства». Я её взял, но использоваться не стал.

И на следующий день, и даже в ночь перед нашей прогулкой с Левиной, я толком не сомкнул глаз.

Мир расплывался перед глазами, даже когда я бодрствовал. И всё же терпеть было можно.

Потому что я был занят делом.

****

Сквозь незадёрнутые шторы в комнату пробивался рассвет.

Стоило лишь закрыть глаза, и в голове всплывало слишком многое, потому уснуть за всю ночь так и не удалось.

Я поднялся с кровати и достал из ящика револьвер. Холодный металл ясно ощущался в ладони.

Привычным движением я сунул его за пояс. Потом присел на край кровати и какое-то время просто сидел, глядя в пустоту.

Снаружи уже раздавалось щебетанье птиц. И вскоре вслед за ним в дверь постучали.

*Тук-тук*

Я поднялся и направился к входной двери. Открыл – на пороге стояла Левина.

— Доброе утро.

Левина хотела тоже ответить приветствием, но, увидев моё лицо, заметно растерялась. Она подошла ближе и большим пальцем мягко коснулась кожи под моими глазами.

— С тобой что-то случилось?

В её голосе звучала искренняя тревога.

— Да нет, всё в порядке. А что такое?

Переспросил я.

— У тебя ужасный вид. Может, есть что-то, что тебе нужно или чего хочется поесть?

— Не нужно.

Я покачал головой.

— Просто… последнее время мне тяжело смотреть на людей. Хочу прогуляться в небольшом лесу на востоке. Что думаешь?

На лице Левины появилась лёгкая улыбка.

— Я не против пойти с тобой куда угодно.

С этими словами она согласилась, и я пошёл за ней туда, где была приготовлена карета.

Но было странно. Ни одного слуги. Даже кучера не оказалось.

— А где все слуги?

В тот момент, когда я спросил это, Левина шагнула ближе. Её тело слегка прижалось ко мне, и она толкнула меня так, что спиной я упёрся в бок кареты.

Отступать было некуда. В воздухе тянулся лёгкий, незнакомый аромат духов.

— Мы ведь договорились поехать вдвоём, Равин. Разве забыл?

Прошептала Левина.

Затем она спокойно отстранилась, взошла в карету и, обернувшись, посмотрела на меня.

— Всё, что нужно для перекуса, я уже приготовила. Так что проблем не будет.

Я почесал затылок. Но, пожалуй, так даже лучше.

Я сел рядом с Левиной. Она управляла каретой куда увереннее, чем я ожидал.

Лошади пару раз пытались сбиться в сторону, но в целом Левина держала вожжи довольно уверенно.

Я смотрел на её лицо. Под глазами залегли тёмные круги, а щёки казались худее обычного.

— Похоже, беспокоиться тебе нужно не обо мне, а о себе, сестра.

Левина на миг повернулась ко мне.

— Выгляжу неважно?

— Не то чтобы плохо, но более устало, чем в прошлый раз.

— Ничего, если мы с тобой выберемся и немного отдохнём, всё пройдёт. Просто дела вдруг навалились одно за другим, голова будто сейчас лопнет… вот и тяжеловато.

Левина ответила и слабо улыбнулась. Улыбка показалась какой-то хрупкой, словно вот-вот рассыплется.

Карета катила по тихим утренним улочкам. Ровно гремели колёса по гравию и цокали копыта лошадей.

Мы долго не произносили ни слова. Просто сидел рядом, глядя на проплывающие пейзажи.

— В детстве я иногда вот так тайком выезжала верхом.

Первой заговорила Левина.

— На рассвете, чтобы никто не заметил. Просто мне душно было оставаться там.

— И тебя ни разу не поймали?

— Наверное, всё же о моих выходках знали, но прямо мне никогда не говорили.

Она сказала это и тихо усмехнулась, с лёгкой самоиронией.

— А ты? У тебя такого не бывало?

— Нет. Меня ведь даже близко к лошадям не подпускали.

— …А.

Мы снова замолчали.

Когда показалось, что заехали достаточно глубоко в лес, Левина остановила повозку. Она привязала лошадей к дереву.

В это время я достал из багажного отделения кареты циновку и корзину с едой.

— Честно, даже представить не мог, что мы вот так приедем только вдвоём.

Левина посмотрела на меня и тихо ответила:

— Я всегда хотела, чтобы у нас была возможность побыть вдвоём.

Она улыбнулась, и щёки у неё слегка порозовели.

— Ну, мне тоже спокойно и приятно, когда мы только вдвоём.

Мы расстелили циновку и начали есть еду, что она приготовила. И тогда Левина заговорила:

— Может, это прозвучит неожиданно, но, похоже, я скоро стану главой рода.

— Несмотря на то, что отец ещё жив?

— Он позвал меня лично поговорить и сказал, что собирается отойти от дел.

Спокойно ответила Левина.

— Конечно, это немного неожиданно и даже хлопотно… но, по крайней мере, матери сейчас нет. Кстати, как насчёт того, о чём я говорила тогда?

— Тогда?

— После учёбы ты можешь поселиться в главном доме и будешь помогать мне с делами поместья. Как тебе?

— Ты всерьёз?

Левина молча кивнула.

— Хоть помолвку с Серафиной и отложили, но в конце концов её всё равно придётся расторгнуть.

— …

— Граф Беллуж не захочет, чтобы его дочь была с тобой. Наверняка у него есть планы использовать её с большей выгодой.

— …

— И тогда рядом с тобой никто не останется. Так что оставайся со мной.

— Так и у тебя нет человека, что был бы рядом?

На мои слова Левина широко улыбнулась.

— Как это – нет? Теперь мне уже никто не помешает быть с ним.

Она поднялась, прошлась вокруг. Солнечные лучи пробивались сквозь листву и рассыпались на её плечах.

— Раньше меня представляли другим семьям, чтоб договориться о браке, но в итоге я сказала, что сама выберу партнёра, ведь наследовать род всё равно должна я.

Левина повернулась ко мне.

— И я нашла подходящего человека.

— Кого?

— Тебя.

— Меня?

Левина, заметив, что я не выгляжу особенно удивлённым, немного растерялась и, запнувшись, продолжила:

— Я думала, ты хотя бы немного смутишься… или даже почувствуешь отвращение.

— С чего бы? В детстве, может, и было бы так, но сейчас ты ведь больше не издеваешься надо мной.

Стоит ли говорить то, чего я совсем не чувствую? На миг я задумался

— В конце концов, единственные, кто может искренне любить друг друга, – это семья.

У Левины по-прежнему оставалось бесстрастное лицо, лишь уголки губ были чуть приподняты. Но вдруг по её правой щеке скатилась слеза.

Она жестом смахнула её рукавом и ответила. Её голос стал мягче, чем обычно.

— Если чего-то захочешь – просто скажи. Я сделаю для тебя всё.

Я на миг задумался, а потом произнёс:

— Для начала стань главой рода.

— А, да… сначала нужно стать главой. Наверное, слишком рано я всё это сказала.

Я поднялся с места и подошёл ближе к Левине. Затем указал пальцем куда-то в сторону.

— Кстати, сестра. Глянь вон туда.

Левина обернулась.

Передо мной оказалась её спина. Светлая блузка, по которой спадали пряди волос.

Я потянулся к поясу, вытащил револьвер. И нацелился в её спину.

Тишину леса прорезал выстрел. Испуганные птицы с шумом вспорхнули в небо.

Замешательство

Я долго стоял, задумчиво глядя, как Левина падает вперёд. Затем поднял голову к небу. Оно было чистым, без единого облака.

По спине пробежал холодок, и я невольно вздрогнул. Крепче сжав револьвер, я шагнул к Левине. Шорох сухих листьев под ногами звучал особенно громко.

Она, тяжело дыша, пыталась хоть как-то подняться. На спине белой блузки зияла маленькая дырка, и вокруг неё медленно расплывалось красное пятно. На фоне всё сильнее распространявшейся крови, сама дырка уже почти не бросалась в глаза.

Я подошёл ближе и навёл ствол ей на голень. Палец дёрнулся дважды – по одному выстрелу в левую и правую ногу.

Вздрогнув всем телом, Левина издала сдавленные стоны. Казалось, эти звуки никогда не могли бы сорваться с её уст.

Она, упираясь руками в землю, с трудом повернулась и взглянула прямо на меня. Её лицо, перепачканное грязью, исказила боль.

Я посмотрел на неё и снова поднял револьвер, направив ствол в голову. Палец лёг на спусковой крючок.

Но вместо выстрела я тяжело выдохнул и медленно опустил оружие.

— Всё было ложью?

Голос Левины звучал надорвано и хрипло.

— Не всё.

Услышав это, Левина тихо рассмеялась. С её смехом смешивался судорожный кашель. Звучало это странно, почти жутко.

— И правда… Мне нужно было беспокоиться не о тебе, а о себе.

С этими словами она тыльной стороной ладони стерла кровь, стекавшую по губам.

— Я тебе настолько ненавистна? Ты прекрасно знал, чего я хочу, но притворялся, будто не понимаешь. И вместо этого говорил лишь то, что я жаждала услышать… Позвал меня погулять вдвоём наедине. И всё ради этого?

Даже с простреленным телом Левина упрямо продолжала говорить. Я шагнул ближе.

И кончиком ствола слегка коснулся её лба.

— Даже дети, когда им кто-то нравится, могут злобно пошутить или поддразнить. Но то, что ты делала со мной… На такое никто бы не решился, хотя бы от страха быть возненавиденными.

— Я и ты – мы ведь другие. Мы не такие, как все. Ты ведь должен понимать, почему я так поступала.

Её взгляд по-прежнему был устремлён прямо на меня. Что бы я ни делал, что бы ни говорил – она ни разу не отвела глаз.

Она всегда давила своим взглядом. Нравилось ли это собеседнику или нет.

— И чем же мы отличаемся?

— Я ведь тоже никогда не росла, окружённой любовью. Я думала, что такие, как я, кому повезло родиться с благородной кровью, просто обязаны так жить.

Она снова вытерла кровь, стекавшую по губам, и продолжила:

— Но оказалось, что нет. Только я одна была такой. Ни у правящей семьи, ни у других великих домов я не видела, чтобы детей воспитывали без любви. Только мы такие.

Левина хрипло усмехнулась.

— У них, наоборот, чем больше было богатства и власти, тем больше в них было любви. Они получали слишком многое – и потому умели отдавать.

Я смотрел на то, как она, вся в крови, продолжает спокойно говорить, и вдруг поймал себя на мысли: а не стоит ли ещё разок стрельнуть, раз она ещё так бегло может говорить.

— Ты и я родились среди этих больных, вот всё и дошло до такого. Мне стоило быть такой же глупой, как мать, которая в своём возрасте устроила побег с любовником.

Левина, дрожа, прикусила губу так сильно, что пошла кровь. Алые капли потекли по подбородку вниз.

— Она не сбежала. Это я её похитил.

Услышав это, Левина на миг застыла, словно не веря услышанному. Потом едва слышно спросила:

— Как?…

Но я не ответил на этот вопрос.

— В детстве ты столько зла мне сделала, а затем меня из рода выперла. Это тоже было из искренней любви?

— В детстве… я ведь ничего не понимала.

Ответила Левина. Я уже хотел вспыхнуть на эти слова, но удержался. Она выдохнула и, собираясь с силами, снова заговорила.

— А из рода я тебя выгнала, чтобы ты встретился с трудностями и понял, рядом с кем тебе действительно комфортнее находиться.

— Значит, ты рассчитывала, что я вернусь оборванцем, а ты запрёшь меня в флигеле, где будешь держать как ручного питомца?

Левина криво ухмыльнулась. Из-за крови, что блестела на губах, её улыбка выглядела чудовищно.

— А что, не так уж плохо бы вышло.

Она дышала тяжело.

— В детстве я ведь ничего не понимала. Не знала, что ты – единственный, кто может любить такую, как я. Такую чудачку с дурным характером никто не станет любить. Я и сама себя ненавижу. Но семья же должна любить и беречь друг друга, разве нет?

Левина, едва сдерживая слёзы, протянула ко мне руки. Они были перепачканы кровью и землёй.

— Говорят, в других семьях такого не бывает. Так почему же у нас всё так? Если в обычных семьях этого не случается – значит, мы с тобой не такие, как все.

Я горько усмехнулся.

В голове хотелось разделить «Равина» и самого себя. Но это оказалось не так просто, как хотелось.

Я сжал виски, пытаясь унять головную боль, но от этого легче не становилось. Точно так же, как и от всего происходящего сейчас.

Левина, тяжело дыша, сказала, что ей трудно говорить, и попросила помочь подняться и хотя бы прислониться к дереву.

Я подошёл, взял её за руку и помог встать. Но когда подводил её к дереву, она вдруг резко дёрнула меня к себе.

Я едва не потерял равновесие и не рухнул вперёд, но, упершись ладонью в её лицо, всё же удержался и выпрямился.

На лице Левины мелькнула улыбка – такая, словно она только что выкинула глупую детскую шалость.

Как только наши взгляды встретились, я прижал ствол к её животу и спустил курок.

Когда Левина от боли почти упала, я схватил её за волосы и рывком поднял на ноги.

Она снова начала тяжело дышать, уголки глаз дрожали.

И всё же в её облике не чувствовалось скорой смерти. Я, может, и не умирал от пулевого ранения, но опыт смерти у меня был. И опыт подсказывал, что она не умрёт, даже если я не позабочусь о ней.

Я скользнул взглядом к её ране. В месте, где должна была расползаться кровь, мерцал слабый свет. Кровь не растекалась.

Вспомнилась Левина, что зашла в комнату перед тем, как я сбросился из окна. Она тогда выглядела живее, чем я ожидал.

Возможно, она зачитала какое-то заклинание.

Я сунул указательный палец в отверстие от пули на её животе.

Когда я начал ковырять рану, Левина выгнулась и издала сдавленный стон.

— У… угх… п-пре… хмнг… крати… хик…

Она попыталась оттолкнуть моё лицо ладонью, но в пальцах не было никакой силы.

Внутри у неё всё было липким и, не тёплым, а даже раскалённым.

Задыхаясь от боли, Левина вцепилась в моё плечо. Хотела оттолкнуть, но пальцы лишь судорожно сжимали ткань моей одежды, не в силах меня сдвинуть.

— Похоже, действительно больно.

Сказал я, вытаскивая палец. Левина, тяжело дыша, обмякла и прислонилась к дереву.

В этот момент вдалеке показалась размытая фигура в белоснежной одежде. Наверное, это была Эстель.

— То, что ты говорил мне, то, как ты ко мне был добр… всё это было лишь чтобы в конце убить меня? Не может быть. Ты… ты должен меня любить, обязан!

Прохрипела Левина, с губами, залитыми кровью.

— Я тебя не ненавижу…

Ответил я.

— И убивать не собираюсь.

На эти слова Левина лишь горько усмехнулась.

— Мой брат не может быть настолько глупым. Ты ведь понимаешь, что если не убьёшь меня прямо здесь, то что в итоге будет?

Я не ответил. Лишь чуть приподнял голову и убрал револьвер за пояс.

— …Ты же тоже не убила меня.

И в этот момент послышались шаги.

Звук шагов приближался. Эстель улыбнулась и помахала мне рукой. На ней было не привычное белоснежное облачение священницы, а чёрная.

— Разве ты обычно не в белом?

— Сегодня, похоже, придётся немного запачкаться, поэтому переоделась. А почему ты об этом заговорил?

— Просто тебе оно больше идёт.

— Тогда с этого дня буду носить только его.

Я не стал вдаваться в подробности и попросил её лишь залечить рану.

Левина перевела взгляд на Эстель. Глаза её на миг расширились, а затем она горько усмехнулась и опустила взор к земле.

— Ты продался церкви?

— Не церкви, а мне.

Ответила Эстель. Она присела на корточки перед Левиной и кончиками пальцев легко коснулась раны на её животе, постепенно залечивая её.

— Я получила Равина в обмен на то, что заберу у тебя всё и передам ему. Он сказал, что сделает для меня всё, что я захочу: поцелуи, объятия, бессонные ночи… И так, возможно, всю жизнь.

Эстель чуть коснулась её губ, скользнула по ним пальцами и хищно улыбнулась.

Левина попыталась оттолкнуть её руку, но пальцы лишь слабо скользнули по запястью Эстель. Слова не выходили – лишь глухие стоны боли. Вскоре, возможно, из-за напряжения она потеряла сознание.

Эстель, глядя на обмякшее тело, подняла её и уложила в карету.

Потом повернулась ко мне:

— Равин, умеешь управляться лошадьми?

— Не умею, но попробую.

Я ответил так и вместе с Эстель собрал остатки еды с расстеленной циновки, после чего поднялся на место кучера.

Замешательство

Карета местами повредилась, но нам как-то удалось добраться хотя бы до окрестностей академии. Лошади оказались куда более своевольными, чем я ожидал.

— У меня сердце не унималась всю дорогу. Я уж думала мы точно во что-нибудь врежемся.

С облегчением выдохнула Эстель, сидевшая рядом со мной, когда карета наконец остановилась.

— В следующий раз я попробую взять управление. Уверена, у меня получится лучше, чем у тебя.

Сказала она с игривой улыбкой. Я лишь пожал плечами вместо ответа и затем спросил:

— Что нам теперь делать с этой каретой?

Прекрасно, что мы доехали на ней, но ведь изначально эту карету подготовила Левина. И теперь оставался вопрос, как поступить с ней дальше. Разве что радовало, что выглядела она не слишком броско и на глаза лишний раз не попадалась.

— Хм, карету и лошадей оставь мне. Я сама отвезу их куда надо.

Казалось, проблемы только продолжают нагромождаться одна на другую.

Мы уже связали Левину, но сейчас было ещё светло. Тащить средь бела дня по улице бесчувственного человека – слишком уж глупо.

— Пойдём пока в церковь.

Беззаботно предложила Эстель.

Она вынула из багажника кареты циновку, аккуратно свернула в него без сознания лежавшую Левину и, невозмутимо, подхватила её под мышку.

А затем пошла вперёд так естественно, будто несла не человека, а большую охапку овощей с рынка.

На Эстель была не белая ряса, а простая чёрная. К тому же она достала вуаль, закрывающую лицо, так что в толпе она не слишком бросалась в глаза.

По дороге рука Левины пару раз начинала выскальзывать из-под циновки, но я каждый раз засовывал её обратно, и обошлось без происшествий.

Мы добрались до церкви. Но прежде чем мы спустились в подвал, Эстель сказала:

— Я ненадолго загляну в собор. Есть кое-что, что нужно взять. Если она очнётся, просто придуши её и жди меня.

С этими словами она легко, почти вприпрыжку, вышла наружу.

В комнате остались только мы двое – я и без сознания лежащая на полу Левина.

Я сел на длинную скамью, закинул руку на спинку, и уставился на еле дышащую Левину.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь витражи, длинной полосой ложился на пол. Он падал и на лицо Левины, рисуя на нём странный, переливчатый узор.

Я встал со скамьи и присел рядом с лежащей на полу Левиной.

Её лицо казалось спокойным. Я поднял руку и осторожно провёл пальцами по её волосам. Они были мягкими и прохладными на ощупь.

С её лба я стёр капельки холодного пота. Дыхание почти не ощущалось – оно настолько слабое, что трудно было понять, жива она или мертва.

Я долго смотрел на её лицо.

Потом, вдруг, улёгся, положив голову ей на живот, словно на подушку. Взгляд скользнул вверх, к высокому церковному своду.

Старинная роспись на потолке будто шевелилась, медленно извиваясь, и я закрыл глаза.

Когда сонливость начала одолевать меня, скрипнула дверь. Похоже, Эстель вернулась.

Я поднялся и сел на пол.

— Э-э… почему ты сидишь на полу?

— Просто жарко стало.

— А где Левина?

— На полу лежит.

Эстель вернулась лишь под вечер. Она подошла к Левине, всё ещё без сознания, и надела ей на шею какой-то предмет.

Это было холодное металлическое ожерелье с едва заметными узорами, на которых запеклись следы крови.

— Что это?

— Подавитель магии. Раньше его надевали на еретиков в темнице церкви, но теперь там он больше не нужен.

Эстель сказала это так буднично, словно речь шла о чём-то пустяковом. После этого она легко перекинула Левину через плечо и направилась вниз, в подвал.

Я молча пошёл следом.

Когда Эстель открыла тяжёлую дверь, в нос ударил затхлый, спертый запах. Она опустила Левину на каменный пол.

На этот звук откликнулась фигура, сидевшая в углу. Подняв голову, герцогиня увидела Левину, и её лицо исказилось так, словно в одно мгновение рухнул весь её мир.

— Ле, Левина!…

Увидев её на полу, герцогиня кинулась к дочери. Она долго обнимала её и гладила, а затем, пошатнувшись, поднялась на ноги.

С губ сорвались проклятия, полные ярости и злобы, и она рванулась ко мне. Но едва сделала шаг, как Эстель с размаху ударила её по голени.

Герцогиня нелепо рухнула на каменные плиты и, уткнувшись лицом в пол, зарыдала. От былого достоинства знатной дамы не осталось и следа.

Мы с Эстель молча смотрели на неё сверху вниз, а затем вышли из подвала.

Вечером, как обычно, мы ограничились лёгким ужином из пары фруктов.

— И что ты теперь собираешься делать?

Спросила Эстель, надкусывая яблоко.

— Жить как раньше.

Ответил я.

— А я всё это время должна буду таскаться с этой Левиной?

— Просить мне больше некого, кроме тебя.

Эстель попыталась нахмуриться, но уголки её губ дрогнули, и через миг она рассмеялась.

— Ну, что ж… деваться некуда.

Она сказала это и пожала плечами.

После этого я жил самой обычной жизнью.

По утрам вставал и ходил на занятия, а так как денег от Левины больше не поступало, питался кое-как. По вечерам иногда навещал Эстель, но делал это не слишком часто.

Я опасался, что однажды всё повторится и меня снова сожгут заживо, поэтому на её предложение погулять вместе за пределами академии отвечал каждый раз отказом. Эстель лишь с грустью кривила губы, но больше не настаивала.

За всё это время я ни разу не навестил ни Левину, ни герцогиню.

В академии же царил полный хаос – даже не из-за того, что пропал председатель студенческого совета, а потому что исчезла наследница дома Эдельгард. Поговаривали, что это дело рук врага, затаившего злобу против их рода.

Если нынешний немощный герцог умрёт, а Левина бесследно исчезла, то титул должен был перейти к единственному оставшемуся младшему брату герцога.

Но он вместе с герцогиней исчезли в один день, и их судьба – неизвестна. В итоге единственным, кто по праву мог считаться наследником по крови, оставался я.

Однако из дома Эдельгард ко мне не пришло ни весточки, ни письма.

Несколько людей всё же пытались расспросить меня о том, что случилось с Левиной. Но чем бы она ни занималась в тот день, никто не знал, что я был рядом с ней.

Я просто отвечал, что ничего не знаю.

Так прошло немало времени.

И вот настал день, когда мы с Серафиной собирались пойти прогуляться. Утром я впустил её в комнату, и мы уже собирались на маленький пикник, когда вдруг раздался стук в дверь.

Дверь открыла Серафина. За дверью стоял незнакомый человек.

Он бросил на меня беглый взгляд, чуть поморщился, а затем обратился к Серафине:

— Вы из семьи Беллуж?

Когда Серафина подтвердила, его лицо смягчилось. Но сама она, заметно смутившись, бросила на меня растерянный взгляд. Тогда я поднялся и подошёл к мужчине.

— Господин герцог желает вас видеть.

Он вынул из-за пазухи лист с печатью. Я взял его, мельком взглянул и тут же вернул обратно.

Серафина явно была в смятении от такого внезапного поворота событий, но не вмешивалась – уж кто-кто, а она должна была знать, какие события в последнее время происходят.

— Сегодня, похоже, не выйдет.

Сказал я, подойдя к Серафине и, обняв её, тихо шепнул на ухо:

— В следующий раз обязательно погуляем вместе. Прости.

Когда я отпустил её, мужчина произнёс уже заметно мягче:

— Прошу следовать за мной.

Я двинулся за ним и спросил:

— Вы рыцарь?

— Верно.

— Разве бастарду не следовало бы просто прислать какого-нибудь слугу на побегушках? Зачем же утруждать столь знатного рыцаря?

Он не ответил и лишь сменил тему.

— Вопреки слухам, вы, похоже, довольно близки с молодой госпожой из дома Беллуж.

В его голосе прозвучала похвала. Но мне это совсем не понравилось – словно он счёл нужным удостоить меня оценкой.

— Чёртовы слухи.

— …

Карета оказалась куда богаче и внушительнее той, на которой обычно ездила Левина. На ней ясно выделялся герб Эдельгардов.

Я поднялся внутрь и уставился в окно. Знакомые пейзажи Академии стремительно скрывались за спиной. И я невольно погрузился в свои мысли.

Наконец, колёса застучали медленнее, и вскоре карета остановилась. Передо мной раскрылись тяжёлые железные ворота главного особняка. Карета проехала внутрь и вновь замерла у входа.

Рыцарь, что привёл меня, теперь держал меч на поясе. Он открыл дверцу кареты.

Взгляды вокруг были тяжёлыми. Слуги шептались, едва завидев меня. Но, странное дело, я улыбался.

Воздух в особняке казался непривычно лёгким. Почти свежим, если так можно сказать. Значит, это не сам дом был душным и мрачным, а та, кто в нём жила. Всё было из-за герцогини.

Я последовал за дворецким, склонившим голову в знак приветствия, и вошёл внутрь. Мы поднялись на второй этаж, прошли длинный коридор и оказались у комнаты с распахнутой дверью.

Отец сидел в удобном кресле, расслабленно откинувшись. Он скрестил ноги и наливал в бокал крепкое на вид вино.

Увидев меня, он чуть улыбнулся, но в его улыбке сквозила лёгкая печаль.

— Равин, сын мой. Это сделал ты?

Замешательство

Я сел напротив отца. Стул оказался неожиданно мягким.

Глава рода Эдельгард, поставив передо мной бокал, взял бутылку и налил в него. Звук, с которым густая голубая жидкость наполняла стекло, тихо разнёсся по комнате.

— Видимо, я неправильно задал вопрос.

Заговорил отец. Его голос был ниже и медленнее обычного.

— Даже если это сделал не ты, ты за этим стоишь, Равин.

Я молча посмотрел на него. Потом взял бокал и ответил:

— Да. Это сделал я.

— Ты хотел занять место Левины?

Отец встретил мой взгляд и тихо усмехнулся. Звук был похож на шорох сухих листьев.

— Хм. Похоже, это место тебе не по душе.

Я залпом осушил половину бокала. Жгучий алкоголь обжёг горло и горячей волной скользнул по пищеводу.

Отец молчал, вертя бокал в руках.

— Не думаю, что тот жадный поросёнок из семьи Беллуж додумался бы до такого.

Снова заговорил отец.

— Это та маленькая барышня всё подстроила?

— Вы о Серафине?

— Да.

— Нет.

После этих слов меж бровей отца легла глубокая складка. Казалось, он был в замешательстве.

— Тогда кто, и каким образом?

— Церковь.

Отец несколько секунд пристально глядел на меня. А потом вдруг будто успокоился, и в выражении лица мелькнуло облегчение.

— По крайней мере, не придётся на своих похоронах видеть этого никчёмного Беллужа.

— Вы не сердитесь?

— С какой стати? Как отец, я ведь ничего для тебя не сделал. Так какое же право я имею сердиться из-за того, что ты принёс в жертву то, за чем я не уследил?

Он одним глотком осушил бокал. Затем вновь взял бутылку и налил – теперь уже до самых краёв.

— Левина… как она умерла?

После этих слов в памяти всплыл её образ — сестра, получившая пулю и до конца говорившая о любви, до последнего жаждавшая её. И её руки, перепачканные кровью и грязью, тянулись ко мне.

Я немного помедлил, а потом ответил:

— Я не убил её.

В тот миг рука отца замерла. Рука с бутылкой застыла в воздухе. Вино перелилось через край бокала и разлилось по столешнице.

Поставив бутылку, отец посмотрел на меня.

Его зрачки сильно дрожали.

— Разве… ты не ненавидишь Левину?

Я ответил, что сам не знаю. И что, несмотря на все мучения, которые она мне причинила, всё же мне не хотелось бы, чтобы она умерла. Это было довольно противоречиво.

— Я тоже… Даже если я стал главой рода, я не желал смерти старшему брату. А вот та, что усадила меня в это кресло…

Он оборвал фразу, так и не закончив.

— Надеюсь тот, кто хочет посадить тебя на моё место… не убьёт позже Левину.

Впервые я видел отца таким беззащитным: лицо раскраснелось, а взгляд был затуманен.

— Если станешь главой рода – отпустишь Левину?

Я кивнул.

— Ты не думал, что если освободишь её, то она поднимет на тебя меч?

— Не знаю. Но буду надеяться, что этого не случится.

На мои слова глаза отца чуть увлажнились. Он поднял взгляд и уставился в пустоту.

— В детстве я часто ходил на охоту в леса неподалёку вместе со старшими братьями.

Отец говорил, вспоминая прошлое.

— А с дядей вы не охотились?

— Тот мальчик не любил верховую езду.

Он замолчал на какое-то время, а потом снова заговорил:

— Как он умер?

— Не знаю.

— Тот, кто обычно даже слова не мог сказать, не отводя глаз, влез в постель с той женщиной и, упиваясь чувством безнравственности, радовался как дурак… Забавно, но это казалось мне до невозможности милым.

Его пустой надтреснутый смех эхом разнёсся по комнате.

— Что же он находил в той женщине? Каждый раз, когда соприкасалась кожа, когда её голос скользил мимо уха, когда из этого омерзительного рта неслись грязные слова!…

*Бам!*

Отец внезапно ударил по столу. Бокалы задребезжали, синее вино всколыхнулось. Он тяжело выдохнул и продолжил:

— Каждый раз, когда она вымаливала у меня ласку, меня душило отвращением. А он… он называл это любовью, любовью… ха.

— …

— Пускай тот мальчишка был таким же дураком, как и я, но даже он должен понимать, что был всего лишь жалкой заменой.

Я и сам не знал, что можно ответить в такую минуту, поэтому я просто хранил молчание.

— Твоя мать хотела увидеть море.

Отец внезапно сказал это.

— Вот как.

— Да. Я хочу исполнить это желание.

Он поднялся со своего места. Шаги его были неровными, шаткими.

— Я уйду с этого проклятого места. Не ради тебя, а ради себя.

Он шёл к двери и, не оборачиваясь, добавил:

— Жизнь в этом кресле не принесёт тебе радости… но надеюсь она не станет тебе мучением.

С этими словами он покинул комнату.

Я остался смотреть на стол: на разлитое вино и на два пустых бокала. Потом снова потянулся к бутылке, наполнил свой бокал и пил, пока она не опустела до дна.

Тем же вечером меня наспех возвели в звание наследника.

Разумеется, нашлись и протестующие. Их не могло не быть.

Ведь всё произошло за один день, безо всяких объяснений, и казалось, что марионеточный глава рода просто упрямо протолкнул своё решение. С самого начала это выглядело нелепо.

Сначала разгорелись споры: как можно возвысить такого человека с дурной репутацией и сделать его наследником? Но в роду Эдельгардов от прямой крови остались только двое детей. Все остальные, в чьих жилах якобы текла эта кровь, были либо далёкими боковыми ветвями, либо сомнительными бастардами. В итоге меня всё же признали и возвели в наследники.

Вассалы смотрели на меня косо, явно не питая ни симпатии, ни уважения. Но, по правде говоря, я понимал их: как они и ожидали, я не собирался тянуть на себе управление делами семьи или добросовестно трудиться. Так что меня это мало трогало.

По сути, ничего особенно не изменилось. Разве что теперь уже никто не посмел бы открыто обращаться со мной, как с пустым местом.

Перед тем как я вернулся в академию, один из вассалов всё же остановил меня, предложив наставника, который займётся обучением меня обязанностям наследника и поможет освоиться в делах.

— Занимайтесь этим сами. Именно этого ведь вы и добиваетесь.

Оставив за собой эти слова, я вновь отправился в академию и стал жить так же, как и прежде. Только окружающие смотрели уже иначе.

В глазах других я – отброс, рождённый от неверности, ублюдок, сын шлюхи и подонок – теперь ещё и тот, кто сумел «чисто» избавиться от герцогини и собственной сестры, не оставив ни следа.

Они меня не боялись, но и унижать прямо в лицо больше не решались. Зато презрение стало ощутимым, будто кололи меня взглядами на каждом шагу.

Так и тянулись дни. Я посещал лекции, и занимался обычными повседневными делами.

И однажды, во время обеденного перерыва, проходя по коридору, я заметил Серафину, спорящей со своей подругой.

— Нет же! Равин не мог такого сделать! Элиза, что ты вообще знаешь о нём, чтобы так говорить?

Лицо Серафины пылало от возмущения.

— Подумай сама: кто больше всех выиграл от того, что пропала наследница Эдельгард и исчезла герцогиня? Он – первый кто приходит на ум!

— Мы больше десяти лет рядом. С самого детства были вместе. К тому же ты и сама хоть немного знаешь, что представляла из себя Левина. И правда веришь, что та жуткая женщина могла пасть от руки Равина?

— Н-но если он использовал какие-нибудь хитрости…

— Он каждый день со мной. Всегда появляется на занятиях, не пропуская ни одного дня. Когда бы у него было время? Да и сама знаешь, какая у Равина репутация и какие у него способности. Как бы он смог провернуть всё это незаметно? Даже если в открытую бы напал, то ничего сделать не смог бы!

Подруга не нашлась, что ответить. Наоборот, в её глазах мелькнуло согласие.

Глядя на это, я испытал странное чувство – и смятение, и облегчение одновременно.

В тот момент, когда я слушал слова Серафины, студенты в округе, заметив меня, мгновенно остановились. В коридоре воцарилась тишина.

Серафина тоже поняла, что я стою рядом, и её лицо резко побледнело.

— Р… Равин? Ты слышал?

— Да, слышал.

— Я… я не хотела ничего плохого сказать, только… хотела объяснить, что ты не мог этого сделать…

— Знаю. Спасибо, что заступилась.

— Н-нет, я правда…

Когда я направился в столовую, она пошла следом и всё повторяла, что ей жаль. Я остановился и тихо сказал:

— Если так переживаешь, то угости меня обедом.

— А? Этого будет… достаточно?

— Разве я могу просить большего от будущей госпожи Эдельгард?

С этими словами я направился в столовую. Серафина поспешила за мной.

— С каких это пор тебя не смущает такое говорить? Ты как будто изменился… то есть я хотела сказать, повзрослел.

Должно быть, она подумала, что фраза «изменился» могло задеть меня, потому и поправила себя.

Мы выбрали столик в столовой, пробросили пару коротких фраз, а потом молчали до самой подачи еды. Каждый был занят своими мыслями: я глядел в окно, она – вертела в руках солонку.

После трапезы Серафина вдруг схватила меня за рукав.

— Равин, ты ведь тот самый Равин, которого я знаю, да?

Я посмотрел на неё. В её голубых глазах отражалось моё лицо.

— А кто перед тобой, если не я?

Замешательство

После того как я стал наследником рода, оказалось, что возможностей у меня куда больше, чем я думал.

Теперь я мог распоряжаться слугами из дома Эдельгард которых привела Левина, и, похоже, мне больше не придётся жить, постоянно тревожась о деньгах.

Хотя за мной ещё не увязались людишки, что пытаются угодить и снискать моё расположение, по крайней мере в коридоре не было тех, кто в открытую насмехался и распространял слухи за моей спиной. Едкий шёпот, звучавший каждый день у меня в ушах, наконец-то стих.

Казалось, всё начинает складываться. Я оставил старую комнату и перебрался в ту, где раньше жила Левина. Конечно, и прежняя была неплоха, но эта, приготовленная специально для уважаемой наследницы, оказалась куда роскошнее и удобнее.

Комната была просторной, с высокими потолками, и в ней царила полная тишина – ни звука снаружи. Из окна открывался вид на ухоженный сад. Вещи Левины оставались на своих местах, но, так как ни она, ни я особой привязанности к предметам не питали, ничего значимого там не было. Правда, в воздухе ещё сохранялся лёгкий аромат её духов.

По вечерам я иногда навещал Эстель. Теперь пару раз в неделю мы вместе ужинали, а в остальное время я гулял с Серафиной. Иногда, оставаясь со мной наедине, Серафина смотрела так, будто хотела что-то спросить, но слов так и не находила. Особенно после того, как по академии разошлись слухи, что в день исчезновения Левины она была где-то вместе со мной.

В итоге мы оба делали вид, что ничего не произошло, и старались запомнить эти дни беззаботными и приятными.

Сегодня я удобно устроился в кресле и листал магическую книгу, которую Левина любила читать.

Но слова почти не задерживались в глазах: текст был сплошь расплывчатым и запутанным, так что я не понимал, о чём шла речь. Я просто бездумно читал и переворачивал страницы одну за другой.

В этот момент Линетта, убирая комнату, вдруг заговорила со мной.

— Го… господин.

Её голос звучал тихо и осторожно.

— Всё-таки, может, теперь вас стоит называть господином-наследником?

Я не обернулся. Взгляд оставался прикован к бессмысленным строчкам книги.

— Зови как раньше.

— Но всё же…

— Просто зови меня господин.

Линетта будто на миг замялась, а потом еле слышно ответила:

— Да, господин.

Она снова молча занялась уборкой. Ровный звук тряпки, скользящей по полу, тянулся в тишине.

— Знаете, когда я только сюда попала, я каждый день дрожала от страха, думая, что вы мне что-нибудь прикажете.

Вдруг сказала она. Теперь её голос звучал чуть свободнее.

— Ведь о вас ходят и правда жуткие слухи.

Я перелистнул страницу книги, даже не вникая в буквы, и равнодушно бросил:

— Слухи не всегда лгут.

— Но ведь я же никогда сама ничего подобного не видела!

Поспешно возразила Линетта и ненадолго замолчала. Потом вновь заговорила, но теперь в её голосе звучала уверенность:

— Люди в последнее время болтают совсем уж абсурдные вещи, но я не думаю, что вы такой человек.

Не отрывая глаз от книги, я спросил:

— А если вдруг окажется, что я именно такой? Ненавидеть станешь?

— Думаю, по крайней мере ненавидеть вас я не буду.

— Почему?

— Вас трудно ненавидеть. Я только сейчас решилась об этом сказать, но, кажется, ещё с самой первой встречи так было. Не знаю почему, но от вас исходит тот же запах, что я часто чувствовала у нас в деревне.

Похоже, она закончила уборку. Отряхнув у окна тряпку от пыли, Линетта направилась в мою сторону.

— Может, принести вам чаю?

В тот миг силы будто покинули меня, и книга выскользнула из рук.

Глухой стук разнёсся по комнате. Я растерянно уставился на упавшую на пол книгу и потянулся, чтобы поднять её, но пальцы так и не дотянулись.

Прежде чем я успел встать, Линетта уже подошла, подняла книгу, стряхнула с неё пыль и протянула мне.

— Всё в порядке, господин?

Я принял книгу и покачал головой.

— Не надо чая.

— …

— Вместо этого принеси кофе и что-нибудь к нему.

При этих словах лицо Линетты озарилось радостью.

— Да! Сейчас же принесу!

Она ответила с каким-то неожиданным воодушевлением и лёгкой походкой вышла из комнаты. Спустя недолгое время вернулась с подносом.

На нём стояла чашка кофе, от которой ещё поднимался пар, и несколько аккуратно выложенных кусочков печенья на чистой тарелке.

— Вот, господин.

Прежде чем принять поднос, я посмотрел на её лицо. Оно больше не искажалось той странной гримасой, которая прежде появлялась даже в улыбке.

Линетта протянула мне чашку. Когда я не сразу её взял, она с лёгким недоумением переспросила:

— Господин?

— А, да. Спасибо.

Я взял чашку и долго смотрел на чёрную поверхность кофе. В памяти всплыло лицо Линетты в тот раз, когда она держала отравленное вино. Но сейчас этого ощущения не было.

Я сделал глоток. Лёгкая горечь с кислинкой и тонкий ореховый аромат разлились во рту. Напряжение немного отпустило.

А Линетта между тем с нетерпеливым выражением уставилась на печенье.

— Поешь.

Она всегда ждала этих минут – когда приходила убираться или помочь по мелочам. Обычно за это я давал ей сладости или мелкие подарки.

— Печенье вкусное. Где вы его купили?

Спросила Линетта, присев рядом и посматривая на меня снизу вверх.

— В лавке перед академией. Просто на глаза попалось.

— Я тоже как-нибудь схожу. Хоть мы после первой встречи почти не виделись, но в следующий раз можно с Кайлом…

Не успела договорить, как я, сам не заметив, схватил её за запястье.

— Можешь пойти со мной.

— А мне можно гулять вместе с вами, господин?

Я, не меняя положения, потянул её ближе. Она подчинилась без сопротивления. Её тело ощущалось лёгким и мягким.

— А кого это будет волновать.

— …

Щёки Линетты слегка порозовели.

— Если когда-нибудь будете рядом с флигелем, загляните к нам в деревню. В знак благодарности я бы…

Её слова оборвались. У дверей замерла тень.

— В последнее время ты довольно часто бываешь с этой служанкой.

Это была Серафина. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на нас.

Линетта вздрогнула от неожиданности и тут же отстранилась. Я взглянул на Серафину и спросил:

— Давно ты там стоишь?

— С того момента, как ты собрался наброситься на неё.

Услышав это, Линетта дёрнулась, густо покраснела и, словно спасаясь бегством, отошла в угол.

Я посмотрел Серафине в глаза. Лицо у неё было таким же уставшим и осунувшимся, каким я недавно видел его у Левины. Голубые глаза померкли, лишившись былого света.

Серафина медленно прошлась по комнате, оглядываясь вокруг. Потом скосила взгляд на Линетту и произнесла:

— Я не собираюсь тебя осуждать, но ты ведь сам дал мне ключ от комнаты и сказал приходить, когда захочу…

— Не стой там, подойди.

Во мне всплыло воспоминание о том, как Серафина когда-то отсекла мне запястье. Она, не понимая причины, всё же послушалась меня и подошла.

Когда она села рядом, я заметил в её руках письмо.

— Что за письмо у тебя в руках?

— От отца. Но читать его даже не стоит.

— Зачем он написал?

— Он ведь пытался разорвать нашу помолвку. Думаю, там только извинения и ничего больше.

Серафина слегка прикусила нижнюю губу. Видно, что делала это не раз – она потрескалась и казалась особенно красной.

— Если ты и правда станешь главой рода, я, наверное, не смогу быть достойной тебе парой.

— Да я и сам, как видишь, какой. Думаешь, я на такие вещи вообще обращаю внимание?

— …Спасибо.

Сказав это, Серафина всё же снова прикусила губу, будто колеблясь, и потом, решившись, заговорила:

— В общем… у меня есть к тебе важный разговор. Но правда очень важный. Можешь попросить служанку выйти?

Я обернулся к Линетте и сказал выйти ненадолго. Она почтительно кивнула и вышла из комнаты.

Дверь закрылась, и мы остались одни.

— Ну, так что за важный разговор?

— Скажи честно… перед тем как Левина исчезла, ты ведь и правда ходил с ней в восточный лес?

Серафина глубоко вдохнула и прямо посмотрела мне в глаза.

Услышав её слова, я не ответил. Вместо этого поднялся и направился к столу. К ящику, где лежал револьвер.

— Равин?

Серафина позвала меня. Я не ответил.

Я открыл ящик. Внутри лежал револьвер. Может стоит застрелить Серафину прямо сейчас?

Эта мысль пронзила меня. Но затем я вспомнил: она сказала, что поверит мне, и я решился довериться ей. А если и это не так… что ж, ничего уже не поделаешь. С этой мыслью я закрыл ящик.

Запереть отвратительную герцогиню, как и выстрелить в Левину, которая пыталась сблизиться со мной, было очень тягостно. Казалось, я превращаюсь в жалкое ничтожество, что не способно ни дарить добро, ни творить зло.

К моему сожалению, в Серафину я, похоже, так и не смогу выстрелить.

Я ответил, усмехнувшись:

— Да, мы ходили туда, но вернулись без происшествий.

— Вы были там вдвоём? В тот день, когда Левина исчезла?

Её лицо перекосилось.

— Не вдвоём. С нами была ещё святая.

Услышав это, Серафина вдруг выглядела так, словно почувствовала облегчение.

— Серафина. Ты ведь сейчас меня подозреваешь. А ведь говорила, что будешь верить в меня.

Я посмотрел на её лицо, подошёл ближе… и повалил её.

— Ты же говорила, что любишь меня. Обнимая, говорила, что всё будет в порядке.

— Ра… Равин! Что ты делаешь?!

Серафина сопротивлялась, но я прижался к ней ещё сильнее и впился зубами в ухо. Стоило лишь прикусить, как силы стали покидать её тело.

Я скользил руками по её фигуре, а она только беспомощно махала руками, так и не сумев оттолкнуть меня. Её дыхание стало прерывистым и тяжёлым.

Я прижал Серафину к кровати. Отбросив её руки, я расстегнул её блузку… но там ничего не оказалось.

Когда я добрался до пояса, то наткнулся на подвеску, излучавшую голубой свет. Я сорвал её и швырнул о стену.

В комнате раздался звон разбившегося стекла. Осколки рассыпались по полу, сияя синим отблеском.

Оттолкнувшись от её плеча и поднявшись, я смотрел сверху на распростёртую на кровати Серафину.

Затем, не сказав ни слова, вышел из комнаты, проигнорировав её голос, доносившийся мне в спину.

Замешательство

Вслед за мной из комнаты вышла Серафина. Стоило мне сделать несколько шагов по коридору, как она схватила меня за запястье.

Пальцы были тонкими и на удивление холодными. Я обернулся – Серафина шла за мной, даже не успев как следует запахнуть одежду.

Щёки её слегка покраснели. Одной рукой она пыталась прикрыть грудь, другой – держала меня за запястье, не отпуская. Голос её дрожал:

— Подожди… Подожди хоть немного, Равин. Выслушай меня, пожалуйста.

— Выслушать тебя?

Я резко обернулся и прижал её к стене.

Глухой удар разнёсся по коридору.

— И что мне стоит услышать? Повторить тебе твои же слова? Разве ты забыла, сколько времени мы вместе и как достаточно мы знаем друг друга?!

Я был в ярости. Стоило убедить себя, что жизнь наконец налаживается, как она взяла и обрушила на меня ушат холодной воды.

Серафина покачала головой. Сквозь слёзы, наполнившие её глаза, она смотрела прямо на меня.

—Ради твоей безопасности я должна была узнать, правда это или нет. Поэтому я и взяла в церкви…

Схватив её за воротник, я прервал её.

— Думаешь меня волнует откуда ты взяла то, что я только что разбил? Ты ведь прекрасно понимаешь, что значит явиться ко мне с такой вещью!

Серафина посмотрела на меня и разрыдалась.

— Это было, чтобы защитить тебя! Всё ради того, чтобы тебя защитить!

— Защитить?! Да если бы ты хотела защитить, то не отсекала бы мне руку, а дала бы спокойно сдохнуть!!

Крик вырвался сам собой, горло словно разодрало.

Серафина, пытаясь оправдаться, попыталась освободиться из моей хватки, но я не отпускал.

— Это всё Кайл, да?! Опять этот ублюдок?!

— Кайл? Причём тут вообще Кайл?

Серафина смотрела на меня в полном недоумении.

— Ты ведь постоянно таскаешься с этим ублюдком, истребляя демонов и всякую нечисть! Этим ведь может заняться кто угодно, помимо тебя!

— Я вообще не понимаю, при чём тут Кайл!

Воскликнула Серафина.

— Потому что всё то дерьмо, что крутится вокруг меня, всегда тянется от него!

Серафина замотала головой и расплакалась ещё сильнее. Сквозь рыдания она выдавила:

— Ты же сам знаешь, в каком ты положении! Разве ты не слышал, что произошло вчера?!

Я промолчал. Моя хватка ослабла, и она сумела осторожно убрать мою руку. Всхлипывая, Серафина продолжила:

— Я понимаю, что можно закрыть глаза на показания – будто вы с Левиной в тот день вдвоём уехали в карете. Ведь такие слова может бросить кто угодно…

Она смотрела на меня с такой печалью, что встречать её взгляд было тяжело. Голубые глаза потемнели, и в них застыла скорбь.

— Но в том лесу, куда вы ездили, нашли следы крови Левины, Равин.

Я промолчал.

— Их обнаружили священник, присланный церковью, и Кайл. Так что, да… он тоже замешан в этом.

Серафина выдохнула с горькой безнадёжностью.

— Тебе, может, не важны слухи, репутация или мнение общества, но есть слишком много высокопоставленных людей, которые так и норовят убить тебя, лишь бы ты не стал главой дома, поэтому Кайл так суетится. он не из тех, кто просто успокоится, если его отговаривать. А я… я просто хотела убедиться сама.

— Убедиться, лгу я или нет?

— …Да.

— Если я не заслуживаю доверия, Серафина, то нам не стоило быть вместе.

— Мне… мне всё равно! Мне не важно, что ты делал, и что будешь делать дальше. Но на этот раз у меня была причина всё проверить! Ты можешь лгать мне, можешь приставать к служанке, как только что. Меня это не волнует! Мне нужно только одно – чтобы ты любил меня…

— Тогда тебе следовало сказать прямо. Сказать, что готова довериться мне и принять правду.

— Я… я не хотела показывать, что могу усомниться в тебе! Перед тобой я хочу быть идеальной женой, той, что всегда доверяет тебе! Я не хотела показывать уродливую сторону себя…

Серафина в слезах запнулась.

— Но хотя бы в этом… я должна была убедиться. Из всего прочего – именно это я обязана была узнать. Даже если я доверяю тебе. Даже если правда в том, что ты убил Левину…

— И если это правда? Если я действительно убил Левину – что тогда?

— Я же сказала! Мне не важно, сделал ты это или нет!

Закричала Серафина.

— Убил ли ты ту женщину или герцогиню – какое это имеет ко мне отношение?! Ты мой Равин. И всё ещё остаёшься моим!

Серафина кричала передо мной, но слова будто теряли чёткость, становясь всё тише. Звук стал глухим, словно в уши попала вода.

— Я должна была узнать правду, чтобы придумать, что делать, чтобы помочь тебе!

— Надо было разорвать помолвку.

Услышав это, Серафина посмотрела на меня, и слёзы, которые уже текли, полились ещё сильнее.

— Я не приму от тебя помощь. До сих пор, что бы ты ни делала, всё… неважно.

Серафина схватилась за грудь и попыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. Она тяжело вдыхала и выдыхала, прижимая руку к груди. Её лицо исказилось от боли.

— Равин… мне больно.

Выдохнула она, сползая вниз по стене. Потом попыталась снова подняться, пытаясь шагнуть ко мне. Но я не подал ей руки. Стиснув зубы, я отвернулся.

Даже если Серафина и решит помочь мне, толку от этого никакого.

Я направился к церкви.

****

Я открыл дверь и вошёл в церковь. Эстель встретила меня сияющей улыбкой. Она сидела, присев на край алтаря, и чистила яблоко.

— Я так и думала, что ты скоро появишься. Правда, думала, что вчера придёшь, – припозднился ты немного.

Я прошёл до длинной скамьи и почти развалился на ней. Достав из-за пазухи давно забытую трубку, набил травами, и посыпал порошком, что дала Левина.

Закурил, глубоко затянулся, а потом, закашлявшись, выпустил клубы дыма.

— Эстель, говорят, мне пришёл конец.

— Ну, в общем-то, так и есть. Кто-то из церкви случайно в тот день увидел, как ты уехал с Левиной вдвоём в карете в сторону леса.

Со странно радостной усмешкой ответила Эстель.

— Кто-то из церкви?

— Да, из церкви.

Я поднял взгляд на её лицо. Помимо её привычного озорства, в нём проступало и лёгкое недовольство.

— И именно тот самый человек ещё и точно знал, где находятся следы крови Левины?

— Да, именно так.

Эстель, заметив, как из меня ушли все силы и взгляд стал рассеянным, взяла у меня из рук трубку, затянулась сама и, слегка кашлянув, протянула её обратно.

— Отныне я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе.

Голос её звучал чуть ниже обычного и был непривычно серьёзен.

— Но взамен, то, о чём я говорила в прошлый раз… я должна получить твой окончательный ответ.

— Я не уверен, о чём именно ты говорила. Было слишком много всего в прошлые разы.

Эстель придвинулась ближе ко мне и, устроившись у на коленях, наклонилась так, что наши лица оказались почти вплотную. От её дыхания веяло ароматом яблок.

— Расстанься с этой женщиной. Как думаешь могла ли обычная священница одолжить ей такую важную священную реликвию, различающую правду и ложь? Разве что если это не замаскированная святая. Такая глупая, неверная женщина, не правда ли? Даже не заметила ничего странного в происходящем.

— …

Из правой ладони Эстель вырвался небольшой свет. Стоило ей поднести его к голове – и ослепительно белые волосы в тот же миг окрасились в чёрный цвет.

— Если правда откроется – нет… даже если окажется, что это совершил ваш жених, церковь существует для того, чтобы помогать добрым людям вроде вас, Серафина. Я помогу вам. Я довольно близка с высокопоставленными людьми в церкви, так что могу вам помочь.

Её лицо изменилось не слишком сильно, но так, что, взглянув мимоходом, её можно было бы и вовсе не узнать.

— Просто возьмите это и проверьте, правда это или нет. Только тогда мы можем сделать следующий шаг, верно? Пффф, ха, ха-ха-ха… А она всерьёз всё это слушала и кивала, ха. И каждый раз повторяла: «Мой Равин то», «мой Равин сё»… чёртова сука, Равин мой.

Голос Эстель чуть изменился, и она, хрипловато хихикая, продолжила:

— Равин. Если ты женишься на мне, всё решится. Никто больше не сможет упрекнуть тебя. Ты займёшь то место, которое так желал. И тебе не придётся убивать тех двоих, что заперты в подвале.

Я не смог сразу ответить, и тогда Эстель обхватила моё лицо.

— Что такое? Ты же говорил, что сделаешь всё для меня, Равин.

Сказав это, Эстель поцеловала меня. Я колебался лишь мгновение, а потом ответил на её поцелуй.

Языки медленно переплелись. Во рту смешался вкус яблока и горечь табака.

Не знаю, сколько прошло времени. Отстранившись от её губ, я лишь усмехнулся. Эстель же с довольным выражением смотрела на меня сверху вниз.

— Так какой ответ?

— Я подумаю.

— Опять тянешь.

Эстель поднялась с моих колен и пожала плечами.

— Только не задерживайся с ответом. Если всё станет серьёзнее, то даже я, возможно, уже не смогу помочь тебе.

Сказав это, она вернулась к алтарю и продолжила чистить яблоко, которое начала раньше. Я ещё какое-то время курил трубку, а потом поднялся.

— Я пойду.

— Уже?

— Да.

Я ответил и направился к дверям церкви. За спиной раздался голос Эстель:

— Приходи завтра снова. Пойдём куда-нибудь поесть чего-нибудь вкусного. Только мы вдвоём. И не беспокойся о том, что подумают другие.

Замешательство

На следующий день, с того момента как я снова встретил Эстель, она не отходила от меня, словно тень. Мы вместе обедали в столовой академии, гуляли по берегу озера, сидели рядом в укромном уголке библиотеки.

До этого я всячески избегал лишнего внимания со стороны других, но теперь уже начинало казаться, что в этом больше нет смысла.

С тех пор Серафина ни разу не пришла ко мне. Может, она просто избегала меня, но даже в коридоре случайных встреч больше не происходило.

Несколько раз я сам наведывался к её комнате, однако каждый раз она казалась пустой. Хотя, даже если я стучал, она могла притворяться, что не слышит, и сидеть внутри, спрятавшись за дверью.

Я вовсе не мечтал о том, чтобы все вокруг были счастливы.

Мне достаточно, чтобы всё стало просто хоть чуть-чуть лучше, чем раньше. Но всякий раз, когда я пытался что-то сделать, всё шло наперекосяк, и в голове вновь вспыхивала острая боль.

Может быть, потому что я знаю о регрессии, но мне вдруг пришла мысль: а что, если застрелить себя и начать всё заново, избавиться от ошибок, которые допустил, и попробовать ещё раз?

Если умру и начну сначала, то всё, что я сделал до этого, всё исчезнет, и я вернусь в прежнее состояние.

А если не вернусь, то и неважно. Я всё равно должен был умереть в тот день, когда я стрельнул себе в голову перед Левиной.

И всё же, даже если откатить всё назад, то что будет потом? Придётся снова и снова повторять те же самые события?

Допустим, мне удастся помириться с Серафиной, как-то уладить проблемы с помолвкой и даже жениться на ней. Но тогда Левина всё равно будет ставить палки в колёса.

Если я обращусь к Эстель, попрошу её помочь избавиться от Левины, то в итоге останусь рядом с Эстель.

Всё из-за того, что у меня нет ничего, кроме тела.

Ни навыков, ни богатств, ни связей. Женщину, лишённая всего этого, которая продаёт лишь свою внешность, называют шлюхой.

По крайней мере, моя мать такой не была. Она была красивой девушкой из простой, но достаточно зажиточной семьи, и её просто соблазнил какой-то герцог.

По сравнению с ней я ничем не отличаюсь от шлюхи, у которого нет ничего, кроме тела. Всё, что я делал до сих пор, – это лишь использовать своё тело как наживку. Я лишь бессердечно расшатывал чужие сердца и брал то, что хотел.

И даже осознавая это, внутри меня рвётся тревога. Что если церковь снова найдёт подходящий предлог, чтобы вытащить меня на площадь и повесить над костром?

Эгоистичный, да ещё и без всяких способностей, человек, которого лишь мотает туда-сюда. Все, кто способны признаться такому в любви, не могут быть в здравом уме.

Левина и Эстель – точно не были в здравом уме. В этом я был уверен.

Но, по крайней мере, Эстель больше не уводила меня ночами, уговаривая убить кого-то, как прежде, и не шептала, что видит во мне образ другого человека.

Теперь она лишь смеялась рядом, болтала со мной и иногда брала меня за руку.

Так прошло несколько дней.

И вот сегодня я сидел с Эстель в карете, что везла нас куда-то. Внутри было тихо. Лишь колёса размеренно гремели по гравию.

Эстель, облокотившись на подоконник, смотрела в окно.

— Теперь уже, пожалуй, не найдётся тех, кто откажется признавать тебя новым главой рода или открыто выразит недовольство.

Сказала Эстель ленивым тоном.

— В самом деле, раз уж рядом с тобой ходит сама святая, кто осмелится хоть слово сказать против, верно?

Вместо ответа я посмотрел в окно и спросил:

— Обязательно было тащить с собой такую толпу?

— Конечно. Люди должны увидеть, с кем ты ходишь рядом, и понять, за кем стоит следовать.

За нашей каретой тянулась длинная процессия из десятки экипажей.

В тех каретах сидели священники, следующие лишь за Эстель. А рядом с моей каретой верхом двигались люди в доспехах, с мечами на боку.

Вскоре карета остановилась перед особняком, и тяжёлые железные ворота медленно поползли в стороны. Эстель просто взяла меня за руку и тут же вывела наружу.

Мы пошли прямо по двору, не дожидаясь, пока карета тронется дальше. Стражники попытались преградить путь множеству священников, вышедших следом за нами, но стоило мне попросить их отойти и удостовериться в моей личности, как они сразу отступили.

Мы вошли в главный особняк.

Эстель внимательно осматривала каждого слугу, встречавшегося на пути, и не отводила взгляда, пока они не склоняли головы. Куда бы ни падал её взгляд, там же люди тут же опускали лица.

Внутри особняка царила нервная атмосфера.

Стражники и изредка попадавшиеся рыцари выглядели настороженными.

— В твою комнату пойдём?

Спросила Эстель, но затем словно сама себе пробормотала:

— Нет, помнится, Левина говорила, что здесь была какая-то оранжерея.

Я повёл Эстель к оранжерее.

Отогнав прочь тех, кто пытался пройти за нами внутрь, мы остались вдвоём. За стеклянными стенами силуэты сопровождающих едва были видны.

Вскоре слуги принесли еду и питьё.

Мы сели друг напротив друга за белый столик и слегка смочили губы горячим чаем.

— Так что, Равин. Хотя ты и делаешь много глупостей, но ты ведь не идиот, верно?

Сказала Эстель, ставя чашку на стол. Лёгкий звук разбил тишину оранжереи.

Я не ответил и просто сделал глоток чая. Терпкий вкус обжёг язык и задержался во рту.

Эстель, словно привыкшая к моему молчанию, продолжила. Голос её звучал мягко и лениво:

— Что с помолвкой с той девчонкой?

— С того дня мы поссорились и больше ни разу не виделись.

— Ну, в общем-то, неудивительно. Тот кулон, что ты разбил, дороже, чем кажется. По утрам она должна ходить на лекции, а в остальное время, наверняка, шастая туда-сюда, подрабатывает своей магией, чтобы хоть какие-то гроши заработать. Кстати, я не против забыть о её долге, только если ты разорвёшь помолвку с ней.

Поскольку я услышал эти слова впервые, я немного посмотрел на неё и затем ответил.

— Я могу сам заплатить за неё.

— Даже если дашь, я не приму. Если же передашь их Серафине и велишь расплатиться, я обвиню её в краже священной реликвии и запру в темнице.

Эстель улыбнулась, говоря это.

— Знаю, что ч сама лишаю тебя выбора, и после этого говорить такое странно… но всё же хочу услышать это лично от тебя. Не мог бы ты дать мне ответ поскорее?

Я поставил чашку на стол и посмотрел на неё. Сквозь стеклянный потолок солнечный свет падал на её серебряные волосы, делая их ослепительно яркими.

— Разве святой дозволено вступать в брак?

Эстель рассмеялась. Смех её прозвучал чисто и звонко, словно ударившиеся друг о друга стеклянные бокалы.

— Господь велел нам плодиться и размножаться. К чему весь этот фарс?

Она наклонилась вперёд. Её алые глаза пристально смотрели на меня.

— Те, кто насмехался над тобой, теперь молчат в тряпочку и глаз поднять не могут. А толковых родственников из побочных ветвей, которые привела герцогиня, я лично закопала в землю. Так сколько ещё ты будешь не замечать меня?

Эстель со всего размаху отшвырнула чашку и блюдце в сторону.

*Дзынь!*

Белый фарфор ударился о кафель и разлетелся в мелкие осколки. Острые куски разлетелись по полу.

Она встала и шагнула ко мне. Схватив меня за воротник, Эстель резко прижала губы к моим.

Это был грубый, настойчивый поцелуй. Горечь чайных листьев перемешалась с её сладким дыханием.

Когда она отстранилась, её пальцы мягко скользнули по моему лицу. Она прижала меня к стене, и за спиной тут же почувствовался холод стеклянной перегородки.

— Скажи, что любишь меня. Ведь всё – от поцелуев, до того, как обнимать, и даже как прижимать вот так – всему этому меня научил ты.

Прошептала она.

— Так что скажи, что хочешь на мне жениться. Пусть даже это будет ложь, ладно?

— …Больно, отойди немного.

Но на мои слова Эстель только прижалась ещё сильнее.

Её тело было мягким и тёплым. Но на миг мне даже показалось, что она может раздавить меня насмерть.

Я схватил её за волосы и долго целовал, чувствуя её дыхание у себя под носом. А потом оттолкнул и спросил:

— Так вот этого ты хочешь? Чтобы я бросил невесту и стал тебе младшим братом?

— С чего это ты вдруг о брате заговорил?

— Ты ведёшь себя как Левина.

Её лицо окаменело, но на губах всё ещё играла улыбка.

— Если хочешь, чтобы я женился на тебе, то так тому и быть.

Сказав так, я крепко обнял Эстель, проводя рукой по её шее, и продолжил:

— Тогда сделай меня главой рода. Я разорву помолвку. Я скажу тебе, что люблю тебя. Буду целовать тебя столько, сколько пожелаешь. И, пока мы будем предохраняться, я проведу с тобой столько ночей, сколько ты захочешь.

— …

— Но я не собираюсь заводить от тебя ребёнка. Даже если судьба подарит нам здоровое дитя, у него не будет шанса вырасти нормальным.

Эстель, услышав это, словно оцепенела. Её глаза задрожали, и по щеке скатились слёзы. В её алых глазах капли выглядели словно кровь.

А затем с грустным выражением лица пробормотала:

— Если любовь не приносит плодов, разве это можно назвать любовью?

Замешательство

Небольшая ссора с Эстель не стала причиной серьёзного разлада между нами. По крайней мере, внешне.

Разве что она стала липнуть ко мне с ещё более двусмысленной нежностью, чем прежде, но дальше она не заходила.

Не знаю, что именно почувствовала Эстель, когда услышала от меня, что я не хочу детей. Но если вдруг они всё же появились бы. И если, одарив их любовью, я растил бы их с заботой, а потом, глядя на то, какими красивыми и взрослыми они стали, я умер бы и снова вернулся – этого я вряд ли выдержал бы.

Вскоре отец объявил, что отказывается от поста главы рода, и покинул особняк.

Так я был возведён в звание нового главы.

Всё прошло наспех и подозрительно быстро, но при этом не нашлось ни одного, кто стал бы возражать. Похоже, никто не хотел рисковать и навлекать на себя немилость святой.

На церемонии назначения присутствовала Эстель и какой-то высокий сановник из церкви. Они проводили разные обряды, но тот день я запомнил плохо.

Долгие скучные речи, запах ладана, безучастные лица людей… Я был утомлён, да и всё это казалось пустой бессмысленной вознёй.

Став главой, я попытался вспомнить, зачем вообще хотел занять это место. И вдруг понял, что возможно, мне и не нужно было этого.

Вернее, стоило ли ради этого положения стрелять в Левину, говорить все те гадости Серафине и Эстель?

Я теперь живу в реальности, где никто не осуждает меня и не бросает косых взглядов, и всё же это казалось бессмысленным. Очевидно, что с головой у меня уже что-то не так.

Позволяя ногам вести меня по привычной мне дороге, я, с револьвером, заткнутым за пояс, пришёл к маленькой церкви, где обычно бывала Эстель.

Стоило открыть дверь, как Эстель заметила меня и, широко улыбнувшись, бросилась навстречу. Она обняла меня крепко. И очень долго.

С того дня, когда мы вместе посетили главный особняк Эдельгардов, Эстель почему-то стала проводить со мной ещё больше времени, и почти всё время прижимаясь ко мне.

— Я ждала тебя. Ты же сегодня собираешься отпустить их, верно?

Я мягко похлопал её по спине и попросил у неё ключ от подвала. Эстель без лишних слов послушно вложила его в мою ладонь.

На её лице читалось гордое выражение, будто она прекрасно знает обо всём, что я думаю.

Спустившись по скрипучим ступеням вниз, я отпёр тяжёлую дверь подвала.

Знакомый затхлый запах, что я давно не встречал, ударил в нос.

Впервые после того дня в лесу, я увидел Левину. Измождённая, неухоженная, с неприятным запахом, осунувшаяся Левина и герцогиня жались в углу подвала.

Левина, завидев меня впервые за долгое время, даже не вспыхнула гневом, а лишь растерянно подняла на меня взгляд.

— Зачем пришёл? Не для того же, чтобы отпустить нас.

Её голос звучал до предела сухо.

— Я именно для этого пришёл.

— Почему?

Глаза Левины едва заметно расширились.

— Потому что я стал главой рода.

Я ответил спокойно. На её губах мелькнула слабая, преисполненная горькой иронией, улыбка.

— Ах, значит, отец уступил тебе место. Впрочем, неудивительно… он ведь тебя любил.

— Где герцогиня?

Левина указала пальцем на угол, где её мать сидела, съёжившись.

С растрёпанными волосами, в полностью сломленном состоянии, она уже не напоминала ту надменную и пугающую женщину, какой была прежде. Теперь от неё осталась лишь пустая оболочка.

— Матушка, Равин пришёл. Сам глава рода снизошёл, чтобы навестить нас. Встаньте же.

Левина подняла герцогиню на ноги и подвела ко мне. Та, совсем без сил, позволила вести себя куда угодно. Её взгляд блуждал в пустоте, не фокусируясь ни на чём.

— Значит, ты всё-таки нас отпустишь?

Левина подняла на меня взгляд.

— Да.

— Зачем? Будь я на твоём месте, то убила бы нас.

— …Потому что я не хочу вести себя так, как ты.

— Тогда ,ты не должен нас отпускать. Вдруг я соберу людей и свергну тебя?

— Если ты сможешь одолеть даже святую, то значит моя удача в этой жизни исчерпалась и я должен просто смириться с этим.

— …Что ж, возможно, ты прав.

Левина ненадолго замолчала, застыв в растерянности. И лишь спустя время снова заговорила:

— И всё же ты любишь меня.

— С чего ты вообще это взяла?

— Потому что не убил меня.

— А герцогиня?

— Ну… она же моя мать. Умри она, и я бы наверняка горевала. Так что ты оставил её ради меня. Верно ведь?

С этими словами Левина слабо улыбнулась.

— Когда выйду отсюда, не буду путаться у тебя под ногами какое-то время. Подожду, пока люди слегка подзабудут обо мне, а потом вернусь и буду жить с тобой в особняке. Это не совсем то, что я изначально хотела… но, пожалуй, так тоже неплохо.

Я уже собирался ответить, что никто не позволял ей самовольно решать, быть ли ей рядом со мной или нет. Но едва я успел хоть что-либо произнести, как её следующий поступок ввёл меня в ступор.

Левина, поправив свою потрепанную одежду, пошарила в кармане.

— И всё же… мой любимый брат слишком мягок.

С этими словами Левина внезапно достала что-то, похожее на блестящий осколок стекла. И без малейших колебаний вонзила его матери в горло.

Раздался глухой, влажный звук.

Затем, отпустив осколок, она схватила мать за подбородок и затылок – и резко свернула ей шею. Жуткий треск костей пронзил подвал.

После этого Левина, не дрогнув, швырнула то, что ещё недавно было её матерью, на пол и ударила её голову ногой.

После этого она тихо выдохнула и снова заговорила. Её голос звучал странно спокойно.

— Пусть ты и можешь отпустить меня … но мою мать – ни в коем случае. Ты можешь умереть из-за этого.

Левина вытерла рукавом кровь, забрызгавшую лицо, и посмотрела вниз на свою мать, которая, рухнув на пол, ещё слегка дёргалась в конвульсиях.

Затем она снова подняла взгляд на меня. По её щекам катились слёзы.

Она всхлипывала, но не произносила ни слова.

Я, глядя на это, невольно усмехнулся. И тут же почувствовав, как ноги предательски подкашиваются, рухнул прямо на пол.

Перед глазами всё поплыло.

Где-то вдали раздались торопливые шаги по лестнице. Это была Эстель. Заметив, что творится в подвале, она резко остановилась.

Передо мной всплыло знакомое полупрозрачное окно. До омерзения знакомое.

[Соберите концовки. 4/?]

[Полученная награда: Эхо, Послеобраз, Шрам]

[Награда: ???, □□]

****

Став главой дома Эдельгард, я лишь изредка показывался в академии, а большую часть времени запирался в своём кабинете и читал книги.

Все дела я фактически переложил на главного дворецкого и того вассала, что когда-то собирался приставить ко мне учителя. Сам же, хотя перечитывал уже не раз книги по магии, особой пользы от них не извлекал.

Зато теперь у меня появились средства, и я смог запастись магическими камнями, которые раньше и вообразить не мог, что смогу достать. Благодаря им я кое-как научился использовать подобие магии.

Я мог теперь вызвать маленькое пламя на ладони или заморозить воду в стакане. Если вспомнить, какими заклинаниями пользовались Серафина или Левина, то это выглядело жалко, но всё же сам факт, что хоть что-то я мог сделать своими руками, приносил некоторое утешение.

Порой даже казалось, что с каждым днём я становлюсь немного искуснее.

После того как я освободил Левину, она вернулась с оправданием, что, просто не хотела становиться главой рода и потому ненадолго сбежала.

Хотя все прекрасно понимали, что это откровенная ложь. Но раз Левина, которую все считали мёртвой, вернулась живой и здоровой, и при этом не выступала против меня, у окружающих не осталось иного выхода, как принять её «возвращение».

Мир крутился на удобной лжи.

В последствии Левина иногда навещала меня, но, кроме обычных разговоров – как живу, как себя чувствую, – ничего больше не говорила.

Как и обещала тогда, в подвале, она вела себя так, словно ничего и не произошло. Я тоже не ждал от неё большего.

Своё свободное время я проводил ежедневно с магическими книгами. В конце концов, мышцы за день-два не накачаешь, а единственное, что я умел, – это читать.

Читал сборники заклинаний, пробовал разок применить их с помощью магических камней, а порой забирался библиотеку или даже в запретное книгохранилище академии, чтобы читать дальше.

Когда погружаешься в книги, хотя бы на время удаётся забыть о проблемах реальности.

И вот сегодня, когда я снова увяз по горло в стопке книг, кто-то сел напротив меня.

— Твоё лицо теперь днём с огнём не сыщешь. Сначала, когда я услышала, будто ты каждую неделю сидишь в библиотеке, я решила, что это глупые слухи… а оно и вправду так.

Это была Серафина. Под глазами у неё залегли тёмные круги, а на щеках виднелись мелкие порезы и ссадины.

Одежда, всегда безупречно аккуратная, теперь была чуть потрёпанной. Она выглядела уставшей и в то же время чуть раздражённой.

— Говорят, ты скоро женишься на святой. И что твоё назначение главой рода, и возвращение Левины – всё это будто заранее подстроено.

Её голос прозвучал сухо, лишённый прежнего тепла.

— Хоть ты и называешь это подстроенным…

— Если не подстроено, то что тогда? Левина, которую считали мёртвой, вдруг вернулась, да ещё в полном здравии.

Выпалила Серафина и нервно рассмеялась.

— Так зачем же я всё это время занималась всем этим? Мы даже не разорвали помолвку, и официально я всё ещё твоя невеста. Так почему все вокруг так отчаянно стараются сосватать тебя со святой?

Она отшвырнула книгу, которую я держал в руках. Она с глухим стуком упала на пол.

Затем Серафина тихо добавила:

— Нам нужно поговорить. Пойдём, поговорим на улице.

Когда наши взгляды встретились, Серафина на миг растерялась. Потом качнула головой и, как бы призывая следовать за ней, слегка кивнула и поднялась.

Замешательство

Мы вышли из библиотеки. Серафина шла впереди, а я следовал за ней. Ни она, ни я не произнесли ни слова.

Мы просто шли. Мимо озера, мимо старых скамеек, через маленькую площадь с безымянной статуей.

Так мы продолжали путь, не обмолвившись и словом. По крайней мере, начинать разговор самому с Серафиной мне казалось невозможным.

Незаметно мы дошли до безлюдной аллеи возле общежития. В воздухе слышался только шорох листвы, задетой ветром.

Тогда Серафина остановилась. Она обернулась и посмотрела на меня – её лицо скрывала тень.

— То, что ты собираешься жениться на святой… это правда?

Cпросила она. Её голос был всё таким же хриплым.

— Думаю, да.

— И как вы вообще познакомились?

— Просто столкнулись по дороге в церковь.

— То есть святая случайно встретилась с тобой и влюбилась?

Я промолчал. Услышав слово «влюбилась», я не знал, что ответить ей.

— Это ведь не могло быть случайностью. Левина и герцогиня исчезли одновременно, а потом, сразу после того как ты стал главой рода, вернулась только Левина. И тут же начали ходить слухи, будто святая… будто ты скоро на ней женишься.

— Да, это и правда не случайность

Глаза Серафины слегка расширились.

— Что ты имеешь в виду?

— Это я предложил ей это.  Я сказал ей, что отдам всё, что у меня есть, если она поможет разобраться с моей чёртовой сестрой и этой семьёй.

Я рассказывал так спокойно, будто речь шла и вовсе не обо мне.

— Прос…

Я не успел договорить. Что-то зацепило мою ногу, и, потеряв равновесие, моё тело резко подалось вперёд.

В тот момент Серафина схватила меня за край одежды и тут же со всего размаху ударила по щеке.

Резкий звук прорезал тишину аллеи. Щека горела.

Я медленно убрал её руку, всё ещё державшую меня. Затем отряхнул пыль и грязь с колен и поднялся.

— Извинения для тебя лишь пустые слова. Ты же совсем не чувствуешь вины, Равин. В тебе нет ни капли раскаяния! Посмотри на меня! Ты ведь вовсе не сожалеешь!

Её голос дрожал.

Я промолчал, и тогда она схватила меня за воротник и толкнула к дереву рядом. Спина ударилась о шершавую кору.

— Я тебе настолько ненавистна?

— Как я могу тебя ненавидеть.

На мой ответ Серафина обхватила моё лицо. Её дрожащие руки были холодными.

— Если хочешь сказать что-то подобное, то смотри мне в глаза! Смотри и говори!!! За что ты так со мной?! Я ведь даже пригрозила семье, чтобы эту помолвку не расторгали и впредь быть с тобой! Что бы ты ни делал, я хотела только остаться с тобой! А ты… обнимаешь эту служанку и что-то там ей шепчешь… всхлип… а я даже ничего тебя по этому поводу не расспрашивала… всхлип.

Её голос сорвался, и сквозь плач она продолжила.

— А ведь мне было до безумия страшно! Я боялась, вдруг ты говорил ей гадости обо мне! Боялась, что я для тебя – пустое место, лишь девчонка на час, а на самом деле ты любишь её!… И всё равно я не стала тебя расспрашивать!!

По её щекам потекли слёзы.

— Это… это всё потому, что я с тобой плохо обращалась? Потому что недостаточно любила тебя?

Серафина смахивала слёзы и торопливо продолжала, слова хлынули наружу вместе с её чувствами:

— Это потому, что я не верила тебе? Потому, что говорила тебе жестокие вещи? Потому что когда-то… когда-то я думала, что было бы лучше, если бы ты умер… из-за этого Бог… посылает мне такое наказание?

— …

— Почему ты так смотришь на меня с того самого дня, когда ты будто стал совсем другим человеком? С того дня, как я увидела этот взгляд, я каждую ночь вижу сны, где ты умираешь.

— …

— Это всё из-за того, что я ничего не сделала во сне? Из-за этого? Из-за того, чего я даже не совершала?! Ты ненавидишь меня за то, чего я не делала? Всхлип… В этом дело?

«Сон» Серафины точно не было сном, а всем тем, что мы пережили в прошлых циклах. И всё же… может, для Серафины к лучшему, что её «сны» остались снами.

Прижавшись ко мне, она посмотрела прямо в лицо, и наши взгляды встретились. Не знаю, каким именно был мой взгляд в этот момент.

Я её не ненавижу. И не чувствую к ней отвращения.

Даже когда она вылила мне на лицо кофе перед всеми, даже когда сожгла письмо у меня на глазах, даже когда приписывала мне то, чего я не делал, даже когда отталкивала со словами, что слишком занята, общаясь с подругами, даже когда бросила в лицо, что желает мне смерти, – я всё равно не ненавидел её.

Наоборот, если бы меня спросили, люблю ли я её, возможно, я бы ответил «да».

Но стоит вспомнить, что я сам делал до сих пор…

С Серафиной я лишь лениво кивал на её слова, отмахиваясь, как от назойливой мухи. И не давая ей ни искренних разговоров, ни настоящих чувств, просто убивал время рядом с ней.

С Левиной – врал без конца, цепляясь за неё, как паразит. А когда появилась возможность самому стать главой, я пустил пулю ей в спину.

С Эстель – тряс своим телом и душой, что не имели ни капли ценности, чтобы манипулировать ей. А когда пришло время ответить на её верность, то даже не смог дать ей то, чего она так желала.

Как же я жалок и смешон: я хотел, чтобы кто-то сблизился со мной и полюбил меня, но стоило кому-то подойти слишком близко – и я тут же в страхе выставлял шипы и отталкивал их. Даже дикобразы так не поступают.

С Серафиной я просто не мог найти расстояние, где никто не ранит другого. Мы уже были слишком близки: стоило хоть одному показать иглы, и другой оказывался раненым.

Мне было невыносимо оставаться одному. Я ненавидел одиночество – и всё же, если тянулся к кому-то, меня отталкивали. А если кто-то приближался сам, я пугался и начинал отстраняться первым.

Человек, достойный лишь осуждения. Сын шлюхи. Отвратительный ублюдок. Презренный кусок дерьма. Тупой подонок.

Раньше я думал, что меня несправедливо поливают такими словами. Что, по крайней мере, в поступках я всегда старался держаться достойно. Но если тот я – до того дня, когда застрелился перед Левиной, – посмотрел бы сейчас на нынешнего меня… какие бы слова он произнёс?

Наверное, точно такие же. Указал бы пальцем и выругался.

Сказал бы: раз тебе даже был дан шанс всё откатить назад, ты не должен был повторять те же ошибки. Ты ведь столько страдал из-за людей вокруг, из-за тех, кто тебе не верил, из-за любви и её отсутствия… так как же ты сам мог поступить с другими также?

Услышав такие слова, я бы не смог ничему возразить. Потому что жалкие остатки совести, что ещё теплились во мне, не позволили бы мне даже открыть рот в оправдание.

— Я хочу, чтобы ты снова сказал, что любишь меня… Или ты не хочешь мне это говорить, потому что я когда-то сказала, что твои признания – ложь? Или потому что не верила тебе и плохо с тобой обращалась? Если так… тогда хотя бы позволь мне остаться рядом… позволь мне быть с тобой…

Её голос дрожал жалобно и болезненно. Слушать это всегда было мучительно. Намного легче было, когда она говорила с улыбкой, или даже когда злилась на меня из-за недоверия.

— Но если ты действительно женишься на святой… тогда наша помолвка будет расторгнута, и я больше даже лица твоего увидеть не смогу.

Серафина произнесла это тихо.

— К тому же вокруг по-прежнему полно тех, кто хочет убить тебя. Есть много людей, ненавидящих церковь, и много тех, кто, видя на положении главы Эдельгард незаконнорождённого, считает, что тебя нужно убрать, ведь живая наследница по крови всё ещё существует. Ты правда думаешь, что не найдутся такие, кто попытается тебя убить? Поэтому… поэтому давай убежим.

С этими словами Серафина схватила мою руку. Её слегка дрожащая ладонь была холодной.

— Равин, если ты всё ещё любишь меня, если я хоть немного всё ещё тебе нравлюсь, я сделаю для тебя что угодно. Ради тебя я готова на всё… только давай сбежим. Только мы двое. Ладно? Мы ведь можем уйти на другой континент и жить там. Для мага моего уровня найти работу не проблема, так что мы сможем там жить. Просто убежим вдвоём и… всхлип…

Её предложение, произнесённое сквозь слёзы, звучало сладко. Даже лучше того, что я сам когда-то говорил. Ведь у меня нет никаких особенных способностей, как у неё.

Но даже если мы убежим, Эстель поведёт за собой паладинов, что охраняли меня, и рано или поздно настигнет нас. И если нас поймают, то даже если она меня пощадит, Серафину она точно сожжёт заживо.

Я лишь надеялся, что Серафине не придётся гореть, как когда-то мне.

Это слишком ужасное чувство, чтобы оставлять его не только в воспоминаниях, но и во сне.

— …

Что тогда она сказала?

Точно.

— Как я могу верить тебе и следовать за тобой, Серафина?

Я произнёс это тихо, почти шёпотом.

— Прости. Но всё равно – нет. Даже если я всё ещё люблю тебя, даже если я доверюсь тебе, я не могу это сделать.

Мой голос невольно охрип.

— На этот раз я слишком сильно оступился.

Ответа не последовало. Лишь спустя мгновение вокруг тела Серафины вспыхнуло слабое голубое сияние.

Она, рывком накинувшись на меня с невероятной скоростью, повалила меня на землю и сжала горло. Её пальцы впились в шею.

— Гх… кх, к-ха…

Сознание начинало меркнуть. Не думал я, что я таким образом начну с начала…

В отчаянии я дёргал ногами и смотрел на Серафину. Когда наши глаза встретились, её хватка ослабла.

Серафина ошеломлённо посмотрела на свои руки, потом — на меня. И тут же бросилась прочь. Будто испуганная лань.

Я опустился на землю и машинально провёл рукой по шее. Казалось, на коже ещё оставалось ощущение её пальцев.

Замешательство

Я какое-то время медленно переводил дыхание. Казалось, будто тело успело позабыть, как наполнять лёгкие воздухом и снова выдыхать его.

Я поднялся с места. В горле ощущалось странное жжение и покалывание, и, дотронувшись рукой, я заметил на кончиках пальцев алую кровь.

Казалось, идти к Эстель будет лишь хуже. Она наверняка спросит, что произошло, и если сказать всё как есть, то Серафину она непременно убьёт.

В таком случае можно было бы придумывать какую-нибудь правдоподобную ложь, но вот подходящего предлога на этот раз совсем не находилось.

Я вытащил из кармана носовой платок и кое-как стёр кровь с шеи.

После этого вернулся в библиотеку. Поднял книгу, упавшую на пол, и, вновь усевшись на прежнее место, раскрыл страницы.

Теперь я уже хотя бы немного понимал, что означают последовательности этих символов, и даже чувствовал, что начинаю улавливать, как ими пользоваться. Наконец, хотя бы какое-то ощущение ясности появилось. Но вот маны в теле у меня было возмутительно мало.

Головой я понимал, как это работает, но если попробовать применить знания на деле, то без магических камней ничего сделать не мог. А камни стоили непомерно дорого, так что даже став главой рода, я лишь недавно смог позволить себе ими пользоваться.

Собрав прочитанные книги, я покинул библиотеку. Дорога обратно в комнату казалась на редкость длинной.

Вид у меня был настолько плачевный, что даже до моих ушей донеслись перешёптывания тех, кто встречался по пути. С тех пор как я стал главой славного дома Эдельгард, подобного почти не случалось.

Я вернулся в комнату. Когда открыл дверь, там убиралась Линетта.

Она собиралась поздороваться, но, увидев моё состояние, испуганно отшатнулась и едва не выронила из метёлку для пыли.

— Господин!

Она поспешно подбежала ко мне и протянула руку к моей шее, но в последний момент остановилась. С тревожным выражением она спросила:

— В-вы же ранены… вам правда можно вот так спокойно ходить?

— Всё в порядке.

Я ответил так и опустился на стул. В теле совершенно не было сил.

Линетта, не дожидаясь моих слов, привычно достала из буфета две чашки и поставила их на стол. Затем насыпала в чайник смесь из разных сушёных листьев.

Когда она залила их кипятком, вместе с паром поднялся лёгкий травяной аромат. Он напоминал запах утра в далёкой деревне.

— Вот, пожалуйста.

Я принял из её рук чашку.

— Спасибо.

Горячий чай медленно растекался теплом по холодному телу.

— Наверное, это дерзко с моей стороны … но всё же… можно узнать, почему вы так сильно поранились?

Осторожно спросила Линетта.

— Да так, просто немного повздорил, и всё.

Ответил я, намереваясь замять разговор.

— Немного повздорили? Но на вашей шее тонкие следы пальцев отпечатались, словно ожоги. К тому же течёт кровь, господин.

Линетта приблизилась ко мне. В её взгляде читалась искреннее беспокойство.

— Разрешите мне помочь вам?

Я сказал, что мне всё равно.

Тогда она достала из-за пазухи небольшой флакон. Когда открыла крышку, разом вырвался запах трав, смешанный с чем-то затхлым. Это было похоже на сырой лесной перегной.

— У нас в деревне делали такое средство. Стоит только намазать – и всё быстро пройдёт!

Её голос звучал уверенно.

Я с лёгким сомнением поднял голову, давая тем самым ей разрешение. Светясь от радости, Линетта обмакнула пальцы в мазь.

И густо намазала ею мою шею. Холодная мазь коснулась раны, и кожу немного пощипывало.

Затем она достала где-то белоснежную ткань и осторожно обвязала ею мою шею.

— Ну как, полегчало?

— Ты же только что повязку наложила, так что пока ещё не знаю.

— Тоже верно!

Ответила Линетта. Она немного заёрзала, а потом снова заговорила:

— Кстати… у вас нет планов наведаться в флигель?

— Флигель? Зачем?

— Я же говорила раньше… хотела бы, чтобы вы как-нибудь посетили мою деревню!

— Пока нет. Думаю, разве что после свадьбы с Эстель… вернее, с госпожой Святой, тогда, может, и появится немного времени.

Линетта ненадолго замолчала. Потом осторожно спросила:

— А после этого могу я остаться рядом и помогать вам так же, как сейчас?

Теперь мне уже даже на словах обещать что-либо становилось тяжело. Хотя я и стал главой рода, всё так закрутилось, что вокруг меня остался один хаос.

— Не знаю.

На этом разговор оборвался. Линетта молча убрала чашки и вышла из комнаты. Я снова углубился в чтение книг.

Держа магический камень, я попробовал произнести строки из книги и сотворить заклинание.

Раскрыв правую ладонь, левой я крепче сжал камень и тихо прошептал слова, прочитанные в книге. Мой голос подрагивал.

На ладони вспыхнул слабый дрожащий огонёк, словно мираж в жарком воздухе. Хотя маленькое пламя было неустойчивым, оно было невероятно горячим.

Я долго смотрел на него.

Для самообороны его силы едва ли хватило бы, но само ощущение – не просто наблюдать магию со стороны, а творить её собственными руками – оказалось по-своему увлекательным.

В детстве заклинания, что я применял без всяких камней, казались куда мощнее. Но прошлое осталось в прошлом. К тому же те воспоминания принадлежали не мне, а «Равину».

И всё же, пусть это заклинание и было простейшим, оно было целиком моим.

Хотя на деле это сила, вырванная обманом и хитростью. Сила, которую можно использовать лишь потому, что я вытеснил Левину, выслуживался перед Эстель и теперь вынужден тратить деньги, как воду.

Заключив в камнях заклинания, чтобы позже использовать при удобном случае, я неторопливо коротал время, лениво перекусывая угощениями, что принесла Линетта.

****

Время текло на удивление быстро. Намного быстрее, чем я ожидал.

Я впервые понял, что стоит только не быть втянутым в бесконечные распри и конфликты между людьми, как дни начинают пролетать один за другим.

Я даже окончил академию. Обычно дворяне в эти годы искали себе здесь способных людей, но за мной следовать никто не желал, так что будучи наследником дома Эдельгард я впустую потратил года в академии.

Но зато я хоть как-то научился использовать заклинания. И это можно считать удачей.

Самое обидное было то, что теперь у меня не было доступа к хранилищу запретных книг.

Тем не менее, за оставшееся время я успел более-менее освоить способы применения заклинаний. Пусть это выглядело неловко, будто я просто швыряю камни, но суть была проста: достаточно вложить заклинание в магический камень и метнуть его.

Время от времени приближённые семьи, старый рыцарь и даже сама Левина приходили ко мне с просьбой умерить траты. Но я уже какой раз отвечал продавать все драгоценности и сокровища рода, если не хватает денег. Для меня они особого значения не имели.

А ещё ходили тревожные слухи, что где-то на границе напали демоны, что очередные земли дворян пали, а целое королевство и вовсе было стёрто с лица земли. На земли Эдельгард стекались беженцы. Но и это меня не сильно заботило.

Какое это имело значение? Повешусь ли я у себя в комнате, застрелюсь ли, сгорю на костре на площади или сорвусь с крыши особняка – для всего мира моя смерть была лишь поводом для праздника.

Так что и меня этот мир не сильно волновал. К тому же впереди меня ждала свадьба с Эстель.

Церковь решила не устраивать торжество с размахом. Наоборот, учитывая моё положение и общее неблагополучие вокруг, церемонию решили провести скромно.

За несколько дней до свадьбы мы с Эстель гуляли по улице, которая казалась пустынной по сравнению с прежними временами.

Мы сидели на втором этаже кафе, делили сладости и смотрели сверху на улицу.

— Значит, тебе и правда можно вступать в брак?

— Ты же говорил, что слушал учение церкви … Или ты всё же соврал, что исправно ходишь в церковь?

Спросила Эстель.

— Я и правда пытался ходить исправно, но это было не так уж просто.

— Кстати, помнишь, что ты говорил раньше?

— Что именно?

— То, что не собираешься иметь со мной ребёнка.

Эстель, сделав глоток кофе, смочила губы и поставила чашку обратно.

— Ты до сих пор так же думаешь? Ничего не изменилось?

Я посмотрел в окно. По улице безразлично сновали люди.

— Прости.

Только и ответил я. Эстель едва заметно нахмурилась, но вскоре улыбнулась:

— Ничего. Я всё равно изменю твоё мнение.

Хотя тут нечему меняться. Я был уверен: Эстель сможет любить ребёнка так же, как любит меня.

— Живя со мной, ты каждый день будешь счастлив. И я заставлю тебя поверить, что и мы сможем подарить нашему ребёнку всю нашу любовь, когда он появится.

Если даже такого, как я, она может обнимать и любить, то наш ребёнок у неё уж точно будет расти в счастье и заботе.

— Хотелось бы верить.

Сказал я и махнул рукой по воздуху.

[Соберите концовки. 4/?]

[Полученная награда: Эхо, Послеобраз, Шрам]

[Награда: ???, □□]

Всё было бы иначе, если бы я только этого не видел.

Замешательство (18+)

Вскоре мы с Эстель сыграли свадьбу.

Церемония прошла в церкви крупнейшего города на землях рода Эдельгард. Всё выглядело достаточно торжественно, но сам город казался на удивление пустынным.

Людей собралось немного. Оно и понятно: демоны и чудовища действительно напирали со всех сторон. Мужчин увели на фронт, многие семьи вовсе покинули эти земли, спасаясь бегством.

Я толком не видел, как «рушится» этот мир, но в какой-то мере ощущал это даже косвенно.

Как бы там ни было, желавших любить и благословлять святую хватало, так что сама церемония прошла без проблем. Мы произнесли клятвы, обменялись кольцами и скрепили всё поцелуем.

После этого пришлось изнурённо поддерживать бессмысленные беседы с гостями. Я вытер губы салфеткой с гербом рода и уже собирался поставить бокал с шампанским на стол, когда…

*Грохот!*

Тяжёлые двери церкви распахнулись. Вошли вооружённые люди.

Одеты они были довольно опрятно, но лица и руки покрыты глубокими шрамы войны. Их облик так и дышал усталостью и отчаянием.

Впереди стоял Кайл.

Он без труда оттолкнул священников и рыцарей, пытавшихся его остановить, и подошёл прямо к нам с Эстель. Без тени колебания опустился на одно колено.

Его нога с гулким звуком ударилось о мраморный пол.

Кайл поднял взгляд на меня. В его глазах горела отчаянная мольба.

— Ваша светлость, герцог Эдельгард.

Его голос стал заметно грубее прежнего, словно его голосовые связки были разодранным в клочья.

— Демоны скоро ворвутся и в эти земли. Умоляю вас… пусть даже не в том объёме, о котором я писал в письме, но помогите нам хотя бы минимальными припасами.

Я не знал о каком письме он говорил. Даже не припоминал, чтобы получал какие-то письма. Вероятно, я просто слышал об этом вскользь от вассалов и без особого интереса сказал: «разберитесь сами».

Вместо ответа я лишь слегка улыбнулся. Не с целью насмешки. Просто я уже и не знал, какое ещё выражение нужно держать на лице.

При виде этой улыбки лицо Кайла исказилось. Жилы вздулись на кулаке, упиравшемся в пол, но он так ничего и не сделал. Лишь стиснул зубы.

Так и стоя на коленях, он поднял взгляд к Эстель. Его голос был надломлен гневом.

— Госпожа святая… Вам пора исполнить свой долг вместе с церковью.

Эстель взглянула на него холодным взглядом.

— На фронте бесчисленные люди бессмысленно гибнут без всякой надежды. Они умирают, уповая на Божью милость. А вы же…

Кайл не успел договорить — Эстель перебила его:

— Я решила жить как обычная женщина. Поэтому прошу вас уйти.

Её голос был холоден, как лёд.

— Но вы всё ещё остаётесь святой! Если вы не придёте, солдаты на передовой!… Кто тогда остановит чудовищ и демонов? Я умоляю вас, прошу – исполните свой долг!

Кайл закричал, и вместе со словами из него будто рвалась кровь. То же самое отражалось и на лицах стоявших за его спиной.

Когда-то я видел этих людей в академии – тогда их лица были полны жизни. А теперь они стояли, словно бездушные куклы.

И за их спинами я увидел Серафину. На её левом глазу была чёрная повязка, а за ней – страшный шрам, тянувшийся вдоль лица.

Когда наши взгляды встретились, она улыбнулась сквозь слёзы.

Эстель медленно подошла к Кайлу. И тихо прошептала ему на ухо – так тихо, что услышать мог только я, находившийся рядом:

— Заткнись и не порти настроение. Убирайся.

Услышав это, Кайл пошатнулся, но поднялся на ноги. Он ещё раз посмотрел то на меня, то на Эстель, а затем, тяжело переставляя ноги, направился к выходу. Остальные, молча, последовали за ним.

В церкви вновь повисла неловкая тишина.

Праздник, проходивший за стенами церкви, продолжался в странной атмосфере. Музыка звучала громко, но смех людей казался каким-то неестественным. Даже если они пытались изображать веселье, в их глазах всё равно угадывались тревога и страх.

Звуки лютни уличного музыканта больше напоминали жалобный напев, чем весёлую мелодию. Дети бегали с флажками, но их было мало, и даже их смех звучал глухо.

Казалось, люди пили не для того, чтобы радоваться и танцевать, а чтобы хотя бы на день забыться от тревог. И улицы были полны тех, кто валялся пьяным прямо на мостовой.

Но ни меня, ни Эстель всё это не волновали. Мы просто стояли в центре этого странно надломленного праздника и смотрели друг на друга.

Так прошёл этот шумный и изматывающий день, и наступила ночь. Наша первая брачная ночь.

Эстель была лишь в лёгком халате, наброшенном поверх тонкой камисоли[1], через который слегка просвечивалось тело. Она растянулась на большой кровати в моей спальне и, глядя в потолок, сказала:

— Значит, все благородные дамы спят вот на таких огромных кроватях.

Затем поднялась и направилась к маленькому столику рядом. На нём стояли вино, два аккуратных бокала и лёгкие закуски.

Эстель легко, одним движением руки, выдернула пробку и налила вино.

— Вот.

Я взял бокал, протянутый ей. Красная жидкость тихо колыхалась внутри.

— Что ты чувствуешь?

Спросил я.

— Про что именно ты говоришь?

Переспросила Эстель.

— Я про весь этот «долг» и прочее.

— Мне это не важно.

Твёрдо сказала она. Сделав глоток вина, она поставила бокал и продолжила:

— Какая разница – умереть без лечения, задыхаясь от болезни, погибнуть с голоду в трущобах или быть разодранным демонами?

Встретив мой взгляд, Эстель отвела глаза и пробормотала, почти ворча:

— Я знаю, что всё это звучит криво и жестоко.

Затем подошла ко мне и мягко провела ладонью по щеке.

— Но если я уйду туда, то не смогу быть рядом с тобой. Хотя, если пойдёшь ты, я тоже последую за тобой.

Она легко коснулась моих губ поцелуем.

— Довольно неприятных разговоров. Ты же обещал, что для меня сделаешь всё, что угодно, верно? Всё, кроме ребёнка.

Эстель посмотрела мне прямо в глаза.

— Скажи, что любишь меня.

— …Я люблю тебя.

В свете свечей её глаза вспыхнули красноватым отблеском.

— У тебя ведь были и другие девушки до меня. Таких, как я, ты, наверняка, встречал немало. Играл ими, а потом менял, словно перчатку. Так что ты знаешь, что нужно делать в такие моменты, верно?

С этими словами она скинула халат. Под тонкой камисолью её фигура открылась почти полностью перед моими глазами. Эстель обвила меня руками и потянула на кровать.

— П-погоди… я ведь даже не умылся.

— Меня это не беспокоит.

Прошептала она мне на ухо. В её голосе скользили игривые нотки.

Эстель медленно оседлала меня, крепко удерживая своими руками. Сквозь тонкую ткань одежды пробивалось тепло её тела. А затем она, словно играя с игрушкой, грубо потянулась к моим губам.

Я попытался оттолкнуть её. Но силы Эстель оказались куда больше, чем я ожидал. Вместо того чтобы уступить, она напротив – придавила меня к самому центру кровати.

Сверху вниз она смотрела на меня, и в её глазах сквозила лёгкая застенчивость. Видно было, что ей неловко.

И как только я ввёл язык, её тело резко напряглось. Я мягко оттолкнул её плечо и ладонью обхватил грудь.

— Ммх!...

Тело Эстель дёрнулось, дыхание сбилось, глаза затуманились, – казалось ей стало не хватать воздуха.

Я медленно мял её упругую грудь, лёгким движением пальцев задевая сосок. С её губ сорвался прерывистый стон.

Она попыталась отстраниться, соскользнуть с меня, но я удержал её за плечо.

Я медленно мял её упругую грудь, нежно теребя пальцами её сосок. С её губ сорвался прерывистый стон.

Она попыталась отстраниться, слезть с меня, но я удерживал её за плечо.

— Ха-а, ах… п-погоди, подожди… Равин…

Она пыталась сопротивляться, но, казалось, в теле больше не оставалось сил. Я задрал камисоль вверх и прижался лицом к её груди. Нежная кожа и сладкий аромат её тела щекотали кончик моего носа.

Я провёл языком по её соску и слегка прикусил его. Эстель выгнулась и издала сдавленный стон.

— Н-нет… Равин…

Полностью сняв с неё верхнюю одежду, я уложил её на постель и провёл пальцами по её влажному нижнему белью.

— Ммх!… Н-не трогай там!…

Она попыталась сжать ноги, но я крепко удерживал её бёдра. Отодвинув в сторону мокрую ткань, я коснулся пальцами её горячих и влажных нижних губок. Мягкое тепло проникало в кончики пальцев.

Другой рукой я, путаясь в её волосах, удерживал её голову, когда она попыталась отстраниться, сжавшись в клубочек.

— А… ах… ах…

Я медленно задвигал пальцами. Эстель вся дрожала, но, удержанная за волосы, не могла вырваться.

Я наблюдал за её реакцией и ускорил движения. В комнате разнёсся влажный, липкий звук.

Когда её тело снова задрожало, я вынул пальцы. И затем без колебаний вошёл в неё.

— Мммнг… Ахх!…

Эстель выдохнула сдавленный стон. Я обхватил её талию и начал двигаться – сперва медленно и мягко, а затем всё грубее и настойчивее.

Скрип кровати, тяжёлое дыхание и влажные хлопки тел заполнили комнату.

Трудно было сказать, сколько прошло времени. Но в какой-то миг её тело яростно содрогнулось.

Она попыталась оттолкнуть меня, но я вновь накрыл её губы поцелуем, не давая вздохнуть.

Спустя несколько минут, когда её тело снова задрожало, я выскользнул из неё. И белая тёплая жидкость забрызгала её спину.

Взяв ткань, я вытер её спину. Наши взгляды встретились, но в её глазах уже не осталось сил – она просто безропотно смотрела на меня.

Я поднялся с кровати, осушил остатки вина, накинул одежду и, взяв трубку, плотно набил в неё табак.

Затем насыпал поверх табака щедрую горсть белого порошка, к которому давно не прикасался. В последнее время даже без магических камней мне удавалось зажечь хотя бы крохотное пламя, и потому я щёлкнул пальцами, высек огонь и поднёс его к трубке.

Глубоко затянувшись и выпуская дым, я какое-то время сидел неподвижно. Потом, выдыхая очередное облако, рассеянно уставился на спящую Эстель, свернувшуюся клубком на кровати.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1.  Камисоль – женское нижнее бельё, представляющий собой короткий топ на бретельках. Что-то типа короткой сорочки.

Замешательство

Ночь прошла, и Эстель, ворочаясь, поднялась с постели. За окном, сквозь отступившую тьму, просачивался бледный утренний свет.

Она долго лежала молча, глядя в потолок. Я к тому времени уже выкурил трубку.

— Хорошо спала?

Эстель не ответила. Она натянула одеяло до самого верха, закрывая лицо. Лишь покрасневшие кончики её ушей выглядывали из ткани, выдавая её смущение.

— …Плохо.

Наконец пробормотала она. После долгих колебаний набросила на себя одежду и вышла из комнаты.

— Пойду умоюсь.

Дверь закрылась, и в комнате снова воцарилась тишина.

Я сел в кресло у кровати и допил вино. Вокруг всё ещё оставались следы прошедшей ночи.

Одеяло, слегка запачканное кровью и потом, ковёр с пеплом от сигар, бокалы и крошки от закусок, разбросанные тут и там.

Вскоре вошли слуги. Они молча, привычными движениями начали убирать комнату. Сняли грязные простыни, и распахнули окна, впуская свежий воздух.

Когда комната снова была приведена в порядок, вернулась Эстель. Она уже успела умыться и облачиться в аккуратную одежду. От влажных волос исходил лёгкий запах мыла.

Она остановилась передо мной, немного помедлив, и спросила:

— Ну… как тебе ночь?

Её голос звучал слегка неуверенно.

— Хорошо.

Эстель нахмурилась, будто она ожидала другой ответ.

— Я не об этом. Я спрашиваю: по сравнению с другими женщинами – как?

— У меня никогда не было этого с другими.

Она скользнула по мне внимательным взглядом, словно сомневаясь, а потом слегка улыбнулась.

— Ты же понимаешь, что в это трудно поверить?

— И всё же ты не получила «любовь», что так желала.

На эти слова улыбка Эстель исчезла. Она подошла ближе и крепко обняла меня.

— Ты не разочарована?

— Не разочарована.

От её тела исходило мягкое тепло.

— Ты ведь не оставишь меня?

Прошептала Эстель. Я немного замялся, но всё же ответил:

— Не оставлю.

Услышав это, она улыбнулась, хоть в её лице и скользнула тень печали. Похоже, напряжение наконец отпустило её. Сказав, что чувствует усталость и хочет немного отдохнуть, Эстель вновь улеглась и заснула прямо в комнате.

Подумав о том, чтобы почитать книги, я направился в кабинет.

Внутри стоял густой запах бумаги и чернил.

Левина сидела, уткнувшись в кипу документов. Услышав, как я вошёл, она подняла голову. Лицо её было уставшим.

— Каждый раз думаю, стоит ли называть тебя господином, когда вижу.

Сказала Левина. В её голосе сквозила лёгкая насмешка.

— Просто зови меня Равином.

Я какое-то время рассматривал книжные полки, а потом снял наугад одну книгу.

— Похоже, у тебя дел невпроворот.

— Ещё бы. Великий глава ведь сам ничего не делает, свалив всё на подчинённых.

Она отложила перо и откинулась на спинку стула.

— Равин, скажу серьёзно: возможно, нам придётся скоро бежать. Демоны уже подступили к нашим землям.

— А если сбежим, то куда? В столицу? Или на самый край континента? Но если уж мы оказались на грани падения, значит, остальные места уже давно уничтожены, сестра.

— …Да, уничтожены.

Обмакнув перо в чернильницу, она снова принялась что-то записывать.

— Но в любом случае там мы сможем продержаться куда дольше, чем здесь. Сейчас идёт реквизиция[1] продовольствия, но и это непросто. Даже в такой ситуации находятся люди, которые всеми силами стараются уклониться от налогов.

Левина тяжело вздохнула.

— Значит, в итоге я так и умру, лишённая всего из-за святой? И я даже ничего не могу с тобой поделать?

Пробормотала она и свободной рукой крепко надавила себе на переносицу. Я собирался выйти из комнаты, когда Левина окликнула меня:

— Равин.

Я обернулся. Левина смотрела прямо на меня. В её глазах отражалась смесь противоречивых чувств.

— Ты ведь понимаешь, что вокруг становится всё более тревожно. Беги. Пусть хотя бы ты и Эстель спасётесь вдвоём.

— Я подумаю об этом.

Взяв книгу, я направился в оранжерею.

Там пока ещё было тихо. Сквозь стеклянный потолок солнечный свет ложился на пол длинными полосами.

Я сидел, читая книгу и потягивая чай, который принесла Линетта. Время текло спокойно и неторопливо.

И тут снаружи снова раздался шум.

— Закрыть окна и дверь оранжереи, господин?

Я закрыл книгу и велел ей сделать предложенное. В последние дни жители на мелях Эдельгард приходили каждый день с факелами и сельхозинструментами к воротам особняка. Кричали, чтобы сократили налоги, и просили хоть немного еды.

Несколько дней назад они, выкрикивая проклятия в мой адрес, едва не опрокинули железные ворота, собираясь насадить мою голову на кол. Тогда рыцари перерезали им горло. С тех пор люди просто толпились у входа, не решаясь приблизиться, но шум стоял всё такой же.

Я сделал глоток чая и поставил чашку. В какой-то момент заметил, что гул снаружи постепенно стихает.

Пожалуй, теперь я хоть немного понимаю настроение тех дворян, что бездействовали, будто это их не касалось, когда начиналась революция. Я никак не мог прочувствовать, что происходящее – это моё дело.

Возможно, я так думаю, потому что, если умру, то просто вернксь в прошлое.

Линетта закрыла окна и вернулась ко мне.

— В последнее время они приходят каждый день. Но, к счастью, стражники не дают им подойти слишком близко.

Она спокойно принесла стул напротив меня, села и взяла печенье, тихо покусывая его.

— Кстати, господин, я хотела кое-что спросить.

Её голос стал чуть тише.

— С самого первого раза, как я вас увидела, от вас шёл один и тот же очень сильный, затхлый запах – такой же, как у нас в деревне.

— Запах?

— Да, именно запах.

На этот раз она не взяла печенье, а слегка положила ладонь на тыльную сторону моей руки.

— Вы правда не бывали, может быть, в какой-то пещере в глубине леса у нас, или под большим деревом в чаще?

Я кивнул в ответ.

— Господин, грядёт мир, о котором мы так долго мечтали. Совсем скоро множество людей…

Её слова звучали всё более странно. И не успела она договорить, как снаружи раздался крик.

*Грохот!*

Я повернул голову в сторону, откуда слышался шум. Те же люди, что приходили на свадьбу в церковь, уже шли по коридору и сворачивали за угол особняка.

Там были Кайл, та самая рыцарша, которую я видел раньше, Серафина… и множество суровых, грозных мужчин. Мне, такому слабому и хрупкому, явно даже не стоит рассчитывать с ними на спокойный разговор.

Я схватил Линетту за руку, резко вскочил и выбежал из оранжереи; шаги стали быстрыми. Несколько стражников и рыцарей попытались преградить им путь, но, по-видимому, им не хватало сил.

Обернувшись, я спросил Линетту:

— Можно взять тебя в заложники?

— Э-э? Что, в заложники? Д-да, конечно.

Стражников и рыцарей не убивали, но даже так их просто в одно мгновение подавили. Мне нужно как-то продержаться до прихода Эстель, но даже это казалось почти невозможным.

В детстве я бы и подумать не мог, что те самые гордые рыцари, всегда ходившие с таким важным видом, вот так бесславно повалятся на землю.

Кайл стремительно приближался с невероятной скоростью.

И вот уже стоило ему сделать шаг, и он оказался бы прямо передо мной. Я перевёл дух, затем поставил Линетту впереди себя и, вынув из-за пояса револьвер, как всегда носимый при себе, наставил дуло ей в затылок.

— Пожалуйста, хотя бы сейчас передайте титул леди Левине, Ваша светлость герцог Эдельгард. Ситуация слишком напряжённая, давайте обойдёмся без кровопролития

Сказал Кайл.

— Разве тебя не должны сейчас заботить демоны?

— …Вот поэтому я и прошу: уступите свой титул хотя бы сейчас леди Левине.

— А если я передам его Левине, что-то изменится?

— Может, она и не исправит разруху в народе, к которой вы привели, но хотя бы не станет морить солдат голодом. А значит, удастся протянуть ещё несколько лет и найти шанс…

Я прервал его и ответил:

— Уверен, так и было бы.

Когда я согласился, он посмотрел на меня растерянно, будто не понимал, почему я не принимаю решение, если сам прекрасно осознаю это.

И тут я вдруг заметил: Кайл говорит со мной не свысока. Как ни странно, это выглядело непривычно.

—У тебя разве всегда была такая манера речи? Ах, наверное, к этому моменту ты уже получил какой-нибудь титул.

Кайл только смотрел на меня и ничего не отвечал. На его лице не было ни злости, ни ненависти – лишь усталость и изнеможение.

Так выглядел не только Кайл, но и все остальные тоже.

— Хотя бы ради тех, кто рядом с вами…

— Всё равно они все умрут. И я не вижу, чтобы ты мог что-то изменить. Не знаю, как ты раньше выкручивался из таких ситуаций

Сказав это, я подошёл к Линетте и, прямо перед Кайлом, сжал её грудь.

— Перестань уже так надрываться. Сдайся, как все, и просто наслаждайся остатком времени, пока можешь.

Сначала Линетта молчала, но, когда из её уст вырвался лёгкий стон, лицо Кайла стало жёстче. Он стиснул рукоять меча так, что костяшки побелели.

А потом оттолкнулся ногой и ринулся ко мне, словно жизнь Линетты уже не имела для него значения.

Боясь, что в миг, когда мне перережут горло или отрубят руку, я случайно сделаю выстрел в Линетту, я всё же сдался и поднял руки.

Но приближающийся клинок от этого не замедлился.

Я видел, как он медленно, неотвратимо тянется к моей шее.

Однако он так и не рассёк её.

Кайл, тянувший ко мне руку, вдруг лишился кисти, и в тот же миг копьё, возникшее за его спиной, пронзило ему грудь.

Позади стояла Серафина. Она держалась за грудь, с пустым лицом и слезами, катившимися из глаза. Она так сильно прикусила нижнюю губу, что из неё сочилась кровь.

Капли крови собирались на подбородке и падали на пол.

—А…. Я, я не… не хотела. Я…

Она смотрела на меня. Только на меня.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1.  Реквизиция – это принудительное возмездное изъятие государством или его органами имущества у собственника, которое может быть как временным, так и постоянным, но в обязательном порядке происходит с выплатой компенсации.

Замешательство

Прямо у меня на глазах Кайл рухнул наземь. На его лице застыло выражение полного неверия.

Он попытался что-то сказать, разомкнув губы, но изо рта вырвались лишь кровавые пузыри.

Кайл лежал передо мной, захлёбываясь собственной кровью. На его спине, обратившейся кверху, зияла дыра.

Я посмотрел на него сверху, затем опустил руку и направил револьвер прямо в его голову, взвёл курок и выстрелил.

*Бах!*

Но пуля не вошла в его череп. Будто ударившись о невидимую стену, она пошла по странной дуге и вонзилась в пол.

Только тогда остальные, словно очнувшись, бросились к Кайлу и окружили его. Они перевернули его на спину, отчаянно пытаясь зажать рану на груди, но это было бесполезно.

Алая кровь просачивалась сквозь их пальцы и туго прижатую ткань.

Некоторые из них то и дело бросали взгляды то на меня, то на Серафину. Наверное, они решили, что именно я добил Кайла выстрелом.

Знакомая рыцарша схватила Серафину за грудки. Но она уже была совсем непохожа на ту сбегающую девчонку, что я видел в цикле с моим сожжением.

— Почему!?

Её голос дрожал от гнева.

— Я… я не хотела… Я просто хотела остановить его… но оно само… получилось…

Серафина всё ещё плакала и бормотала что-то сбивчиво. Её голубые глаза были полны ужаса и смятения.

— Как ты могла… как ты могла так с нами поступить? Кайл был нашей последней надеждой! Это всё из-за того бывшего жениха, выбросившего тебя, словно мусор? Ты, чёртова сука!

Рыцарша закричала, её лицо перекосилось от ненависти.

— Нет… нет… я не хотела этого… прости, прости…

Серафина, с безумно дёргающимися глазами и сбившимся дыханием, словно одержимая, повторяла только слова извинения.

От этих слов лицо рыцарши ещё сильнее исказилось.

Она выхватила меч, а затем ударила коленом в грудь Серафины, которая всё ещё стояла, будто окаменев.

В тот же миг Серафина, захрипев, рухнула на пол. Когда она, задыхаясь от боли, подняла глаза на бывшую подругу, та уже занесла меч, собираясь отрубить ей голову.

Увидев это, я поднял револьвер, навскидку прицелился и нажал на спуск. Очередь выстрелов прокатилась по коридору.

Рыцарша машинально взмахнула клинком и отбила пули.

Раздался резкий звон металла. Она даже не дрогнула и с таким же хладнокровием отразила оставшиеся выстрелы. Мечом. Просто-напросто мечом, будто это было в порядке вещей.

С меня невольно сорвался горький смешок – до того нелепым и невозможным выглядело происходящее.

Рыцарша, лицо которой всё ещё было искажено яростью, метнула в меня кинжал и, сжимая меч, рванулась вперёд.

Боясь, что застывшая передо мной Линетта может попасть под удар, я резко дёрнул Линетту за воротник, отбрасывая её в сторону. Сам тоже попытался уйти, но плечо пронзила острая боль – кинжал глубоко вошёл в моё тело.

Наверное, именно потому, что в голове я был готов к смерти, боль ощущалась не так сильно.

Она мчалась на меня с поднятым мечом. Когда её клинок опустился, я выдернул кинжал из собственного плеча и успел им парировать удар. Но разница в силе была слишком велика.

Кинжал, который я сжимал в руке, вылетел в сторону. Когда клинок снова обрушился на меня, он вдруг разлетелся на куски прямо у меня перед глазами.

Это была Эстель. Она ударом ноги отбросила женщину-рыцаря, схватила её за волосы и коленом вогнала удар прямо в живот.

Рыцарша рухнула, даже не успев вскрикнуть. Эстель, не разжимая хватки, потащила её за волосы по полу, медленно приближаясь ко мне. Звук, с которым лицо несчастной терлось об каменный пол, был невыносимо отчётливым.

С появлением Эстель все вокруг застыли. В коридоре воцарилась гнетущая, удушающая тишина.

— Я примерно поняла, что тут происходит, но сделаю вид, что ничего не видела. Так что не делайте глупостей и возвращайтесь на фронт.

Голос Эстель звучал так же лениво, как обычно, но в нём слышалась приглушённая угроза.

— Если мы вернёмся туда… мы все умрём…

Рыцарша, которую Эстель держала за волосы, простонала от боли. Голос её был слаб и надломлен.

— Останетесь здесь, и вас будет ждать та же участь.

Ответила Эстель низким голосом.

— Пожалуйста… хотя бы Кайла… вылечите его… без него фронт рухнет в один миг…

Один из людей рядом с Кайлом взмолился. Он подошёл к Эстель, опустился на колени и умолял о помощи.

Эстель, выслушав его, приказала тем, кто находился возле Кайла, отойти. Она долго осматривала его рану на теле и место, где некогда была рука.

А потом просто подняла ногу и раздавила его голову.

*Хруст*

Неприятный звук прокатился по коридору.

— Пёс, который осмелился напасть на герцога Эдельгарда, а когда всё пошло не по плану, попытался его прикончить, не заслуживает, чтобы его оставили в живых.

Сказала Эстель и лениво вытерла окровавленный носок туфли о пол. Затем она пальцем указала на Серафину.

— Это ты сделала?

От этих слов Серафина начала дрожать, оглядываясь по сторонам и не в силах контролировать трясущиеся руки.

— Ты можешь остаться.

Губа у неё была прокушена до крови. Она замялась, но всё же медленно сделала шаги вперёд и направилась ко мне.

****

На выстрелы, помимо Эстель, пришла и Левина. Переглянувшись между собой, они обменялись несколькими словами и, даже не согласовавшись, велели паре рыцарей вывести нападавших за пределы особняка силой.

Обе сказали, что те не решатся вернуться, к тому же там, где их оставят, им несомненно придёт конец.

Левина указала рукой на изуродованный труп Кайла.

— Этого ублюдка надо было оставить в живых. Что бы он ни сделал, но только он мог бы выиграть нам ещё несколько лет…

— Он уже был мёртв.

Эстель перебила Левину. Та, выслушав её, поморщилась, прижимая пальцами переносицу, а потом заметила Серафину.

— Серафина? А она-то чего там делает?

Серафина вздрогнула от этих слов, но оборачиваться не стала.

Она лишь рассеянно наблюдала, как со сложным выражением лица слуги вместе с Линеттой, сдерживая рвотные позывы, убирали тело Кайла и вытирали с пола кровавые следы.

Сказав Левине разобраться с беспорядком, Эстель подошла к Серафине и, крепко обняв её, произнесла:

— Спасибо, что спасла Равина.

Потом она посмотрела на меня:

— Равин, вы ведь давно не виделись. В знак благодарности побудь с ней хотя бы ненадолго и поговори. А то ты выглядишь так, что вот-вот пойдёшь и где-нибудь умрёшь.

Услышав это, я посмотрел на Серафину. Жёлтая рвотная жидкость у рта, слёзы, вытекающие лишь из одного глаза – поскольку левого больше не было, мелкие шрамы, покрывающие тело и лицо. Трудно было поверить, что это та же самая девушка, что была со мной до нашей разлуки.

— Если возможно, я хотела бы, чтобы ты мне не изменял.

Добавила Эстель с улыбкой. После этого она схватила Серафину за руку, которая никак не реагировала на её зов, и насильно потащила её в гостиную.

Посадив на диван, Эстель велела слугам подать чай и сладости.

Когда на столе появились печенье, пирожные и чай, единственный глаз Серафины заметно округлился.

— О-оказывается, тут до сих пор такое осталось.

Я не ответил. Серафина уже потянулась к печенью, но остановилась на полпути и так и не взяла его.

— Печенья тут много, можешь есть сколько захочешь.

Однако Серафина покачала головой.

— Аппетита нет… всё нормально.

— Даже спросить, как ты жила всё это время, – как-то неловко.

— Я… я хотела встретиться с тобой. Но не знала, как это сделать, и не находила причин, по которым ты вообще согласился бы увидеться со мной. Поэтому просто жила, лишь думая о тебе…

С этими словами Серафина дрожа сжала правый указательный палец так сильно, что он почти выгнулся.

— Я так хотела тебя увидеть… но не так, как сейчас.

— Что такого в том, что мы встретились вот так?

— Я… я, даже при всём, что творилось, не думала… что К-Кайл поступит так.

— А для меня он как раз был другом, от которого и стоило такого ждать.

Чай в её чашке успел остыть, поэтому я перелил его в пустую чашку рядом, и налил горячего из чайника и придвинул чашку к ней.

Серафина осторожно взяла чашку и, оглядываясь, сделала несколько глотков. Выпив чай до конца, она глубоко вздохнула и заговорила:

— Ра… Равин. Если ты останешься здесь, то скоро умрёшь. К-Кайл мёртв.

С этими словами она поднялась и подошла ко мне.

— З-знаю, сейчас это прозвучит безумно, в-ведь ты тут так мирно живёшь… н-но давай сбежим! Если с нами пойдёт и святая, м-мы сможем уйти д-далеко!

Серафина села рядом, схватила меня за руку, прижалась ко мне всем телом и, единственным глазом глядя с отчаянием, с заиканием проговорила, будто в бреду.

— Куда?

— К-куда угодно! Я не хочу, чтобы ты не умер! Поэтому… поэтому я сражалась там… н-но я… я опять… опять всё испортила своими руками…

Я слегка отстранил Серафину и поднялся на ноги.

— Кажется, я всегда всё довожу до такого… всё в итоге рушу собственными руками. Но всё равно я не хочу, чтобы ты умер.

Я надолго замолчал, а потом ответил:

— По крайней мере, в этот раз – ты не виновата.

Похоже, я снова испугался того, что она так сильно готова приблизиться ко мне. У меня в горле будто что-то застряло, я сделал глоток чая и снова заговорил:

— Я ведь уже говорил тебе, что сделал слишком много неверных шагов. То, что ты стала такой… что мир оказался в таком состоянии… что Эстель, даже находясь рядом со мной, страдает – во всём виноват только я.

Сказав это, я взял с тарелки шоколадное печенье, то самое, к которому Серафина так и не решилась прикоснуться, и протянул ей.

Она колебалась, но всё же взяла его и медленно стала есть.

Долго, словно это единственное печенье в мире было для неё чем-то бесценным.

Замешательство

После смерти Кайла прошло несколько дней.

Сегодня я снова сидел в оранжерее: пил чай, глядя на цветы, и читал книгу. Сквозь стеклянный потолок просвечивало небо мутного, серого оттенка.

Я долго водил пальцем по строкам, когда появилась Левина. Она бесшумно подошла и встала напротив меня.

— Выглядишь совершенно расслабленным.

В её голосе слышалась усталость.

Вместо ответа я поднял чайник и налил чай в пустую чашку. Затем поставил её перед ней, и пар от свежего напитка поднялся между нами.

Левина, морщась, всё же села и сделала глоток. Поставив чашку обратно, сказала:

— Ты должен уйти отсюда. И прямо сейчас.

— Как я могу уйти, будучи главой Эдельгарда?

Ответил я, не отрывая глаз от книги. Хотя буквы уже больше не складывались в слова

— Ты в своём уме?

— Да. В каком-то смысле.

На мои слова Левина резко скинула со стола чашку.

*Дзынь!*

Белые осколки фарфора разлетелись по плиточному полу, чай расплескался, оставив тёмные пятна.

—Тебе же всегда было плевать и на титул, и на всё остальное!

Левина закричала, её голос ударился о стеклянные стены оранжереи и раскатился эхом.

— Разве людям не свойственно менять решение в последний момент?

— Скоро демоны прорвутся сюда и перебьют всех людей! И тебя! И меня!

— Тебе страшно?

Я отложил книгу и посмотрел на неё. На секунду у Левины перехватило дыхание, а затем она сделала шаг ко мне.

— Как думаешь, почему я сейчас так живу?... Всё это только из-за тебя.

Её голос слегка дрожал

— Вы все… и Серафина, и ты, и Эстель – вы не в своём уме.

— Не думал, что услышу такое от тебя.

— Их дорогой человек без всякого смысла собирается остаться в этом проклятом доме и умереть, а вместо того, чтобы остановить его, они решаются остаться с ним. Я этого не могу понять.

Сказав это, Левина сердито прижигала меня своим взглядом. Я не отреагировал.

— Ведь можно же как-то выжить. Если сбежать на самый край земли, может быть, тебе удастся спастись.

Продолжая говорить так, Левина горько усмехнулась.

— Да. Мне страшно. Я боюсь, что ты умрёшь.

Услышав это, я слегка улыбнулся.

— Ну разве не здорово?

— Что ты имеешь в виду?

— Знаю, может прозвучать мерзко, но у меня ощущение, будто я, наконец, стал кому-то важен.

От этих слов Левина на мгновение потеряла дар речи.

Долгая тишина повисла в воздухе. Слуги бесшумно подошли, убрали осколки чашки и стекла, а затем поставили новый чай.

Мы молчали, пока они всё не убирали и ушли.

— По крайней мере, для меня ты был важным человеком.

Сказала Левина, выпивая горячий чай, даже не дав ему остыть.

— Я не собиралась жить вот так, отказавшись от места главы рода…

Левина подошла ко мне вплотную. Одной рукой упёршись в стену, она прижала меня к углу, а другой провела по моей щеке, наклоняясь так, чтобы запереть меня своим телом.

— Тебе ведь никогда не было нужно место главы. Тебя не волновали ни долг, ни честь Эдельгардов.

Её дыхание коснулось моего лица.

— Стоит только понаблюдать за тобой, и всё это становится очевидным. Ты умудрился отобрать у меня место, но при этом оставил меня в живых… Только и творишь, что глупости.

Я попытался оттолкнуть её, но Левина сильнее притянула меня. Тело потеряло равновесие, и я рухнул прямо на неё.

Я попытался подняться, но Левина снова потянула меня вниз, не давая встать.

— Кто бы мог подумать… Видя, что ты оставил меня в живых, я надеялась, что через несколько лет ты понемногу откроешься мне… а мир взял и рухнул.

С каждым словом её дыхание касалось моего лица. От него тянуло горьковатым ароматом выпитого чая.

— Я не хочу умереть вот так. И не хочу, чтобы ты умер так же.

От её тела исходила слабая магическая рябь.

— Но если уж всё равно погибать, я хочу хотя бы попробовать сделать то, что всегда хотела.

Крепко обняв меня, Левина попыталась меня силой поцеловать.

Я попытался отвернуться, но она просто удержала моё лицо ладонями и всё равно поцеловала, ограничиваясь лишь губами.

Её губы оказались не такими мягкими и тёплыми, как я ожидал. Скорее сухими и чуть потрескавшимися на ощупь.

Она будто не знала, что делать дальше, и просто прижала свои губы к моим, оставаясь неподвижной.

Повисло неловкое молчание. Видимо, чувствуя, что всё должно быть по-другому, Левина ещё несколько раз неуверенно шевельнула губами.

Глаза её были плотно закрыты, длинные ресницы заметно дрожали. Не знаю, задерживала ли она дыхание или попросту забыла, как дышать, но она совсем не двигалась.

Казалось, будто для неё сам факт прикосновения губ был пределом её знаний. Даже лёгкий звук оттого, что наши зубы слегка сталкивались, выдавал всю её неловкость.

Долгое время продолжался этот странный, неумелый поцелуй, пока, уловив моё едва заметное выражение, Левина не отпрянула, заливаясь румянцем.

Казалось, Левина училась любви только по романам.

Левина посмотрела на меня и снова спросила:

— Ты правда собираешься просто умереть здесь?

— Да.

После этого короткого ответа, у Левины на глаза навернулись слёзы.

— Я не хочу умирать вот так. Если мне суждено встретить конец, то я бы предпочла умереть от твоей руки…

Я оставил плачущую Левину и вытер губы рукавом. Поднимаясь с пола, я подобрал с пола упавшую книгу.

— Я тоже не хочу умирать.

Сказав это, я вышел из оранжереи.

Сзади доносился приглушённый плач Левины, но я не обернулся.

****

Прошёл ещё один день.

Эстель, лежавшая со мной в одной постели, тихо шевелилась во сне.

Какое-то время я просто смотрел на неё, а потом поднялся и пошёл прочь.

Собираясь умыться, я пошёл в ванную, но воды не было. И уже готовясь позвать слугу, понял, что толку от этого не будет, и лишь тяжело вздохнул.

Простым заклинанием я наполнил небольшую чашку водой, наскоро умылся и оделся.

Сквозь окно доносились далёкие крики, пронзительные вопли, режущие слух, и где-то вдали время от времени ещё и слышались взрывы.

Я вошёл в кабинет, оттолкнул ногой валявшиеся под ногами бумаги и почти завалился в кресло посередине комнаты, закинув ноги на стол.

Бумаги, лежавшие на столе, я тоже смахнул пинком и вынул из-за пазухи трубку.

Набив её табаком, поджёг огнём с кончиков пальцев и, затянувшись, выпустил струю дыма.

В это время за окном во двор особняка ударился раскалённый камень и покатился по земле, оставляя за собой дымящийся след.

— Вот ты где.

Сказала Эстель, входя в кабинет. Казалось, она ещё не отошла от сна.

— Сегодня… или завтра всё закончится. Как себя чувствуешь?

— Отвратительно.

Ответил я.

— Почему? Может ты хочешь сбежать?

— Дело не в этом. Просто… на этот раз, кажется, я совершил слишком много глупостей.

Эстель, облокотившись о стену, смотрела на меня. Она улыбалась.

— А я, наоборот, счастлива. Или встреча со мной тоже была глупостью?

— Нет. Это как раз одно из немногих приятных событий в этой жизни.

— Вот видишь. Хотя наше первое знакомство и вышло сумбурным, но мы ведь по-своему неплохо поладили, да?

Эстель подняла с пола один из листков, лениво взглянула на него и тут же отбросила назад. Бумага плавно опустилась обратно на пол.

— Говорят, в древности была вера, что после смерти человек рождается заново в иной форме.

Сказала Эстель, медленно подходя ко мне.

— Если Господь, в которого я верю, окажется ложным… даже тогда, переродившись, я хочу вновь стать твоей женой. И хочу, чтобы в этот раз у нас были дети.

Затем она взяла у меня трубку и затянулась до конца. Даже закашлявшись, она не остановилась, и дым вырвался из её рта лёгкими облаками.

— Прости.

Сказал я.

— За что ты извиняешься?

Вместо ответа я уткнулся лицом в её грудь и снова и снова твердил «прости», лишь слегка дрожа плечами.

Эстель долго обнимала меня, а потом похлопала по спине и мягко отстранила.

— Ах да. Я рассказала твоей бывшей невесте всё, что между нами было. Я думала, что получу пощёчину, но, видимо, раз я святая, – она не посмела меня ударить.

Она вложила мне в руку трубку, полную лишь пепла, и провела ладонью по моей щеке.

— Не знаю… стоит ли назвать это ответным одолжением…

Эстель слегка вздохнула и указала пальцем на окно, за которым время от времени вспыхивали огни.

— Я пойду туда. Хочу, чтобы ты хотя бы немного дольше прожил.

За окном всё так же поднимался дым и доносились приглушённые крики.

— Пока я оставлю тебя на попечение твоей бывшей невесты.

Произнося это, губы Эстель задрожали. А затем начала дрожать и правая рука, всё ещё ласкавшая моё лицо.

Я думал, что могу для неё сделать… и понял, что мог только одно.

Я крепко обнял её и поцеловал. Медленно, крепко прижимая друг друга, мы забыли даже о дыхании и оставались так очень долго.

С лёгким румянцем на щеках Эстель ещё какое-то время смотрела на меня, а затем вышла из кабинета.

Я, словно заворожённый, уже собирался пойти за ней, но прямо у двери меня остановила Серафина – она ждала там всё это время.

Замешательство

Я спустился по лестнице. Толкнув обеими руками большие полотна входной двери пустующего особняка, я долго смотрел ей вслед – Эстель спокойно уходила прочь.

Её белоснежные волосы под пепельным небом казались особенно яркими, словно следы на заснеженном поле.

До самого момента, пока ворота не закрылись, она ни разу не оглянулась.

Я встретился взглядом с Серафиной, стоявшей рядом.

— Что же я натворил…

Прошептал я, и слова отдавались во мне гулким эхом.

— Ты её любишь?

Спросила Серафина. Её голос звучал тихо, но казалось, будто он целиком заполнял мою голову.

Раньше я бы сказал что-то вроде «наверное» или «возможно».

Но теперь мне не хотелось произносить двусмысленных слов. Не хотелось говорить так женщине, которая любит меня настолько сильно, и особенно – в последний её миг. Хотя даже то, что я осознал это только сейчас, выглядело нелепо.

— Да. Люблю.

Ответил я, глядя Серафине прямо в глаза.

Услышав это, Серафина будто на миг задержала дыхание. А потом снова спросила:

— Тогда… до разрыва нашей помолвки, ты любил меня?

— Любил.

— Так же сильно, как святую?

Я не смог ответить на этот вопрос. Не помню. А даже если бы помнил, то вряд ли бы смог ответить.

Ведь нет безумцев, которые, любя, пытаются отмерить свою любовь в цифрах. Я могу лишь знать, люблю я кого-то или нет, но не насколько сильно.

— Не помню.

— Раньше ты солгал бы ради меня… сказал бы, что любил меня сильнее.

Тихо произнесла Серафина с улыбкой... печальной улыбкой.

— Прости.

— Н-нет… э-это я всё испортила.

Из её единственного глаза потекли слёзы, скользя по шрамам.

Она смахнула их рукавом и сказала, стараясь звучать бодро:

— Ах… я ведь собиралась улыбаться до самого конца, а не выходит.

Я достал из-за пазухи носовой платок и хотел сам вытереть ей слёзы. Но вдруг почувствовав, что между нами осталась какая-то дистанция, протянул его Серафине.

Она на миг перевела взгляд с моей руки на платок, потом осторожно взяла его.

— Я хотела остаться в твоей памяти с улыбкой. Хотя сейчас я выгляжу совсем ужасно.

— Но ты всё ещё красива.

Услышав это, Серафина долго смотрела на меня растерянным взглядом. Потом подошла ближе и взяла мою руку. Её ладонь была холодной и куда грубее, чем когда-то.

— Ты всё такой же прекрасный, как и раньше… а я вот так изменилась.

Она медленно провела пальцами по моим бровям, губам, щеке, носу. Её прикосновения были бережными, как будто она боялась причинить вред своими руками.

— Левого глаза больше нет. Всё в шрамах. А руки такие шершавые, что и не скажешь, будто они принадлежат девушке.

У меня закружилась голова. Левина, Эстель, Серафина – всё, что с ними произошло, было моей виной.

Я пошатнулся и сделал шаг назад, но Серафина шагнула вперёд, сокращая расстояние.

— Если бы я раньше сумела подойти к тебе вот так… если бы игнорировала чужие слова так же, как сейчас… если бы не считала, что твоё присутствие, как само собой разумеющееся… если бы не обращалась с тобой так грубо… если бы поступала так, как хотела… тогда я не предстала бы перед тобой в таком виде.

Я не смог придумать, что ответить Серафине, и лишь улыбнулся ей в ответ. Боялся сказать хоть что-то, чтобы она не заплакала. Ведь она не хотела показывать свои слёзы.

— Когда тебе было тяжело, рядом с тобой была не я, а святая, так?

— Мне никогда не было тяжело. Всё это произошло только из-за моих ошибок.

Серафина покачала головой.

— Тебе больше не нужно пытаться меня утешить как раньше.

Правый глаз Серафины всё ещё блестел от влаги.

— Я её ненавижу… но, наверное, мне стоит поблагодарить её за то, что в конце я могу быть рядом с тобой?

Сказала она и скрежетнула зубами. Схватив меня за руку, Серафина увела в кабинет и закрыла за нами дверь.

— Если вы были женаты… значит, ты дарил ей свою любовь, верно?

Она оглядывала кабинет, словно свою комнату, и продолжила:

— Раз нам всё равно конец. Можешь сделать это и со мной? Ты ведь говорил, что любил меня…

Не успел я ответить, как Серафина сама начала снимать одежду. Сначала стянула верх, потом опустила юбку и аккуратно сложила вещи, положив их на стоявший рядом стул.

Её тело было сплошь покрыто шрамами. От плеча до левого бедра тянулся длинный, грубый след.

Она потянулась снять бельё, но руки остановились. Так и замерев, Серафина долго стояла неподвижно, а потом вдруг заплакала и посмотрела на меня.

— Как… как я дошла до такого?

Слеза, вырвавшаяся из её единственного глаза, скользнула по шраму, остановилась на кончике подбородка и упала вниз.

— Похоже, даже сейчас я всё ещё только жду от тебя чего-то в ответ… словно принимаю тебя за товар, готовый отдаться за что-либо.

Сказав «прости», Серафина снова начала торопливо натягивать одежду. Я смотрел на неё и, не находя подходящих слов, произнёс нечто совсем неуместное для этого момента:

— Не хочешь пойти съесть шоколадное печенье?

Серафина улыбнулась и ответила:

— Это ведь ты его любишь. Хотя и я тоже его люблю. Но я бы предпочла булочку с кремом.

****

Так прошло четыре дня.

Взрывы, крики и яростный рёв снаружи становились всё ближе. Иногда в окне мелькала Эстель, сражавшаяся прямо у стен особняка.

Её белые волосы вспыхивали среди взрывов и клубов пыли, словно ослепительная вспышка, и тут же исчезали.

Внутри особняка всё заполнили люди – кто уже при смерти, кто лишился рук или ног.

Коридоры пропитались вонью гнили и запахом крови. Казалось, будто мы живём посреди огромной скотобойне.

Иногда демоны прорывались на первый этаж, и тогда разгорались сражения внутри. Стены рушились, с потолка сыпалась пыль, словно дождь.

Похоже, Эстель погибла. Я уже давно не видел её силуэта.

Левина, глядя на Серафину, стоявшую рядом со мной, с тяжёлым выражением лица сказала:

— Равин. Я пойду первой.

— Ты не останешься здесь?

— Нет смысла держать двух магов в одном месте.

Левина взяла палочку и маленький кинжал, а затем, не оглядываясь, вышла через уже распахнутые двери особняка.

— Равин, скажи, что был счастлив благодаря мне.

— …Я был счастлив благодаря тебе, сестра.

Услышав это, Левина слегка вздрогнула плечами, но так и не обернулась.

Я оставил двери кабинета открытыми, распахнул настежь окно и откинулся в кресле.

Серафина стояла за спиной, крепко обнимая меня, но когда вместе с грохотом прогремел мощный взрыв и стены задрожали, её руки мягко разжались. Она потянулась, словно разминалась.

А перед тем как выйти из кабинета, она обернулась и спросила:

— Равин, можешь сказать, что любишь меня?

— Я люблю тебя, Серафина.

Услышав это, Серафина улыбнулась и вышла за дверь лёгкой походкой, будто отправилась на прогулку.

Снаружи не смолкали крики, стоны, топот, звуки взрывов и рвущейся плоти.

Я так и не поднялся с места, а лишь достал из-за пазухи трубку, туго набил её табаком и сверху посыпал белым порошком, который Левина когда-то оставила в запас и изредка делилась со мной. Щёлкнув огнём с кончиков пальцев, я поджёг курево.

Прошло, наверное, несколько часов. Шум в особняке постепенно стих. Слышались последние предсмертные крики, хрипящее бульканье крови и тяжёлые шаги по коридорам.

Эти шаги становились всё ближе, пока наконец кто-то не вошёл в кабинет.

Передо мной оказался демон с рогом, торчащим слева на его рыжей голове. Он был облачён в безупречно чистую одежду, словно нарочно выставлял себя напоказ как «важную шишку». Увидев меня, спокойно затягивающегося трубкой, он застыл с озадаченным выражением.

— Ты… пахнешь нами.

Произнёс он, вытащив меч из ножен.

— Ты мой соплеменник, что тоже скрывается среди людей?

— Тоже? Не понимаю, о чём ты.

В этот момент из-за двери в кабинет робко выглянула Линетта, с лицом, полным паники, и выкрикнула:

— Г-господин! Отвечайте осторожно! Знайте, что у него характер не сахар!

— Линетта? Где ты была до этого, и почему вдруг здесь…

— Нет времени! Главное – отвечайте правильно! А у меня ещё дела есть!

Она встретилась взглядом с демоном, показала ему язык, скорчив рожицу, и тут же исчезла куда-то.

У меня в голове всё перевернулось. Хотя она и раньше не блистала ясностью, но теперь в ней царил полный хаос.

Только одно было ясно – скоро я умру. А потом снова вернусь туда, в ненавистную комнату академии.

— Какой я тебе соплеменник? Ты видишь здесь такого же урода, как ты?

Демон скрежетнул зубами. Похоже, он и сам прекрасно понимал, насколько отвратительно выглядит. Хотя им же некогда в общество выходить, так что им нет смысла заботиться о внешнем виде.

— Назови своё имя

— Могу сказать только то, что я герцог Эдельгард.

— Я видел достаточно королей и дворян, бегущих прочь… но, оказывается, среди тех, кто ведёт за собой людей, есть те, кто знает, что такое честь.

Протянул демон, неприятно ухмыляясь.

— От тебя, в отличие от других, не несёт их мерзким смрадом, так что, хоть твоя речь грязна, я позволю тебе сказать последние слова.

Я, откинувшись в кресле и разлёгшись, глубоко затянулся трубкой и выдохнул дым.

— Съебись нахуй.

От моего ответа лицо демона скривилось.

И вскоре всё произошло мгновенно: конечности отлетели, тело раскололось надвое, и мой взгляд словно взмыл в воздух. Я встретился глазами с демоном, державшим меч, а потом мир закружился – и в поле зрения попал срез моей собственной шеи.

На миг, сквозь окно, я успел увидеть пейзаж за пределами особняка – он показался мне до боли прекрасным.

След

Я открыл глаза. Передо мной был не такой уж и незнакомый потолок.

Комната в академии. В ней стоял густой, тяжёлый, настолько въевшийся запах дешёвого табака, что сам себе удивляюсь – как я вообще мог здесь жить.

Я уже начинаю привыкать к возвращению после смерти. Вот только к самой смерти – никогда. Благо порошок, что дала Левина, избавил меня от боли. Впрочем, чувства признательности это не вызвало.

Ощущение оторванных конечностей и рассечённого горла всё ещё оставалось пугающе живым.

Я машинально провёл рукой по горлу, и на пальцах осталась кровь.

Кончиком пальца коснулся снова и понял, что край шеи слегка рассечён. Едва-едва, словно поцарапанный листом бумаги.

Я потянулся за платком, чтобы вытереть шею, но в нагрудном кармане его не оказалось, и тогда я схватил первую попавшуюся белую тряпицу и вытерся ею. Похоже, кожа была лишь слегка задета – кровь быстро перестала течь.

Мне это показалось немного странным, хотя меня должно больше удивлять само возвращение после смерти.

Испачканную тряпку я бросил на пол – всё равно скоро приберу комнату.

Поднявшись и потянувшись, я распахнул окно. Собрав в кучу валявшиеся на полу бутылки, мусор и пепел, сгрёб их в мусорную корзину, после чего достал из-за пазухи дешёвую сигарету и закурил.

Щёлкнув пальцами, я привычно сотворил заклинание и зажёг огонь.

*Вспых!*

На кончиках пальцев вспыхнуло пламя, куда крупнее, чем должно быть. Я невольно вздрогнул от неожиданности.

Три года, хоть лбом бейся, ни одно заклинание не выходило. А тут, стоило растратить всё состояние семьи и выжать крестьян досуха, – пожалуйста, получилось. Но повторять такое я больше не стану.

И само собой в памяти всплыл образ Линетты, неторопливо бродящей по особняку. Никогда бы не подумал, что кто-то может так спокойно ходить среди крови и ошмётков плоти и заводить непринуждённый разговор.

Я попытался вспомнить: была ли она вообще в оригинальной истории? Но если я даже воспоминания о том мире не могу вспомнить, то от какой-то «оригинальной истории» в голове давно ничего не осталось.

Если подумать, я ведь с самого начала пытался отделить себя от «Равина», и при этом даже не пытался вспомнить, кто я, как меня зовут, какую жизнь прожил, каким человеком был. Просто смутно считал, что всё вокруг меня фальшивка, даже не задавая лишних вопросов.

Мне ни разу не казалось это странным. И только спустя пять смертей, я начал это замечать.

Я же не полный идиот, и не старик, страдающий деменцией. Невозможно, чтобы мои воспоминания стали так сильно размываться, ведь прошло не так много времени в этом мире…

Погрузившись в эти мысли, я увидел, как в воздухе возникло полупрозрачное окно.

[Соберите концовки. 5/?]

[Полученная награда: Эхо, Послеобраз, Шрам, Призрак, □□]

[Награда: Любовь]

[Желаете принять награду □□?]

Сейчас мне не хотелось смотреть на всё это, поэтому я отмахнулся рукой, убирая полупрозрачный экран в воздухе.

[Желаете принять уже оплаченную награду?]

Экран, который только что померк и исчез, снова чётко всплыл перед глазами. Такого раньше не было, и я, попятившись, задел стол и повалился назад.

Но даже упав, я всё равно видел перед собой полупрозрачное окно, висящее в воздухе.

[Примите причитающуюся вам награду.]

[Да] [Нет]

Я сам не заметил, как, заворожённо уставившись в окно перед глазами, потянулся и нажал «Да».

В это же мгновение передо мной промелькнули образы:

Я еду верхом на коне, глубоко натянув на лицо капюшон плаща. Но я ведь не умею ездить верхом.

А потом – как я собираю тело Серафины, разрубленное пополам, как целых полдня сшиваю её иглой, а потом кладу в неумело сколоченный гроб и закапываю. Я закопал его, легко разрыхлив землю магией.

Но Серафина ведь не умирала у меня на глазах.

Следом – как я собираю изуродованное, едва узнаваемое тело Эстель, искромсанное оружием демонов, складываю его в ящик и предаю земле.

Но Эстель ведь не умирала у меня на глазах.

Дальше – Левина, сидящая в кабинете, улыбается мне светлой улыбкой, что-то говорит. Я качаю головой, и тогда она достаёт из-за пазухи магический камень и глотает его. Через мгновение Левину разрывает изнутри, и в комнате не остаётся ни одного места, не забрызганного кровью.

Но Левина ведь не должна была умереть. Она не могла умереть.

Образы, проносящиеся мимо, и спутанные мысли вдруг вызвали тошноту. Я сорвался с места, добежал до туалета, и меня вырвало сухими спазмами.

— Нгх, Кха! Умнгх…

К счастью, я ничего не ел, так что я ничего не запачкал. Сил подняться не было, и я ещё долго сидел прямо на полу. Даже усомниться в тех образах и чувствах, что только что пронеслись мимо, не хватало энергии.

Так я и сидел в ванной, пока вдруг не раздался звук открывающейся двери, а вслед за ним – знакомый голос.

— Зачем ты меня позвал… Равин? Ты у себя в комнате?

Послышались шаги, вошедшие в спальню. Она приблизилась и остановилась прямо у распахнутой двери в ванную, где меня и заметила.

Передо мной стояла Серафина, глядя дрожащим взглядом. В её руке была белая тряпка, испачканная кровью.

— Р-Равин! Тебе плохо?…

Серафина бросила всё, что держала в руках, и поспешила ко мне.

Лёгкий аромат сирени коснулся кончика носа. От этого подступившая тошнота чуть-чуть отступила.

Я ещё долго ловил её взгляд, полный тревоги, чувствовал, как она мягко касается моей щеки, глядя мне прямо в глаза, и только потом, пошатываясь, я поднялся с пола и плеснул себе водой в лицо у раковины.

— Нет, всё в порядке. А… почему ты здесь?

— Почему? Ты же сам меня позвал Равин.

— …Ах, точно.

— Т-ты ведь не ранен? Не заболел?

— Просто упал и ударился головой. Чуть отдохну – и всё пройдёт.

— Но всё же!…

— Подожди немного, я только умоюсь и выйду.

Серафина всё ещё смотрела на меня обеспокоенным взглядом, но послушно села и стала ждать. За это время я прополоскал рот, быстро почистил зубы и вышел из ванной.

Она сидела за столом, глядя на лежавшее там письмо – как щенок, которому велели ждать возле угощения, не смея даже прикоснуться к нему.

Я сел напротив неё и сказал:

— Это письмо для тебя. Можешь прочитать.

— А… да. П-письмо для меня, значит.

Серафина, с отсутствующим выражением лица, взяла письмо. Она уже собиралась вскрыть его, но вдруг спрятала конверт за пазуху.

— …Не собираешься читать? Только не говори, что выбросишь его.

— Н-ни за что! Я… я у себя в комнате прочитаю.

Она мгновенно ответила мне.

Потом Серафина подняла голову и посмотрела прямо на меня.Мне было слишком неловко спрашивать, почему она так на меня смотрит.

И вскоре Серафина расплакалась. Слёзы текли только из её правого глаза.

— Ч-что… Что случилось?… С правым глазом что-то не так. Кажется, что-то в него попало…

С этими словами Серафина резко поднялась со своего места, словно пытаясь убежать.

—Кажется, сегодня не получится поговорить…

Я тоже поднялся и, подойдя к ней, взял её за руку.

— Р-Равин?

Она удивлённо взглянула на меня.

— Может, сходим вместе как раньше… поедим шоколадное печенье?

— Печенье?..

— Да.

— Х-хорошо.

Серафина, вытирая слёзы рукавом и всё ещё плача, кивнула. Я так и не отпустил её руки и повёл Серафину в сторону шумной улицы.

Правда, я не был уверен, есть ли у меня деньги в кошельке. Давно я не беспокоился о деньгах – всё это кажется немного непривычным.

Улица кипела людьми, полные жизни и энергии. Я чувствовал себя неловко и, словно какой-то деревенщина, только что приехавший в столицу, вертел головой по сторонам.

Серафина, шагая рядом, сначала просто держала мою руку, а потом переплела пальцы и сжала так крепко, что пальцы даже слегка занемели.

С тех пор как мы вышли из общежития и дошли до кафе на оживлённой улице, мы не сказали ни слова. И всё же в этом молчании не было ни неловкости, ни дискомфорта.

В кафе мы заказали напитки, шоколадное печенье и булочку с кремом, который Серафина любила. Мы устроились на тихой террасе.

Официант принёс кофе, тёплое молоко, булочку и печенья. Серафина взяла молоко, но на печенье только смотрела, так и не притронувшись.

— Серафина, не будешь печенье?

Она раскрыла рот, взглянув на меня, и поспешно ответила:

— А… да. Я… я буду. Спасибо.

И начала медленно, крошечными кусочками жевать печенье, словно маленькая птица, клюющая зёрна. Съев половину, она опустила его обратно на тарелку

— Н-на самом деле, я тоже хотела поговорить с тобой.

Будто чувствуя сухость во рту, Серафина сделала глоток тёплого молока, и снова заговорила:

— Я уже сказала отцу и наследнице Эдельгард, что хочу разорвать нашу помолвку.

Она прикусила нижнюю губу. И из прокушенной кожи закапала кровь. Я поднял руку и мягко коснулся её губ, осторожно поглаживая их. Только тогда Серафина медленно расслабилась.

— Р-Равин… нашу помолвку расторгнут. Ты в порядке?

— Нет, не в порядке.

Я улыбнулся, отвечая. Но ни добавлять что-то ещё, ни показывать раздражение не стал. Я не хотел повторения тем бесчисленных утомительных разговоров.

И потому что Серафина, несмотря ни на что, действительно любила меня. Это не было ложью. Не из жалости, и не потому что ей жалко потраченных лет рядом со мной. Она правда любила меня.

— Я… я, похоже, тоже не в порядке. Мне, казалось, что я поступаю правильно, но всё совсем иначе.

Голос Серафины дрожал от сдерживаемых слёз.

След

— Я… я совсем не знаю, что делать.

Голос Серафины отдавался по чашке с напитком, вызывая рябь на ней. Вместо ответа я взял булочку с кремом и откусил немного.

Сладкий, мягкий крем таял во рту.

— Я тоже.

Я не знал, что делать, поэтому сделал то, что первое пришло на ум, но в итоге это меня ни к чему не привело. Стал главой рода, но, движимый только смутной мыслью «нужно хоть что-то делать», просто шёл туда, куда вели, и по итогу – ничего.

Что бы я ни делал – ничего не менялось. С такого человека, как я, и не могло вдруг что-то выйти.

И всё-таки я буду жить, веря, что хоть что-то может получиться. Не всё, но хотя бы что-то.

Мне хочется верить, что Серафина, Левина, Эстель умерли не за какого-то жалкого ничтожества, а за достойного любимого человека.

Проведя ночь с Эстель и начав жить с ней в особняке как муж и жена, я понял одну вещь. Если бы всё коснулось лишь одного меня, дурака, то ещё ладно. Но мои действия рушили всё вокруг.

Особенно Эстель, что была рядом со мной. Она тянулась ко мне, спасала меня, оставалась рядом, а я, словно последняя шлюха, мелочно считал её чувства.

Я думал, что если хочу удержать её возле себя, то обязан хоть чем-то компенсировать. Но если начинаешь взвешивать любовь на весах, назначать ей цену, то это уже не любовь, а сделка.

Выходит, церковь в чём-то была права. То, что я не отпускал Эстель, было в самом деле похоже на грязные проделки мерзкого дьявольского блудника, оскверняющего святую.

И всё же, даже такого меня Эстель любила.

— Кажется, в тебе что-то сильно изменилось…

Сказала Серафина, глядя на меня. Я покачал головой, словно не понимая, о чём она говорит.

— Нет… на самом деле многое изменилось. Просто я, наверное, не хотела это признавать.

Её волосы слегка колыхнулись.

— Может, я слишком потерялась во времени, когда перестала обращать на тебя внимание?

— Не думай об этом. Лучше просто посмотри на улицы. Такое, знаешь, не так уж часто увидишь.

— Но ведь я вижу всё это каждый день.

Ответила Серафина, смотря на город за окнами. А я вспомнил улицы, где стояла лишь пустота и тишина, где лица прохожих искажались одними лишь муками и страданием.

Разумеется, это случилось по моей вине. Но сейчас всё выглядело умиротворённым.

Даже если это всего лишь мгновение перед крахом, сейчас – всё в порядке. Пока что в порядке.

Демоны придут. Сейчас всё кажется мирным, и никто и подумать не может, что они вторгнутся… но они придут.

— Равин.

Серафина позвала меня, глядя на влюблённые пары на улице.

— Почему, когда я смотрю на тебя, мне всегда видится, как ты умираешь?

— …Видится, как я умираю?

— Да. Всегда. Всё кажется настолько ужасно реальным, что трудно поверить, будто это просто сон.

Я тоже вспомнил свои собственные смерти. Даже для меня самого они были такими жалкими и безобразными, что мне не хотелось их вспоминать.

Я чувствовал себя проклятым человеком, приносящим лишь несчастья окружающим. И как только я сознательно подумал «проклятый» – мысли вдруг померкли, будто в голове пробежали помехи.

— Войдя в твою комнату, я вижу как Левина держит тебя в объятиях, а в твоей голове зияла дыра. И когда я спросила её, что она делает, то она просто подняла на меня взгляд и улыбнулась.

В её глазах на миг мелькнула кровожадность.

— Закрыв глаза и снова их открыв – ты висишь передо мной, повесившийся. Сжимаю веки, чтобы не видеть, а когда снова открываю – ты уже корчишься в огне.

Серафина тихонько всхлипнула.

— Запах крови, гниения и горящей плоти. Всё ощущалось слишком реальным.

Лицо Серафины становилось краснее.

— Поначалу я думала, что это просто обычные кошмары. Но возможно Бог меня просто наказывает за то, что я так небрежно с тобой обращалась… За то, что в мыслях каждый день думала о том, что с твоей смертью я стану свободной…

После последних слов она какое-то время молчала.

— Мне однажды привиделось, как ты женишься в церкви на другой девушке.

Произнесла она, сдерживая слёзы.

— Это ведь наверняка сон… но даже если это сон, моё сердце болело по-настоящему. Место у алтаря рядом с тобой должно было быть моим, но там стояла какая-то невероятно красивая девушка. Мне было больно. Больнее, чем когда я видела твою смерть. Смешно, не правда ли? Накручиваю себя из-за каких-то снов.

С её губ сорвался смех, который больше походил на плач.

— А самое смешное, когда отец завёл речь о тебе и сказал, что пора бы расторгнуть помолвку, я кивнула. И когда наследница Эдельгарда, получив весточку от отца, с улыбкой спросила меня – правда ли это, – тоже кивнула. И вот я сижу здесь.

Я смотрел на Серафину и изо всех сил старался не выдать своих чувств.

— Я всё держала в себе и не хотела ничего говорить…

Ведь всё, что было раньше, уже стёрлось.

— Но даже после того, как высказалась, всё равно легче не стало.

Так мы с Серафиной ещё долго сидели в кафе. Мы не говорили. Только шум улицы да редкий звон чайных чашек висели между нами.

Перед тем как подняться, Серафина тихо сказала:

— Я не хочу с тобой расставаться. Мне кажется, если уйду от тебя, то буду жалеть об этом всю жизнь.

— Тогда, нам обоим надо постараться, чтобы мы не расстались.

Она едва заметно кивнула.

Когда мы расплатились и вышли, мой кошелёк стал пустым, но я не выдал этого. Лёгкость в кармане странным образом перекликалась с лёгкостью на сердце.

Дорога обратно, в отличие от пути в кафе, казалась немного тяжелее. Я начал размышлять о произошедшем.

Даже делая шаг к смерти, Серафина не просила у меня любви.

Ради неё, ради Эстель, и даже ради Левины я должен был что-то сделать.

Я тоже хочу подарить им любовь. Я хочу полюбить их, не ожидая ничего взамен. Как Эстель, которая была готова отдать всё ради меня.

Мысли вроде: «раз я сделал для тебя столько, то отплати мне за это» или «раз я тебя полюбил, то ответь взаимностью» – даже приходить в голову не должны. Один раз такой жизни мне было достаточно.

Я проводил Серафину до самой её комнаты.

Сжав переплетённые пальцы ещё крепче, я прижался к ней и аккуратно толкнул к двери. Её спина коснулась холодного дерева.

— Я тоже совсем не знаю, что мне делать

Я наклонился ближе, почти касаясь её лицом.

— Р-Равин. А… а если кто-то увидит нас здесь?

Серафина смущённо покраснела и посмотрела прямо на мои губы. И хотя слова звучали как предостережение, сама она приблизила лицо. Её глаза дрогнули.

Когда её губы почти коснулись моих, я, немного дразня её, уклонился и приблизил свои губы к её уху.

— Ты говорила, что видела, как я умираю.

От моего шёпота Серафина вздрогнула.

— По крайней мере, я не умру так же, как в твоих видениях.

Сказав это, я отстранился от неё и, оставив слова «спокойной ночи», развернулся и ушёл.

****

Вернувшись в свою комнату, я начал долго упражняться с заклинаниями, занимаясь магией.

Так я тренировался несколько дней. Выпивки и сигарет уже не требовалось, чтобы убить время. Занимаясь магией, я всё равно в какой-то момент начинал харкать кровью и падал в обморок, так что на алкоголь просто не оставалось места.

И, что удивительно, мне это даже не казалось тяжёлым. Более того, появлялось ощущение, что я начал достигать хоть каких-то малых успехов, и это приносило странное удовольствие.

Я зажигал огонь в ладони, вызывал капли воды, поднимал ветер. Уже не такие крошечные, как раньше, но всё ещё не впечатляющие.

Те ослепительные заклинания, о которых я читал в книгах, и что показывали Левина с Серафиной, оставались для меня недосягаемыми. Я всё ещё выдыхался и терял сознание, пытаясь разжечь костёр. Но, по крайней мере, теперь я мог хоть немного походить на жалкого, но всё-таки мага.

Ощущение того, как мана собирается и рассеивается на кончиках пальцев, стало уже привычным.

Иногда, если переусердствовать, кожа на шее слегка трескалась, появлялись раны, и я валился без сознания, харкая кровью. Но после всех тех безуспешных попыток теперь у меня наконец-то что-то начало получаться, и это чувство выполненной работы переполняло меня.

Игнорируя вкус крови во рту, я удерживал заклинание, парящее над ладонью.

*Тук-тук*

Вместе со стуком дверь приоткрылась. На пороге стояла уставшая Левина

Она вошла в комнату и, заметив парящее у меня над рукой заклинание, расширила глаза. Её шаги остановились.

— Ты… к-как ты это сделал?…

Её голос дрожал.

— Хранилище запретных книг? Но всё равно ты не мог бы сделать это сам.

Она медленно подошла. Её шаги нарушали тишину комнаты.

Заклинание на моей ладони, едва держась, дрогнуло в такт её шагам, а затем рассыпалось, словно свеча перед ветром.

Левина подошла вплотную и схватила меня за запястье. Её руки были холодны, как лёд.

— Как это произошло?

Я не знал, что ответить. Рука Левины, сжимающая моё запястье, дрожала, и эта дрожь передавалась мне по руке.

— Только не говори мне, что ты связался с еретиками или демонами. Не смей это никому говорить, слышишь?

Я не ожидал увидеть, как зрачки Левины дрожат в этот момент.

— Хотя нет… даже если это правда, то можно ещё пока покаяться. Но никому не рассказывай об этом.

— А мне не поверят, если я скажу, что сделал это сам?

— Ты не мог. С твоей жизнью, с твоим прошлым – это невозможно.

Левина шумно выдохнула и чуть отступила. Но запястье не отпустила.

— Ты ведь никому больше это не показывал?

— …Нет.

Тогда её пальцы разжались. Запястье горело – след от её хватки так и остался красным отпечатком на коже.

Она устало провела руками по лицу, оглядела комнату и негромко сказала:

— Всё же… хоть убираешься иногда.

След

— Так зачем ты вообще практикуешь эти заклинания? Ты ведь даже не состоишь в факультете магов.

Левина села на диван, закинув ногу на ногу, и снова заговорила. Её голос как всегда был резок, словно острые края стекла.

— Ты же знаешь, что умер человек?

— Знаю. И что?

— Даже если это сделал не ты, слухи говорят обратное, Равин.

Я достал из кармана сигарету. Слегка прикусил край, зажёг его и глубоко затянулся.

Дым я выпустил в сторону Левины. Он медленно разошёлся, словно тонкий занавес, разделяющий нас.

Левина не стала отмахиваться и даже не поморщилась. Она просто продолжала смотреть на меня.

Спустя некоторое время – возможно, потому что у неё горло пересохло – она взяла мой стакан с водой и сделала глоток.

— Равин, скоро тебя выгонят и из рода. И больше ты не сможешь прикрываться именем Эдельгард.

— …

Недовольная моим молчанием, она с ещё большим энтузиазмом продолжила сыпаться словами. Словно ребёнок, который, глядя фильм уже не в первый раз, возбуждённо рассказывает то, что будет дальше.

— А если вздумаешь пожаловаться отцу, то и деньги, что тебе исправно присылают, больше не получишь. Стоит мне только услышать, что ты опять устроил скандал – я сама добьюсь того, чтобы тебя выгнали и из академии.

Её слова вызвали у меня кривую усмешку. Перед глазами наложились два её образа – та Левина, что говорила мне «ты должен любить меня», и эта, что сидела передо мной сейчас.

Она ведь и сейчас должна думать также, верно?

Левина оставалась прежней, сколько бы раз я ни умирал. Совершенно не менялась.

И на этот раз, глядя на её упёртое лицо, я невольно снова усмехнулся. Левина чуть приподняла бровь, и в её взгляде мелькнуло раздражение.

— Что смешного? Неужели до сих пор не веришь? Думаешь, тебя не смогут выгнать?

Она кончиком пальца слегка коснулась края стакана на столе.

— Кстати, семья Беллуж изъявила желание разорвать твою помолвку с Серафиной.

От её слов я вспомнил Серафину, с которой встречался несколько дней назад. Даже если я окажусь выброшенным на улицу, разве она не придёт ко мне сама?

— Думаешь, мы так просто расстанемся, только потому что так кто-то сказал? Это будет труднее, чем ты думаешь.

— Ты считаешь, что эта девочка, которая только и может, что метаться от одного мнения к другому, сделает что-то ради тебя?

На эти слова я лишь усмехнулся. Ведь я сам своими глазами увидел, на что Серафина готова ради меня. Готова на столько многое, что отрицать это невозможно.

Левина, заметив мою реакцию, на миг уставилась на меня, а затем крепко сжала бокал. Настолько крепко, что костяшки на её пальцах побелели.

— Так что перестань тратить время на всякую ерунду вроде магии. Твоя задача – быть тише воды и ниже травы, как раньше, и спокойно закончить академию. Тогда я сначала позволю тебе жить в флигеле, а когда стану главой рода – найду тебе подходящую должность подле себя.

— Нет.

— Что?

Левина удивлённо посмотрела на меня.

— Я сказал, нет.

Я затушил почти докуренную сигарету о пепельницу, сунул в рот новую и прикурил. Без этого, находясь рядом с Левиной, порой было сложно держать себя в руках.

— Ты вообще понимаешь, в каком положении находишься?

— Ещё как понимаю.

— Тогда!…

Когда Левина попыталась повысить голос, я с размаху опрокинул стоявший перед ней стол. Стеклянный стакан упал на пол и разлетелся вдребезги, а стол перевернулся набок. Я схватил Левину за воротник и рывком поднял с дивана.

— И что? От того, что я прекрасно понимаю ситуацию, ничего не изменится.

— Равин, разве я тебе всегда не повторяла? Ты должен знать своё место.

Левина вцепилась в моё запястье, пытаясь вырвать руку, что держала её за одежду.

— Я ведь только что сказала, что готова взять тебя под своё крыло. Так что тебе незачем самому лезть куда-то и что-то предпринимать.

— Мне это не нужно.

Я швырнул Левину на кровать, разжав хватку.

— Даже если меня изгонят из рода, ты всё равно будешь искать меня, потому что будешь беспокоиться обо мне.

— Думаешь, я стану заботиться о таком позоре семьи, как ты? Хватит нести эту чушь.

Она, уперевшись на кровать, попыталась подняться. Спутанные пряди волос закрыли её лицо.

— Да кто бы стал беспокоиться об отпрыске шлюхи, который даже не знает своего места…

Я ударил Левину по щеке, и её голова резко откинулась в сторону. Ладонь неприятно занемела.

Я выплюнул сигарету на пол и, оттолкнув Левину, которая пыталась подняться с кровати, навалился сверху.

Впрочем, именно такими всегда и были наши отношения. Просто за год, что мы, как мне казалось, сблизились, я на мгновение позабыл об этом.

— Ты… что… с ума сошёл?

Левина пыталась оттолкнуть меня от себя, но я не сдвинулся.

Я коснулся её щеки, на которой ещё оставался след моего удара. В памяти всплыло, как часто её рука ласкала моё лицо.

— Нет, сестрёнка же всё равно будет обо мне заботиться.

С этими словами я положил большие пальцы на её горло и медленно начал давить.

Глаза Левины расширились. Через её бёдра я ощущал, как она в отчаянии лупит ногами по кровати.

Стоило мне ослабить хватку, и она закашлялась, хрипло втягивая воздух.

— Кха… кха!.. Думаешь, если будешь так делать, что-то изменится?

Я снова сжал её горло и, наклонившись к самому уху, прошептал:

— Кто знает… может, многое и изменится. Ведь ты на самом деле не ненавидишь меня.

Когда я отпустил пальцы, Левина жадно втянула воздух. Её затуманенный взгляд блуждал по пространству.

— Ххааа… кхаа … т-ты… ты правда… Равин?

— А кем же ещё я могу быть.

— Пусть за эти годы ты и изменился, но… ты всегда слушался меня.

Я сжал ладонью лицо Левины, собирая её щёки вместе – так, что она стала похожа на утку.

— А вот ты совсем не изменилась, чёртова сука.

У Левины из глаз покатились слёзы. Она, обессиленно, пыталась меня оттолкнуть. И когда её она отмахивалась рукой, кулак скользнул по моей щеке.

— …А.

Коснувшись моего лица, она замерла.

Длинный ноготь оставил на моей щеке царапину, из которой выступила тонкая струйка крови. Я машинально стёр её с лица.

А затем ударил Левину по щеке. Снова сжимая её горло, я почувствовал, как она ухватилась за моё запястье. Но её сопротивление стало куда слабее.

Я наклонился ближе, почти вплотную к её лицу.

— Что бы я ни сделал, ты всё равно будешь меня любить, сестра. Ведь кроме семьи никто не станет любить такого мерзкого, отвратительного и жалкого человека, как ты.

Левина едва заметно дрожала губами, словно хотела что-то сказать. Её рот то открывался, то закрывался, но по итогу ничего не выходило. Лишь тихий, прерывистый выдох срывался наружу.

— Ведь кроме меня тебя никто не поймёт. Разве не так?

Пустую комнату заполняло только её сбивчивое дыхание.

И пока она так лежала, я сунул в рот новую сигарету и закурил.

— Так что, если я попрошу денег – давай их без вопросов. Мне плевать, разорится наш род или нет.

Я выпустил дым ей прямо в лицо. В мутной завесе её зрачки дрогнули.

От едкого дыма у неё снова навернулись слёзы, и её серые глаза стали влажными. Отчего-то мне показалось, что этим тусклым серым глазам идут слёзы.

— Если твоя мать будет мешаться, то ты должна будешь избавиться от неё, как только я это скажу. Мне всё равно, что с тобой будет, когда станешь главой рода.

Левой рукой я сжал её шею, а правой – погладил по голове. Шелковистые волосы мягко стекали сквозь пальцы.

— Я не стану возражать, если ты будешь помогать этой псине по имени Кайл, или оказывать ему поддержку. Но если он пойдёт против меня – нравится тебе это или нет, ты встанешь на мою сторону, даже если из-за этого тебе придётся опозориться.

— Ты... ты думаешь... что я...

Голос Левины дрожал.

— Даже если я ударю тебя, начну душить, даже если попытаюсь убить тебя или, как всегда боялась твоя мать, захочу отнять место главы семьи – ты всё равно сделаешь всё, что я попрошу, верно?

— А если не сделаю… что тогда?

Левина, с глазами, полными слёз, попыталась усмехнуться, выдавив из себя что-то вроде насмешки. Но голос у неё так сильно дрожал, что её сложно было воспринимать всерьёз.

— Я возненавижу тебя. По-настоящему.

Левина, прикусив губу, молчала подо мной. Лишь слёзы скатывались по её щекам.

Я сидел рядом и не прекращал гладить её по голове.

Она лежала на кровати, ничего не делая. Постепенно дрожь в её губах и в теле затихала. И вскоре она закрыла глаза.

Левина медленно повернула голову. Но не для того, чтобы уйти от моей руки – напротив, её тело ещё сильнее прижалось, ища ласку.

Её губы слегка разомкнулись, выпуская едва слышный вздох. Сбитое дыхание постепенно выровнялось, и в тишине послышался его спокойный, размеренный ритм.

А её пальцы поверх одеяла медленно шевельнулись, будто собираясь вцепиться в ткани. Но вместо этого она схватила мою руку, всё ещё гладившую её по голове, и долго не отпускала.

Левина, отвернувшись ко мне спиной, продолжала крепко держать ту самую ладонь, не собиралась её отпускать. Тем временем сигарета почти догорела, и я просто стряхнул конец пальцем и бросил её на пол.

След

Левина, крепко сжимая мою руку, заснула, издавая тихое урчащее звучание, похожее на мурлыканье кошки. Будить её и говорить, чтобы уходила, не хотелось.

Даже во сне её лицо оставалось чуть нахмуренным. Если подумать, всего за несколько лет, черты её лица слегка изменились. Тогда оно было измождено сильной усталостью.

Я осторожно поднялся с кровати и накинул на неё одеяло, которое лежало рядом.

Затем медленно открыл и также медленно закрыл дверь, чтобы она не скрипнула. В коридоре царил полумрак, освещённый лишь тусклым светом лампы.

В этот момент рядом приоткрылась дверь, и из-за неё выглянуло знакомое лицо.

— Ты… теперь и девушек бьёшь?

Это была девушка из соседней комнаты. Голос её звучал лениво, будто она только что проснулась.

— Похоже на то.

Мне совсем не хотелось оправдываться.

Она, похоже, поняла это по-другому, и на лице проступил лёгкий румянец.

— Хоть бы окна закрыли или потише были бы. Я же только собралась спать, а тут так напугали.

Она прикрыла свой маленький зевок. На такие слова и возразить было нечего.

— Прости.

Она смутилась, по-детски почесала щёку указательным пальцем и наконец заговорила.

— …А, да. Извинения приняты.

Девушка откашлялась, словно прочищая горло, и спросила:

— Кстати, правда, что тебя из семьи выгоняют?

— Кто знает. Может, выгонят, может, нет.

— Поскорее бы выгнали. Не надо будет тогда беспокоиться о шуме перед сном.

— …

— Это шутка.

Она замахала рукой, чтобы я перестал на неё странно смотреть. Потом, немного подумав, достала из кармана конфету и бросила его мне.

Дверь снова открылась лишь на чуть-чуть, и конфета снова ударилась о створку и падала на пол, но я успел поймать её на лету.

Сорвав обёртку и закинув в рот, почувствовал лимонный вкус– кислый и сладкий одновременно.

— Вкусно.

— Как ты его поймал?

Спросила девушка, её глаза чуть расширились.

— Мне показалось, что ты её точно уронишь.

Она посмотрела на меня так, будто перед ней стоял чудак, а потом закрыла дверь. Перед самым закрытием петли тихо скрипнули.

Я, перекатывая конфету во рту, неторопливо направился к саду возле церкви.

Холодный ночной воздух скользил по щеке. Я долго шёл вперёд, пока не опустился на подходящую скамейку.

Вокруг не было ни души.

Я поднёс к губам сигарету, щёлкнул огнём и затянулся. Белый дым растворился в ночном воздухе.

Затем я сотворил на ладони россыпь водяных капель. Внутри оставил пустое пространство в них, зажёг в нём огонёк и, закружив их в воздухе, стал играться.

Почему-то академия теперь казалась незнакомой.

Те студенты, что проходя мимо перешёптывались обо мне; преподаватели, которые непременно дёргали именно меня, если я случайно дремал на уроке; люди, сторонившиеся так, будто от одного разговора со мной можно подхватить какую-нибудь заразу…

Думая, что все они либо погибли от рук демонов, либо забились куда-то и в страхе встретили свой конец, я ощущал странную тяжесть на душе.

Впрочем, неудивительно. Ведь из-за меня столь могущественная и великая святая держалась только рядом со мной, исключительно ради моего счастья.

И всё же, об этом я не жалею.

Наверное, потому что я по натуре такой – порочный, дрянной ублюдок, сын шлюхи, полукровка, – мне никогда особенно не было дела до подвигов доблестных дворян, магов, мастеров мечей, рыцарей на передовой.

Даже когда простолюдины рвали жилы и кричали о великой цели во имя человечества, всё это не находило у меня отклика.

Плевать, дохли ли простолюдины или с голоду умирали солдаты, которые якобы сражались за людей, – какое мне до них дело.

Так же как моя смерть для них ничего не значит, так и их смерть для меня не имела особой цены.

Но смерть Эстель… может, для других она ничего не стоила, но для меня имела значение. Даже идя навстречу смерти ради человека, которого все ненавидели, она вела себя так, будто совершает благое дело.

И именно поэтому мне нужно было стать человеком, жизнь которого будет соответствовать её жертве.

Смерть Серафины была трагичной. Она слишком похожа на меня, который вечно делает неверные шаги, спотыкается об них, падает и в конце сдаётся. Теперь, когда я оглядываюсь на прошлое, мне всё больше кажется, что я выбирал лишь самые худшие выборы.

Что до Левины… об этом мне не хочется особо говорить. Казалось, мы вроде бы сблизились. Думал, что хоть немного поняли друг друга, но вернувшись в прошлое и увидев её в таком виде – становится как-то грустно.

— Эй, разве можно курить в таком месте? Подумай и о людях, которые тут живут.

За спиной раздался тихий голос. Я вздрогнул и, не вставая со скамьи, резко обернулся. Хотя я её не искал, Эстель стояла прямо там.

Стоило мне взглянуть на неё – и наши глаза встретились. Эти алые, пронзительные глаза.

По щеке скатилась слеза. Я лишь увидел её – и слёзы сами потекли. То ли от вины, то ли от того, что так сильно хотел снова её встретить – я уже не мог разобраться, мысли рассыпались, оставив мой разум пустым, словно белый лист.

Я было поднялся и хотел крепко обнять её, но замер на месте. Ведь для неё я был незнакомцем, и это осознание кольнуло так мучительно, что слова застряли в горле.

Казалось, если я сейчас хоть что-то скажу – сорвусь и заплачу.

Эстель, видя мои внезапные слёзы, выглядела растерянной.

— С тобой всё в порядке? Тебя девушка бросила или что-то типа того?

Эстель в шутливой манере бросила эти слова и подошла ближе, но, встретившись со мной взглядом, остановилась. Свет бил ей в спину, и, потому, мне сложно было разглядеть её лицо.

Её шаги замерли.

— …Равин?

Голос прозвучал тихо, но отчётливо.

— Точно… твое имя было Равин, да?

Пробормотала Эстель. Её брови слегка сдвинулись.

— Мы… где-то встречались? Я не помню, чтобы видела тебя раньше.

На ней была белая ряса священницы. Алые глаза и белоснежные волосы делали её образ заметным даже в тусклом свете ночных фонарей.

А может, дело было в том, что я провёл с Эстель столько времени вместе, что теперь мог бы узнать её даже по одному лишь силуэту. Мне хотелось подойти и сказать, что хотел увидеть её.

— Всё же мне кажется, что мы точно где-то встречались.

Произнесла Эстель, приближаясь.

— Не слишком ли банальный предлог, чтобы подкатить к одинокому парню посреди ночи?

Сказал я с натянутой усмешкой. Мой голос слегка дрожал.

— Надо же хоть разок попробовать. А то обычно это за мной все в округе бегают. Моё лицо тебе ни о чём не говорит?

Где-то внутри словно что-то сжалось, но я с усилием сглотнул, глубоко затянулся и выдохнул дым, успокаивая себя. Затем достал из кармана дешёвую сигарету и протянул её Эстель, которая явно не собиралась уходить.

Она слегка усмехнулась и взяла её.

— Может, и тогда мы встретились вот так же?

— Вряд ли.

—У меня огонька нет.

Добавила Эстель, зажимая сигарету губами.

Я подошёл ближе, сотворил на кончиках пальцев маленькое пламя и поднёс к её сигарете.

— Ты что, маг? — глаза Эстель чуть расширились.

— Нет, не маг,

— Тогда кто? Где же я тебя видела?

— …

— Раз моё сердце так щемит… может, ты еретик или демон?

Эстель шагнула ближе, и её кулак мягко коснулся моей груди. Раздался лёгкий, едва слышный стук.

— Шучу.

Прошептала она.

— Как-то… удивительно спокойно рядом с тобой.

— Может, потому что даже дешёвый табак остаётся табаком.

Ответил я и сделал шаг назад, отдаляясь от неё.

— Наверное, мы пару раз пересекались в доме Эдельгард.

— А, так это ты тот самый дурно известный дебошир, про которого говорят, что только лицом вышел … Но, знаешь, не похоже, что ты такой уж никчёмный.

Сказала Эстель и незаметно провела рукой у глаз. Слёз при этом видно не было.

— Ты ведь знаешь, кто я?

Спросила она.

— А кто тебя не знает?

— И всё равно не склоняешь голову? Не чувствуешь за собой грешок?

С этими словами Эстель внезапно рассмеялась, хотя слышать от неё таких шуток никто не хотел бы. И всё же её смех тихо разлился по ночному саду.

— Кстати, раз уж так судьба свела нас, не хочешь иногда встречаться по ночам? Думаю, кроме тебя никто не захочет со мной вот так поболтать и покуривать.

А ведь мы уже делали это. Проводили вечера вдвоём в церкви. Даже шептали друг другу нежные глупости.

Воспоминания об этом никуда не исчезли, они всё ещё продолжают жить в виде оставшихся обрывков следов – и, наверное, именно это самое мучительное. Ведь никто их не видит, кроме меня…

Я не ответил. Эстель села напротив, закурила и посмотрела на меня.

Выкурив сигарету, она как ни в чём не бывало жестом попросила ещё. Я молча протянул ей новую – она подождала, пока я поднесу к ней огонь.

Эстель медленно выпустила белый дым, который плавно рассеялся между нами.

Она молчала. И я молчал.

Мы лишь сидели выпускали клубки дыма. Я на секунду подумал, кто же потом будет убирать все эти окурки, но ведь всегда находились люди, что ходят туда-сюда и поддерживают порядок – так что я просто складывал в одно место, чтоб им удобнее было потом убрать.

Её красные глаза в темноте светились, будто тлеющий кончик сигареты. Движение, с которым она подносила сигарету к губам, было медленным, но удивительно естественным.

Когда мы выкурили уже немало, я открыл пачку – там осталось всего две штуки.

Эстель достала обе. Одну зажала зубами и слегка качнула, словно прося прикурить.

Я поднёс огонь, и, когда сигарета загорелась, она протянула её мне. Свою же зажгла спичкой, вытащив коробок из кармана.

*Вспых*

Звук вспыхнувшей спички прозвучал резко.

Я невольно усмехнулся. А ведь минуту назад она говорила, будто ей нечем поджечь сигарету.

— Я найду тебя. Где ты живёшь?

На эти слова Эстель не ответила «в церкви», а лишь покачала головой.

— Нет, я сама к тебе приду. Просто скажи, где твоя комната.

Сказала она, подойдя ближе и словно само собой разумеющееся провела ладонью по моей щеке.

А потом, будто сама удивившись собственной естественности, замерла и долго смотрела на свою правую руку.

— Или, может, просто переберусь к тебе… Мне уже тошно в церкви находиться.

След

Вернувшись в комнату, я обнаружил её пустой.

Опрокинутый стол стоял на своём месте, осколки разбитого стакана аккуратно убраны, одеяло было ровно застелено.

Похоже Левина привела комнату в идеальный порядок, прежде чем вернуться к себе. От неё остались лишь лёгкий шлейф духов.

Со странным чувством, я сел на край кровати и вновь сотворил заклинание.

На ладони возникла крошечная водяная сфера. Она, дрожа, тянулась из стороны в сторону, пока не обрела устойчивую форму.

Стоило зажечь внутри искру, как шарик превратился в крошечный фонарь, мягко мерцающий в темноте.

Потом я развеял его по воздуху. Светящиеся капли на миг рассыпались вокруг, но вскоре исчезли бесследно.

Я лёг на кровать и уснул. Больше мне ничего не снилось.

Наверное, иногда можно позволить демоническому клинку отрубить мне голову. Странно всё это – голова, забитая тревогами, как будто бы немного пришла в порядок.

А на следующее утро меня разбудил стук в дверь.

*Тук, тук*

Стук в дверь был нерешительным, словно человек по ту сторону колебался.

Я, ещё не до конца проснувшись, поднялся и открыл. Передо мной стояла Серафина.

Она выглядела измождённой: мятая одежда, лицо бледное, будто без капли крови. Казалось, что за всю ночь она так и не сомкнула глаз.

— Д-доброе утро, Равин.

— Для тебя оно вряд ли доброе.

Я впустил её в комнату, налил чашку дешёвого чая и усадил на диван.

Она молча села и сделала глоток. Рука, державшая чашку, заметно дрожала.

— Что случилось?

Серафина поставила чашку и ненадолго замялась.

— Э-это… мне неловко это говорить…

Голос её осекся. Она долго колебалась, но потом, будто решившись, заговорила:

— Равин… не мог бы ты найти мне место, где я могла бы ненадолго пожить?

Слова прозвучали так тихо, что их едва можно было расслышать.

Я задумался, смогу ли вообще помочь, но, вспомнив вчерашнюю реакцию Левины, решил, что способ найдётся. В крайнем случае можно будет отдать эту комнату Серафине, а самому перебраться к кому-нибудь или даже жить вместе с ней.

— Хорошо. Попробую что-нибудь придумать.

На лице Серафины мелькнуло небольшое облегчение. Она снова подняла чашку и сделала глоток чая.

— Э-эм… Равин, помнишь то, что ты всегда куришь?... Я могу попробовать?

— Зачем?

— Ну… ты ведь говорил, что это помогает, когда тебе становится тяжело.

Серафина сказала это, не поднимая взгляда от пола.

Я было потянулся к карману за сигаретой, но вспомнил, что вчера с Эстель мы докурили всё.

Так что я встал, открыл ящик стола, достал новую пачку, распечатал и протянул ей одну сигарету.

Серафина неловко взяла сигарету. Она вертела её в пальцах так неуверенно, словно держала в руках вещь, которую видела впервые.

Когда я щёлкнул пальцами и зажёг маленькое пламя, поднеся его к кончику, она вздрогнула и удивлённо посмотрела на меня.

— Я, кажется, помню… как тебя заставили бросить магию, а за то, что ты тайком пытался пользоваться ею, однажды так наказали, что я тебя даже не видела какое-то время? Ты с того дня перестал заниматься магией, разве нет?

— А, недавно попробовал снова, и как-то получилось.

— Но… так не бывает. Однажды бросив практику, во взрослой жизни уже не получится колдовать. Мана в теле застывает, ты ведь и сам должен понимать.

Голос Серафины дрогнул. Я не стал отвечать и аккуратно сменил тему:

— Серафина, смотри. Ты дала огню погаснуть. Надо держать сигарету в зубах и втянуть воздух – тогда он разгорится.

Она немного замялась, но всё же сжала губами сигарету и осторожно вдохнула. Красный уголёк вспыхнул, и вместе с ним поднялось облачко белого дыма.

— Кхе, кхе, кхе!!

Стоило ей вдохнуть дым, как её охватил сильный кашель. В глазах выступили слёзы.

Когда кашель стих, она какое-то время выравнивала дыхание, затем, не говоря ни слова, уставилась на сигарету в руке. Тонкая струйка дыма поднималась вверх и растворялась в лучах утреннего солнца.

Серафина снова поднесла её к губам. Теперь куда осторожнее.

Она сделала крошечную затяжку, подержала дым во рту и медленно выпустила его наружу.

Её взгляд следил за тем, как он рассеивается, а плечи едва заметно дрожали.

Потом она отложила сигарету и, ощущая жжение во рту, потянулась к чаю. Рука, державшая чашку, дрожала.

Она смочила губы и снова поставила чашку на стол. Белый фарфор издал тихий звон при соприкосновении с деревом.

Серафина поднялась со своего места и подошла к окну.

Утро в академии было спокойным. Сквозь стекло видно, как студенты смеются и болтают, проходя мимо.

Она прислонила лоб к окну.

Холодное стекло коснулось кожи, её спина едва заметно вздымалась – казалось, она задержала дыхание.

Долго простояв так, Серафина вернулась к столу. Погасила сигарету в пепельнице и посмотрела на меня.

Её глаза были слегка красноватыми, а на губах застыла слабая улыбка, будто она пыталась сдержать слёзы.

Я не сказал ни слова. Она явно ждала, что я начну разговор, но я слишком хорошо помнил, сколько раз мои неосторожные слова уже ранили её.

— Кажется… курение это не моё.

Голос у неё был охрипший, видно, как сильно обжёг её первый опыт.

— Тяжесть и удушье никуда так и не ушло.

— Может, просто попробовала недостаточно.

Она подняла голову.

— Да, наверное, недостаточно… И я сама недостаточно оправдала ожиданий… поэтому меня отрекли от семьи.

— Из-за истории с разрывом помолвки?

— Да.

— То есть и твою нынешнюю комнату, твоя семья…

Она молчала.

— Просто скажи им, что разорвёшь помолвку со мной.

— Я… я… Как я могу поступить так с тобой?

— Серафина.

Тихо позвал я.

Она подняла на меня потерянный взгляд, а затем, перескочив через стол, стремительно бросилась в мои объятия.

*Дзынь!*

Я услышал звон разбившейся посуды, кажется она зацепила ногой чашку или чайник. Стул опрокинулся, и мой затылок ударился о пол.

Но боли почти не было – куда сильнее меня ошеломило другое.

Серафина навалилась на меня, вцепившись в плечи так, словно хотела их раздавить. Из её правого глаза катились слёзы, а на лице застыло искажённое, почти безумное выражение.

— Не в этот раз… только не в этот раз. Я больше не вынесу, не хочу снова это видеть.

И, сказав это, прижалась к моей шее, слегка прикусив кожу. Я ощутил, как её зубы сжались ближе к области ключиц.

Когда она, обнимая меня, потянулась губами к моим, я не оттолкнул её. Наоборот, прижал к себе ещё крепче и, отведя лицо в сторону, резко вцепился зубами в её мочку уха.

— Кья-ах!…

Она коротко вскрикнула и дёрнулась всем телом. И лишь на миг расслабившись, она тут же резко выпрямилась.

Её глаза, наконец, вновь чуть оживились.

— …Равин?

Произнесла она, озираясь вокруг. Затем её взгляд упал на меня, лежащего под ней, и лицо вспыхнуло ярким румянцем.

— Э… э-это я… я вовсе не такая.

Пробормотала Серафина.

Я не ответил. Лишь медленно выбрался из-под неё и поднялся на ноги.

Наклонившись, я начал собирать осколки разбитого стекла. Серафина тоже поднялась и молча присоединилась.

Мы не сказали ни слова, просто вместе, в тишине, складывали осколки в кучу.

— Так когда ты собираешься переселиться?

— Думаю, через пару дней уже придётся оставить нынешнюю комнату. Отец очень разозлился, так что он, наверное, попытается выселить меня как можно скорее.

Теперь её голос звучал гораздо спокойнее.

— Я попробую узнать, нельзя ли тебе временно занять комнату для прислуги. Пусть она маленькая, но хотя бы одноместная, сойдёт?

— А… да! Спасибо, Равин.

Оживлённо сказала она. На лице появилась лёгкая улыбка.

— Но всё же… что ты такого сделала, что тебя аж выгнали?

— А… э-эмм… я должна обязательно отвечать?…

Серафина никак не могла усидеть спокойно – пальцы то и дело шевелились. Встретившись со мной взглядом, она тут же отвела глаза и наконец ответила:

— Особняк… я наполовину его разрушила.

— Особняк?…

— Не знаю, почему, но в тот день заклинания с такой лёгкостью были такими мощными… будто я вдруг стала каким-то архимагом.

Серафина, почесав щёку указательным пальцем, неловко усмехнулась.

— Всю жизнь я была послушной дочерью, но стоило мне попросить всего лишь оставить меня с тем, кого люблю, отец разозлился ещё сильнее и начал оскорблять тебя. А затем и меня, поливая теми же словами, что и тебя…

Говоря это, она то ли от злости, то ли от печали прикусила нижнюю губу.

— Поэтому я и хотела просто немного в ответ сорваться… а в итоге спалила все пшеничные поля вокруг особняка. Я попыталась тут же потушить… но огонь не гас, и особняк рухнул.

Я продолжал кивать на её слова, пытаясь её утешить и поддержать. Но в голове я уже крутил мысль: как в дальнейшем отреагировать так, чтобы не попасть под раздачу.

След

Серафина крепко обняла меня и тут же, почти бегом, выскочила из комнаты. Дверь за ней закрылась, и в коридоре отозвался глухой удар.

В комнате остались лишь лёгкий аромат сирени и неловкая тишина.

Я сразу решил, что её просьбу о новой комнате нужно решить как можно быстрее. Поэтому потянувшись, я начал поправлять одежду.

Над грудью немного пощипывало. Засунув руку под рубашку, я заметил на кончиках пальцев следы крови. Приспустив воротник, увидел на коже чёткий след её укуса.

Тяжело выдохнув, я оделся и вышел. И, пройдя длинный путь по коридорам, направился в кабинет студсовета, где находилась Левина.

Коридор был необычно длинным и пустым. Казалось, только звук моих шагов отдаётся по полу.

Мысль о том, что все люди вокруг рано или поздно бессмысленно сгинут от рук демонов, заставляло меня игнорировать их существование.

Я подошёл к кабинету студсовета. Стоило мне попытаться войти, как дорогу преградили студенты, дежурившие у дверей.

Лица были знакомыми. Они часто ходили хвостом за Левиной.

— Такому ничтожеству, как ты, здесь не место.

Сказал тот, что стоял впереди, слегка оттолкнув меня. В его голосе и во взгляде слышались презрение… и лёгкая примесь страха.

— …Тебе что, нравится Левина?

— Это тут причём… Кхм. В любом случае, я слышал, что, когда тебе сообщили о твоём изгнании из рода, ты начал бесчинствовать. И почему же председателю приходится страдать из-за таких, как ты…

Ничего не ответив, я просто залепил пощёчину тому парню, что больше всех разевал рот впереди.

Звук удара разнёсся по коридору. Видимо, удар вышел сильнее, чем я рассчитывал, или же он был, как я, слишком хилым книжным червём – потому что сразу потерял равновесие.

Я схватил его за воротник, врезал коленом в живот и швырнул на пол. Он захрипел и не смог подняться.

Остальных студентов я просто растолкал в стороны и распахнул дверь.

Такое ощущение, будто я привык к насилию. Может, просто дело в том, что вокруг меня все именно такие? В конце концов, моя невеста вообще в лёгком гневе спалила особняк и поля.

Комната была наполнена запахом бумаг и старыми книгами. Сквозь окно пробивался бледный солнечный свет, и он казался удивительно тёплым.

А за столом сидела Левина с синяком на шее и лёгкими следами побоев на лице. И всё же она, будто ничего не случилось, спокойно разбирала бумаги.

— …Оставила всё как есть, значит.

— Не совсем понимаю, о чём ты. И, кстати, мог бы хоть постучаться, прежде чем входить.

Ответила Левина, не поднимая взгляда от бумаг.

Я опустился на ближайший стул. Дерево жалобно скрипнуло подо мной.

— Вот уж не думал, что найдётся кто-то, кто всерьёз может влюбиться в такую, как ты.

— Им нравится не я, а мой титул наследницы Эдельгард, а также моя внешность.

Спокойно отозвалась Левина и наконец отложила бумаги.

— В отличие от некоторых, я не только внешне прилично выгляжу – я ещё и предмет зависти.

Слушать такое из уст человека, который был нормальным лишь с виду, показалось почти нелепым.

— Если не хотела идти в церковь, то могла бы мазь какую-нибудь на синяк нанести – и всё прошло бы. Зачем оставила?

— О чём ты говоришь. Это ведь след, который ты сам лично оставил мне в день, когда тебя выгнали из рода. Разве я не должна беречь такие вещи?

Левина подняла голову.

Её серые глаза чуть сощурились. Встретившись со мной взглядом, она медленно улыбнулась и нежно провела пальцами по синяку на лице.

Я закинул ноги на стол, вытащил из кармана сигарету, зажал её в зубах и прикурил. Белый дым лениво поднялся вверх.

— Если верить словам Серафины, то то, что я снова начал пользоваться магией, звучит довольно удивительно.

— Это невозможно.

Она отодвинула в сторону стопку книг, поднялась и распахнула окно. В комнату вместе с солнечными лучами ворвался прохладный ветер, рассеивая табачный дым.

— В запретном книгохранилище ведь ничего не произошло. Или может, случилось что-то другое, о чём я не знаю?

Произнесла Левина, глядя на дым, что уносился за окно. Затем она тихо добавила:

— Наверное, было правильно, что тебе с детства не позволяли учиться ни магии, ни фехтованию. Даже я не ожидала, что ты сумеешь выкарабкаться.

В комнате повисла тишина. И вдруг раздался протяжный скрип открывающейся двери. Казалось, кто-то пришёл навестить Левину из беспокойства за неё.

— …Председатель?

— Уходи.

Произнесла Левина, даже не повернув головы. Дверь послушно снова закрылась.

— Так зачем ты пришёл, мой младший брат?

Сказала Левина, всё так же глядя в окно.

— Мне нужна одна комната.

— Комната? Зачем?

Переспросила она и лишь тогда развернулась ко мне, встретившись взглядом.

— Серафина сказала, что её изгнали из рода.

При этих словах лицо Левины заметно напряглось.

— Ты слышала об этом?

— Слышала. Но не придала значению. Та девочка на такое не способна, да и россказни были слишком нелепыми, поэтому я решила, что это просто слухи.

Она тяжело выдохнула и продолжила:

— Значит, ты пришёл просить у меня комнату не для себя, а для своей невесты, с которой скоро разорвёшь помолвку?

Её голос прозвучал холодно.

— Сестра.

Серые глаза Левины, казавшиеся чуть мутными, остановились на мне. В их глубине отразился крошечный силуэт моего лица.

Я перевёл взгляд на тяжёлый деревянный футляр с перьевой ручкой, что стояла на столе, и швырнул её в сторону Левины.

Футляр ударился о стену, и пузырёк с чернилами, который был внутри, брызнул наружу. На белоснежной блузке Левины расплылось пятно.

Капли скатывались вниз по краю ткани и падали на пол, оставляя грязные следы. Резкий запах чернил вытеснил из комнаты запах дыма, заполнив всё пространство.

— Зачем мне это делать?

— Ты согласилась сделать всё, о чём я попрошу.

На моих словах уголки губ Левины чуть дрогнули вверх, словно она этого и ждала.

— Когда это было? Не помню, чтобы говорила подобное. Наверное, ты просто ослышался. Какая жалость… Какая-то дворняга осмелилась взобраться на хозяйку и сжать ей горло. Так как я могла что-то сказать тебе?

Она облокотилась на подоконник, скрестила руки на груди и смотрела сверху вниз.

Я поднялся со своего места и двинулся к ней. С каждым моим шагом её глаза становились уже.

Когда я приблизился ещё немного, она попятилась, пока не упёрлась спиной в книжный шкаф.

— Левина.

Когда я поднял руку, её тело слегка вздрогнуло. И всё же она криво усмехнулась, приподняв уголок губ, и издала глухой смешок.

— Полукровка, сын шлюхи… Что ты вообще можешь мне сделать?

Её голос сочился насмешкой.

— Всё, что ты умеешь, – это ползать подо мной, словно псина. Разве не так?

Добавила она и пнула меня в голень, после чего слегка оттолкнула.

— Может, и так.

Ответил я, снова поднимая руку.

Левина зажмурилась, словно ожидая удара.

Но моя ладонь лишь коснулась её лица, покрытого синяками, и осторожно провела по коже.

Она медленно открыла глаза и с недоумением посмотрела на меня.

— Не трогай меня.

Она схватила меня за запястье и попыталась оттолкнуть руку.

Тогда я сильнее надавил большим пальцем на её щёку, прижимая голову к полке за спиной.

— Ай!…

Левина коротко вскрикнула от боли. Она попыталась оттолкнуть меня, но вскоре подняла взгляд. Наши глаза встретились, и её лицо дрогнуло. В выражении её лица мелькнула сдержанная дрожь, словно она вот-вот расплачется.

— Н-не смотри на меня так.

— Тогда просто делай всё, о чём я прошу.

Левина не ответила. Она лишь крепко сжала губы, не произнося ни слова.

Я тяжело выдохнул, убрал ладонь с её щеки и, слегка оттолкнув, отстранился. И когда, повернувшись спиной, сделал шаг к двери и уже тянулся к ручке, чтобы выйти…

— …Равин.

Сзади прозвучал её голос.

— Если это будет маленькая комната для прислуги… ты согласен?

— Сойдёт.

Затем через плечо добавил:

— А ещё, на следующих выходных я собираюсь заехать в флигель. Подгони мне карету.

Левина метнула в меня сердитый взгляд, потом наконец ответила:

— Если возьмёшь меня с собой – достану.

— И что ты там делать собираешься?

Она прикусила губу и замолчала. Взгляд её дрогнул, словно она сдерживала слёзы, и лишь после паузы она тихо заговорила.

— Ты ведь даже не понимаешь, что значит поехать одному, правда?

— А что? Боишься, что твоя[1] мать меня убьёт? Что вдруг выскочит какой-нибудь рыцарь, перережет горло и закопает где-нибудь втайне? Или, может, решит накормить ядом?

Я медленно шагнул к ней и остановился прямо перед ней.

— Не говори так со мной.

Сказала Левина и протянула руку ко мне. Я оттолкнул её ладонь.

— А как мне с тобой разговаривать. Как мне тогда называть человека, который держал меня за руку, избивал меня, запирал и лишал всякой возможности чему-то научиться?

И я ударил её по голени. Левина пошатнулась, едва не рухнув, но, ухватившись за книжный шкаф, снова выпрямилась.

— Кто бы мог подумать, что даже после этого я спокойно терпел всё это.

— …В любом случае, если собираешься ехать в флигель, я еду с тобой. Не знаю, что ты там собираешься делать, но мешать не стану.

— Делай как знаешь.

Левина пошла следом за мной и, прежде чем я успел выйти, схватила меня за рукав. Я обернулся и встретил её взгляд.

— Ты меня ненавидишь?

— Не знаю.

Услышав ответ, Левина ослабила пальцы, сжимавшие мой рукав.

— Равин.

Она медленно отпустила руку.

— Думаешь, от этого хоть что-то изменится?

— Да, всё уже меняется.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1.  Как однажды в первых главах Равин использует обращение 당신по отношению в Левине, которое в рамках семьи звучит отчуждённо и даже холодно. В первых главах я так вообще переводил, как «вы», но сейчас это немного неуместно. Очень сложно передать тонкости азиатских обращений.

След

После разговора с Левиной я вышел из комнаты студсовета. Парня, который до этого лежал в коридоре, уже не было.

Наверное, сам уполз, или кто-то убрал его прочь.

Не вникая в чужие дела, я вернулся в свою комнату и провёл день как обычно. Пока я читал книгу, вдруг раздался стук в дверь.

Подойдя к двери, я открыл дверь. Передо мной оказалась Эстель.

Её волосы частично спадали на лицо, а вместо белоснежного облачения священницы на ней была простая повседневная одежда, которая подчёркивала её фигуру. Она казалась мне такой непривычной, что я невольно задержал на ней взгляд.

— Я знаю, что красивая, но может всё же пустишь меня внутрь?

Сказала Эстель с игривой улыбкой.

Я молча отступил в сторону, и она вошла. Стоило ей переступить порог, как она сморщила нос и шумно втянула воздух.

— Фу, как тут пропахло сигаретами.

— Уже наступила ночь?

— Ну, солнце ещё не село, но время уже идёт к ужину, так что считай, да.

Эстель устроилась на диване так вольно, что уже почти лежала, и подняла над собой небольшую сумку, которую держала в руках.

— Знаешь, что здесь?

Её голос звенел от радости, будто ребёнок, который собирается похвастаться найденным кладом.

— Наверняка там полно сигарет и куча всяких закусок.

Эстель резко вскочила и воскликнула:

— Ч-что? Откуда ты узнал?!

Я бесцеремонно сунул руку в её сумку и вытащил сигареты, аккуратно уложенные в дорогой на вид деревянный футляр. От него тянуло тонким ароматом дерева.

Улыбнувшись, я раскрыл коробку, достал одну сигарету и поднёс её к губам Эстель. Затем щёлкнул пальцами, зажигая крошечное пламя. Стоило ей сделать затяжку, как она тут же закашлялась.

— Кхе! Кхе!

Меня это немного рассмешило.

— О-она просто слишком крепкая…

Пробормотала Эстель в оправдание. Её глаза покраснели от слёз.

Надув губки, она подошла ко мне и начала легонько стучать кулачком по груди. Это, конечно, было понарошку, но это оказалось куда больнее, чем я ожидал.

— Почему с тобой так комфортно? У меня такое ощущение, будто мы жили вместе не один месяц вместе. А ведь прошло всего несколько дней с нашей встречи…

Сказав это, она протянула мне яблоко, а сама, не стесняясь, полезла в мой карман и достала пачку дешёвых сигарет.

Вынула одну, зажала губами и коротким движением подбородка велела мне поджечь ей.

Я прикусил нижнюю губу, сдерживая слова, что рвались наружу, и лишь протянул руку, положив яблоко на стол.

И в тот момент я заметил, что уже сам подражаю Серафине.

— Наверное, это потому что у тебя наконец появился кто-то, с кем можно поговорить.

Эстель, услышав это, снова недовольно надула губки.

— Ну, может, ты и не ошибаешься… но нельзя было сказать это как-то потактичнее?

Она затушила сигарету в пепельнице, улыбнулась и, подойдя ближе, тихо, почти дразняще, добавила:

— И вообще, у тебя тоже нет друзей, кроме меня.

— Кстати, у тебя всегда был этот наряд?

Услышав мой вопрос, Эстель расправила платье и с лёгкой гордостью произнесла:

— Я сшила её сама, ещё в детстве. И просто затем немного добавила ткани и получилось вот так.

— Ты сама сделала?

— Ага. Правда, в груди немного давит.

Эти слова она произнесла с лукавой улыбкой.

— Кстати, разве нормально для святой вот так сидеть наедине с мужчиной, да ещё и с таким, как я, в одной комнате?

— Думаю, я уже достаточно поняла, что большинство слухов – всего лишь предвзятость.

— Что ты имеешь в виду?

— Я говорю, что меня всё устраивает.

С этими словами Эстель слегка приблизилась ко мне, но тут же снова поднялась с места и распахнула окно. Она потянулась, глубоко вдохнула свежий вечерний воздух и протянула:

— Всё-таки чистый воздух куда приятнее.

Потом чуть повернула голову и взглянула на меня.

— Кстати, слышала, тебя из семьи выгнали?

— От Левины услышала?

— Ха, да она мне в жизнь ничего не скажет. Просто слухи везде ходят. Ты и сам ведь знаешь, насколько известен.

— Выгнали-то выгнали, но сам я до конца не уверен, можно ли это так назвать.

Я не успел договорить, как Эстель подошла ближе и перебила:

— И что это должно значить?

— А вот и сам не знаю.

— В любом случае, если тебя действительно выгонят, то и в этой комнате ты долго не задержишься. Хочешь пожить со мной?

— С чего вдруг? Мы же знаем друг друга от силы несколько дней.

— Ну… можешь считать это милостыней. Не знаю как Церковь, но святая точно не может пройти мимо обездоленного человека.

С этими словами она положила левую руку мне на плечо.

— Почему-то рядом с тобой мне спокойно, и почему-то только тебя я вижу отчётливо… Словно ты наложил на меня хзаклинание, но при этом всё это ощущается так тепло и знакомо, что на магию это совсем не похоже.

Эстель смотрела на меня и, как всегда, протянула руку, чтобы коснуться моего лица.

— А если меня правда околдовал демон, то я всё равно хочу жить, околдованной тобой.

*Тук-тук*

Раздался стук в дверь. Через мгновение она медленно приоткрылась, и вскоре в комнату вошла Серафина.

— Эм… Равин. Ты опять в комнате куришь…

Серафина не договорила. Её слова повисли в воздухе.

Она замерла на месте. Сначала посмотрела на Эстель в простой одежде, сидящую рядом со мной с сигаретой, потом – на меня, снова на Эстель, снова на меня… так несколько раз.

— Т-т-ты… кто ты вообще? П-почему ты с Р-Равином…

Голос Серафины дрожал.

Эстель, скривив губы в лёгкой ухмылке, подошла ко мне ближе и бросила Серафине:

— П-почему ты с Р-Равином? А ты у нас заика? В академию теперь и таких берут?

— Р-равин? Н-нет ведь? Она же… просто твой друг или что-то в этом роде?…

Серафина едва выдавливала из себя слова.

— Равин, м-мы же… Мы же договорились стараться вместе, не так ли? Ты и я… вместе, оба обещали приложить усилия.

А потом, почти умоляя, добавила:

— Н-нет, наверное, всё не так… Так ведь было с самого д-детства… я просто даже тогда не понимала, какой ты н-на самом деле милый… но вокруг тебя всегда толпились всякие. Н-наверное… и на этот раз происходит то же самое.

— Серафина, это не то, что ты дума… мммф

Я попытался объяснить, но Эстель шагнула вперёд и резко прикрыла мне рот ладонью. Глядя прямо на Серафину, она холодно спросила:

— То же самое?

Серафина впилась в неё взглядом и скрежетнула зубами, но ничего не ответила.

Эстель, не отводя взгляда, убрала руку с моих губ и сказала:

— Равин, кто эта девчонка? И почему она вдруг ввалилась сюда и устроила этот шум?

— Моя невеста.

— Хм, значит, твои отношения с невестой настолько хороши… И даже ключ от комнаты ей дал?

Голос Эстель понизился.

— Скорее… мы только начинали налаживать отношения. Хотя, похоже, сейчас они только что испортились.

— Р-равин. Это не твоя вина.

Сказала Серафина.

— Ты же только что ради меня нашёл комнату, поэтому ты не мог вот так внезапно измениться. Наверняка это просто очередная девчонка, которая решила тебя соблазнить, поведясь на твоё лицо…

Эстель прищурилась и, всматриваясь в неё, спросила:

— Ты что, меня совсем не узнала?

В отличие от той опрятной, собранной святой, к которой все привыкли, Эстель сейчас была в простой одежде, а волосы у неё слегка растрёпаны. Хотя её внешность осталась прежней, сейчас в ней было что-то дерзкое, из-за чего трудно было сразу узнать прежнюю святую.

Особенно для Серафины: в её глазах Эстель сейчас скорее напоминала не святую, а… женщину из совсем другого рода занятий.

— Как бы ты внезапно ни начала пользоваться магией, Равин, ты всё ещё слаб. Тебя ведь силой заставляют, правда?

Игнорируя Эстель, она продолжала разговаривать со мной.

— Я не заставляла его.

— Хочешь сохранить красивое личико – заткнись, чёртова вертихвостка. Я вас таких знаю!

Серафина произнесла это низким, почти рычащим голосом. У Эстель же от этих слов на висках вздулись вены.

Она сжала кулаки и, кажется, готова была наброситься на Серафину. Меня постепенно охватило тревожное предчувствие: если так пойдёт дальше, Эстель «украсит» мою комнату раздробленным черепом моей невесты.

А может, и вовсе окажется, что они останутся целы, а вот я один попаду под шальное заклинание Серафины и умру на месте.

Я резко перехватил Эстель и крепко ущипнул её под мышкой там, где бок соприкасается с грудью.

По ночам я всегда её так дразнил – и мне нравилось, как она от этого робела, становясь ещё милее.

— Кья!

Эстель взвизгнула и моментально потеряла всю злость.

Серафина, глядя на это, неожиданно решила, что я перед ней так флиртовал с другой девушкой, и по её щекам потекли слёзы.

— Я… я пришла т-только для того, чтобы с-сказать спасибо… за то, что помог с комнатой.

Слёзы вновь текли только из её правого глаза.

— Я х-хотела вечером погулять с т-тобой… вдвоём.

— Равин, отпусти. Я её не трону.

Сказала Эстель, отталкивая меня. Она поднялась и шагнула к Серафине, которая всё ещё стояла там, утирая слёзы и не сводя с нас глаз.

Когда Эстель подошла ближе, их взгляды встретились. Они долго смотрели друг на друга, и первой заговорила Эстель:

— Вы разве не собирались расторгнуть помолвку?

— Это всё слухи.

— Слухи? Хм. Или, может быть, просто ты одна не хочешь признать правду.

Каждое брошенное слово Эстель было наполнено насмешкой.

— Его, бедняжку, бросила и семья и ты, а я собираюсь его приютить, так зачем ты тут лезешь и мешаешь?

— Даже если его изгнали, даже если мы расстанемся, я не позволю такой пустышке, как ты, обмануть его. Так что держи рот на замке и уходи. Я только ради Равина пока сдерживаюсь.

— Это я тут сдерживаюсь.

Воздух в комнате стал натянутым до предела, и я шагнул ближе, чтобы встать между ними.

Как только были озвучены их последние слова, Серафина уже стянула ману к пальцам, а Эстель сжала кулаки так, что дрожала вся рука.

Я мягко взял Эстель за сжатый кулак и, чуть прищурившись, сказал с лёгким, почти ласковым тоном:

— Эстель, мы можем встретиться в другой раз, поэтому можешь сегодня отступить?

На этот раз мы с Эстель ещё не успели сблизиться слишком сильно, поэтому она просто тяжело выдохнула и пробормотала что-то себе под нос.

Мы знакомы меньше недели. Не знаю, что значит для неё «видеть моё лицо», но мы недостаточно близки, чтобы она могла выйти за рамки приличия. Раньше – всё было бы по-другому. Но уж точно не сейчас.

— Ну да, сейчас пока ещё не лучшее время… Ладно, увидимся в следующий раз. Обязательно.

Она вышла и захлопнула дверь.

В комнате остались только я и Серафина.

Повисла тишина.

Серафина растерянно стояла посреди комнаты, потом осторожно коснулась моего напряжённого лица, провела ладонью и, вздохнув, слегка погладила меня по волосам. После этого она опустилась на край кровати, где ещё недавно сидела Эстель.

— Р-Равин.

Тихо прошептала она, чуть дрогнувшими губами.

— …Прости.

— Н-нет, всё в порядке. Ты же сам говорил, что я для тебя дорога, и потому со мной ты сделаешь это только после свадьбы.

Серафина слегка покраснела, говоря это.

— Но… если у тебя когда-нибудь и появится наложница, я бы хотела, чтобы это точно была не такая женщина.

Эти слова она произнесла, уставившись вниз на пол, а не глядя на меня.

— Х-хоть это и может прозвучать некрасиво, н-но ничего не могу  с этим поделать. Я просто не выношу таких людей.

Голос Серафины дрожал.

— И, ч-честно говоря, я бы хотела, чтобы ты смотрел только на меня и ни на кого более.

Она подняла голову, снова посмотрела мне в глаза, подошла ближе и, проводя рукой по моему лицу, тихо произнесла:

— …Но, всё-таки это невозможно, да?

След

Мы с Серафиной сидели рядом на краю кровати. Комната казалась настолько тихой, словно вся недавняя суматоха была лишь выдумкой.

Тишина становилась всё более неловкой.

— Т-та девушка, что была здесь… я могу спросить, кто она?

Первой нарушила молчание Серафина. Её было едва слышно.

Я на секунду замялся.

Какое имя назвать? Что сказать? Сначала мелькнула мысль, как и в прошлый раз, соврать ради удобства… но если продолжать складывать ложь за ложью, всё может снова рухнуть. Поэтому я решил сказать правду.

— Эстель.

— Мне не интересно её имя.

В голосе Серафины прозвучало лёгкое раздражение. Я шумно выдохнул, будто выпустив из груди табачный дым.

— Это святая.

— …А, э… ты… ты ведь шутишь, правда?

Я промолчал.

— Э-это д-действительно святая? Теперь, если подумать… то она чем-то похожа… но… э-это правда?

Глаза Серафины задрожали, словно её настигло землетрясение.

— Н-но почему святая в повседневной одежде, оказалась с т-тобой наедине?

— Она сказала, что я ей нравлюсь.

— Ч-чем?

— А вот это немного обидно.

— Н-нет, я… я имею в виду, Равин, ты ведь не тот человек, который бы понравился людям из церкви…

— …Наверное, ей понравилось моё лицо.

— А, да… ну, если именно это, то с этим я не могу поспорить.

— …

— Может, мне пойти сейчас и сказать ей, что я неудачно пошутила?

— Не думаю… и как бы сказать… Поскольку я твой жених, это естественно, что ты так отреагировала.

— …А, да. Точно. В-верно.

Серафина какое-то время рассеянно смотрела в потолок, обдумывая услышанное, а потом её лицо просветлело.

— Да. В этом не было ничего неправильного.

Сказав это, она мягко улыбнулась и крепко обняла меня.

Я обернулся к ней и обнял в ответ. Тело почему-то слегка дрожало.

На миг мелькнула мысль – не совершаю ли я снова какую-то ошибку, – но я отбросил её. Сейчас я был рядом с Серафиной, и потому я решил уделить всё внимание ей.

— В-вы ведь пока ещё не слишком близки, правда?

Спросила она, уткнувшись лицом в моё плечо.

— Да. Мы знакомы совсем недолго. Пока что.

Услышав это, Серафина слабо улыбнулась и пробормотала:

— З-значит, даже такие, кто смотрит только на внешность, м-могут стать святой.

Я лишь усмехнулся, но отвечать не стал.

— Р-Равин… тогда я была немного не в себе и не смогла толком поблагодарить.

Она крепко сжала мою ладонь. Её пальцы были холодными и чуть заметно дрожали.

— Спасибо, что помог найти комнату. О-она оказалась гораздо лучше, чем я думала.

— Я рад, что тебе понравилось. Но взамен, исполнишь мою просьбу?

— А… к-какую?

Лицо Серафины слегка покраснело, пальцы, всё ещё сжимавшие мою ладонь, вздрогнули. Мягкие подушечки коснулись тыльной стороны моей руки, потом её указательный палец будто невзначай скользнул по моей ладони, слегка щекоча кожу.

Я отстранил её руку, чтобы сдержать нарастающее чувство щекотки, и поверх ладони вызвал крохотное заклинание – маленький шарик, источающий мягкое свечение.

–- Поможешь с этим? Я, кажется, застрял с ним.

— А, т-ты об э-э-этом… Я бы помогла тебе, даже если бы ты не попросил.

Голос Серафины прозвучал чуть выше обычного.

— Я… я ведь тебе нужна, правда? Ты ведь тоже не хочешь разрывать нашу помолвку, верно, Равин?

— Да. Разве я не говорил, что буду всегда тебя любить?

— …В такие моменты я всегда повторяла одно и то же… что я не верю тебе…

Казалось, её лицо немного помрачнело.

— Прости.

Серафина прошептала это тихим, едва слышным голосом.

И затем наши взгляды встретились. Она смотрела на меня каким-то странным взглядом. Её глаза скользнули к моим губам. И, тихо выдохнув, она шагнула ближе.

Я подарил её лёгкий поцелуй. Её губы были мягкими и холодными. А потом сам отстранился и посмотрел на неё.

Серафина, будто ошеломлённая, долго трогала пальцами свои губы. А затем её лицо резко запылало, словно к нему поднесли огонь.

— Т-тогда я… я пойду!

Она вскочила и, не оборачиваясь, выбежала из комнаты.

Даже когда её силуэт давно исчез из виду, я ещё долго смотрел в ту сторону. Лишь спустя время снова потянулся к книге на столе и начал медленно читать.

Хотя заклинания теперь никак не хотели укладываться в голове.

****

Было утро. Я открыл глаза и поднялся с постели – и вдруг заметил, что Левина сидит в моей комнате, устроившись на диване, и читает книгу, которую вчера оставил.

Сегодня она была без чулок, а юбка была короче обычного, обнажая её голени с синяками.

— А, проснулся наконец.

Сказала она, увидев, что я очнулся.

— Карета готова, можно ехать.

Я протёр глаза и спросил:

— Почему ты до сих пор не сходила к священнику?

— Я уже отвечала на этот вопрос в прошлый раз.

Ответила Левина и поднялась с места.

Я тяжело вздохнул, накинул верхнюю одежду и, не говоря больше ни слова, пошёл следом за ней из комнаты.

Мы шли по коридору молча – нам не о чём было говорить друг с другом. Вскоре я поднялся в карету, которая показалась подозрительно знакомой.

Это та самая, в которой мы ехали в лес, якобы на пикник, где я собирался разобраться с Левиной.

— Кстати, зачем тебе ехать в флигель?

—Есть одно место, которое хочу посмотреть. Оно неподалёку от флигеля.

— В тех местах нет ничего примечательного, не вижу смысла нарочно туда соваться.

Смешно слышать это от той, кто когда-то самa хотела запереть меня там навечно.

— Тогда зачем пошла за мной?

— Думаешь, я отпущу тебя одного, не зная, что ты задумал?

Теперь, оглядываясь назад, я иногда думаю – стоило ли тогда заходить так далеко. Но стоило лишь увидеть перед собой вот такую Левину, и начинало казаться, что всё же я правильно сделал.

Вскоре карета остановилась у особняка. Я не стал заходить внутрь и направился сразу во двор.

Пройдя по заброшенному саду, где когда-то после расторжения помолвки говорил с Серафиной, я шаг за шагом вышел к лесу.

Левина, не отставая, бросила за спиной:

— Там всё равно ничего нет.

— Насколько знаю, неподалёку есть маленькая деревня.

— Поэтому и говорю – там нет ничего стоящего.

Я не ответил и просто медленно углубился в лес.

Мы шли по лесу, и шаги по мягкой земле напоминали о былом – о тех днях, когда я вместе с Линеттой бродил здесь босиком по тропинке, о маленькой речке, где мы вдвоём опускали ноги в воду и, смеясь, брызгали друг друга. Иногда мы даже таскали в дом охапки сухих веток и помогали по хозяйству. Эти воспоминания всплывали одно за другим.

— С каких это пор у тебя появилось такое утончённое увлечение – навещать такие тихие места?

Насмешливо бросила Левина.

— А что, не нравится?

— Не знаю. Меня почему-то немного тревожит лес.

Я хотел что-то возразить, но лишь почесал затылок и оставил это без ответа. Так мы молча прошли ещё немного, и вскоре перед нами открылась деревня.

Здесь всё так же спокойно и тихо, как всегда.

В этой скромной деревушке не было ничего примечательного. Ни внушающих лавок, ни богатых торговцев. Время от времени жители скидывались деньгами и отправляли двух-трёх представителей в большой город за покупками, а в остальное время обменивались между собой тем, что у кого водилось. И вот из такой скромной деревушки должен был появиться тот самый главный герой?

Копаясь в памяти, я вспомнил, что до того как моя шея оказалась перерезана демоном, Линетта всегда смотрела на меня как на своего.

Но по крайней мере тогда, когда мы каждое утро вместе наведывались в деревню, никаких демонов или чего-то подобного там и близко не было. А потом Эстель сожгла всё поселение дотла, и что там тогда произошло на самом деле, я уже не узнаю.

Хотя и казалось, что от прогулки по деревне толку не будет, – ведь я был слишком заметным чужаком из благородного дома, – я всё же решил войти внутрь.

Мы с Левиной неторопливо осматривали деревню, когда нам навстречу вышел деревенский староста. Имени его я уже не помнил, но лицо запомнилось. Он остановился перед нами и спросил:

— Почтенные гости, с какой целью вы пожаловали?

— Услышал, что в пределах наших владений есть небольшая деревня. Вот и заглянул. В последнее время вы не встречали чужаков или чего-то необычного?

На это староста сказал, что в последнее время сюда действительно захаживали приезжие священники и раздавали еду бесплатно.

Я обернулся к Левине:

— Тебе об этом что-то известно?

— У меня нет столько свободного времени, чтобы за следить за каждой подачкой.

— Обязательно нужно грубить, когда отвечаешь?

Левина вздрогнула. Я бросил на неё косой взгляд, затем вновь повернулся к старосте, сказал, что всё понял, и мы покинули деревню, снова вернувшись в лес.

— Так значит, ты проделал весь этот путь был только ради какой-то маленькой деревни?

Спросила Левина.

— Да.

— Если бы ты сказал заранее, я бы отвела тебя не в такую захолустную дыру, а в место куда более приятное: с чистым воздухом, красивыми видами, где мы могли бы спокойно отдохнуть вдвоём.

Я перебил её.

— Я сюда пришёл не отдыхать, а именно затем, чтобы найти это место.

— И зачем же? Хочешь напакостить? Я могу и прикрыть тебя, если надо.

Я промолчал.

Так, перебрасываясь словами и препираясь, мы дошли обратно до флигеля. Когда я привычным движением толкнул дверь и вошёл, взгляд упал на знакомый интерьер. Откуда-то накатила странная, щемящая ностальгия… но вместе с тем и жуткая.

Слуги, заранее предупреждённые Левиной, уже подготовили угощения.

Прежде чем мы с ней успели сесть за еду, я побродил по коридору и взглядом встретился с Линеттой, которая как раз протирала окно.

Она хотела было поприветствовать меня, но, встретив мой взгляд, выронила из рук тряпку.

Линетта так и осталась стоять, ошеломлённо глядя только на меня, пока какая-то служанка, в спешке подбежавшая откуда-то, не увела её прочь.

След

Гостиная была наполнена мягким солнечным светом и лёгким ароматом чая.

Левина сделала глоток из чашки и спросила меня:

— Ты знаешь ту служанку?

— Нет, впервые вижу.

Я взял со стола печенье. Хрустящая текстура и сладкий вкус приятно разошлись по рту.

— Надо бы ей устроить переподготовку. Как можно стоять с таким глупым выражением лица при виде начальства?

Она поставила чашку обратно.

— Приведи её ко мне.

Я ответил, и Левина усмехнулась:

— Я смотрю, ты всё ещё любишь изводить слуг?

— Кто знает.

Я лишь пожал плечами. Особого интереса к этому у меня не было, но не хотелось сейчас оправдываться.

Левина сделала ещё один глоток чая, откусила кусочек печенья и, оглядываясь по сторонам, недовольно пробормотала:

— Вроде бы и не сказать, что сюда свозят какой-то хлам, но всё одинаково старое… Ни одной вещи, что была бы лучше, чем в главном особняке.

Её лицо выражало явное раздражение.

— Зачем ты вообще захотел сюда приехать? Когда собираешься возвращаться?

— Переночую здесь и завтра уедем.

— А сейчас нельзя?

— Если хочешь – иди одна.

Я ответил так, и Левина вдруг усмехнулась. Она неторопливо поднялась со своего места и пошла ко мне. Её тень вытянулась и легла к моим ногам.

Она слегка приподняла юбку, потом закатала рукава белой блузки до плеч.

Её тело оказалось усеяно синяками. Были те, что я сам оставил, но немало и других, явно чужих следов.

— Не наивно ли думать, что, если покажешь мне всё это, я почувствую вину и извинюсь?

Левина улыбнулась и ответила:

— Знаю. Я уже не ребёнок, чтобы на такое рассчитывать.

Она встала прямо передо мной, возвышаясь, и посмотрела сверху вниз.

— Разве кто-то не понимает, что если начать извиняться и изображать сожаление за то, что было сделано в прошлом, в этом не будет ни капли смысла?

Она оглянулась по сторонам. В углу гостиной стояли несколько слуг и с растерянным видом наблюдали за нами.

— Что уставились? Убирайтесь вон, быстро. И почему в этом флигеле и собрались одни недоумки. Тц.

Услышав её голос, трое слуг поспешно вышли. Щёлкнувшая дверь нарушила тишину, воцарившуюся в комнате.

Левина проводила их взглядом и, обернувшись, уселась рядом со мной.

Кресло было рассчитано на одного, поэтому места оказалось мало. Она втиснулась рядом, а затем закинула ногу на мои бёдра – в итоге она почти сидела на мне.

— Не неси чушь и отцепись.

Но Левина, вместо того чтобы отстраниться, обвила мою шею руками и повисла на мне. Кончики её волос щекотали щёку.

— Не будь со мной так жесток. По крайней мере, я ведь не колотила тебя до синяков с головы до ног, как некоторые.

Прошептала она прямо в ухо. В памяти всплыло то, как она уходила в бой против демонов. Даже сейчас, когда произносила эти слова, в её голосе слышалась едва уловимая дрожь.

Вместо того чтобы схватить её за волосы, я лишь тяжело выдохнул и положил ладонь ей на макушку.

Левина подняла на меня взгляд и расплылась в широкой улыбке.

— И мне же мне не обязательно перед тобой извиняться, мой младший братик. Ведь ты всё равно пришёл в флигель, о котором твоя старшая сестрёнка лишь раз упомянула. Ты ведь не против быть со мной, верно?

Она подняла обе руки и ладонями обхватила моё лицо, заглядывая прямо в глаза. От её пальцев веяло холодом.

— Ты ведь тоже понял. Всё, что я делала, – ради тебя. И хотя ты это яростно отрицаешь, в глубине души ты давно уже осознал, что я поступила правильно.

Я перехватил её запястья и убрал руки от лица.

— Ты уже наговорилась?

Левина чуть заметно покачала головой.

— Я говорю тебе: брось академию и оставайся здесь жить со мной. Конечно, пока я не закончу учёбу и не получу место главы рода, придётся подождать, но это ненадолго.

Я посмотрел на неё сверху вниз и произнёс:

— Пробовал.

Левина, кажется, не поняла сказанного и не ответила.

— Я сказал, что уже попробовал это.

Повторил я, поглаживая её волосы и слегка сжав их в пальцах.

— Я хорошо знаю, что жизнь вместе с тобой – не принесёт мне особой радости.

— Но ты же не ненавидишь меня, правда?

В голосе Левины прозвучала едва заметная дрожь.

— Я не могу не ненавидеть тебя.

— Тогда почему, несмотря на то что ты меня избил, наговорил гадостей, всё равно не оттолкнул меня, когда я подошла и сказала, что хочу сопровождать тебя?

Она слегка заёрзала, сидя на мне.

— Обычные брат и сестра не были бы такими… Никакая старшая сестра не сидела бы верхом так на брате. И никакой младший брат не стал бы спокойно сидеть, позволяя сестре так сидеть на коленях.

Она обхватила запястье моей руки, сжимавшей её волосы, и осторожно, пальцы за пальцем, разжала, заставляя отпустить. После этого поправила растрепавшиеся пряди и медленно поднялась с моего колен.

— Всё потому что мы ненормальные. Потому что и родители наши не особо нормальные. Да и всё вокруг нас такое – вот и выросли мы сломанными.

Левина сняла со стены картину, вынула её из рамы и бросила в камин. Пламя ухватилось за край, и пышный пейзаж медленно начал чернеть, осыпаясь пеплом.

— Тебе нельзя расти рядом с кем-то другим. Подумай о детях, что будут в твоих руках, о тех, кто рядом с тобой. Чем ближе они к тебе, тем скорее они все превратятся в таких же, как ты или я.

Проговорила она, глядя на полыхающую картину

— Ну и что? Всё то, чему ты научился, хоть как-то изменило твоё жалкое естество? Тебе не стоило идти в академию. Там ведь сразу чувствуется, что остальные росли нормально и счастливо.

— Я понимаю, что тебе радостно от того, что мы вместе приехали в этот флигель, но перестань нести чушь.

— Вспомни Серафину. Такая красивая, любимая всеми девочка, а стоило ей связаться с тобой… пфф, и вот, уже нормальной её не назовёшь. Это всё потому, что она общалась с таким, как ты.

— Серафина… Хааа, и сколько ещё мы будем вот так продолжать?

— Ты же несёшь только глупости и сам ничего толком не умеешь. Так что по-другому никак, Равин.

Голос Левины прозвучал неожиданно мягко.

Я подумал, что, может, стоит просто отвесить ей пощёчину или пнуть? Может тогда, наконец, наступит тишина.

Я, наверное, лишний раз уверился, что домашнее воспитание играет немаловажную роль в формировании личности. Моя сестра, вылезшая из-под крыла той ведьмы, не могла стать другой. И из-за этого мне захотелось поступить так же, как в прошлый раз: увести её куда-нибудь в лес и всадить пулю в затылок.

Следовало сразу отказать, когда она заявила, что пойдёт со мной в флигель. А то каждое слово Левины выводило меня сейчас из себя. Конечно, демоны рано или поздно налетят и прикончат Левину, но мне не хотелось тратить нервы до этих пор.  Поэтому, поднявшись и подойдя к Левине, я схватил её за воротник и ударил по щеке. Но на этот раз она не притихла.

— Смотри, Равин. Ты же сам видишь – ты никчёмный мерзавец, который обращается с женщинами, как с мусором, и кроме этого ничего толком делать не умеешь. Помимо семьи, тебя никто не сможет полюбить.

И, продолжая её держать за воротник, я ударил её по голени, по щеке, и затем повалил на пол. Вздохнув, я посмотрел на неё сверху вниз.

Левина, лежа на полу, встретилась со мной взглядом и начала всхлипывать.

— …Ты можешь на меня злиться, но не смотри на меня такими глазами.

— Тебе бы следовало научиться держать язык за зубами, сестра.

— Ты же говорил, что никто, кроме тебя, меня не поймёт.

Я не ответил. Лишь злобно скользнул по ней взглядом и вышел из комнаты. А уже в коридоре, заметив проходившую мимо служанку, бросил:

— Ту девчонку, что недавно таращилась на меня в коридоре, приведи ко мне в комнату.

И вот я вошёл в комнату, где когда-то жил.

Она оказалась чище, чем ожидал. Похоже, сюда иногда заглядывали гости или же просто её ежедневно приводили в порядок.

Я достал из кармана сигарету и закурил. Может, потому что это был подарок Эстель, усталость рассеялась куда быстрее, чем обычно.

Прошло немного времени, и в дверь постучали.

Это была Линетта.

Когда она вошла в комнату, я вдруг смутно уловил тот самый «запах», о котором она когда-то упоминала. Оно напоминало запах, исходивший от меня в дни, когда я изматывал себя заклинаниями до кровавой рвоты.

— Линетта, верно?

— Д-да! Линетта! Прошу прощения за то, что случилось раньше! Мне так жаль, госпонин! То есть… господин!

Она низко склонилась в поклоне.

— Ты же родом из той небольшой деревушки неподалёку, верно?

— Да!

— Ты весь день проводишь здесь, или, когда работа закончена, возвращаешься в деревню?

— Эмм… в особняк такие, как вы, господин, почти никогда не заглядывают, так что чаще я бываю в деревне! Главный дворецкий и старшая горничная очень добрые люди, так что если после обеда становится свободнее, мне разрешают либо вернуться в деревню и отдохнуть, либо здесь чему-то поучиться!

Бодро ответила Линетта.

— Чувствуешь ли ты от меня какой-нибудь запах?

— Кажется, немного приятный запах есть!

— В деревне всё спокойно?

— Да, никаких происшествий!

Я продолжал молча смотреть на неё, и Линетта, заметно занервничав, спросила:

— Я… опять совершила какую-то ошибку?

— В последнее время, говорят, церковь людей в деревню присылает.

— А, да! Если слушаешь их проповедь, то ещё и еду дают!

— Сходи, послушай. Записывай всё, что они скажут. Потом я приду проверю. А теперь ступай.

Она низко поклонилась и вышла. Я ещё какое-то время смотрел на дверь, за которой она скрылась.

Почти докуренную сигарету я выбросил в окно, достал новую, зажал в зубах и прикурил. Белый дым медленно заполнил комнату.

День почему-то выдался особенно утомительным.

След

До самого вечера я только и делал, что курил сигареты в комнате, смотря как солнце садится за окном, а темнота медленно накрыла небо. Пепельница успела за это время превратиться в маленькую горку из окурков.

Во рту стояла горечь, а голова гудела. Табак, что оставила Эстель, был на редкость крепким. Но именно эта крепость и позволяла мне на время обрубить клубок тяжёлых мыслей.

Я поднялся со скрипучего стула и направился к двери.

*Щёлк*

Стоило повернуть ручку и приоткрыть дверь, как что-то застряло в проёме, издав глухой удар. Дверь не распахнулась до конца, словно во что-то упёрлась.

Опустив взгляд, я увидел, что на пороге застрял крохотный сверкающий камешек.

Я лениво отшвырнул его ногой. После этого вышел и начал спускаться по скрипучим деревянным ступеням.

Стоило пройти немного, как в глубине коридора показались фигуры слуг. Они шагнули навстречу, их лица выражали осторожность и лёгкий страх.

— Молодой господин вам что-то нужно?

Один из них достал маленький блокнот и ручку.

— Мы слышали, что вы любите видеть ухоженный газон, поэтому мы заранее приготовили ножницы…

Их взгляды то и дело скользили по моему лицу, потом к рукам и опять по кругу. Я невольно фыркнул и бросил:

— Не нужно. Занимайтесь своей работой.

Они на секунду замерли, будто проверяя, не ослышались ли, а потом молча поклонились и так же тихо скрылись в коридоре, откуда появились.

В воздухе стоял затхлый запах старого особняка – сухое дерево, въевшаяся в стены пыль. Я прошёл к парадному входу, толкнул тяжёлую дверь и вышел наружу.

В лицо ударил влажный ночной воздух. В нём смешивались прохладная сырость, запах остывшей после дневного зноя земли в саду, лёгкий аромат неизвестных цветов и свежая горечь травы, напитавшейся росой.

На небе мерцали звёзды, но луна скрывалась за облаками и едва светила мне путь.

Я вновь ощутил тот странный запах, что начал улавливать с тех пор, как смог пользоваться магией. На этот раз он был куда яснее. Сладкий, но с примесью чего-то тлетворного, словно запах гнилого фрукта смешали с запахом ржавого железа.

Казалось, он тянулся из-за флигеля, со стороны леса, принесённый ветром.

Двигаясь в сторону источника запаха, я миновал сад и вышел к знакомому входу в лес. Это была та самая тропа, по которой я почти каждый день ходил вместе с Линеттой.

Я знал её так хорошо, что мог бы с закрытыми глазами пройти и сказать: где и какие камни и корни деревьев торчат из земли.

Как только я вошёл в лес, воздух стал заметно холоднее.

Шорох листвы, колышущейся от ветра, далёкий крик совы, треск сухих веток под ногами – всё это заполнило слух.

Я вдруг понял, что никогда раньше не приходил сюда ночью.

Ночной лес оказался куда страшнее, чем я мог представить. Не так страшен, как пламя, в котором горишь заживо, и всё же в нём таилась какая-то жуть. Казалось, что вот-вот из темноты выйдет повесившийся призрак и заговорит со мной.

Я шёл довольно долго, пока перед глазами не открылся знакомый ручей. Днём он всегда журчал тихо и спокойно, но сейчас вода будто неслась быстрее обычного.

На поверхности дрожало отражение слабого лунного света, и даже это вызывало тревогу.

Я снял обувь и опустил ноги в холодную воду. Ледяной холод мгновенно обхватил мои щиколотки.

И когда я шагнул на противоположный берег…

Весь мир вокруг внезапно стих.

Шороха ветра, стрекот насекомых, журчания воды… Всё оборвалось разом. Будто само понятие звука исчезло из мира.

Теперь только удары сердца и тяжёлое дыхание гулко отдавались в голове.

Воздух изменился. Он был не просто холодным, но и вязким, душным, и неприятно тяжёлым. Каждый вдох казался влажным и липким, словно сырой холод просачивался внутрь и оседал где-то в глубине лёгких.

Зрение тоже исказилось.

Луна, до этого бледная и тусклая за облаками, теперь лила вниз мерзкий красный свет, окрашивая землю зловещим сиянием.

И под этим светом весь лес исказился, потеряв привычный облик. Знакомые деревья больше не тянулись к небу. Их кроны корчились в нелепых и жутких формах.

Листья перестали быть зелёными и живыми. Они побагровели, словно запёкшаяся кровь, а кое-где приняли больнично-фиолетовый оттенок, как у гниющей кожи. На некоторых же поблёскивала под лунным светом липкая слизь, медленно стекающая вниз.

И всё же я продолжал шагать вперёд. Земля под ногами казалась ненормально мягкой, слишком податливой.

Каждый шаг отзывался мерзким ощущением, будто я ступал по мокрой, скользкой коже.

Запах становился всё невыносимее. Теперь он не просто жёг ноздри, мешая дышать. Казалось, этот тягучи, отвратительный смрад прилипал к языку.

Но хуже всего был взгляд. Я чувствовал взгляды со всех сторон.

Мне казалось, что сам лес целиком смотрит на меня. Каждое дерево, каждая травинка, каждый камень – всё имело глаза и обращало на меня своё внимание.

Я обернулся – и реки, которую только что перешёл, уже не было. Но вместо крика, я сунул руку в карман и достал сигарету, подаренную Эстель.

Огненная искра вспыхнула на кончике пальцев. В этот раз пламя вырвалось быстрее обычного и оказалось куда больше, чем я ожидал.

Сигарета вспыхнула вся разом, и я поспешно стряхнул лишний огонь, оставив тлеющий кончик. Затем глубоко затянулся.

Когда жгучий, горький вкус табака коснулся языка, странные ощущения на миг отступили.

Пройдя ещё немного, передо мной показалась деревня.

Прямо посреди деревни Линетта и несколько знакомых лиц из местных жителей держались за руки и кружились в танце.

Вокруг них лежали мёртвый скот, гниющая еда, груды костей, слишком уж похожих на человеческие, и небрежно разбросанные костры.

А по периметру стояли люди в ослепительно белых одеждах, на лицах у них были тёмно-багровые маски. В руках они держали жезлы с выгравированным символом церкви и, кружась, повторяли тот же безумный танец.

Вдруг все остановились. Достав кубки, они поднял тушу забитых животных, чтобы их густая кровь заструилась вниз в сосуд.

Сначала они сами жадно пили, запрокидывая головы и облизывая губы, а затем вылили остатки прямо в рты Линетты и лежащих рядом с ней жителей деревни.

После этого они приложили лезвия к собственным телам. И когда белые одежды окрасились кровью, танец начался вновь.

Я-то думал, что раз они еретики, то, может быть, и людей едят. Но, похоже, всё не так уж мерзко, как я думал, хоть и выглядят всё равно сумасшедшими.

Впрочем, и церковь, и эти – разницы особой в них я не вижу. Стоит разок побывать в их темницах, и всякая вера в них надолго отпадёт.

Пока я прокручивал эту мысль, они вдруг разом упали на землю и, подняв головы, уставились прямо в мою сторону. А потом сорвались с места.

С мыслью, что я в полной жопе, я развернулся и бросился бежать, но меня быстро схватили. Они оказались чертовски быстрыми. Хотя они и были людьми, бежали они не на двух, а на четырёх конечностях.

Я дёргался изо всех сил, но в итоге меня всё равно скрутили и поставили на колени перед Линеттой.

— О! Это же молодой господин! Что вас привело сюда?

Линетта радостно улыбнулась.

Я промолчал, и тут один из еретиков, в маске и окровавленной белой одежде, вцепился зубами в моё плечо. Я отчётливо почувствовал, как острые зубы вонзаются в плоть.

— …Я слышал, что тут завелись еретики.

— Но ведь даже между собой деревенские не выдают себя. Откуда же ты это услышал…

Линетта посмотрела на меня с лёгкой растерянностью.

— Кайл-то в курсе, чем ты таким тут занимаешься?

Стоило прозвучать имени Кайла, как её глаза, до этого вытянутые вертикальным зрачком, вдруг приняли обычную, округлую форму.

—А?... Откуда молодой господин знает о братце Кайле…

Но не успела она договорить, как на её губах снова растянулась ухмылка, а зрачки снова вытянулись вертикально.

— Ах, да. Молодой господин же тоже в академии учится!

Проговорила Линетта вполголоса, пнув с дороги тушу животного, валявшуюся у ног.

— Со стороны это может показаться чем-то еретическим, но на самом деле это просто обряд, чтоб помолиться за долголетие. Такое могут совершать только избранные.

Она сладко потянулась прямо передо мной. На ней было странное одеяние, напоминавшее больше накинутую на плечи толстую ткань, чем обычную одежду.

— А Кайл, этот убогий, жалкий придурок, такой же как его родители. Он опасен, поэтому его выгнали… нет, скорее все просто издевались над ним, и потому он так и не смог нормально влиться в деревню… Так откуда ему об этом знать?

И в этот миг зрачки Линетты вновь приняли круглую, привычную форму.

— Мы были очень близки, прямо как родные брат и сестра… И я всё время мечтала, чтобы люди в деревне наконец-то поняли, какой братец Кайл добрый и замечательный… мне грустно, что так получилось. Но я рада, что он смог без трудностей поехать в столицу, куда всегда хотел. Я бы сама с радостью поехала вместе. Даже сейчас хочу выбраться отсюда. Эта деревня… она и правда омерзительна и ужасна.

С этими словами зрачки Линетты вновь вытянулись вертикально. На её лице промелькнула усмешка, в которой ясно читалась насмешка.

— Хотя… да кому придёт в голову поверить, что всё это не ересь. Хм… Знаешь, я ведь ещё с нашей первой встречи наполовину втрескалась в тебя. Так что как насчёт того, чтобы остаться здесь, со мной? От тебя ведь так приятно пахнет…

Она выхватила у стоявшего рядом священника кинжал, провела лезвием по моему лицу, а затем без колебаний вонзила его мне в грудь.

А затем шёпотом прошептала мне на ухо. От её дыхание несло тем самым удушливым запахом.

— Если будешь жить со мной здесь, проживёшь долго-долго. Нет места счастливее и веселее, чем в этой деревне. Если кто-то будет раздражать, то я его выгоню.

Она говорила, что «выгонет», но кто знает – может она его принесёт в жертву? Во всяком случае, жить рядом с этой переменчивой сумасшедшей мне совсем не хочется.

В последнее время я уже думал, что и с Левиной, и с Серафиной, и с Эстель жить вместе – плохая затея. А тут мне предлагают уединиться с сумасшедшей в еретичной деревне. Не будет удивительным, если я однажды проснусь утром в качестве принесённой жертвы.

— Тут тихо, никто и не заглянет. Хочешь – могу устроить тебя и в церкви при высоком чине. Ты ведь всё равно убогий бастард, верно?

Шёпот Линетты эхом отдавался в моём мозгу.

Боль от ножа, что торчал в груди, не ощущалась. Но вот особый, едкий запах от Линетты становился всё сильнее.

С каждым её словом, с каждым мгновением после того, как клинок вонзился, аромат так сильно сгущался, что меня начало тошнить.

— Родовое наследство тебе не светит, так может, хоть в церкви поднимешься? Некоторые из здешних людей уже там живут.

— Завались.

На миг растерявшись, она дёрнулась и отшатнулась.

— Ты… священник?

Вдруг её глаза вновь округлились, а выражение лица переменилось. Передо мной теперь стояла испуганная девочка.

— Тогда… пожалуйста, помогите мне.

Линетта произнесла это, словно колеблясь.

— Эта деревня должна исчезнуть.

Стоило ей вымолвить эти слова, как она застыла на месте. Губы продолжали двигаться, но звука не было, будто она разговаривала сама с собой.

И в тот же миг у неё из горла начали прорастать тонкие деревянные шипы. Они разрастались и в один момент хлынули во все стороны, пронзая и жителей деревни, и людей в кроваво-красных масках.

Вслед за этим за спиной раздался голос.

— Равин!

Это был голос Левины.

— …Сестра?

— Беги сюда!

Даже без её слов ноги уже сами толкали меня вперёд, к Левине. Хоть и она сама была безумной, но, по крайней мере, не настолько, как те еретики.

След

Я рванул к Левине. Безумно несясь вперёд, я шаг за шагом устремлялся в темноту, откуда доносился её голос.

Позади всё ещё тянулся этот тошнотворный запах, а ощущение чужого взгляда впивалось в затылок

Левина, увидев, как я бегу к ней, глубоко вдохнула и начала читать заклинание. На кончиках её пальцев, сжимающих палочку, вспыхнул тусклый свет, который вмиг разросся в ослепительный огненный шар.

Она направила палочку прямо в сторону деревни. Огромный сгусток пламени, описав дугу, разорвал небо.

Спустя несколько мгновений он обрушился на деревню. Пусть не всё обратилось в пепел, но по крайней мере пламя охватило её целиком.

Дома из сухого дерева в одно мгновение вспыхнули, словно гигантские факелы. Мирно спавшие жители, застигнутые пламенем Левины, с криками ужаса выскакивали наружу.

Оказавшись на улице, они столкнулись взглядом с Линеттой, что плясала меж горящих домов. И в тот же момент их тела начали странно искажаться.

Глаза, лишённые всякого рассудка, закатились, и люди поползли по земле на четвереньках, как те священники в багрово-чёрных масках.

Медленно подняв головы, они, подобно псам, рванули к нам на четырёх конечностях.

Я развернулся и снова бросился бежать. Схватив протянутую руку Левины, мы рывками прорывались сквозь чащу леса.

Когда я оглянулся, то увидел, как из шеи Линетты прорывались острые шипы. Линетта безразлично ощупала их пальцами и переломила с сухим треском. На её лице не отразилось ни малейшего признака боли.

— Не оглядывайся, смотри только вперёд и беги!

Крик Левины прозвучал отчаянно, в её голосе слышалась спешка.

— Это ты камень подложила?

Выдохнул я на бегу.

— Нашёл что спросить. Я тебе жизнь вообще-то спасла.

Резко отрезала она.

— Чёрт… реки не видно.

Пробормотал я, оглядываясь по сторонам. Знакомый ручей будто бесследно исчез.

В этот же момент я услышал, как за спиной что-то острое рассекло воздух. Одновременно с этим моё правое плечо пронзила резкая боль, словно в неё вонзили раскалённый железный прут. Это была стрела.

— Равин! Ты в порядке?!

Закричала Левина, её голос сорвался почти на визг.

— Нет, ни хрена… адски больно.

Прошипел я сквозь стиснутые зубы.

Из плеча медленно сочилась кровь. Я не был уверен, намазан ли наконечник ядом, но зрение начинало предательски мутнеть.

— Они уже прямо за нами! Соберись и беги быстрее!

Закричала Левина, резко дёрнув меня за руку.

Я, шатаясь, следовал за ней, поворачивая то туда, то сюда, пока сознание постепенно тонуло в тумане.

Я не знал, куда мы бежим. Просто ставил ноги туда, куда вела она.

И вдруг впереди мелькнул слабый отблеск воды. Река.

Казалось, спасение было совсем рядом, но в следующее мгновение наши тела ударились о что-то прозрачное, натянутое прямо перед узким ручьём.

Удар о невидимую стену вышиб из груди весь воздух.

— Пару заклинаний – и я смогу это разбить.

Сказала Левина, ощупывая невидимую стену.

Я поднял взгляд к небу. Луна по-прежнему была красной.

— Нам не сбежать. Придётся драться. Или бросай меня и уходи сама.

Я резко развернулся. Возможно это из-за леса, но затылок будто свело холодом.

В руке вспыхнул огонь. Я ударил горящим кулаком по челюсти первого священника, что кинулся ко мне. Сначала пламя охватило его горло и лицо, а потом перекинулось на всё тело.

Даже горя заживо, он продолжал идти прямо на меня, пока наконец не рухнул и не обратился в пепел.

Моя собственная рука горела вместе с ним, боль была невыносимой. Запах горелого мяса наполнял воздух. Но сейчас важнее было выжить.

Пусть один из священников, превратившийся в живой факел, наконец-то свалился, но остальные священники и деревенские сомкнули кольцо вокруг меня. Они по-звериному сверкали глазами и, не сговариваясь, разом ринулись вперёд.

Меня сбили с ног. Спина ударилась о землю так, что дыхание перехватило.

Существо сверху зарычало, разинув воняющий гнилью рот.

Я попытался оттолкнуть его левой рукой и ударами ног, но без толку. Пальцами правой я шарил по земле и наконец нащупал что-то.

Камень. Я поднял его обеими руками и со всей силы обрушил на голову твари

*Хруст!*

Его череп лопнул, но он не умер. Дёрнувшись, он снова потянулся зубами к моей шее.

Я поднял камень ещё раз. И снова ударил.

*Бах!*

Ещё раз.

*Хруст!*

И снова, и снова. Пока тварь окончательно не перестала шевелиться.

Горячая кровь и мозги брызгали мне на лицо и тело. Тяжёлый, металлически смрад ударил в нос. От головы твари не осталось ничего, кроме месива, в котором трудно было различить хоть какие-то черты.

Я тяжело дыша поднялся с его тела. Но времени на передышку не было.

— Грраааааа!

Со всех сторон, потеряв рассудок, деревенские, словно звери, ползли на четвереньках. Их глаза горели красным, а изо рта текла пена, перемешанная со слюной.

Я крепче сжал камень в руке. Сердце бешено колотилось.

Я со всей силы размахнулся и ударил первого, что бросился ко мне, прямо в лицо. Он не успел уклониться и, получив удар, отлетел в сторону. Я тут же навалился на него и камнем размозжил ему голову.

Но следом другой вцепился в мою ногу. Я заорал, отпихнул его и, вскочив, давил ему на шею ногой, пока позвонки не хрустнули.

Одновременно сбоку на меня налетел ещё один. Я встретил его ударом камня по голове – кости треснули с отвратительным звуком.

И в этот миг прямо над моей головой разлетелись черепа сразу нескольких тварей. Это была магия Левины. Она шаталась, но всё же продолжала читать заклинание.

Держась за камень как за спасательный круг и движимый единственным желанием выжить, я уродливо вцепился в него и не переставал махать.

Надо было взять револьвер. Тогда бороться было бы не так мучительно.

Всё тело было в крови, поту и пыли. Рана на плече всё кровоточила, боль размывала сознание. И сколько мы так уже отбиваемся – я не знаю.

Я истребил всех, кто был рядом. По очереди раздробил головы твари, что вцепился в ногу Левины, а затем тому, кто вгрызался в ей живот.

Она и раньше была вся в синяках, так что выглядела она неважно, но теперь казалось, что она на грани смерти.

По крайней мере, если мы выберемся отсюда, священники позаботятся и о тех синяках и ранах на ней.

— …Ты жива?

— А? Да. Но… с каких пор ты...

Левина с опаской, и немного испуганно смотрела на то, что меня окружало.

Вокруг меня не было ничего, кроме трупов. Я рухнул на груду тел и тяжело задыхался.

Увидев мозги, куски плоти и кровь, стекавшие из расколотой головы, меня внезапно охватило странное желание их лизнуть. И даже понимая, что это безумная мысль, я всё же почувствовал, как у кончика языка скопилась слюна.

Я покачал головой. Дело не во мне, а в этом месте. Я хотел в это верить.

— Молодой господин! Ты же даже мою мать убил! Хватит уже этих безумств! Насколько нужно быть отморозком, чтобы истреблять своих слуг с их родителями!?

Крикнула Линетта. Она насмешливо улыбалась, легко отражая заклинания Левины, что с трудом опиралась на дерево и всё ещё пыталась колдовать.

— Ты уволена, сумасшедшая сука!

— Любой ведь скажет, что ты из наших, так зачем ты ещё притворяешься? А ведь я ещё подумала, что ты паладин какой-нибудь!

Линетта, не тратя сил, приблизилась к Левине и развернувшись, ударила её ногой в живот. Она врезалась в дерево и потеряла сознание, а палочка выскользнула и распалась на части.

Линетта медленно пошла ко мне.

Почему-то её взгляд напомнил мне тот самый, каким она когда-то смотрела на меня. Тот взгляд, с которым Линетта призналась мне в чувствах.

С вертикальными зрачками или с обычными – такие глаза я уже не раз видел. Так смотрели на меня Левина, Серафина, Эстель – все, кто приближался ко мне.

Эта мысль лишь промелькнула в голове, и я полностью расслабил тело. Достал из-за пазухи сигарету и закурил.

— О, сдаёшься?

— Если бы не ты, то я в скором времени мог бы вертеть Эдельгардом через эту наследницу.

Тихо выдохнул я, выпуская дым. Линетта, заметив мою излишне спокойную манеру, чуть нахмурилась.

— Те рогатые пердуны вряд ли оценят твои выходки.

Линетта усмехнувшись с выражением «так и знала», посмотрела на Левину и протянула длинное «хм».

— Кстати, молодой господин, а кто за тобой стоит?

Иногда даже молчаливого взгляда хватало, чтобы дать ответ. Пожимая переносицу, я злобно уставился на Линетту, как бы говоря ей самой догадаться.

— Ах, ну… кажется она всё же без сознания… если сейчас отнести к священникам, возможно, она ещё выживет?

Произнесла Линетта, посмотрев на Левину. Она снова шагнула к ней и повернулась ко мне спиной. Я, даже не пытаясь скрыть свои действия, подкрадывался, будто бы просто следовал за ней. И замахнулся окровавленным камнем ей в голову.

У меня было ощущение, что всё получится. Да, это было импульсивно. Моя самоуверенность всегда оборачивалась для меня чем-то ужасным, но даже зная это, я жил так и раньше.

А сейчас одной глупостью больше, одной меньше – уже не так важно.

— А, нет… почему… как?… Это же не святая сила, так как это меня ранило!…

Воскликнула Линетта, успев слегка уйти от первого удара камнем.

Она, истекая кровью, схватилась за голову и, рухнув на землю, с ошарашенным взглядом уставилась на меня. На её лице читались недоумение и полное потрясение, пока она, отползая, пыталась ускользнуть.

Но второго удара она избежать не смогла.

Камень врезался прямо в висок. Без крика она рухнула набок.

Я взгромоздился сверху и вновь занёс камень. Каждый раз, когда он обрушивался ей на голову, тело подо мной дёргалось, словно в конвульсиях. Её руки тщетно шарили по земле, пытаясь опереться, но вскоре бессильно опустились.

У меня никогда не было желания оказываться сверху на Линетте в таком положении, но сделать это всё равно пришлось. И пусть в груди снова шевелилось чувство, что и на этот раз всё закончится далеко не так, как хотелось бы, – я слишком многого не знал, чтобы останавливаться.

*Бам! Хруст! Треск!*

Я обрушивал камень снова и снова, пока её голова окончательно не превратилась в месиво. К тому моменту, от лица Линетты не осталось ничего, и даже её собственная мать вряд ли смогла бы опознать свою дочь.

И тогда силы покинули меня – я тяжело осел на пол и долго сидел так, едва переводя дыхание. Смахнув рукой кровь, размазанную по лицу, я попытался прийти в себя.

В нос ударила вонь – мерзкая смесь запаха мочи, металлической крови и человеческой плоти.

Я тупо уставился на Левину, лежавшую без сознания, а затем поднял её на спину и направился обратно в особняк.

След

Каким-то образом я донёс Левину на спине до флигеля, и пинком распахнул входную дверь.

Через мгновение она распахнулась, и слуги, увидев меня, залитого кровью, с Левиной за плечами, побледнели.

В их глазах застыл ужас. Несколько человек вскрикнули и, спотыкаясь, отпрянули назад.

— Мо… молодой господин! Госпожа-наследница!

Выкрикнул мужчина, похожий на дворецкого, ошеломлённо бросаясь ко мне, чтобы подхватить.

Но я резко оттолкнул всех, кто пытался ко мне приблизиться.

— Уйдите с дороги. Немедленно приведите священника из ближайшей церкви.

Прохрипел я голосом, будто скребущим по железу.

Я внёс Левину прямо в гостиную и рукой смахнул со стола чашки и посуду. Серебро и фарфор с грохотом рассыпались по полу.

Я уложил её прямо на стол, а сам тяжело разлёгся в кресло рядом. Вытащил из-за пазухи сигарету, зажал её в зубах и попытался поджечь пальцами.

Но табак, насквозь пропитанный кровью, не загорался.

*Пшшш*

Влажная бумага продолжала тлеть с тихим шипением.

С подступающим раздражением я швырнул сигарету на пол.

— Принесите мне спиртное! Любое!

Рявкнул я в сторону двери.

Сознание мутнело, голова кружилась.

Один из слуг в панике прибежал и протянул мне бутылку крепкого спиртного.

Я не стал тратить время на бокалы – просто сделал несколько глотков прямо из горлышка. Жжение прокатилось по горлу и расплескалось по всему телу, словно огонь.

Я выдохнул долгим, тяжёлым вздохом. Держа бутылку в руке, я рассеянно покачивал её, но больше так и не пил. Отражение, дрожавшее в стекле, совсем не походило на человеческое лицо.

Не знаю, сколько прошло времени, но вскоре наконец в комнату вошёл молодой священник – лицо у него было простодушное.

— К-как вы так сильно поранились?

Пробормотал он, переводя взгляд то на меня, то на Левину.

— Во время охоты. Давай лечи быстрее уже.

Ответил я раздражённо.

Священник не решался коснуться её тела и колебался. Тогда я, не выдержав, шлёпнул Левину по щеке, но она даже не шелохнулась.

Я приподнял окровавленную блузку на животе, где виднелись следы укусов и глубокие раны. Лишь тогда священник собрался и поднял жезл с церковным символом.

На кончиках его пальцев вспыхнуло свечение. Только вот оно показалось мне странно красноватого оттенка.

Я наблюдал, как рана Левины медленно затягивается, и при этом спросил:

— В какой деревне ты вырос?

— Что? Я… я вырос неподалёку от столицы…

— Где именно возле столицы?

— Ну, э… в одном тихом местечке, если быть точным…

Священник замялся, избегая прямого ответа.

В его взгляде было что-то подозрительное – слишком уж его глаза напоминали у тех самых деревенских, которых я недавно видел.

И в следующий миг он резко взмахнул жезлом в мою сторону. Край символа скользнул по моему лбу.

Кровь потекла по лицу, и на мгновение зрение правого глаза окрасилось красным. Священник, размахнувшись жезлом, тут же застыл, растерянно глядя то на меня, то на Левину.

Я перехватил бутылку за горлышко и со всего размаха ударил его по лицу. С глухим звуком он рухнул на пол.

Я посмотрел на уцелевшую бутылку и вылил остатки вина прямо ему на голову.

— Здесь никому нельзя доверять.

Пробормотал я тихо. Затем велел слугам утащить священника в подвал или запереть в каком-нибудь укромном месте.

— Я отвезу её к священникам в столице. Живо готовьте карету.

Хоть и с ужасом в глазах, слуги всё же поспешили выполнить приказ. Когда я вынес без сознания Левину в сад, карета как раз медленно подкатила к крыльцу.

Я усадил её внутрь и приказал кучеру слезть.

— М-молодой господин? Но тогда кто поведёт лошадей?

В смятении спросил он.

— Не твоё дело.

Отрезал я, отталкивая его и забираясь на козлы. Схватив поводья, я сам направил карету к столице. Сон сваливал с ног, но я из последних сил держал сознание. Холодный ночной воздух жёг раны и вгрызался под кожу.

Последнее, что помню: я бросил карету где-то в переулке, поднял Левину на руки и пошёл к задним воротам академии, к церкви за ними.

****

Я открыл глаза – солнце уже стояло высоко. Лучами оно заливало комнату через окно, наполняя её светом.

Тело казалось удивительно лёгким, будто и усталость, и боль исчезли без следа. Даже одежда была чистой и свежей.

Когда я поднялся, рядом раздался голос:

— О, проснулся?

Это была Эстель. Она сидела на стуле с книгой в руках.

— Не ожидала, что посреди ночи, да ещё и с головы до ног в крови, ты с сестрой заявишься ко мне.

Сказала она, закрывая книгу.

— Как она?

— Уже давно пришла в себя.

Ответила Эстель.

— Подожди немного.

Сказала она и вышла из комнаты. Спустя несколько минут вернулась с едой – всего лишь яблоком.

Поймав брошенное мне яблока, я протёр его о одеяло и понемногу стал грызть. Хрустящая мякоть и кисло-сладкий сок разлились по рту.

Я поднялся и лениво потянулся.

— Слышала, вы на еретиков наткнулись. Удивительно, что живыми вернулись.

— Да, мы еле выжили.

— Левина с церковными рыцарями отправилась в ту деревню.

— Священник в ближайшей церкви, похоже, тоже был из еретиков.

— А, передам им, чтобы заодно и там проверили.

У меня возникло чувство, что всё оказалось куда серьёзнее, чем я думал.

Возможно, с самого начала и Линетта, и деревня были осквернены, а церковь заполнена еретиками.

Правда, возможно, всё обстояло иначе: и я просто обознался, приняв обычного священника за еретика и разбив ему голову бутылкой. Но если бы снова оказался там, ощущая то же покалывающее тревожное чувство, я бы повторил то же самое.

— Но почему ты пришёл именно в эту церковь? Сюда ведь почти никто не заходит, и священников тут нет.

Спросила Эстель.

— Просто… кроме неё я ни одну не вспомнил.

— Вот как? Но лучше бы ты пошёл в церковь побольше – там оживлённее. Хотя, выходит, тебе повезло, что я оказалась здесь.

Я посмотрел на Эстель и произнёс:

— Спасибо.

Эстель чуть порозовела в лице и подошла ближе.

— Если хочешь поблагодарить, то почему бы не начать с поцелуя, как ты делаешь обычно… А? Обычно?…

В её глазах отразилось замешательство.

Её глаза дрогнули, и я, глядя на это, лишь криво усмехнулся.

Линетту, которую я так ждал, я сам же размозжил камнем до неузнаваемости, а теперь, ещё не оправившись, вижу перед собой Эстель – ту, что уже не помнит меня, но всё же хранит в теле обрывки воспоминаний.

С каждым повторением времени всё яснее ощущалась пустота в тех моментах, где раньше я её совсем не замечал.  Пока это ещё не сильно трогает меня … но казалось, до невыносимой боли оставалось совсем немного.

И всё же передо мной стояла та самая Эстель, которая когда-то всем своим естеством, без тени лжи, показывала, что любит меня.

Я сделал шаг вперёд. И поцеловал растерянную, смущённую, до краёв залившуюся румянцем Эстель. Её губы были мягкими и тёплыми.

Эстель распахнула глаза, вся смутившись, но отталкивать меня не стала. Напротив, она словно по привычке обняла меня крепче и переплела языки с моим.

Когда мы наконец разомкнулись после долгого поцелуя, она, заикаясь, выдохнула:

— Т-так… с-сразу с языком?…

— Какая ты извращенка. Кажется, для тебя это не в новинку?

Начал я её подразнивать.

— Э-это н-не так! Тело само… само двигалось! И вообще, извращенец тут именно ты!

Вспыхнула Эстель, закричав с раскрасневшимся лицом.

— Спасибо, что помогла. Я пойду.

—Э…  д-да…

****

Прошло несколько дней. И я проживал их так, будто до этого со мной ничего странного не происходило.

Левина лишь один раз навестила, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке, а потом будто утонула в бумагах: целыми днями она сидела где-то взаперти или металась, занимаясь делами семьи.

История с тем, что в церковь пробрались еретики, не могла не вызвать шум. Не знаю уж, сама ли Левина постаралась растрезвонить, что именно я раскрыл ту деревню, или это где-то официально объявили, но, похоже, не осталось никого, кто бы о случившемся и обо мне не слышал.

Даже Серафина, с мрачным лицом, пришла спрашивать о моём здоровье и целый день не отходила меня.

Но всё это меня мало волновало.

Я сидел в уголке столовой, спокойно наслаждаясь вкусным обедом… пока напротив не присел Кайл с перекошенным лицом и рыцарша, имя которой я даже не помнил.

— Каждый раз, когда я вижу тебя, ты всегда с какой-нибудь женщиной.

Первым заговорил я.

— Я пришёл спросить кое-что.

Неожиданно серьёзно ответил Кайл, даже без раздражения.

Я сунул недоеденный кусок хлеба в рагу и поднялся. Разговаривать с Кайлом мне не хотелось. Да и ему со мной, уверен, тоже.

Но он поднялся следом и пошёл за мной. Я отнёс посуду на стол для грязной утвари и направился в комнату, а они вдвоём так и тащились за мной.

Тяжело вздохнув, я остановился и спросил:

— Ну и что ты хотел спросить?

— Я слышал, что именно ты указал на мою деревню… сказав, что это логово еретиков…

— Ага. Слышал. Ну и что дальше?

Мы шли, пока я не заметил подходящую скамью. Я опустился на неё, достал из-за пазухи сигарету, щёлкнул огоньком на кончиках пальцев и затянулся.

Рыцарша рядом бросила на меня удивлённый взгляд, но, уловив обстановку, промолчала.

Я медленно выпустил дым и сказал:

— Хотя это было не совсем то, что можно назвать «указал».

— Линетта… В деревне была девочка, которая выглядит моложе меня на два-три года…

— Да. Была-была. И работала в флигеле.

Кайл стиснул зубы. Я усмехнулся, глядя на него.

Он меня искренне раздражал, бесил, вызывал зависть, и просто был мне неприятен.

— И что с того? Не знаю, какие у вас были отношения, но по факту она была еретиком.

— Но Линетта…

Я оборвал его.

— Что ещё тебе надо? Еретик – есть еретик. Раз я так сказал – значит так оно и есть.

И чуть тише добавил:

— Я убил её. Ту девчонку.

След

Неожиданно Кайл не стал ни кричать, ни бросаться на меня.

Я ожидал, что он полезет ко мне с кулаком, и потому внутренне был готов к этому. Я ждал, когда он схватит меня за воротник, сдавит горло или хотя бы приглушённым голосом начнёт угрожать, но он выглядел удивительно сдержанным.

— Да как ты можешь так говорить!

А тот, кто первым сорвался оказался не необразованный Кайл, а рыцарша, стоявшая рядом. Она шагнула ко мне так, будто вот-вот набросится на меня.

Однако Кайл перехватил её за руку и остановил. Она попыталась вырваться, но его хватка была крепкой.

Я метнул на неё косой взгляд и сунул в зубы сигарету, подаренную Эстель. На кончиках пальцев вспыхнул огонёк, и я затянулся. А потом медленно выпустил густой дым прямо ей в лицо.

Серый дым окутал её лицо. Прокашлявшись, она вырвалась из хватки Кайла и двинулась ко мне.

Я ударил её ногой в голень. Пошатнувшись, рыцарша потеряла равновесие и рухнула вперёд.

Мелькнула мысль дать ей и по голове, но я удержался. Стоит ей ухватить меня за ногу – и меня самого изобьют до смерти.

Да, проблема даже не в Кайле. Я даже эту девушку победить не смогу.

И всё же я чувствовал себя странно. После того, как я видел видения смерти Эстель, Серафины и Левины и наткнулся в лесу на Линетту с её диким ритуалом, тело вдруг стало слушаться куда лучше, чем раньше.

Кайл помог рыцарше подняться и успокаивал её. Я же смотрел на них сверху вниз и сказал:

— Раз вы из одной деревни, то ты должен был заметить это.

Линетта, которую я знал, не могла быть той самой еретичной Линеттой, которая будучи обычной простолюдинкой дерзко разговаривала со мной и пыталась убить наследницу Эдельгард.

А если это всё же был один и тот же человек, то я не хочу в это верить.

Линетта, которая отказалась, когда я предложил уйти вместе. Линетта, что повесилась, узнав, что все жители деревни мертвы. Линетта, которая сказала, что нам больше некуда бежать.

Кто из них настоящая? Может, обе сразу. А может, и вовсе ни одна из них.

Когда я впервые встретил Линетту, в каком она тогда была состоянии? Даже этого я не знаю. Ведь ночью в деревню я никогда не заглядывал.

Хотелось бы спросить её напрямую… но теперь голова у неё размозжена в кашу, и даже если воскресить тело, оно ничего не скажет. Так что толку думать об этом.

Я вздохнул. Кажется, каждый встречный приносит с собой новые проблемы, и они лишь копятся одна за другой.

И я даже не уверен: это «великий герой», стоящий сейчас передо мной, должен усердно собирать свои концовки, или же я сам обязан дохнуть снова и снова, чтобы наткнуться на них.

А ведь я толком даже награды за это не получаю – лишь какие-то странные галлюцинации мне подкидывают.

Да и я теперь даже не уверен, что этот никчёмный, ничтожный простолюдин – главный герой. Разве может герой погибнуть мгновенно от случайного удара в спину?

Как же это игра называлась? Или это была книга?

Серафина, Эстель, Левина – их я помню очень хорошо. Но подругу детства главного героя истории… я никак не мог вспомнить.

А кем же я был на самом деле?

В мыслях всплывали лишь некоторые образы: ноутбук, груды пластиковых стаканов из-под кофе, стопка книг на столе, вешалка у двери, на которой висит куча шляп.

Мысли всё чаще срываются то в одну, то в другую сторону, уводя меня куда-то совсем не туда.

— Будучи простолюдином, не знающего своего места, ты теперь станешь известен своим жалким и ничтожным происхождением.

Быть рядом с ним мне было отвратительно. Разговаривать с ним я тоже не хотел.

Пусть сам спасает мир и расправляется с врагами.

Меня тошнило от этого жалкого простолюдина-героя, который в день моей свадьбы с Эстель ввалился в зал, словно таракан. Снабжение? Пусть жрёт мясо демонов или жарит трупы на поле боя. Зачем он ко мне явился.

Если бы не он, я смог бы провести ещё хотя бы один день рядом с той Эстель, что помнила меня, а не с Эстель – что уже забыла.

— Кайл. Ты тоже людей ешь?

На самом деле я не видел, чтобы Линетта этим занималась, да и не понимал толком, что она тогда делала. Но раз уж она связана с еретиками и водилась с демонами, то наверняка было что-то подобное.

— Вы же с Линеттой из одной деревни. Так может и ты разводишь костёр и жрёшь человеческое мясо?

Кайл не ответил. Он только смотрел на меня с пустым, отрешённым выражением лица.

— Из-за одной ничтожной простолюдинки наследница дома Эдельгард чуть не погибла. И что я слышу от тебя? Ты пришёл ко мне с болтовнёй о том, что я обвинил её в ереси? Шутки шутишь? Эй, я ведь спросил тебя: ты тоже людей жрёшь? Невежественный идиот, который открывает рот, когда не нужно, но когда от него ждут ответа…

— Хватит. Ещё хоть слово и ты об этом пожалеешь.

Зарычала рыцарша, сжав зубы. Я шагнул ближе к ней и тихо произнёс:

— Я даже не знаю, из какой ты семьи и чем занимаешься. Но, может быть, сейчас как раз стоит узнать? Если ты и вправду такая дура, что не понимаешь, что моё изгнание из рода было лишь показухой для отвода глаз, то, пожалуй, твоему дому стоило бы получше тебя воспитывать.

Рыцарша стиснула зубы и вскинула на меня взгляд. Её глаза дрогнули, но спустя мгновение она отвела их вниз, не выдержав.

— Вряд ли твои родители обрадовались бы тому, что их легкомысленная дочка связала свою жизнь с рыцарством. А если им ещё передать, что их благородная дочь позволяет себе грубить одному из великих домов в компании с еретиком… интересно, что они скажут. Хотя, раз твоя семья даже не удосужилась воспитать толком свою дочь, то, возможно они недалеко от тебя ушли. Так что они спустят тебе всё с рук.

Когда я договорил, рыцарша начала всхлипывать. То ли она сдерживала слёзы, то ли пыталась подавить гнев.

С подрагивающими плечами она исподлобья смотрела на меня, а в уголках глаз блеснули слёзы.

Наши взгляды встретились. Мне вдруг показалась, что она совсем не отличается от ребёнка. Стоило увидеть, как она плачет, так всё желание говорить дальше улетучилось. Она так и не ответила мне, так что я не стал дальше её провоцировать.

Вообще-то я рассчитывал, что Кайл или эта рыцарша взбесятся, отпинают меня как собаку, а я потом побегу к Эстель или Левине и стану жаловаться им.

Да, выглядело бы жалко и мерзко, но что поделать. Сам я справиться ни с Кайлом, ни с рыцаршей не смогу. Ни репутации, ни сил у меня для этого нет.

Я подошёл к Кайлу ближе и тихо сказал:

— Линетта была еретиком. И раз ты всё ещё здесь, то должен убивать еретиков. Ты уже не наивный ребёнок, что жил в той крошечной деревушке, так что осознай уже своё место.

— Линетта… тоже еретик…

В этот раз я ему мешать не стану, так что пусть справляется как может. Как тогда говорила Левина, возможно он оттянет мне несколько лет, пока Эстель будет рядом со мной.

****

Сегодня, как обычно, я пошёл на свидание с Серафиной в уютное кафе. За окнами лился тёплый солнечный свет, внутри витал мягкий аромат кофе и сладкая выпечка. Всё вокруг казалось мирным и спокойным.

На улицах толпились люди, оживлённая торговая улица гудела голосами, а где-то поблизости смеялись влюблённые пары и компании друзей.

Казалось, будто та ночь была всего лишь сном.

— Р-Равин… а ты случайно… не подрос в последнее время?

Спросила Серафина, ставя чашку на блюдце.

— Подрос?

— А, или… м-мне, наверное, просто показалось.

Серафина, улыбнувшись, слегка пригубила кофе. Её щёки едва заметно порозовели.

— Э-это глупо прозвучит, но… каждый раз, когда я тебя видела, ты казался мне ровесником. Т-то есть, ты и есть мой ровесник. Но сейчас ты выглядишь как-то… мм, более взрослым.

— Это тебе кажется. Во мне совсем ничего не изменилось.

Сказал я, посмеиваясь.

— Я, я же серьёзно!

Серафина надула губки.

Я лишь усмехнулся, взял с её тарелки булочку с кремом и целиком засунул себе в рот. Щёки раздулись, будто вот-вот лопнут, пока я жевал.

Затем запил это остывшим кофе и, переведя дыхание, облегчённо откинулся назад.

— Теперь я уже не выгляжу таким взрослым, да?

На мои слова Серафина залилась смехом.

После этого мы вместе пошли гулять по парку.

Мы держались за руки. Её ладонь была мягкой и тёплой.

Деревня еретиков, Левина, забитая мной Линетта. Чувство, когда давишь человеку шею ногой. Когда с размаху опускаешь камень на череп. Ощущение липкой, мерзкой плоть, звук крошащихся костей, горячие брызги крови.

Все эти воспоминания будто бы потускнели, стоило мне взять Серафину за руки.

Тепло, струившееся с её пальцев, заглушало ощущение камня в руке. Её смех стирал из памяти рёв озверевших жителей деревни и треск ломающихся костей.

Конечно, они не исчезли окончательно. Они просто слегка приглушились, будто их накрыло тонкой пеленой. И всё же, хотя бы в этот миг мне стало легче. Потому что рядом была она.

Но вот Серафина выглядела далеко не так спокойно.

У крошечной комнатки, предназначенной для слуг, нас уже ждал граф Беллуж. Он стоял, скрестив руки на груди, и холодным взглядом смотрел на нас.

Лицо Серафины побледнело. По её чертам промелькнула целая гамма чувств: растерянность, вина и едва заметная искра протеста. Она сжала мою ладонь крепче, словно боялась, что стоит отпустить – и я исчезну.

След

Увидев графа Беллужа, лицо Серафины в одно мгновение потеряло краску.

Она почти инстинктивно сжала мою руку ещё сильнее. Лёгкая дрожь её пальцев отчётливо передавалась в мою ладонь.

— Зачем вы пришли?

Cпросила Серафина. Её голос звучал пересохшим и напряжённым.

— Разве отцу нужна причина, чтобы навестить дочь?

Cпокойно ответил граф.

От этих слов плечи Серафины заметно дрогнули. Она подняла голову и встретила взгляд отца.

— Вы ведь отрекли меня от рода.

— Отрёк. Но я никогда не говорил, что ты мне больше не дочь.

Граф Беллуж всё так же стоял с каменным лицом. Ситуация казалась довольно неловкой.

Если бы это был кто-то другой, то я просто бы вырвал руку и поспешил бы скрыться в своей комнате. Но чувствуя, как рука Серафины, сжимавшая мою ладонь, дрожала, я не мог этого сделать.

Граф неподвижно стоял перед комнатой, и, в конце концов, Серафина тяжело вздохнула, будто смиряясь. Отпустив мою руку, она шагнула вперёд и потянула за ручку.

С щелчком замок поддался, и дверь открылась.

— Заходите.

Серафина первой переступила порог и обернулась к нам.

Граф Беллуж молча прошёл внутрь. Затем бросил на меня взгляд – казалось, он предлагал и мне войти. Вздохнув, я всё же вошёл за ними.

— Комната не очень большая.

Голос графа глухо разнёсся по тесному пространству.

Серафина достала чашки из маленького шкафчика. Затем наколдовала в воздухе кипяток, чтобы наполнить чайник.

— Чтобы остаться в академии, мне пришлось переселиться сюда.

Её голос звучал спокойно. В комнате нашлось лишь два старых стула, на которых можно было сесть.

Я присел на край кровати Серафины. Пружины подо мной жалобно скрипнули. Граф Беллуж метнул в мою сторону недовольный взгляд. Я не стал ничего говорить. Казалось, стоит что-то произнести, и разговор обернётся лишь колкостями.

Серафина поставила на маленький стол три чашки и начала разливать чай. Тишину комнаты прорезал лишь мягкий звук, с которым светло-коричневая жидкость наполняла фарфор.

Граф поднял чашку, лишь слегка смочил губы и заговорил:

— Ты и вправду не собираешься разрывать помолвку с этим негодяем? Ведь в прошлый раз ты сама говорила, что согласна.

Сидящая напротив него Серафина опустила чашку и твёрдо ответила:

— Нет. Не собираюсь.

— Почему?

— Я совру, если скажу, что моё сердце в то время не колебалось. Но что бы там ни говорили другие, я поняла, что без Равина… я просто не смогу жить.

Голос Серафины звучал твёрдо. Граф Беллуж снова метнул на меня взгляд, словно всё происходящее было моей виной. Может, так оно и было, но принимать на себя обвинение я не хотел. В конце концов, я всегда был эгоистичным и глупым человеком.

— Серафина, если останешься с ним, у тебя не будет обычной, счастливой жизни. Если дело лишь во внешности, я найду тебе достойного мужа.

Серафина смотрела на отца так, будто не могла поверить, что он способен произносить подобные слова. А граф, в свою очередь, глядел на дочь с тем же недоумением, словно не понимал, почему она реагирует именно так.

И в глазах обоих сквозила печаль. А учитывая, что причиной этой сцены был я, настроение у меня тоже было далёким от радостного.

Граф Беллуж, не отводя от меня взгляда, обратился к Серафине:

— Ты и вправду любишь его? Не его лицо, не потраченные годы, что вы провели вместе, а именно его самого?

— Я люблю не просто Равина. Я люблю всё: лицо, которое нравится каждому;  воспоминания, что мы копили с детства; мелкие привычки, известные лишь мне; и даже бесчисленные его недостатки.

На эти слова граф тяжело выдохнул.

— Лучше бы я тогда не сказал, что изгоняю тебя. Тогда у меня ещё оставалась бы возможность силой разлучить вас.

Пробормотал он, словно говоря сам с собой. Затем его голос прозвучал вновь, уже более холодно:

— Что будешь делать дальше? Обратно в семью принять тебя я не смогу, даже если я попытаюсь понять тебя. Но ты сожгла не только особняк, но и пшеничные поля фермеров.

Слова отца заставили Серафину опустить взгляд. Она нервно царапнула носком обуви по полу, затем тяжело выдохнула и ответила:

— Наверное… я буду жить с Равином.

—Вдвоём, так? Когда будет свадьба?

Серафина натянуто улыбнулась, словно её загнали в угол, и промолчала.

Тогда граф Беллуж резко повернул голову и уставился на меня. Казалось, он хотел свернуть мне шею. Его рука, державшая чашку, дрожала, а лицо налилось красным.

— Равин соблазнил святую.

Серафина спокойно произнесла это.

Граф Беллуж не стал переспрашивать. Не знаю, посчитал ли он её слова правдой или просто бредом, но, возможно, жалость к дочери оказалась сильнее любых сомнений.

Увидев её печальное лицо, он сам покраснел в уголках глаз и у носа, потом шагнул ближе и тихо спросил:

— Девочка моя… можно ли мне обнять тебя?

Серафина кивнула. Граф приблизился и крепко заключил её в объятия.

Похлопывал дочь по спине, он, снова и снова шепча, утешал её.

— Всё будет хорошо… Ну и зачем ты влюбилась в такого мужчину…

После того как напряжение немного спало, Серафина, украдкой взглянув на отца, робко спросила:

— А… что сейчас с семьёй?

— Мы продали виллу у моря. Так что о большом ущербе можешь не беспокоиться.

— Простите меня…

— Тебе не за что извиняться.

Наблюдая за их естественный примирением, я ощущал себя чужим. Такое чувство, что я принадлежал совсем другому миру.

— Кажется, ты перестала заикаться рядом с отцом.

Вырвалось у меня. Серафина и граф одновременно повернули головы в мою сторону. Я так и не понял, с каким выражением лица она смотрела на меня.

Со мной рядом она никогда не вела себя нормально. Прекрасная девушка, которая росла в такой заботе с детства, изменилась, как только связалась со мной.

Иногда я пытался оправдываться, перекладывая вину на Серафину, Эстель и Левину, будто дело в них, а не во мне. Но теперь я не могу больше врать себе. Обвинять тех, кого любишь, – это подло.

Похоже, всё же проблема во мне. Но что мне сделать, чтобы избавиться от неё?

Я выдавил улыбку и сказал:

— Я рад, что нам не нужно разрывать помолвку.

А затем обратился и к графу Беллужу:

— Благодарю вас. Хотя понимаю, что разговаривать со мной вам неприятно.

Лицо его всё так же выражало желание убить меня на месте.

— Вы, должно быть, давно не виделись с дочерью, так что я оставлю вас наедине.

Я поднялся с места. Позади донёсся голос Серафины, но я нарочно пропустил его мимо ушей и вышел из комнаты. Дверь за моей спиной закрылась, и я тут же сорвался на бег.

Вернувшись в свою комнату, я сразу зажал во рту сигарету и чиркнул огнём. Я нервно сделал глубокую затяжку. По ощущением, дым прожёг полностью лёгкие.

Я был уверен, что граф Беллуж и Серафина окончательно разругались, что больше никогда не взглянут друг другу в лицо. Для меня это казалось естественным, само собой разумеющимся исходом.

Все человеческие отношения, которые я знал, строились одинаково: сгнившие внутри связи пытаются замазать так, чтобы с виду они выглядели целыми. Но когда эта внешняя краска осыпается и наружу вырывается всё уродство, люди начинают обвинять друг друга и больше никогда не встречаются. Так я думал.

«Мы никогда не сможем прожить нормальную жизнь.»

Голос Левины прозвучал у самого уха и тут же растаял.

«Тебе нельзя расти рядом с кем-то другим. Подумай о детях, что будут в твоих руках, о тех, кто рядом с тобой. Чем ближе они к тебе, тем скорее они все превратятся в таких же, как ты или я.»

Снова и снова проносились её слова, оставляя после себя лишь горечь.

Я чувствовал по отношению к себе мерзость и отвращение. Ведь я завидовал отношениям Серафины и её отца, завидовал тому, как они могли спокойно разговаривать друг с другом и делиться любовью.

Я всегда отнимал у Серафины всё, но не был способен дать ей что-то.

А ведь мне хотелось любить её по-настоящему. Не только словами, не только телом. Мне хотелось сделать для неё многое… но я мало что могу дать сейчас.

Все мои оправдания сводятся к тому, что мир вот-вот падёт под натиском демонов, а я сам неоднократно буду умирать. И даже если такое рассказать, в лучшем случае меня посчитают сумасшедшим и запрут в лечебнице.

Я даже себе уже не могу верить, так как я бы мог требовать это от других?

Я потушил недокуренную сигарету прямо о стену, оставив на обоях чёрное пятно.

Что если бы я не был «Равином»? Что если бы моя мать, мой отец были похожи на обычных людей? Что если бы моя мать была бы жива до сих пор?..

Глупые, бессмысленные мысли расползались по голове, и я старательно их гнал прочь. С этими чувствами я направился к Левине, в кабинет председателя студсовета, где она наверняка сидела, утонув в кипе бумаг.

Мне нужно сделать кое-что, если я собираюсь жить в этом цикле. Это в любом случае придётся сделать.

Это необязательно нужно было делать прямо сейчас, и по сути это лишь причинит страдание Левине. Но ничего – Левина может немного и потерпеть.

Я толкнул дверь в кабинет студсовета и вошёл внутрь. Левина сидела за столом, утонув в груде бумаг.

— Мы с тобой единственные, кто может понять друг друга. Мы выросли у таких родителей, и поэтому до конца жизни нам суждено вот так существовать.

Сказал я. Она оторвала взгляд от документов и посмотрела на меня.

— …Пахнет табаком. Или это не он? Ты что-то принял?

— Здорово, если бы это было так.

— Ты так внезапно вломился сюда, чтобы нести чепуху?

Я подошёл ближе и ударил её по щеке.

— Заткнись. И слушай меня.

Левина, ошеломлённая и с потерянным лицом подняла на меня взгляд. Я натянул на себя ту самую улыбку, которую прежде так часто видел у неё самой, и сказал:

— Тогда я отрицал, но теперь, похоже, остаётся только принять это.

— О чём ты вдруг говоришь?…

— Убей герцогиню. Сверни ей шею, перережь горло осколком стекла, или забей до смерти – неважно. Просто убей её. Тогда я буду любить тебя. Но, как ты и сказала, мы так и не научились любить, поэтому я не дам тебе ту настоящую любовь, как у обычных людей.

— Ты пришёл сюда, чтобы приказать мне убить собственную мать?

— Да. Потому что ты можешь это сделать. И сделаешь, если я прикажу.

Я резко схватил её за руку и рывком заставил подняться. Левина, всё ещё в растерянности, медленно подошла ближе, положила ладонь мне на плечо и заглянула прямо в глаза.

— А что значит настоящая любовь? Разве есть разница у любви?

Её голос звучал на удивление спокойно.

От этого ответа у меня словно всё передёрнуло в теле, но я заставил себя удержаться и улыбнуться.

На этот раз всё вышло лучше, чем прежде, и в следующий раз получится ещё лучше. А потом – ещё, и ещё… Не знаю сколько раз мне придётся это повторять, но я обязан это сделать.

Со временем наступит будущее, которое будет лучше настоящего. Ведь жизнь – это процесс совершенствования и развития. Каждый шаг будет двигать к лучшему исходу.

Даже если для меня это значит – крутиться как белка в колесе.

— Не знаю, что на тебя вдруг нашло, но успокойся хоть немного. Мне становится страшно, когда ты смотришь так, с налитыми кровью глазами.

Левина говорила, потирая щеку, которую я ударил.

— Ты умеешь бояться?

— Страхов у меня хватает с головой.

Ответила она. Её ноги были плотно сведены, и всё её тело слегка дрожало.

— Скажи мне, почему ты так себя ведёшь?

—  Просто я понял, что и правда такой, каким ты меня описывала. Подонок, сын отвратительной шлюхи, жалкий бастард, который не знает своего места. И кроме как творить мерзости – ничего у меня и не выходит. Вот я и решил, соответствовать себе.

Но ведь это неправда. Я – тот, кого любит Серафина, кого любит Эстель. Я обязан стать человеком, достойным их любви, а не тем мусором, каким только что себя назвал.

Разве можно позволить себе вернуться к тому, кем я был, лишь потому что разболелась голова и полезли в голову дурные мысли? Я должен держаться. Если не ради себя, то ради других. Хотя что я вообще могу сделать для самого себя?

Но с Левиной я должен оставаться именно таким. Всё же рядом с ней я никогда не бываю собой.

Сделав паузу, я глубоко вдохнул и продолжил.

— Поэтому…

Я снова ударил её по щеке.

— Хватит мямлить…

Ещё один удар. Боль от собственного удара жгла ладонь, и от этого я лишь сильнее разозлился. Я схватил лицо Левины и сжал его в пальцах.

— Закрой рот и делай, что сказано.

Я толкнул её голову назад, и, когда она пошатнулась, снова ударил по щеке.

Левина зажала лицо ладонью и, всхлипывая, расплакалась. Но в её глазах при этом сверкнула странно живая искра.

Упав, она подняла на меня взгляд снизу и тихо спросила:

— А если я не сделаю?

— Убью.

— Знаешь… умереть от твоей руки мне не так уж страшно.

— Убью себя.

Мы двое, кто никогда не умел любить, смотрели друг на друга.

След

Я и не думал, что наличие человека, на котором можно излить свою злость, способно хоть немного помочь.

Наверное, Левина, когда в детстве получала выговор от герцогини, а потом срывалась на мне, чувствовала что-то похожее. Теперь я делал с ней ровно то же самое.

Так же, как она когда-то выливала на меня свои искажённые, уродливые чувства, я теперь обрушивал на неё собственные. И Левина, похоже, даже это принимала за любовь.

Выходит, все её действия в детстве, она тоже считала проявлением любви?

Кто знает.

В любом случае, я стал человеком ничуть не лучше Левины. Но, может, в том, что бастард и наследница рода в итоге оказались одинаковыми по сути людьми, и нет ничего плохого.

Мы всего лишь разные стороны одной медали.

Так или иначе, злость немного утихла. Когда я вышел из кабинета, за спиной ещё слышались её приглушённые всхлипы, и почему-то это успокаивало моё сердце.

Будет ли Левина выполнять то, что я сказал, – я не знал. Но это и не имело для меня особого значения. По крайней мере, я уже не окажусь выброшенным из семьи и не сгину где-нибудь в дешёвой таверне, убитый безымянным прохожим.

****

На следующий день я, как обычно, просидел несколько лекций и отправился обедать. В столовой всегда стоял привычный гул — голоса, смех, звон посуды, запахи еды сливались в один сплошной шумовой поток.

И тут появилась Серафина. Её лицо, в отличие от вчерашнего, выглядело заметно светлее. Она будто ожила.

— М-могу я поесть с тобой?

Спросила она, остановившись прямо передо мной.

— А твои подруги?

— А, сегодня я… я хочу поесть с тобой. Н-ну, разок ведь можно, правда?

С этими словами Серафина села напротив и неспешно начала есть. Тихий звон вилки и ножа о фарфор расходился поверх общего шума.

— Ты всегда заикаешься рядом со мной.

Сказал я неосознанно.

— Д-да, я и сама не знаю п-почему.

Ответила Серафина, чуть покраснев.

— Надеюсь это пройдёт.

—Я в-ведь смогла отменить р-расторжение помолвки, т-так что и это точно пройдёт.

— Кстати о помолвке… ты не собираешься сказать об этом Левине?

— З-зачем говорить ей? Т-тебя ведь всё равно тоже отрекли от с-семьи.

— А, да, точно.

Я постоянно забываю об этом.

В прошлом цикле я стал главой и держал Левину в подчинённых, а в этом, несмотря на то что она выгнала меня из семьи, я всё равно продолжаюл пользоваться деньгами, властью, именем, как будто ничего не произошло. И Левина мне по этому поводу не говорила ни слова.

Я оторвал кусочек хлеба, положил сверху мясо и, подцепив всё это вилкой, отправил в рот. И в тот же миг Серафина заговорила:

— Т-так вот… к-когда мы поженимся?

От её слов я едва не поперхнулся и чуть не выплюнул еду. С трудом сглотнув, я быстро схватил стакан воды и сделал несколько больших глотков. Я отчётливо чувствовал, как холодная вода стекает по горлу вниз.

— Ну, до выпуска осталось совсем немного. Может поговорим об этом после него?

— Н-но можно же и сейчас. Д-да и удобнее провести это сейчас, пока…

Серафина не договорила. Она положила столовые приборы, аккуратно сложила ладони на столе и посмотрела прямо на меня.

— Так ты действительно не хочешь жениться на мне?

Её взгляд был направлен на меня, но казалось, будто она смотрит куда-то мимо. От этого у меня пробежал холодок, и где-то глубоко внутри поднялось неприятное чувство.

— Или это из-за той девушки? Той самой Эстель, с которой ты был? Той святой.

После этого долго стояла тишина. Шум столовой звучал где-то далеко, будто далёкий морской прибой.

Когда еда почти закончилась, Серафина тихо произнесла:

— Ты меня любишь?

— Люблю.

— Больше, чем её?

— Не знаю.

Я ответил честно. В тот момент с лица Серафины исчезли все эмоции. А затем появилась лёгкая, натянутая улыбка – та самая, которую она всегда надевала на светских приёмах.

Выглядела это не слишком приятно.

Серафина окликнула проходившего мимо работника столовой, попросила убрать посуду, и после этого спокойно поднялась со своего места.

— Мы все поймём, когда все вместе всё обсудим. Тогда и станет ясно, кто любит сильнее, и кто получит больше любви.

С этими словами Серафина улыбнулась и протянула мне руку.

Я взял её ладонь и поднялся со своего места. Но взгляд Серафины, который я уловил в тот момент, был пуст.

После этого мы вышли из здания и пошли по улице.

Почему-то между нами не прозвучало ни слова. И всё же ни раздражения, ни радости, ни отвращения, ни удовольствия в наших лицах не отражалось.

Без слов, мы просто шли вперёд.

Я направлялся к небольшой церкви за задними воротами академии, а Серафина, идя в полушаге позади, просто следовала за мной.

Когда-то, ещё ребёнком, я однажды нарочно натворил глупость, прекрасно зная, что за это меня ждёт наказание. Я срезал сирень, посаженную прямо перед особняком, и вложил несколько цветков в конверт с письмом для Серафины.

Сейчас я испытывал почти то же чувство, что и тогда, возвращаясь домой после встречи с ней.

Тот день закончился ужасно. Из-за того, что цветы не высохли, они размазали чернила в письме, а дома меня отчитали так, что в итоге сорвали всю одежду, избили как собаку и заперли в тесном шкафу до самого утра.

Надеюсь, на этот раз всё обойдётся без повторения этого.

— Ты знаешь, где живёт святая?

Спросила Серафина. Её голос звучал сухо.

— Да. Когда я сильно поранился в деревне еретиков, она помогла мне.

— …Значит, по крайней мере она может помочь тебе.

Я ничего не ответил.

Так мы добрались до небольшой церкви у задних ворот академии. Я собирался постучать, но Серафина шагнула вперёд, толкнула дверь и первой вошла внутрь.

Старая створка скрипнула, впуская нас. Сквозь витражи струился мягкий свет, раскладываясь по полу мозаикой из разноцветных пятен.

На первом этаже никого не было. Серафина обернулась на меня с лёгким замешательством, и в тот момент сверху, с балкона второго этажа, раздался голос:

— …Равин? Зачем ты привёл эту девушку?

Это была Эстель. Она стояла, опершись о перила, и смотрела на нас сверху. Белоснежная одежда священницы почти сияла в солнечном свете.

Серафина, глядя на Эстель, тихо пробормотала:

— Так ты и правда святая…

Эстель, которая в обычное время обязательно спустилась бы по лестнице, чтобы не повредить пол, в этот раз просто спрыгнула с балкона. Звук мягкого приземления отозвался под сводами церкви.

— Нам нужно кое-что обсудить.

— Что именно?

— Брак.

После моих слов воздух в церкви будто застыл.

— А, да… Брак. Не считаешь ли кощунством украсть первый поцелуй святой, а затем жениться на другой девушке?

Произнеся это, она спокойно подошла ближе и потянулась ко мне губами. Но в тот самый момент Серафина шагнула вперёд, вставая между нами, и толкнула Эстель в сторону.

— А вот это уже точно кощунство.

С нахмуренным лицом Эстель приблизилась к Серафине и прошептала ей почти у самого уха:

— В прошлый раз я тебя пощадила, поскольку ты даже не поняла, кто я. Но если начнёшь снова дерзить как тогда, то могу обвинить тебя в ереси… Хотя это, наверное, перебор. Сжечь заживо – наверное тоже слишком, да?

— Прошу прощения за тот случай, святая.

Ответила Серафина. Она больше не заикалась.

— Да. Тогда ты была более, чем груба.

— Всё равно. Но человек, которого любит Равин, – это я. Мы ещё в детстве поклялись, что поженимся и станем единственными друг для друга.

— Забавно слышать это от той, что решила бросить его.

Язвительно отметила Эстель.

— Всё же я не святая, в отличие от вас.

Спокойно ответила Серафина, улыбаясь той безупречной, вежливо-отстранённой улыбкой, которой она пользовалась на приёмах.

— История святой слишком хорошо известна всем. Ради спасения любимого родственника вы обошли десятки храмов, и когда из-за нескольких падших и развращённых служителей вера пошатнулась, сам Бог благословил вас. Кто же об этом не знает.

— …Не задирай нос, только потому что ты дворянка. Думаешь, с такой простолюдинкой, как я, ему невыгодно заключать брак?

— Разве вы не слышали, что меня отрекли от семьи? Так что мы в одинаковом положении. Хотя… всё же есть разница

Она мягко прошла мимо Эстель и направилась к алтарю.

— Если ты осознаёшь своё положение, то тебе стоит следить за своими словами.

Низко произнесла Эстель.

— Но разве можно просто так смириться, когда у тебя на глазах отнимают любимого человека, и ты, возможно, больше никогда его не увидишь? А вдруг, словно в кошмарах, с ним произойдёт что-то непоправимое? Разве я могу так просто отступить? Говорят, немало женщин ради любви продавали душу дьяволу.

Лицо Эстель застыло.

Серафина остановилась перед алтарём, перед самой статуей, и тихо продолжила.

— Но вы не только не обратились к дьяволу, но и после смерти любимого родственника не утратили веры – напротив, стали ещё более благочестивы и усердно молились, раскаиваясь. И хотя вы говорили, что Бог забрал того, кого вы любили, вы стали винить себя… и даже не посмели упрекнуть небеса.

Сказав это, Серафина развернулась. На её лице по-прежнему играла та же улыбка.

— Потеряв любимую семью и даже не получив шанса спасти его, вы продолжали восхвалять Его, каяться и молиться с такой искренней верой. Я бы так не смогла. Вы действительно удивительный человек.

Эстель стиснула зубы. Сжимая кулаки, она словно готовилась в любой момент наброситься на Серафину.

— Так что ты этим хочешь сказать?

— Я к тому, что если Равин умрёт, я не смогла бы жить, как святая. Как можно верить Богу, который забирает любимых тебе людей? Это довольно бессердечно.

След

Эстель взглянув на меня, медленно разжала сжатый кулак, а потом усмехнулась, будто пытаясь хоть как-то разрядить недавнее напряжение.

Она достала из-за пазухи пачку сигарет. Легонько постучала по ней снизу, и одна сигарета выскользнула наружу. Эстель зажала её губами.

Покачав сигарету, она смотрела на меня, словно намекала, чтобы я дал ей огня.  Я без слов подошёл и зажёг на кончике пальцев крошечное пламя.

Убедившись, что сигарета загорелась, Эстель глубоко затянулась. Потом мягко выдохнула белый дым и вложила другую сигарету мне в губы.

— Видя, как глупая женщина, не способная запомнить даже лица человека, встреченного ею однажды, берётся рассуждать о вере в Господа, поневоле начинаешь понимать, почему в мире так много еретиков.

Улыбка на лице Серафины оставалась прежней.

— Тогда ваша одежда совсем не соответствовала статусу святой, поэтому я не могла и предположить, что вы были тем самым человеком.

— Судя по рассказам, которые я слышала, твой жених – это какой-то хулиган, отвратительный ничтожный человек, которому только и в радость причинять боль и издеваться над другими. Я тоже подумать не могла, что Равин был тем самым человеком.

Серафина ничего не ответила, но на её лице, дрогнула улыбка.

— Помнится, когда тогда вылез один демон, рядом с тобой ошивался один простолюдин. Вы ведь выглядели довольно близко, не пыталась ли ты тогда подцепить себе другого парня? Как же его звали… Кайл, кажется. Такой узколобый парнишка, что постоянно раздражал своими занудными речами.

С лица Серафины исчезла улыбка, и начало проступать хмурое выражение.

— Я даже думала, что вы пара.

— Кайл просто беспокоился обо мне, потому что я выглядела подавленной.

Её голос начал дрожать.

— Подавленная из-за Равина, верно? Ты бросила своего жениха, потому что нашла кого-то получше, ведь так? Человек, что не желает искать спасения у Господа, наверняка не стал бы доверить такому человеку, как Равин… Так что, должно быть, ты искала поддержку у другого мужчины.

Эстель стряхнула пепел прямо на пол церкви, поскольку пепельницы тут всё равно не было.

— Вы, чёртовы дворяне, ведь заключаете браки не по любви, а исходя из выгоды, власти и богатства, разве не так? А мы, жалкие простолюдины, ищем спутника на всю жизнь, чтобы счастливо прожить остаток времени с тем, кого мы истинно любим.

— …Вы, наверное, не знаете, но у нас нет права выбора. Родители договариваются между собой, и мы просто следуем их решению. Но разве это значит, что мы не можем полюбить друг друга? Я знакома с Равином с самого детства, с тех самых пор как только бегать начала. Так как я могу не любить его?

— Значит, у благородных господ принято выражать свою любовь оскорблениями и унижениями?

— Не понимаю, о чём вы.

— Да брось. В карете ты так громко обсуждала своего жениха, что имя Равина отпечаталось у меня в памяти. Когда ты жаловалась то на одно, то на другое, я ещё подумала, как вы дворяне можете с таким жить.

Эстель, произнеся это, положила руку мне на плечо, затем обняла и притянула ближе. Её тело было тёплым и мягким.

— Если вспомнить, что ты тогда о нём говорила, то Равин казался последним отбросом, живущим на дне общества. Кто бы мог подумать, что он окажется вот таким. Когда все вокруг расплывались в тумане, он один отчётливо предстал передо мной. И стоило мне взглянуть на него, как я сразу же захотела заполучить его.

— То есть вы влюбились в Равина только из-за его внешности?

Каждое слово Серафина произносила с укором.

— Это не далеко от правды. Когда я впервые его увидела, у меня возникло чувство, будто мы знакомы уже очень давно. А иногда мне даже снятся с ним немного пошлые сны.

Эстель опустила подбородок мне на плечо и, ещё приблизившись ко мне, медленно провела языком по моему уху. Тёплое, влажное прикосновение заставило кожу покрыться мурашками.

— …Отойди от Равина.

Рука Серафины едва заметно дрожала.

Я невольно вспомнил, как Серафина убила Кайла.

У меня было ощущение, будто и меня сейчас могут пронзить насквозь. Но с Эстель рядом, скорее всего мою дыру быстро залатают.

И всё же меня не отпускало чувство, что если я сделаю неправильный выбор, я снова проснусь в своей комнате.

— Он совсем не такой, каким ты его описывала. Он был ни грубым, ни заносчивым, ни бессовестным. И, наоборот, был добрым… и всегда слушал, что бы я ни сказала.

Прошептала Эстель.

— А ведь по городу ходили слухи, что твой жених не заслуживает называться человеком, что он мусор и жалкое ничтожество. И вместо того, чтобы заступиться за него или поверить ему, ты…

Эстель не успела договорить.

— Что ты, чёрт возьми, вообще можешь знать!?

Закричала Серафина. Её крик гулко разнёсся по пустому залу церкви.

— Ты видела, как Равин вымогает деньги у лавочников, ошивается с уличными хулиганами и творит беспорядки? Или как он меня в грош не ставил?…

— Не видела. Передо мной Равин никогда таким не был. Не так, как перед тобой.

— Потому что вы были недолго знакомы. Он просто ничего тебе не показывает.

— Нет. Господь ведь ничего не даёт тем, кто в Него не верит. Как может отвратительный человек, что без стыда наговаривает за спиной жениха и не способен довериться ему, может понять, что такое любовь?

— Ты…

— Ты ведь с Равином знакома так давно, и всё равно не смогла принять его. Женщина, которая унижает того, кого любит, которой тяжело находиться рядом с ним… разве, став его женой, она перестанет так поступать?

Серафина не ответила. Её взгляд на миг встретился с моим, потом она перевела глаза на Эстель и долго молчала, прежде чем наконец тихо произнести:

— Я готова была принять любовницей даже бесстыжую, беспринципную женщину, которая не гнушается спать с другими мужчинами, если бы Равин её хотел… Но тебя, я не собираюсь терпеть, несмотря на то, что ты святая.

— Ты кое в чём ошибаешься. Настоящей женой стану я – святая. А ты… как бы это сказать…

Эстель рассмеялась.

— Ты уж чересчур забываешься. Тебе стоит знать своё место.

— И всё же разве не смешно наблюдать, как женщина, едва познакомившись с мужчиной, пытается влезть в отношения, которые строились больше десяти лет?

— Смешно. Ведь, хоть я и знаю Равина меньше, доверяю я ему, пожалуй, куда больше, чем ты.

Серафина стиснула зубы. Улыбка, что недавно мелькала на её лице, давно исчезла.

— Я слышала, что в борделях женщины со скверным характером всё равно хорошо продаются, если у них соблазнительное тело и симпатичное личико. Похоже, тебе как раз это бы подошло. Наверное, тебе самой приятнее встречаться не с одним человеком, а с разными подряд, а с Равином можешь изредка пересекаться – так, для разнообразия.

Эстель произнесла это, глядя не столько на Серафину, сколько на её тело в целом. В тот же миг все витражи церкви разлетелись вдребезги.

*Треск!*

Мне вдруг показалось, что, если я так и дальше буду бездействовать, меня либо разорвут пополам, и я погибну, либо одна из них выживет, чтобы завладеть мной.

Никогда бы не подумал, что будет так приятно знать, что кто-то будет драться из-за такого мусора, как я, но мне нужно было ещё пожить в этом цикле.

Чтобы спасти Линетту, которую я собственными руками размозжил до состояния кашицы, или хотя бы не допустить, чтобы эта чертова ситуация когда-либо повторилась.

Я подошёл ближе к Эстель и, как в прошлый раз, щипнул её под мышкой.

— Мьюх!

Эстель издала странный стон, и тело её внезапно обмякло. Она подняла на меня глаза, полные укора.

На ресницах начали собираться слёзы. Я погладил её по голове.

Я слишком хорошо знал, насколько для Эстель, с её нестабильным характером, тяжело себя сдерживать.

Продолжая гладить её по волосам, я чуть прикусил губу и сказал:

— Спасибо, что сдержалась.

— …Ты сейчас серьёзно? Хочешь, чтобы я и дальше терпела?

— Да.

Эстель будто хотела оттолкнуть меня, но её руки бессильно опустились.

— …Ладно.

— …

— Если я потерплю ещё чуть-чуть, то стану более достойной тебе партнёршей, которую ты будешь любить сильнее и о которой станешь больше заботиться, да?

На этот неловкий вопрос я лишь улыбнулся. Похоже, её это немного разозлило – она слегка ткнула меня в плечо правой рукой.

Боль была такой, будто кости треснули, а тело пошатнулось. Но я сделал вид, что всё в порядке, и подошёл к Серафине, которая всё так же сверлила глазами Эстель. Её взгляд, обращённый теперь на меня, тоже не выглядел дружелюбным.

— Серафина.

— …Да.

Она ответила, избегая моего взгляда.

— Как же мы дошли до этого?

— Если я начну отвечать, то снова наговорю плохого о тебе.

— Ну, всё же в этом равных у меня нет.

Серафина горько усмехнулась, услышав эти слова.

— Поэтому не сдерживайся. Ты можешь винить меня.

— Это всё из-за того, что я грубо с тобой обошлась? Из-за того, что не поддержала тебя в трудные времена, когда ты жил в особняке?  Из-за того, что я ничего толком не делала и лишь обвиняла тебя во всём?

Серафина медленно подошла ближе.

— Из-за того, что, когда ты оступился в детстве, я не была рядом с тобой? Из-за того, что, когда отец оскорблял тебя, я не заступалась за тебя? Из-за того, что, когда наследница Эдельгарда унижала и издевалась над тобой, я стояла в стороне?

Я хотел было отступить, но заставил себя стоять на месте. Цепляясь за край моей одежды, она лишь пыталась выговориться сквозь сбившееся дыхание.

— Теперь я тебе противна, да? Поэтому ты… ты хочешь уйти к той женщине? Я… я ничего не сделала, когда отец и наледница Эдельгарда заговорили о расторжении помолвки, поэтому ты разочаровался во мне?

Почесав щеку, я задумался, размышляя о том, какие слова подобрать, чтобы Серафина не почувствовала себя ещё хуже, но я остановился.

Мы сейчас на том этапе, когда даже думать о том, чтобы бояться ранить друг друга, – глупо.

Оба наших сердца уже слишком изранены, чтобы переживать об этом.

И пусть даже моё сердце будет разодрано в клочья, время станет для меня лекарством. Поскольку в этом мире, где я проживаю чуть дольше, чем все остальные, моё изношенное сердце будет оживать вновь и вновь.

— Да.

Ответил я.

Рука Серафины, дрожавшая до этого, замерла. Перестали дрожать и пальцы, цеплявшиеся за край моей одежды.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Из правого глаза потекли слёзы.

— Я… я не хочу так. Пожалуйста, вновь полюби меня.

— Я всё ещё люблю тебя.

— Тогда прошу, не бросай меня.

— Я бы тебя никогда не бросил.

Я крепко обнял её. Так же, как в детстве.

Её тело мелко дрожало.

— Но мы больше не можем вернуться к тем временам.

След

Я вышел из церкви, держа Серафину за руку. И пока мы шли, никто из нас не проронил ни слова.

Я проводил её до комнаты, которую нашёл для неё. У двери мы просто молча стояли, глядя друг на друга.

И затем, сам того не замечая, наклонился к ней и подарил ей поцелуй. Короткий, простой поцелуй.

Серафина растерянно уставилась на меня, потом провела пальцами по своим губам.

Её лицо чуть покраснело. Слегка прикусив нижнюю губу, она после смущённо улыбнулась.

Сделав шаг ко мне, Серафина протянула руку, будто хотела обвить мою шею, но замерла и отступила. Спрятав руки за спину, она сказала:

— Увидимся позже.

— Да, увидимся.

****

Может, из-за всей этой запутанной ситуации, но я снова стал пить и курить почти так же часто, как в те дни до моего повешения.

А может, в этом сыграло ещё и то, что у меня теперь  достаточно денег, чтобы сменять бутылку за бутылкой, и сигарету за сигаретой. Горечь, остающаяся на языке, и дым, царапающий горло, будто притупляют тревожащие мои чувства.

Серафина и Эстель не разговаривали друг с другом, но вместо этого поочерёдно, будто сменяя друг друга на посту, навещали меня и каждый раз интересовались, что я делал с другой и насколько я с той сблизился.

И каждый раз от этого у меня кружится голова.

Тем не менее, мой разум оставался ясным. Поскольку я не топил себя в пьянстве и никотине, а использовал их лишь, чтобы смыть из себя эмоциональное дерьмо.

Как обычно, я делал вид, что слушаю лекцию, которую уже слышал десятки раз, а сам тихо практиковал заклинания. По возвращению в комнату, я увидел Левину, сидящую на диване и распивающую спиртное.

Комната была пропитана тяжёлым запахом крепкого алкоголя. Её лицо полностью раскраснелось, и, похоже, она даже не заметила, что я вошёл. Пустым взглядом она смотрела в никуда.

Лишь когда я сел напротив, Левина потёрла глаза и наконец заговорила.

— А, вот и мой хозяин пожаловал.

Я нахмурился.

— Что за чушь ты несёшь.

— Раз ты держишь мою жизнь в своих руках, кто же ты тогда, если не мой хозяин?

Ответила Левина свои хриплым от алкоголя голосом. Я тяжело выдохнул.

— Опять несёшь какую-то ерунду.

Но Левина, не обращая внимание на мои слова, налила полный стакан и протянула мне. Внутри переливалась янтарная жидкость.

— Пей.

Я без возражений взял стакан. А она подняла бутылку, стукнула ею о мой стакан и, не дожидаясь, приложилась прямо к горлышку.

Глоток за глотком она без всякого достоинства, самым презираемым способом, осушала бутылку. Когда бутылка опустела, она со всего размаха швырнула её в стену.

Осколки стекла разлетелись во все стороны. Некоторые скользнули по моей щеке, а парочка, кажется, даже вонзилась в кожу.

Я почувствовал колющую боль. Хотя, если честно, меня больше раздражала не боль, а образовавшийся беспорядок в комнате.

Вытащив из кожи стеклянные осколки, я не стал вытирать кровь на лице. Незаметные осколки могли попасть в рану, вызывая ещё большую боль.

Прежде чем я успел что-то сказать, первой заговорила Левина.

— Я убила её.

На её лице мелькнула улыбка, но в ней не было ни капли радости.

— Следуя твоим указаниям, я избавилась от той, что я с детства так боялась.

Она продолжила:

— Если бы не ты, я бы так и не сделала это. Как забавно, мне казалось, что именно я держу твою жизнь в своих руках, а оказалось всё наоборот.

— Хочешь пожаловаться?

— А есть смысл? Всё равно ведь она умерла. Мать, которая только била меня и, прикрываясь заботой, говорила гадости… Знаешь, Равин, ты мне всё-таки нравишься больше, чем она.

С улыбкой на раскрасневшемся лице Левина посмотрела прямо на меня.

— Я умею ставить приоритеты.

Мы встретились взглядом и долго молчали, не отводя глаз друг от друга.

Прошло, наверное, несколько десятков минут, но ни один из нас так и не заговорил первым. В комнате, кроме тусклого лунного света, скользившего по осколкам разбитого стекла, слышалось лишь наше дыхание.

Левина тяжело выдохнула и усмехнулась.

— Под предлогом связи с еретиками я её сослала. Я сказала ей, что пощажу её, если она не будет трогать тебя, перестанет дёргать нитками из-за кулис, откажется от своей власти и уйдёт жить в загородной усадьбе. Ей следовало исчезнуть, как только я это предложила.

Пробормотала она себе под нос.

— Тебе не интересно, как она умерла? Ты ведь ненавидел мою мать.

— Не особо. Думаю, конец у неё вышел жалкий.

— Говоришь так, будто сам видел.

Не только лично видел, но и сам лично отправил на тот свет, но не думаю, что об этом стоит говорить.

— У меня ведь не было выбора. Ты велел мне это сделать, поэтому я должна была слушаться. Ради того чтобы спасти тебя, я готова на всё. Да, та женщина наверняка отравила бы тебя, как только ты переступил бы порог особняка.

На лице у Левины сияла улыбка, но по щекам катились слёзы. Ни всхлипов, ни сбившегося дыхания не было – и именно это со стороны выглядело странно. Тем не  менее она не родилась такой, а так её воспитали.

Каждый раз, как под её глазами собирались слёзы, она смахивала их ладонью. На её запястье я заметил свежий кровоточащий порез.

Левина поднялась с места и медленно подошла ко мне.

— Скажи хоть что-нибудь. Похвали меня. Скажи, что ты полагаешься на меня.

Я протянул руку и медленно провёл ладонью по щеке. Затем обхватил затылок и потянул ближе к себе.

— И чего ты хочешь услышать?

Левина шумно втянула воздух.

— Ты ведь понимаешь, что от того, что ты убила герцогиню, порезала себе запястье и теперь ведёшь себя как избалованная девчонка, искренняя связь между нами внезапно не появится.

Я тоже поднялся. Достал сигарету, зажал в зубах, и зажёг.

Кончиком ботинка я лениво распинывал разбросанные по полу осколки стекла.

И в тот момент Левина бросилась ко мне и прижалась.

— Я сделала всё, как ты сказал! Не только мать, но и тех ублюдков, что шептались о том, чтобы убрать тебя. Я всех их связала с еретиками и уничтожила!

Левина сорвалась на крик. Затем, схватив меня за руки, толкнула на кровать. Как только я лёг, она забралась она меня сверху.

— Почему ты всё ещё смотришь на меня так? Посмотри на меня так же, как на ту глупую девчонку. Почему только я всё время должна терпеть этот взгляд?

— Ты всего лишь убила глупую женщину, которая кроме как измываться над детьми ничего не умела.

— Но эта глупая женщина была моей матерью! Я сделала это ради тебя!

— Разумеется, ты делала всё ради меня. Что тогда, что сейчас.

Схватив Левину за воротник, я резко подтянул к себе и поцеловал. Как и в прошлый раз, она лишь неловко прижала губы к моим.

— Понравилось?

Спросил я, отстраняясь. Лицо Левины слегка расслабилось, и она молча кивнула.

— Не смей получать удовольствие. Это мерзко.

Я ударил её по щеке. Она уставилась на меня растерянным взглядом, будто и подумать не могла, что я действительно ударю её в такой момент.

Левина прижала ладонь к щеке. На её запястьях следы проступили ещё отчётливее.

Тихо, почти шёпотом, она произнесла:

— Я ведь даже мать убила… и всё равно не заслужила утешения?

— Какое утешение я должен тебе дать, сестра. Как я вообще должен реагировать на человека, который убил собственную мать, чтобы переспать с со своим братом.

Стоило ей услышать, как я называю её сестрой, так её лицо сразу смягчилось.

Лаская её щеку, я снова притянул к себе ошеломлённую Левину и погладил по волосам. Её плечи слегка дрогнули.

— Неужели я так сильно согрешила? Я ведь просто хотела, чтобы ты был рядом. Разве это настолько ужасно, чтобы заслужить всё то, что со мной теперь происходит? Я больше ничего не понимаю. Когда я рядом с тобой, я даже не могу понять, правильно ли я что-то делаю или нет.

Я посмотрел в опустевшие глаза Левины и снова приблизил к ней лицо.

— Верно, ты совершила ошибку. Вся твоя жизнь – это ошибка. Сам факт, что ты родилась у той женщины – это уже грех.   Может, тебе стоило бы просто повеситься и сдохнуть в подходящем тебе месте? А то вдруг будешь мешать мне, когда я стану главой рода.

— …

Левина, услышав это, всхлипнула.

— Шучу. Это же твои слова, сестра. Мне они просто вдруг вспомнились, и захотелось их произнести.

Прошептав ей это на ухо, я продолжил:

— Открой рот.

Левина, немного удивившись, всё же послушно раскрыла губы.

Я поцеловал её и ввёл язык внутрь. Затем, не останавливаясь, стал переплетать его с её.

Левина застыла, не в силах пошевелиться, и дышала только носом.

Тёплое дыхание с привкусом спирта и ароматом вина окутало меня. Так я долго держал её в своих объятиях.

Как только мой язык проник внутрь, Левина широко распахнула глаза и попыталась отстраниться, но, кажется, из-за опьяняющего жара вина взгляд её постепенно потускнел и она обмякла.

Когда я отпустил её, она, тяжело дыша, поднесла тыльную сторону ладони к губам и, запинаясь, пробормотала:

— Ч-что… что это за… распутство!…

Я просто толкнул её, уложив обратно на постель, и сказал:

— Хватит нести чушь и спи.

Поднявшись, я вытер рот рукавом и налил стакан воды. И, после того как прополоскал рот, сделал глоток.

Левина вскоре уснула, лёжа на моей кровати. По ненормально запавшим глазам и глубоким тёмным кругам под ними, можно было предположить, что она, похоже, не спала уже двое суток.

Я достал из ящика револьвер. Затем, по одной, поднял со дна ящика рассыпанные пули и вставил их в барабан.

Когда оружие было полностью заряжено, я взвёл курок. Не опуская палец на спусковой крючок, я направил дуло на спящую Левину.

Единственная, кто способен удержать род Эдельгар на плаву, – это Левина. А если вспомнить ещё и о нашествии демонов, то тем более она должна остаться жива.

Я развернул револьвер и направил ствол себе в висок.

Стоит только спустить курок, и Линетта тоже вернётся к жизни. И вместе с тем убью этого мерзавца, что заставил свою собственную неуравновешенную сестру убить собственную мать; это отброса, что только оскорблял её и затем полез с поцелуями не только к ней, но и святой; этого ублюдка, что за десять с лишним лет дружбы не смог подарить своей подруге ничего, кроме шрамов на сердце.

Может, если Левина увидит, как её брат стреляет себе в голову сразу после поцелуя, она хоть немного изменится к следующему разу? Хотя не знаю, может ли измениться столь твердолобый человек.

И хотя момент, когда я спущу курок, наверняка будет опьяняюще острым и даже прогонит мою усталость, я бросил револьвер на стол.

Мне нужно оставаться живым, чтобы увидеть всё до конца. Будь то вторжение демонов, или даже счастливый конец. Но что если этот конец станет последним? Тогда выходит, что событие, где Линетта умерла от моих рук, станет свершившимся фактом?

Мне нужен мир, где все останутся живы. Если не ждать, что кто-нибудь спасёт мир, а просто умирать снова и снова, может, и я сам справлюсь…

Хотя, если вернуться назад, действительно ли я смогу спасти Линетту? Честно говоря, кажется у меня совсем крыша едет.

[Соберите концовки. 5/?]

[Полученная награда: Эхо, Послеобраз, Шрам, Призрак, □□]

[Награда: Спасение]

Смахнув рукой всплывшие перед глазами буквы, я, как и Левина, расселся на диване и залпом осушил бутылку прямо из горла. Затем достал из-за пазухи сигарету, чиркнул огнём и закурил.

Это ещё не худший исход. Пока что это точно не худший. Скорее даже можно сказать, что это второй по степени лучший вариант.

Кроме Линетты никто не погиб, и ситуация не скатилась в тот же хаос, что в прошлый раз. Разве что мои отношения кривятся то в одну, то в другую сторону, но главное, что они не полностью развалились. Но после стольких смертей мне сложно согласиться на такой компромисс.

Хотя, наверное, со стороны странно называть "компромиссом" ситуацию, где одно несчастье сменяет другое. Но жизнь настолько дерьмова, что, кажется, моя планка нормальной жизни уже лежит у дна.

В любом случае, если я буду просто помогать Кайлу ровно до той черты, пока он не сможет спасти мир, то смогу что-нибудь обрести в этом цикле.

А если вдруг станет ясно, что всё клонится к успешному концу, ну что ж, тогда можно будет просто убить его со спины.

След

Прошло немало времени. Выпускной был уже не за горами.

За это время Серафина и Эстель меня чуть ли не разорвали напополам. По ночам я часто напивался до потери сознания, но, в целом, особых проблем не было.

Проблемой станет тогда, когда их терпение лопнет. А до тех пор – это просто лишний груз, занимающий место в моих мыслях.

Левина после того дня тоже больше не устраивала истерик. Иногда, напившись, она приходила ко мне в комнату и упрашивала повторить то, что было тем вечером. А бывало, заходила без предупреждения, валялась у меня пьяная и вдруг, ни с того ни с сего, наваливалась сверху, сжимая мне горло. Но после пары пощёчин обычно быстро приходила в себя.

Не знаю, помнит ли она об этом, но на следующее утро всегда приносила огромную сумму денег, а к ним прилагала дорогой табак и алкоголь.

В куче этих подарков я нашёл маленькую коробку с липким белым порошком, поэтому благодарить её я не стал. Если буду это принимать, то не смогу как следует запомнить события этого цикла.

В действительности, некоторые события, произошедшие перед последней смертью, я помнил лишь частично. Я знаю о произошедших событий, но вот детали плохо помнил. Словно смутные образы, лишённые звука и цвета.

В любом случае всё шло спокойно – скрытые проблемы, казалось, не собирались вырываться наружу, и дни текли тихо. По крайней мере, Эстель и Серафина в открытую еще не сцепились, желая закопать друг друга – так что проблем вроде бы нет.

Говорят, еретики теперь объявляются не только в глуши, но даже возле столицы. Наверное, поэтому Эстель в последнее время почти не видно.

Хотя она занимается лишь теми, о ком сообщают жители ближайших деревень в церковь или местным дворянам. Но, как показал случай с Линеттой, число священников, тайно примкнувших к еретикам, оказалось куда больше, чем можно было бы подумать.

Попросив Эстель, я узнал имена тех самых священников-еретиков. Теперь каждую ночь перед сном записываю их по одному в тетрадь и повторяю вслух.

Даже Серафине я никогда не писал писем с такой одержимостью, как теперь, запоминая этих людей.

Не знаю, были ли они еретиками с самого начала или же кто-то запудрил им мозги и свёл их с ума, но разбираться в их личных обстоятельствах у меня не было ни времени, ни желания.

Такие мелочи меня не волновали. Пусть считают, что им просто не повезло.

Так или иначе, сегодня я был вместе с Эстель и парой паладинов, которые в случае нашествия демонов должны будут действовать с ней бок о бок, отправился в деревню, где, по слухам, скрывались еретики.

Мне же оставалось ждать неподалёку в карете, которую остановили у дороги. Вскоре вдалеке поднялся дым, а спустя некоторое время вернулась Эстель.

— Я, должно быть, была немного навязчивой, но спасибо, что всё-таки поехал со мной. Знаешь, приятно видеть твоё лицо вот так рядом.

Эстель улыбнулась, открыла дверцу кареты и протянула мне руку. Я, словно дама, принимающая приглашение, легко опёрся на неё и сошёл вниз.

От её волос исходил слабый аромат мыла.

— Кстати, пока меня не было, что у тебя было с той женщиной?

Я усмехнулся.

— Мы просто пару раз сходили в кафе.

Взгляд Эстель сразу потемнел.

— А со мной ты, между прочим, в кафе ни разу не был.

— У тебя есть любимый десерт?

Спросил я, стараясь сменить тему. Разговор о Серафине никогда ни к чему хорошему не приводил. Эстель, похоже, заметила, что я намеренно увожу беседу в сторону, и хотя ей это явно не понравилось, всё же решила подыграть мне.

— Хм… торт? Не знаю, я вообще редко по таким местам хожу.

Холодно выпалила мне Эстель. Конечно, это было лучше, чем весь день слушать одно и то же – мол, естественно, что я больше люблю девушку, с которой вырос с детства, чем её, которую недавно встретил...

После таких разговоров с Эстель я обычно запирался в комнате, выкуривал одну сигарету за другой, пока не приходила Левина. И если она, как в прошлый раз, начинала нести чушь и лезла целоваться с языком, я, сам того не замечая, обращался с ней гораздо грубее, чем обычно.

С такими мыслями я шёл рядом с Эстель, и вдруг где-то неподалёку раздался пронзительный, чудовищный крик.

Я повернул голову и увидел, как паладины обливают деревенского маслом и поджигают его. Охваченный пламенем человек, срываясь на звериный вопль, метался по центру деревни, пока не рухнул наземь и не начал корчиться, сгорая заживо.

Ветер донёс до нас густой, тошнотворный запах горящей плоти.

В этом мире нет справедливости, где грешники получают по заслугам.

Посмотреть хотя бы на меня – всё, что я сделал с Эстель, исчезло, и теперь я просто начинаю с ней заново, как ни в чём не бывало.

Может, для тех, кто по-настоящему добр и совестлив, сам факт жизни в таком мире – уже наказание.

Они живут, позволяя себя выжимать до последней капли дворянами, которые не могут вынести даже мысли о том, что кто-то не будет стоять ниже их. И всё же они продолжают считать себя счастливыми, пока однажды не приходят демоны, и их жизнь кончается смертью.

До чего же их жизнь несправедлива.

Не то, чтобы я жалел этих еретиков, но сжигать их заживо – это всё же чересчур. Да, как ни крути, но поджигать живого человека – это очень жестоко.

Пламя, подожжённое маслом, вскоре стало гаснуть. Судя по тому, как тело всё ещё дёргалось, он был жив.

Я уже собирался вынуть револьвер из-за пояса, но вдруг вспомнил, чему учила меня Серафина.

Сосредоточив ману на кончиках пальцев, я выпустил её прямо ему в голову.

Вспышка синего света – и голова корчевавшегося человека исчезла без следа.

Двое паладинов, что до этого пинали обугленное тело и хохотали, замерли и уставились на меня с выражением шока и ужаса.

— Не люблю болтать, смотря, как горят люди.

Пробормотал я. Эстель пожала плечами и ответила:

— Тут и нет людей. Все, кто здесь был, даже дети, ели человеческое мясо.

Она медленно пошла вперёд и пнула камень, зацепивший её носок. Тот не покатился, а с хрустом раскололся надвое и отлетел в сторону.

— Судя по мешкам с зерном в амбаре, голод им точно не грозил.

— Амбар? Когда мы сюда пришли, я его не видел.

— А я бы не повела тебя туда, где опасно.

Сказала Эстель, затем слегка откашлялась и прочистила горло.

— Пока ты ждал в карете мы согнали их всех туда и сожгли разом. А сейчас прочёсываем окрестности и добиваем тех, кто успел спрятаться или сбежать.

— …

Я промолчал. Она говорила об этом с тем же тоном, каким кто-то бы упомянул, что пообедал супом с хлебом.

— Кстати, церковь ничего не говорила?

— О чём?

— Ну… про то, что мы постоянно вместе.

— Нет. И даже если скажут – проигнорирую. У этих стариков и без того голова кругом от еретиков, так что времени разбираться в таких мелочах у них точно нет.

Я не стал ничего отвечать.

Мы шли молча ещё какое-то время, пока к нам не подошёл пожилой паладин. Он устало покосился на меня и произнёс:

— Ваше Святейшество, всё зачищено.

— Хорошо поработали. Тогда готовьтесь к отступлению. Судя по тому, как всё разбросано, через пару дней нам снова придётся выступать, так что возвращайтесь и как следует отдохните. А, и карету подготовьте.

Паладин кивнул и ушёл куда-то прочь.

Мы с Эстель пересекли золотистое, уже убранное пшеничное поле и подошли к карете, которая ждала нас на дороге. Через несколько минут она тронулась.

Эстель, проигнорировав сиденье напротив, устроилась рядом со мной. Положила ладонь мне на бедро и тихо прошептала:

— Знаешь, ведь в такие места на карете не ездят. Но лично для тебя святая всё подготовила.

Я отвечал поцелуями на близость Эстель, лениво скользя руками по её телу. Она смотрела на меня с каким-то блаженным выражением, но я сам не чувствовал ничего особенного.

Вернувшись в академию, мне снова придётся успокаивать Серафину, которая наверняка начнёт расспрашивать, чем мы с Эстель занимались наедине. Нужно будет отвести её куда-нибудь поесть, чтобы отвлечь от расспросов.

А Левина, как обычно, будет язвить, спрашивая, зачем я сам лезу в опасные места, и сыпать своими неприятными замечаниями одно за другим.

Наверное, стоит считать плюсом хотя бы то, что сестра, получив пощёчину, обычно замолкает.

Иногда я даже думал, что лучше бы Серафина не мучила расспросами про Эстель, а просто влепила мне пощёчину. По крайней мере, от этого не будет болеть голова.

Пока мы обменивались с Эстель словами, карета незаметно докатилась до столицы.

Ночная улица сверкала огнями так ярко, словно ничего странного в мире и не происходит.

В тот день я проводил Эстель до церкви, а вернувшись в свою комнату, пил из горла весь остаток дня.

Когда нагрянут демоны, не будет времени напиваться.

Все ведут себя так, будто ничего не случится. Серафина и Эстель – обе только и жаждали моей любви. И не отличалась этим и Левина, неотрывно смотрящая только на меня.

А знаю всё только я. Чтобы спасти Линетту, нужно двигаться дальше, и от этого тревога только сильнее. Иногда мне кажется, что в те моменты, когда после очередной смерти я всё бросал и делал глупости, всё было проще.

Но сейчас я должен что-то сделать. Я обязан.

Потому что должна быть причина, по которой я проснулся в этом мире. Должна быть причина, по которой я стал Равином. Должна быть причина, по которой я возвращаюсь снова и снова, сколько бы раз я не умирал.

Ведь всё медленно меняется. И это заметно каждый раз, когда я встречаюсь с Серафиной.

Но я чувствовал, как меня душит это странное давление. Меня не покидает ощущение, что нет смысла рассказывать обо всём этом, поскольку никто не воспримет это всерьёз. Те, кто утверждают, что любят меня, действительно любят меня, но не ту чушь, что я несу.

Когда я, наконец, уложил Левину в кровать – после того как она напилась, устроила истерику, получила пощёчину, поплакала и уснула, – я опустился на диван, закурил и погрузился в пустые, глупые мысли.

Это не приносило особого удовольствия.

След

Вскоре после выпуска Левина стала главой рода.

Она, конечно, ворчала, что всё пошло наперекосяк из-за меня, но, если честно, ей это место подходило куда больше, чем мне.

Власть шла ей удивительно естественно. Стоило только мельком взглянуть – всё в доме и в делах шло куда более гладко, чем тогда, когда главой был я.

По поводу свадьбы с Серафиной и Эстель. Я всё откладывал эту тему, придумывая новые оправдания. К счастью, поводов для этого хватало с головой.

Как раз в этот момент демоны вторглись на окраины – исчезали феоды, пали королевства, и теперь в земли Эдельгард хлынули потоки беженцев. Творился настоящий хаос.

Только вот никто не ожидал, что среди этих беженцев каждый четвёртый окажется еретиком.

В общем, время было совсем неподходящее для разговоров о свадьбе и детях. Это стало удобным оправданием для меня, и, кажется, обе они это прекрасно понимали.

Но ни одна не решалась заговорить первой. Они ежедневно следили друг за другом, ревниво держа друг друга в узде.

А я, по правде говоря, был вполне доволен. Если не будет свадьбы с Эстель, то мне не придётся говорить ей, что я не собираюсь заводить с ней детей. Я не смог бы вынести, если бы снова увидел то выражение на её лице.

Так, замяв проблему и позволив времени утрясти всё само собой, я постепенно привык к жизни, где поочерёдно проводил дни то с Эстель, то с Серафиной.

Когда Эстель начинала жаловаться, хватало лишь чуть больше телесной близости, а Серафине было достаточно, чтобы я просто проводил с ней время и гулял, как раньше.

Хотя, с началом вторжения демонов, и это перестало иметь хоть какой-то смысл.

Ситуация оказалась куда серьёзнее, чем я думал. Их появление, словно маленькая трещина в плотине, способная разрушить её целиком, – мир начал неудержимо рушиться.

Помимо напирающих демонов, за ними, несмотря на то что церкви выжигали еретиков подчистую, из тьмы выползали ещё толпы, устраивая всё больший хаос.

В то время, когда я сидел в особняке, притворяясь главой рода, и возился с магическими камнями, я даже не догадывался, какая чертовщина творилась в мире. Зато, по крайней мере, я научился использовать магию.

Но теперь, я, конечно, понимаю отчего простолюдины тогда толпились у ворот, желая убить меня.

Звучит, может, немного не к месту, но небо было удивительно голубым.

Не сказать, чтобы оно совсем безоблачным, парочка белых облаков всё же плыла, но форма у них была такая аккуратная, что даже солнце, согревающее землю мягким теплом, казалось частью этой идеальной картины. Лежа под этим небом, я чувствовал себя словно в раю.

Тёплая, чуть влажная трава приятно обнимала тело. От её прикосновения веяло сонливостью, а веки тяжелели, словно налились свинцом.

И всё же где-то на краю сознания мелькнула мысль, что вскоре я снова проснусь в том прокуренном аду, где валялись окурки и письма.

Я лежал, глядя на ослепительное синее небо.

И вдруг, будто кто-то расплескал по нему чёрную краску. Сотни стрел взмыли вверх, описывая дугу. А за ними, переливаясь всеми цветами, взорвались заклинания – огонь, молнии, всё, что может рвать человеческое тело в клочья.

Красные, синие, зелёные потоки света разрывали небесный холст.

Звуки доносились приглушённо. Похоже, я оглох.

Глухие крики, предсмертные вопли, взрывы. Хотя уши этого и не слышат, тело всё равно невольно вздрагивало от громких звуков.

Хлюпающий звук разрывающейся плоти, треск ломаемых костей, чьи-то отчаянные мольбы о пощаде. Бормотание и стоны смешались в нечто, что резало слух даже сквозь тишину.

— Равин! Очнись! Не закрывай глаза! Если сейчас заснёшь, то последуешь за своей матерью и больше не проснёшься! Открой глаза, чёрт возьми, открой глаза!

Левина заорала, схватив меня за воротник, и со всей силы влепила пощёчину.

*Шлёп!*

От удара, от которого голова едва не свернулась, моё затуманенное зрение вдруг прояснилось. Левина, вся в ссадинах и царапинах, крепко держала меня.

Её глаза налились кровью, а губы пересохли до трещин.

Дышать было трудно. С трудом поднимая правую руку, я ощупал грудь — шершавые бинты были туго обмотаны вокруг грудной клетки и живота. Настолько туго, что казалось, будто рёбра вот-вот треснут.

— Эстель скоро будет здесь! Я уже запустила заклинание, чтобы она рванула сюда немедленно! Она увидит сигнал и сразу прибежит! Только не закрывай глаза, сукин сын, слышишь? Не смей их закрывать, паршивый ублюдок! Если ты сдохнешь и оставишь меня одну… я тебя убью! Без тебя я...

Но её слова постепенно превратились в гул. Как будто я слушал их из-под толщи воды. Звуки тонули в вязкой тишине и становились далекими. А лицо Левины расплывалось, будто растворялось во мраке.

Вскоре раздался оглушительный взрыв, и нас накрыла тень. Эстель в чёрной одежде, вся забрызганная кровью и ошмётками плоти, подбежала к нам с встревоженным лицом.

Она что-то крикнула и начала изливать на меня тёплое сияние. Священный свет окутал моё тело.

Но, похоже, она всё еще была взволнованной.

Я заметил выражение растерянности на лице Эстель и, движимый тем же любопытством, с трудом поднял голову. Даже повернуть шею оказалось мучительно тяжело.

Приподняв взгляд, я посмотрел вниз и увидел, что раны начали затягиваться, но в какой-то момент процесс остановился. Разорванная плоть медленно сходилась, затем вдруг замерла, будто исцеление оборвалось на полпути.

Накатившая сонливость смела всё остальное. Я опустил голову и закрыл глаза.

****

К счастью, открыв глаза, я понял, что не вернулся в ту треклятую комнату. Я только-только добрался до главного сражения, а если бы мне снова пришлось проходить через семейные дрязги, расторжение помолвки и прочей дряни, то точно бы всё не ограничилось головной болью.

Очнулся я среди множества раненых. Раз уж здесь ещё были кровати, значит, битву мы всё же не проиграли.

Воздух пропитался запахом крови, трав и лёгким, еле ощутимым смрадом смерти.

Верхнюю одежду мне успели сменить, но штаны остались те же, что были на поле боя, всё ещё перепачканные грязью и кровью.

На самом деле, то, на чём я сейчас лежал, словно назвать кроватью. Скорее, это грубо сколоченные доски, на которые набросили одеяло.

И раз уж я был дворянином, то, видимо, ко мне решили проявить уважение и повесили вокруг куски ткани вроде занавесок. Ткань, конечно, грязная, но это лучше, чем ничего.

Приподняв край занавески, я осмотрелся. Повсюду лежали люди – кто без рук, кто без ног, у кого и вовсе отсутствовала часть туловища. Со всех сторон доносились мучительные стоны.

А рядом… Серафина. Она сидела на стуле и неотрывно смотрела на меня. Заметив, что я открыл глаза, её челюсть напряглась – я услышал, как она стиснула зубы. Кажется, она была вне себя от злости.

— Р-Равин. Я же ясно сказала тебе – не лезь вперёд и стой позади.

— А я сказал, что не собираюсь.

Голос дрогнул, пересохшее горло с трудом пропускало слова.

— С-с этого момента, что бы ты ни сказал, я з-загоню тебя обратно в тыл!

Взгляд Серафины напоминал тот чуждый, настороженный взгляд, что был у неё, когда она носила повязку на глазу.

— Почему… почему ты никогда не думаешь о себе? Ты ведь толком и сражаться не умеешь! Почему всегда! Почему всегда ты лезешь вперёд, когда можешь остаться позади!?

Серафина закричала. Её голос дрожал.

— Где Левина и Эстель?

— …

Серафина промолчала. Затем тяжело вздохнула и, не глядя на меня, ответила:

— Г-герцогиня, возмущаясь тем, что о-отряд Кайла не могут выполнить даже одно поручение как следует, п-пошла к ним затевать ссору. А с-святая… она з-занимается похоронами погибших.

Я хотел говорить с ней, глядя в глаза, и потому попытался приподняться. Опершись спиной о стену, я почувствовал тупую боль, и чистые бинты на груди тут же снова начали пропитываться кровью.

Серафина снова вздохнула и осторожно размотала бинты, что стягивали моё тело. Позвав кого-то рядом, она взяла у него чистые повязки и, не говоря ни слова, стала перевязывать меня заново. На этот раз туже, чем прежде.

— Т-ты совсем о с-себе не думаешь. Безрассудно лезешь рожон, будто тебя не волнует с-смерть.

— Но в этот раз я всё же убил двух демонов.

— Д-даже необразованный уличный попрошайка, если д-дать ему копьё, тоже смог бы это сделать.

Я хотел было ответить, но Серафина не дала мне и слова сказать. Она стянула бинты ещё сильнее, что мне стало трудно дышать.

— П-подумай о нас… не только обо мне, но и об Эстель. С-святая ведь тоже любит тебя. Обе… Мы обе любим тебя. И ты разве не говорил, что любишь нас обеих? Разве не говорил, что не можешь из-за этого решить, кого ты любишь больше и с кем ты хочешь связать узами брака? А теперь ты вдруг говоришь, что идёшь на войну. А когда герцогиня сказала, что не отпустит тебя одного и пойдёт с тобой, ты не отказался, и даже с радостью согласился. Вместо того чтобы оставаться где-нибудь в безопасном месте и стрелять из-за спины, ты со своими жалкими магическими способностями решил идти в бой и использовать какие-то никчёмные заклинания. Не было бы вообще разницы, если бы ты просто метал свои заклинания в небо в надежде, что они хоть кого-нибудь убьют! А когда я говорила использовать заклинание, то ты толком ничего сделать не можешь и попадаешь только тогда, когда демоны вплотную к тебе подходят! И потом, вечно ты придираешься к еде, целый день сидишь с сигаретой во рту, а на любые вопросы толком не отвечаешь! А когда ты с святой – делаешь такое лицо, какое мне никогда не показываешь… Почему ты вообще так себя ведёшь!?

Серафина схватила меня за плечи и прижала к стене. А затем, посмотрев в глаза, сказала:

— На самом деле ты ведь никого не любишь, верно? Мы тебе вообще не важны, да? И твои слова, что ты любишь меня – тоже ложь, я ведь права?

Я схватил её за запястья и резко притянул к себе. Она пошатнулась и упала прямо мне в объятия.

— Сейчас… я так себя веду именно потому, что люблю тебя, Серафина. Я делаю всё это, потому что дорожу вами. Потому что люблю вас сильнее всех на свете, вот почему я делаю глупости, берусь за то, что мне не по силам, и совершаю поступки, которых от меня никто не ждёт.

Серафина прижимала ладонь к моим ранам, и боль от этого становилась невыносимой, но я не хотел показать, насколько мне больно. Если сейчас начну дрожать, то буду выглядеть совсем жалко.

Она смотрела на меня рассеянным, затуманенным взглядом. Я наклонился ближе и, не говоря больше ни слова, легко коснулся её губ.

После поцелуя, она ещё долго касалась своих губ пальцами, а потом тихо сказала:

— Снова ты пытаешься выкрутиться словами.

Я с лёгкой улыбкой ответил:

— Не выкручиваюсь. Просто если мы и дальше будем так ругаться, то умрём от рук еретиков и демонов.

— …

— Когда всё уляжется, давай поженимся.

— …Ты эти слова и святой же скажешь?

Пробурчала она, отворачиваясь. Но при этом её щёки заметно порозовели.

Я лишь молча улыбнулся. Какого это – любить человека, что готов отдать за него жизнь?

В этот раз мне самому хотелось уйти первым. Смотреть, как знакомые спины уходят вперёд, оставляя меня одного, чтобы я мог прожить подольше – было не так уж приятно.

След

После того как моё тело немного пришло в норму, я вновь вылез на фронт. Серафина с лицом, будто вот-вот расплачется, пыталась меня остановить, но у неё не получилось.

Разумеется, на передовой я уже не стоял. Когда я, как ни в чём не бывало, пристегнул меч к поясу и попытался пойти следом за Серафиной, она посмотрела на меня так, словно в самом деле готова была отрубить мне ноги.

Впрочем, если уж она легко может отсечь мне кисть, то что мешает ей сделать то же самое с моими лодыжками?

Иногда, совсем иногда, когда я получал такие раны, что не было бы странно умереть на месте, у меня не возникало чувства, что я скоро умру. Меня в те моменты словно накрывало тем странным ощущением, которое я испытал в деревне Линетты. Словно я мог бы справиться с кем бы угодно.

Меня переполняла безосновательная крепкая уверенность – что бы ни происходило в мире, всё будет так, как я захочу.

Впрочем, я уже не бросаюсь в поисках этого ощущения. Сейчас я сижу в тылу, в тепле и безопасности, среди благородных дворян.

Если подумать, то не так уж часто всё шло так, как я хотел. И зачастую причиной были Серафина, Эстель или Левина.

Ну, я и сам прекрасно понимаю, что ворчать, ничего толком не добившись, выглядит жалко, поэтому просто держу это при себе.

Так или иначе, благодаря Серафине я теперь нахожусь на безопасном расстоянии, наблюдая, как маги где-то вдали выпускают свои заклинания.

Пейзаж за окном казался чем-то чуждым, будто происходил в другом мире. Световые всполохи, рассекающие небо, напоминали фейерверк, не имеющий ко мне никакого отношения.

Я машинально сделал глоток дешёвого кофе и уставился в окно. Вроде бы я не в плену, но чувство странного заточения не отпускало.

Мы заняли один из домов у линии фронта – с кроватью, сносной едой, всем необходимым. Казалось бы, жаловаться не на что, но внутреннее беспокойство не исчезало. Скорее наоборот, оно только росло, превращаясь в смутную тревогу.

Пара убитых демонов ничего не меняло. Да и пленных среди демонов или еретиков было не много. Даже попытки что-то из них вытянуть были бесплодными.

Казалось, что в их головах сидели определённые люди из моего мира, которые считали «почётным» взрывать себя, чтобы не попасть в плен.

Я достал из-за пояса кинжал и, положив лезвие на ладонь, игрался с ним. Холодный металл контрастировал с теплом кожи.

И тут… в дверном проёме появился человек, лицо которого показалось смутно знакомым. Наверное, зря я вообще оставил дверь открытой.

Мы когда-то ходили на одни и те же лекции, а ещё он, как ни странно, довольно часто общался с Кайлом – редкость для дворянина. Имя его я, впрочем, так и не запомнил. Кажется, мы даже обедали однажды вместе и он что-то тогда говорил, но мне было совершенно всё равно.

Левая рука у него была забинтована, а походка – хромой.

— Ты ведь бастард, лишённый всяких прав, а значит и обязанностей у тебя быть не должно. Не понимаю, зачем ты так рвёшься в бой, будто жизнь тебе совсем не дорога. Не похоже, что тобой движет честь.

Я не ответил – просто пожал плечами и сделал ещё глоток кофе. Остывший кофе стал отвратительным на вкус, словно я пью мутную воду.

— Знаешь, как солдаты теперь называют Кайла?

Спросил юноша, подходя ближе. Я достал из-за пояса револьвер и направил на него.

— Мне, блять, вообще неинтересно. Так что рот закрой.

Лицо парня побледнело. Он попятился назад. Я убрал револьвер обратно за пояс.

Я привычным движением достал из-за пазухи сигарету, зажал её зубами и поднёс огонь. Глубоко вдохнул дым, затем медленно выдохнул – мутное облако расплылось прямо перед лицом юноши.

Он недовольно поморщился и вышел из комнаты. За дверью всё так же доносились глухие взрывы – мир продолжал рушиться.

Так и шли дни: я ложился спать на неудобную кровать, ел, чтобы просто не умереть с голоду, и снова засыпал. И почти всё время проводил, читая книги, которые оставила мне Серафина.

В них говорилось о том, как произносить заклинания... какие ощущения они должны вызывать – всё описано очень расплывчато.

****

Несколько дней спустя ко мне пришла Левина – с уставшим лицом, покрытым засохшими следами крови. Её доспех был помят и поцарапан, словно она только что выбралась из ада.

Я, как всегда, сидел с сигаретой. Увидев меня, она не сказала ни слова и только едва заметно усмехнулась. Подойдя ближе, Левина выхватила из моей руки сигарету и, не раздумывая, сунула её себе в рот.

Потом села ко мне на колени, наклонилась и, прижавшись губами, насильно впустила дым мне в рот. Едкий, горький дым проник в самые лёгкие.

— Кха, кха…

Я закашлялся, глядя на неё. На её губах появилась довольная улыбка.

— Да, тебе самое место торчать в такой дыре.

Она провела ладонью по моим волосам, мягко взъерошивая их. Её пальцы были холодными и шершавыми.

— Ну как тебе? Пока твоя сестра надрывает спину в бою, ты тут в тепле отлёживаешься.

Я молча смотрел на Левину. В её взгляде читалась усталость, но сквозь неё пробивался какой-то странный блеск.

Когда я не ответил, Левина встала, посмотрела на меня сверху вниз и кончиками пальцев коснулась моей щеки.

— Ну скажи хоть что-нибудь, а? Может, стоило просто остаться со мной в безопасном месте, вместо того чтобы приползать сюда и есть чужие припасы?

— Иногда я думаю, что тебе просто нравится, когда я тебя бью.

Подойдя ближе, я сжал сигарету в её руке, погасив её пальцами. Горячий огонёк раздавился между нашими ладонями. В воздухе повис лёгкий запах жжёной кожи.

— То что у меня не было лучшего примера для подражания, ещё не значит, что я собираюсь играть роль твоей матери, сестра.

Произнося это, я легонько коснулся её щёк, а не ударил. Её кожа была холодной.

Чем больше мы разговаривали, тем яснее я понимал: Левина воспринимает мои удары как проявление внимания или родительской любви.

Мне хочется верить, что я сам ещё настолько не сошёл с ума. Но каждый раз, когда я осознаю, что повторяю всё то же, что делала она, меня охватывает желание просто повеситься.

Левина перехватила мою руку, коснувшуюся её лица, и переплела пальцы с моими.

— Мне хочется сделать это на глазах у других. Интересно, какие у них будут лица? Как отреагируют твоя невеста и святая, когда увидят, как брат с сестрой вот так прижимаются…

Сжав Левину за горло, я слегка усилил хватку.

— Наверняка, захотят тебя придушить.

Левина засмеялась и закашлялась. Я держал её лишь настолько крепко, чтобы она могла ещё дышать.

— Не ты ли… кха… не ты ли это желаешь?

— Да. И я в том числе.

Мне было жалко Левину. Что бы она ни чувствовала, что бы ни видела, через что бы ни прошла – в итоге она могла вырасти только в такого человека. Человека, который не умеет думать и действовать иначе.

И я – такой же.

Только после того, как я застрелился на глазах Левины, начали происходить изменения. До этого, что бы я ни делал, для других людей всё, наверное, выглядело не иначе, чем сейчас для меня – поступки Левины.

Даже когда Левина тянулась ко мне за поцелуями или иногда произносила слова любви… я всё равно смотрел на неё, как на обычного, ничем не примечательного незнакомца.

Раз Левина уже здесь, значит, скоро вернутся Серафина и Эстель. Я ослабил хватку на её шее, глубоко вздохнул и сказал:

— Наверное, нам придётся жить так до конца своих дней.

— Ты тоже об этом так думаешь?

Её голос вновь стал спокойным. Но почему-то странный взгляд, который я ранее у неё заметил, никак не выходил из головы.

— А, я не про всю жизнь. Я про сейчас… мне всё равно, если мы не поженимся и вместе умрём. Только чур умру я первой. Тогда ты никогда меня не забудешь.

Не ответив ей, я просто вышел из комнаты. Левина пошла за мной. Её шаги звучали на удивление легко. Даже голос, с которым она говорила, казался каким-то возбужденным.

— Тебе тяжело от того, что я тебя слишком сильно люблю, да?

— Да. Такое чувство, что ты меня просто раздавишь.

Мы вышли из здания. Воздух снаружи был какой-то тяжёлый и вязкий, а где-то вдали по-прежнему слышались крики. Я потянулся, глядя на чистое, прозрачное небо.

— Кстати, когда приедет Серафина?

— Не знаю, наверное, это займёт ещё некоторое время. Демоны отступили, но оставили за собой всякий сброд, так что ей придётся разбираться с ними. Думаю, завтра уже будет здесь.

Левина сказала это, слегка улыбнувшись с тем странным выражением, которое я уже начал чаще замечать.

— Эстель тоже, кажется, приедет завтра.

Она неспешно прошлась по округе и остановилась прямо передо мной.

— Может, хоть сейчас вернёшься? Женись на Серафине или на Эстель, я даже дам своё благословление. Вернись в поместье и живи спокойно. Там, где не слышны все эти крики.

— …

— Равин, ты ведь сам знаешь, что тебе не место здесь. С того дня… того дня, как ты пошёл в тот флигель, ты будто совсем другим человеком стал. Давай вернёмся. Я по-настоящему за тебя волнуюсь.

Я посмотрел на Левину и спросил:

— Если я вернусь, то станет лучше? Непохоже что мы сейчас удерживаем демонов. Скорее, наоборот, нас сейчас медленно оттесняют, пока мы пытаемся заделать дыры в рядах армии… Думаешь, в такой обстановке можно будет жить, будто ничего не происходит?

Я продолжил:

— Может быть и получится так жить, может и нет… Но такой конец будет слишком мучительным.

Наблюдать, как люди уходят на смерть, – это совсем не приятное зрелище. Тем более, что вернуться после смерти смогу только я, но не люди, погибшие до меня.

— Так что, сестра, умри со мной здесь, от рук демонов в бою за человечество. Для тебя, убившей свою мать и полюбившей собственного родного брата… это, пожалуй, будет достойным концом.

— Тогда поцелуй меня. Пусть это и банальщина из дешёвых романов, но скажи, что все твои резкие слова, раздражённые взгляды и отстранённость ко мне – просто было из-за непонимания своих собственных чувств. Скажи, что ты правда меня любишь.

Я лишь слегка улыбнулся, но не ответил. Левина медленно подошла ко мне, посмотрела на меня своим пустым взглядом и обняла меня. Я не стал её отталкивать

Она долго меня так обнимала. А затем мягко коснулась губами моих губ и отстранилась. И в тот миг, когда она вновь потянулась ко мне, раздался голос:

— Какого чёрта… Теперь, когда вокруг тебя не ошивается та женщина, ты решил изменить мне со своей старшей сестрой?

Я обернулся. Эстель смотрела на меня с кривой усмешкой.

А Левина, стоявшая передо мной, рассмеялась.

След

Левина улыбнулась, будто вся та напряжённость, что только что висела между нами, попросту никогда не существовала.

— Изменить со мной? Мы просто очень близки. Мы же семья.

Эстель ничего не ответила и просто посмотрела на меня.

— Очень близки, да?

Переспросила она. В её голосе не было ни капли веры.

— Да.

Спокойно ответила Левина. Она сделала шаг назад, отстранилась от меня и встретилась с Эстель взглядом.

— Давно ли стало нормой то, что брат с сестрой целуются во время объятий?

Голос Эстель стал более резким.

— Семья Эдельгард всегда отличалась своей своеобразностью.

— Ещё бы.

И с этими словами Эстель решительно подошла к Левине и схватила её лицо обеими руками.

— Но ни одна женщина не смотрела бы так на свою семью.

— Разве?

— Ты смотришь на Равина так же, как я.

— А как это – так же?

Спросила Левина. На её губах всё ещё играла заметная улыбка.

— Глазами, полными любви. Глазами, которые хотят, чтобы только он в них отражался. Когда влюбляешься, весь мир кажется красивым, что твои глаза будто сияют. Настолько, что не заметить невозможно.

— И что с того? В чём проблема, а?

Спокойно продолжила Левина.

— Равин нуждается во мне. Рядом с тобой или Серафиной ему всё равно не становится лучше.

Эстель не смогла вымолвить ни слова. Она открывала рот, будто собираясь что-то сказать, но то ли от замешательства, то ли от злости, лишь беззвучно шевелила губами, снова и снова закрывая их.

— Если бы ты выросла в доме Эдельгард, ты бы меня поняла.

— Хватит нести чушь. Лучше просто признай, что ты психопатка. С той женщиной и так мороки выше крыши, а теперь ещё и родная сестра? Хочешь сказать, что твоему брату, любая девка подойдёт, лишь бы с нормальной внешностью?

— Ага, может, ты и права.

Без тени сопротивления признала Левина.

— И всё же мне этого достаточно. Мне достаточно, если он просто обнимет меня, поговорит со мной, коснётся губами. Хотя, даже это не обязательно. Главное, чтобы он просто был рядом со мной.

Эстель уже не отвечала, а только сверлила Левину взглядом.

— На самом деле мне нужно лишь одно – быть рядом с Равином. Хочу, чтобы он смотрел только на меня. Хочу запереть его в отдельной комнате, кормить, укладывать спать и растить. Но теперь, когда вы с ним сблизились, всё пошло наперекосяк. Хотя... может ты теперь хочешь от него отказаться?

— Думаешь, собираюсь?

— Что тебе вообще в нём нравится? Внешность?

— Всё. Даже его недостатки.

— Что? В Равине нет ничего, за что можно было бы его любить!

— Ты… кем ты вообще считаешь Равина?

— Мерзавец. Мразь. Ублюдок. Пёс. Жиголо. Тряпка. Пустой, поверхностный человек, которого бросает из стороны в сторону. Ненасытный идиот. Отброс. Никчёмный кусок мяса. Несчастный бастард, которому не дано быть счастливым. Извращенец, который получает удовольствие, унижая и избивая женщин.

Лицо Эстель постепенно каменело, с каждой её фразой.

— Моя семья. Мой брат. Единственный человек, который меня понимает. Поэтому он должен быть рядом со мной.

Левина тихо улыбнулась. Она шагнула к Эстель. И та, не выдержав, отступила назад.

— Единственная, кто подходит Равину, – это я. Без своих титулов и статуса он – никто. С ним не бывает весело, он вызывает только раздражение и отвращение. Он не из тех, рядом с кем становится спокойно, как ты себе навыдумывала.

В голосе Левины звучало странное, взвинченное возбуждение. Я впервые видел её такой.

— Равину нужна не такая красивая и правильная святая, как ты. Ему нужна женщина, соответствующая его уровню. И уж точно не Серафина. Она слишком добрая, слишком мягкая и глупая. К тому же – милая, с идеальной фигурой и золотыми волосами. Типаж, от которого мужики без ума: глупенькая, красивая, послушная. Таких удобно держать рядом и растить под себя. Прямо как и сам Равин.

— …Слушать это даже не стоит. Хватит нести чушь и убирайся.

Холодно произнесла Эстель. Левина лишь усмехнулась и покачала головой.

— Равин не заслуживает счастья с такой, как ты. Даже сейчас посмотри на него – думаешь, если у вас появится ребёнок, он вообще сможет полюбить его? Хотя… умеет ли он вообще любить? Да и ты ведь и сама не смогла толком объяснить, за что его любишь.

— …

— Потому что ты не любишь его по-настоящему. Я могу назвать десятки, сотни причин. Ну, может, не тысячи, но всё же. Так что, Эстель, просто оставь всё как есть и отступи. Никто тебя не осудит. Кто станет винить за то, что ты бросила такого, как Равин, а?

Я опустил взгляд. На влажной земле виднелись следы ног.

И вдруг мне вспомнилось, как однажды я ел грязь с земли. Тогда шёл дождь. Наверное, это было спустя месяц после смерти матери.

Её похоронили в гробу, но Левина тогда сказала мне, что её тело всё равно сгниёт и станет землёй, а значит, если я съем немного этой грязи, то я попробую свою мать на вкус. Она с удивительной осторожностью слепила из мокрой земли аккуратный шарик и протянула мне.

Я просто смотрел, не двигаясь, пока она сама не заставила меня открыть рот и сунула его внутрь.

Какой он был на вкус? Какой – по ощущению? Не помню. Остались только эмоции от пережитого.

А потом Левина подняла ту самую грязь, что я выплюнул, когда заплакал, сунула её себе в рот, немного пожевала и плюнула мне прямо в лицо. После этого она улыбнулась и сказала что-то вроде: «Не особо вкусно, да?»

Она ведь с самого начала не была нормальной. Ей однозначно не дано стать нормальной. Так почему я когда-то решил, что она сможет жить как все? Или я просто избегал думать об этом?

Даже несмотря на то, что у меня остались воспоминания «Равина», даже несмотря на то, что я жил как «Равин», я, наверное, думал также – что если мы будем жить вместе, всё станет хоть немного лучше, и я стану хоть немного более похожим на человека.

Наверное, это потому, что я разделяю с Левиной одни и те же чувства и мысли. Даже сейчас я не думаю, Левина сказала хоть что-то неправильное обо мне.

Испытывая странное чувство, я стёр свои следы, потирая подошвами землю. Затем снова поднял голову.

Эстель стояла неподвижно, глядя на Левину, что продолжала нести свою бессмысленную чушь. В её глазах было растерянное оцепенение.

Что я вообще собирался сделать? Ради чего я до сих пор жив?

Зачем я столько мучился все эти года, после того как я стал «Равином»? Если бы я просто поcчитал это дурным сном и сразу застрелился – всё бы давно закончилось. Так зачем же я, чёрт возьми, продолжал цепляться за жизнь?

Я жил, потому что просто хотел жить, или потому что хотел спасти кого-то? Раз уж я всё ещё не умер, значит, всё ещё живу ради чего-то, или чтобы хоть что-то сделать.

Чем я отличаюсь от Левины, которая прямо передо мной запихивала грязь в рот? Почему же после всего, что произошло, я всё равно тянулся к ней, искал её признания, и хотел, чтобы она посмотрела на меня?

[Соберите концовки. 5/?]

[Полученная награда: Эхо, Послеобраз, Шрам, Призрак, □□]

[Награда: Любовь]

Потому что я хотел, чтобы люди, что были рядом со мной, снова посмотрели на меня?

Потому что я хотел ощутить то низкое, мерзкое чувство удовлетворения, глядя, как они сожалеют о том, как грубо обращались со мной, как говорили мне жестокие слова?

Потому что я думал, что если Серафина увидит, каким я стал, то мы снова сможем стать такими же невинными и счастливыми, как прежде?

Потому что, хоть я ничего толком не добился, я всё равно надеялся, что окружающие посмотрят на меня иначе и хоть немного похвалят за то, что я немного изменился?

Кто знает… зачем я вообще живу?

Если бы умер, не пришлось бы больше тревожиться, думать, терзаться этими навязчивыми мыслями. Спасти кого-то или защитить кого-то? Наверняка меня движет не эти возвышенные чувства.

И только теперь, глядя на отвратительную, мерзкую, ужасную Левину перед собой, я понял. На ту самую Левину, столь безобразную, что Эстель не может даже подобрать слов, чтобы ответить.

Я хочу, чтобы Серафина любила только меня. Чтобы не смотрела ни на кого другого, кроме меня.

Я хочу, чтобы Эстель любила только меня. Чтобы не обращала внимания ни на кого вокруг, слушала только мои слова и дарила свои чувства только мне.

А вот насчёт Левины – не знаю. Ведь я и самого себя толком не знаю.

Но кем бы она ни была и как бы ни обращалась со мной, как бы ни мучила меня в особняке –  я всё равно жаждал её признания.

Причиной ли это было уважение, семейная привязанность или любовь в романтическом смысле – я даже не знаю.

В голове полный хаос. Похоже, кровь у нас и правда одна.

Я совершенно не понимаю, почему всё так сложилось, но, наверное, Левина чувствует то же самое. Она тоже мучила меня, прижимала к стене, бросала в меня жестокие слова – всё было одинаково с обеих сторон.

Значит, кем бы я ни был для неё, что бы я ни сказал – Левина всё равно останется рядом со мной.

— Эстель.

Я произнёс её имя. Обе девушки повернулись ко мне.

— Не слушай чушь, что она несёт.

Я слегка похлопал по щеке Левины, а затем ударил.

Это был первый раз, когда я ударил Левину при ком-то. Похоже, пощёчина была сильнее, чем думал. Получив по щеке, она пошатнулась и посмотрела на меня.

— Сестра просто не в себе от того, что слишком долго пробыла на поле боя. И потом, неужели ты думаешь, что я мог любить такую женщину? Неужели ты думаешь, что я хотел бы держать рядом с собой такую женщину, а не тебя?

Я прошёл мимо Левины и подошёл к Эстель. Приподняв её подбородок, я впился в её губы страстным поцелуем, а свободной рукой медленно провёл по её телу. И затем шепнул ей на ухо:

— Такое я делаю только с тобой. Так что не волнуйся.

Эстель, отстранившись от меня, спрятала свои губы за рукавом, а потом прочистила горло.

— ...Сегодня я сделаю вид, будто ничего не заметила.

Сказав это, Эстель вдруг изменилась в лице. Она схватила меня за воротник, притянула к себе и тихо произнесла:

— Но пообещай мне одно. Когда демоны отступят, создай со мной семью. Думаю, семи детей будет вполне достаточно.

Я улыбнулся и ответил:

— Хорошо. Я постараюсь.

Почему-то казалось, что если сейчас брошусь на толпу демонов, то сколько бы их ни налетело, я всё равно смогу сразиться и победить. Правда, если умру, то уж тогда выполнить обещание Эстель не смогу.

Но я ведь тогда не совру? Я же ничего не могу поделать со смертью?

Иногда мне даже приходила в голову мысль: а вдруг я и сам демон? Такой же безудержно импульсивный, и уж точно не добрый.

Начиная с того, что случилось в деревне Линетты, и заканчивая с тем, что происходило со мной потом. Изменчивые чувства Серафины и Эстель. И даже эти внезапно появившиеся прозрачные окна…

Всё это началось после того, как я вошёл в запретное книгохранилище. Значит, наверное, именно тогда что-то произошло. Или может герцогиня ещё в детстве наложила на меня какое-нибудь проклятие.

Потом я задумался – почему моя личность стала такой странной? Почему я позволяю другим помыкать собой, а потом, поддавшись порыву, направляю всю эту искажённую, болезненную любовь в разрушительное, отвратительное русло по отношению к тем, кого я люблю?

Ответ пришёл только теперь – и оказался гораздо проще, чем я думал.

Я просто оказался похож на Левину. Я ненавидел себя потому, что ненавидел её.

И теперь я решил прекратить самобичевание и попробовать научиться любить себя. Хотя это не меняет того факта, что я – ублюдок, который, возможно, всё равно заслуживает смерти.

Наверное, всё, что мне остаётся – это просто жить снова и снова, пока я не перестану быть таким ничтожным человеком. Даже если Серафина будет пытаться меня остановить, я всё равно пойду сражаться с демонами.

И в этот момент почему-то всё то, что тяготило мои мысли, вдруг стало удивительно простым.

След

Мир был каким-то неправильным.

Я так долго жил среди ненормальных и чуждых обычному понимаю вещей,  что уже не знаю, что значить жить «нормально».

Наверное, поэтому линия фронта против демонов казалась мне странно уютным местом. Там, где нормальные люди постепенно сходили с ума, для меня, наоборот, всё будто становилось на свои места.

Не то чтобы совсем не осталось здравомыслящих, но тех, кто из нормальных превращался в безумцев, становилось всё больше.

Пару дней назад та самая рыцарша, что постоянно держалась рядом с Кайлом, кажется, не выдержала накопившегося стресса и зарубила солдата, который позволил себе непристойную шутку в её адрес. И сделала это не где-то в стороне, а прямо на глазах у десятков свидетелей.

Масло в огонь подливало ещё и то, что она пришла сюда по собственной воле, но тот солдат, скорее всего, был сюда притащен силой. И если бы она ограничилась плетью или хотя бы морила его голодом пару дней – никто бы и слова не сказал.

С тех пор отношение простолюдинов к нам заметно похолодело. Хотя, по правде говоря, даже когда оно было «лучше», особой разницы всё равно не было.

Даже сейчас, когда всё вокруг рушится на глазах, мы всё так же живём отдельно и едим отдельно.

Я без понятия, как живут простые солдаты. Да и кто вообще знает? Разве что Кайл и его приближённые. Вряд ли среди знати найдутся те, кто станет всерьёз заботиться о мясных щитах, удобных лишь тем, что их можно бросить под удар.

Как бы то ни было, сейчас ходят разные слухи – с каждым наплывом беженцев, те говорят, что демонов стало вдвое больше, чем прежде. А чем дальше тянется война, тем чаще солдаты дезертируют, решив провести последние дни с семьёй. Драки и бунты происходят почти ежедневно.

Хотя, по правде говоря, меня всё это особо не волновало.

— Р-равин.

Серафина, словно не решаясь заговорить, несколько раз украдкой взглянула на меня и наконец тихо произнесла:

— Мне повезло достать все ингредиенты для торта, и я п-попросила одного солдата, который раньше работал в пекарне, испечь его… Хочешь поесть вместе?…

— Да, хочу. Торт звучит аппетитно.

Я ответил без раздумий, и лицо Серафины сразу озарилось радостью.

— П-правда? В последнее время ты выглядишь совсем без сил, вот я и постаралась!

Сказала она и быстро вышла куда-то. Через несколько минут она вернулась, держа в руках тарелку с грубовато сделанным торте.

Раньше Серафина наверняка ужаснулась бы, увидев такое количество еды, но сейчас она лишь сглотнула слюну и неотрывно смотрела на торт, будто загипнотизированная.

Глядя на неё, я мне даже казалось, что я отбираю у неё законную еду.

Сверху не было ни крема, ни фруктов, но по сравнению с сухим, жёстким хлебом, который невозможно есть, не размочив его в похлёбке, это было роскошью.

Ни ножей, ни тарелок под рукой не оказалось, так что мы просто рвали торт вилкой и ели прямо так, делясь друг с другом. И почему-то это казалось удивительно приятным.

На языке остался мягкий, сладкий вкус.

— К-Кстати, я слышала, что несколько дней назад святая и глава Эдельгард поссорились из-за тебя… это правда?

Спросила Серафина, жуя кусочек торта.

— Не из-за меня.

— Тогда из-за чего?

— Кто знает, у них обеих довольно сложный характер. А я просто оказался между ними и попытался их разнять – вот и пошли слухи.

— …Правда? А мне почему-то кажется, что я знаю, почему святая поссорилась с ней. Я ведь примерно представляю, как она к тебе относится.

— Знаешь?

— Левина смотрит на тебя как-то ненормально. Не знаю, как объяснить, но от этого иногда становится неприятно. Честно говоря, в каком-то смысле она мне более отвратительна, чем святая.

Лицо Серафины выглядело немного бледным. Похоже, даже для неё воспоминания о детстве с Левиной были чем-то неприятным.

— Н-ну… она и в детстве была не совсем обычной, так что это неудивительно.

Впрочем Серафина нередка была свидетелем того, как Левина срывалась, язвила, и унижала меня. Так что не странно, что Серафина чувствовала к ней неприязнь.

Мы продолжали молча делить между собой этот грубоватый торт, когда вдруг раздался стук в дверь.

*Тук-тук*

Прошло несколько секунд — и дверь медленно открылась. На пороге стоял Кайл.

— Стучаться нужно не для того, чтобы предупредить, что входишь, а чтобы спросить, можно ли войти.

— Прости, но я вырос необразованным.

Ответил мне Кайл. Он выглядел вымотанным до предела.

— Уходи. Не видишь, что мы заняты?

Сказал я, откладывая вилку с наполовину съеденным тортом. Кайл никак не отреагировал на мои слова и просто перешёл к делу:

— Нужно немедленно выдвигаться.

Я поднялся с места, но он тут же уточнил:

— Не ты. Серафина.

— Хотя бы объясни, зачем.

Тихо произнесла Серафина, глядя на него.

— …Демоны, отступившие в прошлый раз, вернулись снова. Их втрое больше, чем раньше.

— А что случилось? Пока слухи исходили только от испуганных, туповатых простолюдинов, вы считали это пустыми выдумками, а теперь, когда увидели своими глазами, вдруг поверили?

— Сейчас решаем, стоит ли отступать или держать оборону. Так что нам нельзя тратить время. Это приказ Его Величества.

Кайл проигнорировал меня.

— Серафина вам настолько нужна?

— Без неё фронт может в любой момент пасть.

Я усмехнулся, глядя ему прямо в лицо.

— Если поражение зависит только от одного человека, не значит ли, что нам стоит уже сдаться?

Кайл лишь молча посмотрел на меня, не сказав ни слова.

Серафина уже было поднялась, но я схватил её за рукав и мягко усадил обратно.

— Лучше съешь со мной торт до конца, чем слушать эту чепуху. Ты ведь столько сил потратила, чтобы достать все ингредиенты.

— Р-Равин, но…

Не дав ей договорить, я поднялся и обнял её крепче, прижимая к себе так, чтобы она не смогла даже пошевелиться.

— В прошлый раз мы едва отбили их атаку, думаешь, теперь сможем? Говорят, демонов стало втрое больше, а людей – наоборот, меньше.

Я взял маленький кусочек торта на вилку и поднёс к её губам.

— Вот, ешь. Кто знает, сколько ещё раз у нас будет возможность вот так поесть. Разве что только демоны сами отступят.

Серафина не успела даже прожевать один кусочек, как я снова поднёс ещё одну вилку. Она просто принимала всё, что я давал, а я почему-то находил в этом странное удовольствие.

— Мы всё равно скоро все умрём. Так не лучше ли провести последние дни с тем, кого любишь? Советую тебе также сделать.

Сказал я, глядя на Кайла. Кайл лишь тяжело выдохнул, будто ему стало трудно дышать. Он не показывал ни раздражения, ни злости.  То ли у него чувства притупились, то ли он просто сдерживался.

Тем временем щёки Серафины раздувались с каждым новым кусочком торта, который я упрямо запихивал ей в рот. Её щёчки слегка порозовели.

Она осторожно выбралась из моих объятий, поднялась и попыталась что-то сказать, но с полным ртом не смогла вымолвить ни слова. Проглотив торт и чуть не подавившись, она постучала себя по груди и наконец заговорила:

— Я… я всё равно хочу, чтобы ты жил подольше, Равин.

— Нет ничего плохого в короткой жизни.

Серафина покачала головой.

— Ты ведь тоже пришёл сюда, потому что я тебе дорога. Ты ведь хотел меня защитить, верно?

Я не нашёлся, что ответить. Какие бы слова я сейчас ни произнёс, они её не переубедят. И я не мог отрицать её слова…

С этими словами Серафина вышла из комнаты вслед за Кайлом. Не знаю почему, но внутри вдруг стало пусто.

Я мог бы удержать её, если бы захотел. Но с такой решимостью в глазах, после таких слов – отпустить было единственным выбором. Порой я просто не могу отличить прежнюю Серафину от нынешней. Когда их образы накладываются друг на друга, мой язык будто цепенеет, и слова больше не могут выйти из моего рта.

После того как Серафина вышла из комнаты, я достал из кармана дешёвую сигарету, сунул её в рот и щёлкнул пальцами.

В последнее время мне кажется, что я стал куда лучше управляться с заклинаниями. Не то чтобы они стали сильнее, но ощущение такое, будто у меня выросла третья воображаемая рука.

Ближе к вечеру в комнату заглянула Левина. Она без стука распахнула дверь, облокотилась на косяк, скрестив руки на груди, и спросила:

— Слышал новости?

— Про демонов?

— Ага. Говорят, там целая орда.

— И что ты хочешь сказать?

— Думаю, мы скоро все умрём.

— …Давно от тебя не слышал здравой оценки.

— Правда?

Разжав руки, она неторопливо вошла внутрь.

— Если мы проиграем здесь, Эдельгард тоже падёт. Тогда всё, что я прожила до сих пор – всё моё детство, все эти годы – окажется просто бессмысленным.

Сказала она и медленно забралась на мою кровать.

— Ты до сих пор не женился ни на Серафине, ни на Эстель. И по ночам тоже с ними не бываешь… У тебя же нет эректильной дисфункции?

— Какая очередная глупость тебе в голову вновь полезла?

— Просто подумала, может, ты воздерживаешься потому, что не хочешь, чтобы ребёнок родился в таком месте? Ты ведь у нас добрый.

— Хватит юлить и скажи прямо. Чего ты хочешь?

— Возьми меня за руку, обними меня крепко, поцелуй. И… проведи эту ночь со мной под одним одеялом.

В тот момент я почувствовал, как жар приливает к голове и глазам, и невольно прижал пальцы к векам, чтобы хоть немного остыть.

— Ты что за бред несёшь, чокнутая?

— Сегодня была встреча с высокопоставленными дворянами и лучшими бойцами. И я сказала им, что останусь здесь. Всё равно без рода Эдельгард я – никто.

Она вдруг рассмеялась, будто находя это забавным.

— Знаешь, я оказалась не одна такая. Нашлось немало тех, кто решил остаться. Половина. Так что половина скоро умрёт, а вторая половина – чуть позже. Я умру здесь.

С этими словами Левина сняла с себя белую блузку. Подошла ко мне вплотную и положила ладонь мне на щёку.

— Так что умри со мной.

Я мягко взял её руку, лежавшую на моём лице, и повернул ладонью вверх. Затем прижал к ней сигарету, всё ещё тлеющую в моих губах, и медленно затушил об неё огонь.

— Я не собираюсь умирать с тобой.

Потому что на этот раз я планировал умереть первым в бою.

Левина даже не поморщилась. Она просто смотрела на меня и улыбалась, пока запах обожжённой кожи наполнял комнату.

Я какое-то время безмолвно наблюдал за ней, потом тихо сказал:

— Оденься. Я посплю с тобой.

Левина протянула мне обожжённую ладонь и тихо сказала:

— Не отпускай мою руку. Этой ночью.

Пожалуй, что-то похожее я уже слышал от неё, когда Левине было лет десять.

Я снова посмотрел на неё. И понял – ничего не изменилось.

След

Мы легли на кровать вместе. Левина тихо перебирала мои пальцы. Её рука была холодной, и я заметил лёгкую дрожь в движениях.

Потом она обняла меня и посмотрела прямо в глаза. Щёки её порозовели –то ли от спиртного, то ли просто из-за того, что происходило между нами.

— На самом деле, я хочу жить.

Сказала она с улыбкой. И, чуть придвинувшись ближе, Левина позволила нашему дыханию смешаться.

Сначала она просто поглаживала тыльную сторону моей руки, потом поочерёдно взяла за каждый палец – указательный, средний, безымянный – и отпустила. После этого её пальцы скользнули к моему запястью.

Движения были грубоваты, но в то же время осторожны.

— Знаешь, я понимаю, что всё, что я тебе говорила и как себя вела… нормальным это не назовёшь.

— И всё же ты это делала, прекрасно осознавая это?

— Наверное, просто не хотела притворяться перед тобой.

— Удобное оправдание. Видимо, только со мной можно было быть собой, да?

— Возможно, так и есть. Ведь если бы ты полюбил не меня, а тот образ, что я придумала – главу рода Эдельгард, – разве имело бы это хоть какой-то смысл? Мне бы пришлось прожить всю жизнь, не снимая маску.

— А с чего ты решила, что я полюблю тебя такую, какая ты есть?

— Может и не полюбил бы. Но я ведь всё ещё нравлюсь тебе. Я твоя сестра. Единственная семья, что у тебя осталась.

— Опять несёшь бред.

— И всё это говорит человек, который притащил сюда невесту и ту самую великую святую?

— …

Левина отпустила мою руку и, дотронувшись до моего лица, медленно провела пальцами по щеке.

— Я бы не хотела, чтобы ты умирал. Ты ведь такой красивый.

Я ничего не ответил. Просто смотрел в её серые, чуть затуманенные глаза, в которых не чувствовалась ни капли жизни.

— Интересно, что чувствуешь, когда умираешь?

— Думаю, лучше, умереть мгновенно, чтобы ничего чувствовать.

— Наверное. Но, знаешь, если умирать не в одиночку, то думаю будет не так страшно.

Мы подтянули одеяло до губ и заснули, обнимая друг друга. Словно маленькие, обычные, дружные брат и сестра.

****

С тех пор, как орда демонов начала атаку, прошло уже немало времени.

И снова утреннюю тишину прорезал глухой звук рога.

Мы хоть и успели возвести грубую земляную стену и частокол, но, похоже, толку от этого было немного.

Половины солдат уже не осталось, а те, кто должен был руководить, – офицеры, командиры, – давно сбежали.

И всё же Кайл и его отряд оставались на своих позициях, закрывая каждую брешь и без устали перерезая глотки особенно сильным демонам.

Им нужно было выиграть немного времени, чтобы успеть переправить остатки продовольствия и припасов в безопасное место.

Поэтому и Серафина с Эстель всё ещё были здесь. Обе, разумеется, считали, что я тоже отступлю вместе с ними.

Я не стал ничего говорить. Если я скажу, что останусь, они, наверняка, просто схватят меня и утащат силой, даже если для этого придётся переломать мне руки и ноги.

Похоже, все уже закончили приготовления к отходу.

Был вечер. Солнце клонилось к земле, окрашивая всё вокруг в густо-красный цвет, а в ещё светлом небе почему-то уже проступала бледная луна.

Я направился к палатке возле церкви, где лежали раненые. Эстель там, по локоть в крови, сшивала оторванные конечности и пыталась вернуть к жизни тех, у кого дыхание уже почти стихло.

— Похоже, ты занята.

Сказал я, обматывая свежим белым бинтом тело солдата, чью смертельную рану я, по крайней мере, помог превратить в нефатальную.

Раньше стоило Эстель лишь прикоснуться, и новая плоть сразу начинала прорастать под её пальцами. А теперь то ли от усталости, то ли от истощения, но её сила заметно ослабла.

Лицо у неё было сильно бледным, а на лбу блестели мелкие капли холодного пота.

— Тебе нужно отдохнуть.

— Хотелось бы, но оглянись вокруг. Стоит мне хоть немного остановиться, и десяток человек умрёт прямо на месте.

— Никогда бы не подумал, что ты из тех, кто о таком переживает.

— …Ты за кого меня держишь?

Я следовал за ней, помогая как мог: там, где Эстель не успевала довести лечение до конца, я обматывал тело бинтами; если рана всё ещё сочилась, плескал сверху спирт, не обращая внимания на крики, и кое-как сшивал края рваной плоти.

Так мы вдвоём спасали всех, кого только могли – тех, кто стонал и барахтался на грязных кроватях, пропитанных гнилой кровью.

Когда я наконец поднял взгляд, вечер уже давно перешёл в ночь. Луна, чуть прищурившись, будто усмехалась, глядя сверху.

Но удовлетворения я не чувствовал. Всё это не имело смысла, ведь если они не сбегут, то снова окажутся на передовой, где их ждут демоны.

— Эстель.

Позвал я её. Она, уставшая тихо откликнулась:

— Да?

— Я… останусь здесь.

Эстель замерла. Руки, до этого не перестававшие двигаться, остановились. Она медленно подняла взгляд на меня, и её глаза постепенно, очень медленно, распахнулись.

— Тогда… зачем я вообще всё это время была здесь?

Голос Эстель дрогнул. Мне не хватило смелости встретиться с ней взглядом. Если посмотрю ей в глаза, то, наверное, не сумею вымолвить ни слова. Да и, зная себя, я бы просто сделал всё, о чём она попросит. В конце концов, я всегда был тем, кто живёт на поводу у чувств.

— Почему?

— Потому что… так нужно.

Похоже, она поняла, что я не собираюсь ничего объяснять. Её дыхание стало прерывистым, плечи задрожали.

— Я ведь всё это время держалась только ради тебя. Тогда ради чего всё это было?…

Эстель поднялась, будто не зная, что делать с собственным телом. Сначала бессмысленно уставилась в пол, потом подняла голову к небу и едва слышно произнесла:

— Зачем я вообще здесь осталась?

Её голос дрожал, слова с трудом пробивались сквозь дыхание.

— Я любила тебя. Хотела выйти за тебя. Хотела, чтобы ты выжил. Вот почему я всё это терпела.

Но чем дольше она говорила, тем тише становился её голос.

— А если ты собираешься умереть здесь… тогда зачем я вообще всё это делала?

Я продолжал избегать её взгляда. Эстель подошла ближе, глядя на меня снизу вверх, в её голосе дрожали едва сдерживаемые слёзы.

— Равин… скажи. Ради чего я всё это время была здесь?

— Ради того, чтобы быть со мной.

Ответил я и обнял её, когда она тихо всхлипнула.

— Я буду помнить тебя всегда. Даже после смерти. И буду любить саму память о том, что ты когда-то любила меня.

— Чушь.

— Ничего не могу поделать с тем, как это звучит.

— Ты ведь никогда по-настоящему не любил таких, как я. Я же знаю, даже когда смотришь на меня, ты думаешь о других. Не только о Серафине.

— В конце концов, те другие – это тоже ты.

— Да о чём, чёрт побери, ты вообще…

Услышав мои слова, Эстель с перекошенным лицом уставилась на меня, но, встретившись взглядом, опустила голову.

— Теперь… Теперь я должна сделать вид, будто всё в порядке, когда ты спокойно говоришь, что собираешься умереть?

Её лицо было в полном беспорядке.

Бледная, уставшая Эстель выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд. Безжизненные, обветренные губы пересохли и потрескались, а на них виднелись слабые следы засохшей крови. А под покрасневшими глазами легли глубокие тени.

Когда-то сиявшие белоснежные волосы спутались и слиплись от пыли и крови, торча теперь в разные стороны. Одеяние священницы была покрыта грязью и пятнами, так что её изначальный цвет уже невозможно было различить.

Она выглядела до предела измождённой.

— Сейчас мне хочется просто переломать тебе руки и ноги и утащить отсюда, но так нельзя. Я чувствую, будто у меня нет права таскать тебя куда вздумается. Эти чувства будто мне не принадлежат, но при этом они определённо мои. Всё тело пронизывает этим неприятным ощущением.

Эстель, всё ещё держа меня за плечи, которые только что обнимала, слегка отстранилась и, всхлипывая, произнесла:

— Если всё так и останется, ты умрёшь. Но если я поступлю по-своему, мне, кажется, ты всё равно умрёшь.

Плач постепенно стих.

— Слов даже не хватает, чтобы сказать, насколько ты ужасный. Я думала, что если отдам тебе всё – сердце, душу, себя без остатка – этого будет достаточно, но ты всегда забираешь то, о чём я даже не догадываюсь. И всё же… я не хочу, чтобы ты меня ненавидел. Святую наверняка проклял могущественный демон, не иначе.

Эстель схватила меня за одежду.

— Даже сейчас, чувствуя всё это, я всё ещё люблю тебя.

— Я тоже.

— Не ври.

— Это не ложь.

— Тогда почему ты хочешь остаться здесь? Что ты вообще хочешь сделать?

— Есть кое-что, что я должен узнать.

— Но даже если я спрошу, ты всё равно ничего не скажешь, да?

— Наверное, нет.

— Все те нежные слова, что ты шептал мне… они были ложью?

— Каждое из них было правдой.

— Если так, то ты не хочешь жить с тем, кого любишь?

— Я делаю это, потому что хочу жить… хотя, если подумать, это действительно звучит странно.

— Равин… прошу тебя, посмотри на меня. Нет, смотри только на меня.

— Я смотрю на тебя.

— Тогда останься со мной.

— Сейчас – останусь.

— Почему я вообще полюбила такого, как ты…

— Прости.

— Просто побудь рядом…

— …

— Святая тебе обещает – когда ты умрёшь, ты будешь гореть в аду.

— Мне не хотелось бы гореть.

— Ненавижу тебя.

Эстель сказала это, сдерживая слёзы. Я достал из кармана сигарету, сунул ей в рот, и поднёс огонь к её губам.

Она зажала сигарету зубами, опустилась на пол и, делая затяжку за затяжкой, выдыхала дым, пока не начала тихо плакать.

Я тоже закурил. Подошёл ближе к Эстель, у которой во рту уже тлела догоревшая сигарета, вынул её и вставил новую. Зажёг и эту, чтобы она могла курить дальше.

А потом тихо произнёс:

— Я ничего не сказал Серафине.

На эти слова Эстель подняла голову. А потом снова опустила взгляд — в пол, где не было ничего.

След

Криво возведённые земляные стены и деревянные частоколы давно рухнули. От них остались лишь кучки камней, что теперь катились под ногами демонов, да щепки, непригодные даже для растопки.

Всё вокруг окрашивалось в серо-пепельные и кроваво-красные тона.

Мальчишка, тащивший ружьё, едва ли не выше собственного роста, пытался бежать, но стрела, вонзившаяся в спину, остановила его. Рухнув, словно марионетка с перерезанными нитями, он несколько раз дёрнулся на земле и затих.

Мужчина средних лет, долго державшийся в бою против демонов, не заметил, как враги обошли его со всех сторон. Мгновение спустя несколько копий одновременно пронзили его тело, и он упал на колени, не успев даже вскрикнуть.

Похоже, эта маленькая крепость скоро падёт. А вместе с ней – и я. Мысль о том, что придётся вновь открыть глаза в крошечной комнате академии, почему-то вызывала лишь безысходность.

Впрочем, так было всегда – никто никогда не помнил меня, и лишь хранили в себе обрывки забытых чувств.

Демоны медленно сжимали кольцо вокруг города. Трупы нескольких демонов, что только что перелезли через стену, валялись посреди улицы. Солдаты, которые с ними расправились, вряд ли долго продержатся.

Мы с Левиной стояли на балконе большого особняка в центре города. Изнутри доносился шум – казалось, оставшиеся здесь дворяне устраивали себе пир, смеясь и болтая в последний раз.

Сидеть рядом с теми, кто, потеряв своих людей и земли, просто смирился со своим концом, – пользы не принесёт.

Мы не стали к ним присоединяться. Просто стояли молча и курили, глядя на город, охваченный дымом. Казалось, вместе с догорающей сигаретой сгорал и весь мир.

— Ты ведь говорила, что хотела бы и дальше жить, да?

Я первым нарушил молчание. Левина, глядевшая на тонкую струйку дыма, медленно повернула голову ко мне.

— Разве я такое говорила?

— Говорила.

— Знаешь, в каком-то смысле даже неплохо… Вот так остаться вдвоём.

Она слегка улыбнулась. Эта тихая улыбка казалась совсем неуместной в этой отчаянной ситуации.

— Твои коллеги-маги, наверное, там, голову ломают, швыряя заклинания во все стороны. Может, и тебе стоит им помочь?

— Если бы хотела помочь, то не осталась бы здесь, а ушла бы с ними в столицу.

Левина спокойно ответила мне, глядя прямо в глаза.

— Нам стоит пойти, они сказали, что будут ждать до самого конца.

Улыбка Левины стала ярче после моих слов. Она подошла ближе и нежно провела рукой по моему лицу. Её пальцы всё ещё были холодные.

— Что такое? Вдруг захотелось жить?

Вместо ответа я просто крепко обнял её.

Я долго гладил её по голове. Тонкие, мягкие пряди волос скользили меж пальцев, оставляя лёгкое, почти щекочущее ощущение. Потом я наклонился и поцеловал её в лоб.

В тот момент, когда Левина чуть приподняла голову, будто собираясь что-то сказать, я схватил её за затылок и заставил согнуться.

И без колебаний ударил коленом ей в живот.

Из её рта вырвался короткий, сдавленный стон. Левина рухнула на пол и, тяжело дыша, попыталась вдохнуть.

Я посмотрел на неё сверху вниз. И после подобрал из её рук деревянную палочку и кинжал. Оба оружия я повесил на себе.

Потом, глядя на распростёртую Левину, достал из-за пояса револьвер и вставил его в пустые ножны, где раньше лежал её кинжал.

Левина, задыхаясь от кашля, всё ещё шевелилась, пытаясь восстановить дыхание. Она подняла на меня растерянный взгляд, но так и не смогла произнести ни слова.

И я подумал, что, наверное, хорошо, что вопрос «почему» так и не сорвался с её губ. Потому что отвечать на него я всё равно не хотел.

Я поднял её силой и снова ударил коленом в живот.

— Кха!

Подхватив её – одной рукой за спину, другой под колени – я прижал её к себе. Эстель иногда просила так порадовать её, неся словно принцессу.

С этой ношей я направился к площади у подножия башни.

Там собрались последние маги и отчаянно бросали заклинания одно за другим. Синие и алые вспышки пересекали небо, рассекая воздух, летели прямо в ряды демонов.

Сначала они настороженно подняли оружие, заметив, как я приближаюсь. Но, увидев Левину у меня на руках, напряжение в их лицах спало. Один из магов шагнул вперёд и спросил:

— Вы… пришли, чтобы отдать приказ?

Я ничего не ответил и просто аккуратно опустил Левину на землю.

— Мы уже готовы к отступлению. Осталось выпустить пару заклинаний, и мы уйдём вместе с остальными.

— Заберите её с собой.

— Но… разве она не сказала, что останется?

— А я говорю, чтобы вы забрали её.

Пока несколько из них нерешительно приближались к Левине, я уже отвернулся и пошёл прочь. Казалось, кто-то позвал меня, но я не обернулся.

Я направился к церкви.

После того как Эстель и священники ушли, в церкви собрались те, кого не успели эвакуировать. Тела погибших уже перенесли за здание, но запах крови всё ещё стоял в воздухе. Повсюду лежали еле дышащие люди, но они больше походили мертвецов, чем на живых. Они, истекая кровью, лежали на грязных койках и смотрели в пустоту.

Я на мгновение задержал на них взгляд, потом толкнул скрипучие двери молельни и вошёл внутрь.

Внутри царила странная, почти неестественная тишина. Свет, пробивавшийся сквозь витражи, проливался на пол длинными, мерцающими полосами.

Аккуратно расставленные скамьи, алтарь впереди – всё казалось до невозможности упорядоченным.

Меня охватило ощущение спокойствия.

Кажется, куда бы я ни убегал, с чем бы ни приходилось столкнуться и чего бы ни ждал – всё в итоге вело меня к церкви. Наверное, потому что именно здесь я встретил Эстель.

Я уселся на край алтаря и достал из кармана оставшуюся сигарету. Когда зажёг её, лёгкий дым поднялся вверх и рассеялся в лучах света.

Так я просидел какое-то время, пока звуки сражения снаружи не стали постепенно приближаться. Вскоре вопли и топот множества ног раздались вокруг церкви, прокатываясь эхом по каменным стенам.

Прошло ещё немного времени. Прямо за дверью слышались предсмертные крики раненых.

И вскоре старая дверь церкви с грохотом распахнулась. Внутрь вползли шесть демонов.

Они склонили головы, словно не понимая, что видят, окинули взглядом помещение и медленно направились вперёд ко мне.

Может, потому что они только что сражались на передовой, они вовсе не расслабились и не ослабили бдительность. К моему сожалению, они осторожно приближались, направив щиты и копья в мою сторону, чтобы прикончить именно меня.

Выплюнув на пол прикуренную сигарету, что держал во рту, я растоптал её, встал и выхватил палочку Левины.

Стоило мне выпустить с его конца огненный шар, как они мгновенно разлетелись в разные стороны. Двое вспыхнули пламенем и, истошно вопя, покатились по полу.

На миг я подумал, что зря отдал Левине свой револьвер, и вытащил кинжал. Оставшиеся четверо одновременно бросились вперёд, выставив копья и клинки. Перед глазами вдруг всплыл мужчина средних лет, которого я утром видел насаженным на копьё.

Кинувшись на пол, я увернулся и полоснул кинжалом по щиколотке одного из демонов. Стоило ему потерять равновесие и рухнуть на меня – я глубоко вонзил нож ему в горло.

В тот же момент три-четыре копья, летевшие в мою сторону, пронзили этого демона.

Не знаю, то ли у них нет чувства товарищества, то ли оно у них было чрезмерно сильное – но они тут же добили того, кто попался мне в плен.

Во всяком случае, прикрывшись его трупом как живым щитом, я отбил атаку, откинул тело в сторону и вскочил. Потом быстрым движением перерезал горло ещё одному ближайшему демону.

Кровь демонов попала мне в рот. Оно было мерзким и отвратительным на вкус.

Двое оставшихся демонов остановились, уставившись на меня, а потом, зарычав, одновременно кинулись вперёд. В тот миг, когда копьё правого сверкнуло передо мной, я щёлкнул пальцами – и его лицо вспыхнуло пламенем.

Пламя исказило его движение, и копьё лишь скользнуло по моему боку. Похоже, они были уверены, что я могу использовать магию только с палочкой, и потому выглядели ошарашенными.

Я вонзил кинжал в шею последнего из них. Стоило клинку войти, как демон пнул меня и, так и оставшись с ножом в горле, повернулся, чтобы бежать.

Я попытался догнать его, но поскользнулся на крови. Когда, с трудом поднявшись, сделал шаг, то зацепился ногой за лежавший на полу труп и снова упал.

С моих губ сорвался глухой смех.

Я стряхнул с себя запёкшуюся кровь и тяжело выдохнул. Затем поднял с пола щит и изогнутый меч, оставленные демонами.

В руке они лежали как-то неудобно.

Не прошло и минуты, как через распахнутые двери церкви вошли трое демонов в полном доспехе. Если честно, они больше походили не на демонов, а на людей с синдромом Дауна, разве что на голове у них ещё росли длинные рога.

В руках у каждого был огромный молот или булавa.

— Ну, это уже нечестно.

Демоны ухмыльнулись, будто поняв сказанное.

Не знаю отчего, но моё тело очень легко слушалось меня. Я хлопнул ладонями и раздвинул их – перед их лицами появились водяные шары. А затем внутри них вспыхнуло пламя.

*Пшшшш!*

Жаркий пар вырвался наружу, застилая обзор. Я воспользовался этим мгновением и метнул меч, который держал в руке.

Один из демонов легко отбил его. Но в тот же миг, пока он отражал удар, я подкинул с пола копьё и метнул ему прямо в лицо.

Копьё, пробив шлем, пронзило его голову насквозь.

Двое оставшихся даже не дрогнули и продолжили медленно приближаться. Один из них взмахнул молотом, обрушивая его на меня.

Я попытался увернуться, выкручивая тело, но полностью избежать удара не удалось.

*Хруст!*

Раздался мерзкий треск – левое плечо раздавило. Боль была чудовищной, но, как ни странно, тело всё ещё двигалось. Видимо, мозг просто не поспевал за всеми раздражителями, и потому я не останавливался.

Я отбросил щит, который всё ещё держал, вогнал клинок в щель между частями шлема, и резко провернул его. Демон, тот самый, что раздробил мне плечо, долго рычал, а потом рухнул на пол и, судорожно дёргаясь всем телом, затих.

Остался последний – с булавой в руке. Он сглотнул, но всё же пошёл вперёд, не сводя с меня глаз.

Я смотрел на него каким-то отрешённым, затуманенным взглядом. Когда он двинулся на меня, я тоже бросился навстречу.

Не знаю почему, но мне казалось, что я смогу увернуться от его удара, который метко двигался прямо на меня. Я метнулся в сторону и, чудом уклонившись от взмаха булавы, схватил его за запястье и, навалившись всем телом, повалил на землю.

Как ни странно, раздробленное плечо снова двигалось. Правда, толку от этого было немного.

Я попытался сдавить ему горло, но проклятая броня не позволяла мне как следует сжать шею.

В конце концов я положил ладонь ему на шлем. Пальцы скользнули в прорези для глаз, и я произнёс заклинание.

Не помню, с каким элементом оно было – вода, земля, воздух или огонь. Хотя какая разница? Чтобы петь гимны в церкви, вовсе не обязательно попадать в ноты. Главное – от души петь громко.

Демон, зажатый в моих руках, в полный голос «пел» их за нас обоих, пока не затих и не отправился встречать своего божка.

След

С трудом выдохнув, я оттолкнул в сторону безжизненное тело. Поднялся и опустился на одну из длинных церковных скамеек.

Я нащупал в кармане ещё сигареты, зажал одну в зубах и закурил.

Проведя рукой по левому плечу, куда пришёлся удар молота, я не ощутил никакой боли, никаких странных ощущений. Оно было в абсолютном порядке. Хотя я отчётливо помнил, как кости с треском ломались…

Впрочем, всё равно – это уже не имеет значения, поскольку я скоро умру. Интересно, кто-нибудь пожалеет меня, если скажу, что устал умирать?

После этого демоны продолжали один за другим вваливаться внутрь, но я как-то умудрялся отправлять их туда, где им и место.

Смешно. Эти жалкие твари даже такого, как я, убить не могут, а говорят, что способны уничтожить человечество. Лучше бы сидели в своих норах и не лезли наружу.

Наверное, сейчас Серафина вместе с магами роет рвы вокруг столицы.

Маги, наверное, как обычно подготавливали одним за другим поля для сражений. Как они говорили: не стоит сразу лезть на крепостную стену, а сначала стоит создать оборонительную линию вокруг, сражаться там, и только если их оттеснят – тогда уже отступить к крепости и защищаться там.

В общем, им сейчас явно не до отдыха.

Интересно, добралась ли Эстель до церкви?

Что она чувствует? Каково это быть скованным необъяснимыми воспоминаниями прошлого, и из-за этого отказаться от того, что тебе по-настоящему дорого?

Наверное, я не хотел бы знать этого.

Честно говоря, сейчас мне совсем не по себе. Я сижу тут, притворяясь, будто всё идёт по плану – будто смогу что-то узнать или, как идиот, собрать все эти «концовки», – и просто жду, пока придёт смерть.

Когда я бросил догоревшую сигарету в лужу крови на полу, та с шипением погасла. Я слегка пнул ногой один из трупов демонов и достал уже последнюю сигарету.

Так я наслаждался своей последней затяжкой, когда в церковь медленно вошёл один демон.

А за ним, один за другим, потянулись десятки. Они собирались окружить меня, но тот, что шёл впереди, поднял руку – и все остановились.

— Ты многих перебил.

Голос был женским. Я не ответил и пнул ближайшую груду демонической плоти.

— Настолько ненавидишь их, что даже разрубил на куски?

— Ненавижу? Нет, мы просто не сошлись во взглядах.

Ответил я и поднял с пола половину головы демона, лежавшую неподалёку. Затем швырнул прямо к её ногам.

*Шлёп*

Голова, издавая хлюпающий звук, покатилась и остановилась у её сапог. Она опустила взгляд, нахмурилась и, немного помедлив, закрыла пальцами пустые глаза мертвеца.

— Он выродился таким уродом, что я не мог это больше терпеть. Вот и получилось, как получилось.

— В тебе довольно мало человечного.

Сказала она и вытащила меч, висевший у пояса. Клинок был украшен замысловатыми узорами и драгоценностями.

— Несмотря на твою прекрасную внешность, внутри ты сгнил до костей. Даже среди моих сородичей редко встретишь кого-то настолько прогнившего.

— Не спорю.

— Но я люблю красивые вещи. Если выпьешь мою кровь и станешь моим, я многое могу тебе дать.

— Думаешь, решившись остаться здесь, я согласился бы на твоё предложение?

— И то верно.

Демонесса чуть наклонила голову, и в тот же миг стоявшие вокруг демоны кинулись на меня.

Я яростно сражался, разя врагов одного за другим, но почему-то чувствовал себя клоуном, развлекающего публику. Наверное, потому что я понимал, что не смогу выйти живым отсюда, или может из-за того, что она расслабленно наблюдала за мной, словно любовалась прекрасной вазой.

Должно быть, я перебил где-то демонов двадцать. И затем те, кто шли на меня, вдруг одновременно отступили.

Демоница медленно вышла вперёд. Почему-то она показалась мне странно знакомой. Как будто её лицо я уже где-то видел.

— Точно ничего не желаешь?

— Хочу умереть.

— С этим ты мог и сам справиться.

Я усмехнулся, но промолчал.

Я продолжал смотреть на бесчисленных демонов, стоявшими за это женщиной, и на саму неё, очевидно высокопоставленную среди демонов. Я щёлкнул пальцами – и в воздухе поднялся пар.

Похоже, такие фокусы на неё не действовали.

Не обращая на это ни малейшего внимания, она оттолкнулась от пола и, взмыв в воздух, обрушила на меня меч.

Я успел увернуться и взмахнул своим клинком, но удар будто наткнулся на невидимую стену.

Следующая атака пришла мгновенно.

*Рвак!*

Клинок вошёл мне в живот.

Игнорируя боль, я схватил женщину за лицо и стал без конца выпускать заклинания одно за другим.

Когда я поднял меч правой рукой, она, отрубленная, внезапно отлетела в сторону.

Я не был ей ровней. Разница в силах – просто чудовищная.

Но сдаться я не мог.

Оставшейся левой рукой я схватил с пола булаву.

В тот же миг клинок вонзился мне в бедро, лишив равновесия, но я, используя инерцию, бросился вперёд и ударил её по голове.

Похоже, без толку. И, наоборот, выглядело так, будто я сам себя ей преподнёс.

Демоница, с обожжённым лицом и вытекшим глазом, схватила меня за затылок и, притянув к себе, впилась зубами в шею.

Она пила мою кровь.

Спустя долгое время, после того как демоница жадно вытянула мою кровь, моё тело обмякло и упало, а она вытерла губы. Её лицо теперь было совершенно целым.

— Странный вкус.

Произнесла она, чуть поморщившись. Затем отрезала себе палец и сунула мне в рот, заставляя испить её крови.

После этого она схватила меня за волосы и разбрызгала ещё немного своей крови на обрубок моей руки.

Один из демонов, стоявших позади, подал ей мою отрубленную руку, и она приложила её к месту среза.

Рана зашипела, и рука вновь приросла к телу.

— Не люблю принуждение.

— Тогда, может, просто отпустишь меня?

Ответил я с кривой усмешкой.

Ничего не ответив, демоница подняла меч и распорола мне живот. Острое лезвие вонзилось в истекающий кровью живот и, не останавливаясь, медленно пошло вверх.

Впервые я узнал, как звучит кровь, когда она обильно вытекает из тела на пол. Женщина раздвинула рассечённый живот и руками начала вытаскивать наружу всё, что было внутри.

*Хлюп… шлёп*

Куски плоти и внутренности падали на пол, заполняя воздух густым запахом крови и жира.

Почему-то боли не было. Только странное онемение.

После того как я отослал Эстель, я постоянно задавался вопросом. Неужели люди, что ранят других, действительно не чувствуют ничего, когда причиняют боль? Это же так больно.

— Не думал, что первый, кто раскроет мой внутренний мир, окажется демоном.

Вместе с ощущением скорой смерти я чувствовал, что должен немедленно убить демоницу до того, как меня накроет другое подступающее инородное ощущение.

Я бросился на неё и вцепился зубами в шею. Зубы вошли в плоть, но они даже не смогли прокусить кожу, не то, чтобы разорвать её.

И всё же я не умер. Она спокойно отстранила меня, разрезала мне грудь и с пугающей аккуратностью начала отделять мясо и кости, вынимая изнутри всё, что попадалось под руку.

Даже когда сердце было вырвано, я оставался жив. Но тело не слушалось.

Демоница положила всё ещё бьющееся сердце себе на ладонь и затем сунула его в рот.

Мои раны начали затягиваться с неестественной скоростью, но двигаться я по-прежнему не мог.

— Похоже, среди людей ты был кем-то великим. Постарайся и дальше не терять форму.

Сознание оставалось ясным, но тело больше не подчинялось мне. Это не вызывало ни паники, ни боли, ни ужаса.

Не знаю почему, но где-то глубоко внутри я будто уже знал, что всё закончится именно так. И почти сразу почувствовал: долго я не протяну и скоро просто рассыплюсь в прах.

Я потерял счёт времени. Иногда сознание проваливалось во тьму, и мне казалось, что я вот-вот проснусь в той маленькой комнате академии… Но, открыв глаза, я снова шагал рядом с демоницей.

Мысли в голове текли как прежде, но тело по-прежнему не слушалось.

В руках у меня оказался меч, почти такой же, как у той демоницы. Тело двигалось само, точно копируя её движения, разрубая на части людей, что пытались убежать или дать отпор.

Невинные крестьяне; маленькая девочка, что бежала, не оглядываясь; рыцари с безумными глазами, кричащие от ярости – все они гибли от моего клинка.

Но никаких чувств во мне это не отзывалось. Даже когда я вспоминал слова Серафины, прошлое с Левиной, день моего сожжения – я не чувствовал ничего.

Может, всё потому, что тело стало таким лёгким. В буквальном смысле лёгким.

Сегодня я, как всегда, шёл рядом с той демоницей.

И вдруг перед глазами возник знакомый пейзаж – стены столицы и, чуть дальше, шпиль академии.

Я не штурмовал стены, а просто оставался рядом с ней, поднимая меч лишь тогда, когда из-за укрытий выбегали люди и пытались устроить засаду.

Иногда, глядя, как из моей головы выкатывается глаз и катится по земле, я думал, что, наверное, начинаю медленно разлагаться.

Сознание то гасло, то вновь вспыхивало.

И вдруг что-то, летевшее по воздуху, пронзило моё тело. Я отбил следующее заклинание мечом и поднял взгляд.

Передо мной появилась знакомая девушка с золотыми волосами.

Наши взгляды встретились.

След

Это была улица, по которой я когда-то ходила вместе с Равином. Теперь здесь не осталось ни единой живой души – только брошенные ящики с провиантом да ржавеющие повозки заполняли некогда шумный торговый квартал.

Мы пересекли заброшенный парк, где сквозь плитку пробивались сорняки, прошли по ряду пустых кафе и направились к собору.

Со мной шла Дженна – теперь в одиночку выходить в город было слишком опасно. Если бы всё было как прежде, в академические времена, мы, наверное, не умолкая болтали бы обо всём на свете, но сегодня мы обе хранили молчание.

В последнее время мне было комфортнее ходить одной, но два дня назад в таверне погиб опытный рыцарь – убитый демоном, принявшим человеческий облик. Теперь куда бы мы ни шли, всюду подстерегала опасность.

После того как маги, вернувшихся с передовой, впустили в столицу, стража усилила дозоры ещё сильнее – ведь никто не мог быть уверен, что демоны не затесались среди них.

Из-за этого город погрузился в почти мёртвую тишину.

…Сколько же времени прошло с тех пор, как я в последний раз разговаривала с Равином?

Свободных дней у меня больше не было, и без возможности увидеть Равина я чувствовала, как внутри у меня изнашивается сердце.

Поднявшись по ступеням огромного собора, я прошла мимо торопящихся священников и вошла внутрь. Там, в глубине, я увидела Эстель – она сидела без дела, жонглируя несколькими сушёными сливами.

Даже не обернувшись, она сказала:

— Опять пришла?

— Разумеется. Ведь вчера я тебя не видела.

— Мой ответ всё тот же. Возвращайся.

— Равин действительно здесь, в церкви?

— А где же ещё он может быть?

— Зная тебя, я не удивлюсь, если ты его куда-нибудь перепрятала.

Услышав эти слова, Эстель медленно обернулась. Её губы чуть дрогнули, сложившись в странную улыбку.

— Жаль, что я это так и не сделала.

Заметив, как у неё едва заметно дрогнули и глаза, я уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но так и не смогла.

— Он сказал, что какое-то время не хочет ни с кем встречаться.

— …В такой-то момент?

— Ты же знаешь, Равин вполне своевольный.

Она облизнула пересохшие губы.

— Он даже мне дверь не открывает.

— Тогда хотя бы передай ему, чтобы он объяснился.

— Если бы он хотел это сделать, то уже рассказал бы мне. Ведь мне он доверяет больше, чем тебе.

Она слегка ухмыльнулась и продолжила:

— Так что, возвращайся. Кто знает, когда демоны перелезут через стены. А завтра… можешь прийти снова. Хотя, честно говоря, вряд ли в этом будет хоть какой-то смысл.

Мне хотелось, чтобы эта раздражающая святая просто сдохла. Кажется, будто она мешает мне увидеться с Равином… и, может быть, это действительно так. Я подошла ближе и схватила Эстель за грудки. И склонившись к её уху, тихо прошептала:

— Если уж силы поубавилось, то не строй из себя героиню. Приведи Равина, пока я тебя не прикончила. Хватит изображать из себя важную особу, раз ты всего лишь жалкая простолюдинка.

Дженна, стоявшая рядом, заметив взгляды вокруг, поспешила оттащить меня.

— Ч-что ты творишь, Сера! Опомнись!

Я ещё мгновение сверлила Эстель взглядом, стиснув зубы, потом разжала пальцы, отпуская её, и, шагнув назад, толкнула её кулаком в грудь.

****

Я смотрела вслед Серафине, пока её силуэт окончательно не скрылся из виду, а потом медленно осела на месте. Я пыталась подняться, но ноги совсем не слушались.

Так и оставаясь сидеть на холодном полу храма, я тупо смотрела в пустоту, а в голове всплывали обрывочные мысли:

Может быть… я и не хочу больше вставать. Я хочу последовать за тобой.

Мне жаль эту девчонку. Смешно и горько смотреть, как она мечется, ничего не понимая.

Даже Левина… никогда бы не подумала, что она станет такой жалкой и несчастной.

Равин. Всё-таки… я ненавижу тебя.

****

Стоило выйти из собора, как тут же донеслась новость, что где-то неподалёку появился ещё один сильный демон, и целое подразделение было уничтожено.

Я наспех вооружилась и отправилась туда вместе с рыцарями – Кайлом, Дженной и остальными. Жизнь и без того превратилась в кошмар, а мне всё ещё не дают хотя бы увидеть Равина.

Демоны, битвы, кровь… Всё это уже не имело значения. Больше всего мне хотелось стереть с лица земли эту проклятую, самодовольную святую Эстель.

Мы мчались верхом, и вскоре я заметила того самого демона – он с лёгкостью разрывал на куски солдат, сражавшихся против него.

Рыцари пришпорили лошадей и устремились вперёд, а я, оттолкнувшись от седла, взмыла в воздух и запустила заклинание.

Но демон отбил заклинание, будто это было пустяком. Потом схватил за волосы ползущего по земле солдата и, даже не утруждая себя мечом, просто оторвал ему голову рукой.

*Хруст*

Демон сорвал голову с тела и метнул её прямо в Кайла, который вёл атаку. Тот попытался рассечь её мечом, но в тот же миг она взорвалась прямо перед ним, и Кайл, сбитый ударной волной, упал с коня.

Сложно поверить, что такой мощный взрыв был вызван заклинанием.

И в этот момент наши взгляды встретились.

Его черты лица были страшно похожи на Равина, если не считать бледной разлагающей кожи и потерянного глаза. Но даже так его оставшийся глаз был точно таким же, как у Равина. И его одежда. И его губы.

Меня пробрал озноб. Наверное, просто совпадение – демоны всегда использовали мерзкие, извращённые приёмы, так что сходство с Равином ничего не значит.

Монстр, похожий на Равина, встретился со мной взглядом, – мне показалось как его губ дрогнули, – и, приподнявшись, он направил клинок прямо на меня.

Вокруг вспыхнул хаос: десятки тварей на четырёх лапах рванули к рыцарям, растерянным после падения Кайла.

Демон чуть присел, а потом с чудовищной скоростью оттолкнулся от земли – и полетел прямо в мою сторону. Всё произошло так быстро, что остальные не успели даже среагировать.

Он метнул кинжал, целясь мне в горло. Я перехватила удар, но лезвие глубоко вонзилось в руку.

В следующее мгновение он был уже рядом. И, сбив меня с ног, повалил на землю.

И вот – меч, занесённый надо мной, сверкнул под небом.

Неужели всё закончится так бессмысленно? Смотря, как клинок стремительно приближается, я в последний раз подумала о Равине.

— Равин…

В ту же секунду демон опустил меч, но лезвие вонзилось не в меня, а в землю рядом.

Его глаз и рот дёрнулись, будто что-то внутри него боролось. Он посмотрел на меня единственным глазом… и внезапно вонзил клинок себе в голову.

*Рвак!*

Он продолжал содрогаться, пока не схватил рукоять и не провернул меч внутри черепа, а потом обмяк и упал на меня.

Я толкнула его в сторону и ощутила, что тело под руками почти ничего не весит. Будто оно было пустым внутри.

Пока все стояли, ошеломлённо глядя на мертвеца, из ниоткуда появилась демоница. Она раздражённо цокнула языком и посмотрела на безжизненное тело.

*Шорох*

Труп, который только что сам себе раскроил голову, вдруг медленно пополз по земле и остановился прямо у её ног.

Демоница подняла его за шиворот левой рукой, долго рассматривала со всех сторон и наконец тихо произнесла:

— Не знаю, кто ты такая, но он тебя, похоже, сильно любил.

Я не до конца понимала, что происходит, но сейчас было не время для замешательства. Я собрала ману и выпустила заклинание.

Демоница с трудом отразила атаку тем самым телом, и, вздохнув, взглянула прямо на меня.

— …Тебе нет и полувека, а уже так отвратительно сильна.

Сказав это, она небрежно оторвала голову у повисшего тела и бросила её в мою сторону.

Голова, катясь по земле, остановилась совсем рядом. Я замерла. Один глаз отсутствовал, кожа побледнела и начала разлагаться… но я безошибочно узнала это лицо.

Это был Равин. Тот самый Равин, который по словам святой должен сейчас сидеть в соборе.

Равин не мог оказаться в таком месте.

Равин ведь никогда толком не тренировался, так что он не мог разрубить магию мечом.

Равин не может быть настолько сильным.

Равин не может двигаться так быстро.

Равин не мог наброситься на меня и даже если и так, то, победив, не мог так просто сдаться.

И Равин не мог так сильно меня любить. Иначе он бы не заперся в той комнате, игнорируя меня.

Равин не любит себя, а значит, не способен по-настоящему любить и меня. Поэтому я должна научить его, что такое любовь. Должна сделать его счастливым.

Равин же такой беспомощный дурачок, поэтому я должна прижать его к себе, защитить, и помочь ему во всём. Ведь если оставить его одного, он и часа не протянет.

Равин не способен любить самого себя, а значит, я должна любить его за двоих. Только я могу подарить ему такую любовь. Безвозмездную любовь.

Не святая, ни его семья, которые не испытывали к нему искренних чувств. Только я. Только я могу любить его по-настоящему.

Наверное, это очередной демон, что вмешивается в сознание, играя с чужими воспоминаниями.

— А ведь этот мальчишка считал тебя дороже собственной жизни. И даже так ты не удостоишь его взглядом?

Произнесла демоница. Я не ответила. Бросив короткий взгляд на голову, лежавшую у ног, – якобы принадлежавшую Равину, – я вновь сосредоточилась на бою. Разговаривать с демонами – пустая трата времени. Ни разу ещё это не заканчивалось ничем хорошим.

Она едва успела парировать удар меча Кайла, внезапно ворвавшегося с фланга, а следом моё заклинание пробило ей грудь, оставив огромную дыру.

Демоница поморщилась, сунула руку в зияющую рану, размазала по пальцам кровь и потянула за что-то невидимое в воздухе.

И в тот же миг тело, лишённое головы, пошатнулось и снова поднялось на ноги.

Оно схватило меч и с рывком бросилось туда, где сражались Дженна и рыцари. Дженна сумела парировать несколько ударов, но одной ей явно не справиться.

Демоница же, оставив труп без головы, прижала ладонь к зияющей дыре в груди и, растворяясь в воздухе, исчезла.

Несколько рыцарей одновременно набросились на ожившее тело, рубя и протыкая его со всех сторон. И только когда Кайл разрубил его пополам, оно наконец перестало двигаться.

Маги уже собирались сжечь останки, но я остановила их и, перехватив дыхание, выдернула из руки кинжал, всё ещё застрявший в моём предплечье.

На рукояти был выгравирован герб дома Эдельгард.

Оттолкнув подошедшего священника, пытавшегося оказать лечение, я подошла ближе и наклонилась над телом. Это была та самая одежда, которую всегда носил Равин.

Чувствуя себя потерянной, я опустила ладонь на его грудь. Там, где тело было рассечено от груди до живота, зияла пустота – рука просто провалилась внутрь.

Я выпрямилась и подняла с земли голову, откатившуюся в сторону. Она была немного разложившейся, но черты… черты были точь-в-точь как у Равина.

— Это же… не правда?

Равин же должен сидеть в безопасности в соборе.

Но ответа не последовало. Перед глазами вдруг всплыли дрожащие глаза и губы Эстель.

Я вскочила в седло и, не оглядываясь, погнала лошадь вперёд.

Остановив лошадь перед огромным храмом, я спрыгнула и, не теряя ни секунды, направилась внутрь – туда, где, как говорили, находился Равин.

Святую, которая должна была быть на месте, я не увидела. Я оттолкнула священников, пытавшихся преградить путь, а двоих паладинов, стоявших у самых дверей, повалила на пол, даже не задерживаясь. Я пнула дверь, и та распахнулась с грохотом.

Левина, которую я считал мёртвой, сидела на кровати и резала себе запястья. Увидев её, я сразу же пнула её и, вырвав нож из её рук, тут же вонзила его ей в плечо.

Она слабо вскрикнула.

— …Почему ты здесь?

Левина подняла взгляд и вдруг улыбнулась точно так же, как утром улыбалась Эстель.

Может быть, потому что в её жилах течёт та же кровь. Почему-то в её лице я видела образ Равина.

След

— Что ты здесь делаешь?

Левина всё так же молчала. Красноватые следы на шее, тёмные круги под глазами, будто она давно не спала, и измождённое лицо. Та глава рода Эдельгард, которую я знала, выглядела совсем не так.

Она, морщась от боли, вытащила из плеча клинок, громко выдохнула и вдруг рассмеялась, заметив герб, выгравированный на рукояти.

Она долго смеялась, пока, пошатываясь, не поднялась с места. Как только она ослабила хватку, окровавленный кинжал со звоном упал на пол.

— По крайней мере, ваше расставание произошло не из-за разрыва помолвки, так что о репутации можешь не переживать.

— Глава Эдельгарда.

Я подошла к ней и прижала большой палец к её ране, без пощады вдавив его внутрь. Левина лишь слегка дёрнулась, не издав ни звука.

— Знай своё место. Я должна узнать, где Равин. У тебя нет права молчать. Поняла?

На эти слова Левина изогнула губы в неприятной улыбке. Несколько раз её губы чуть шевельнулись, будто не зная, что сказать.

Затем, долго промолчав, наконец открыла рот:

— Помню, как раньше ты ныла, что хочешь разорвать помолвку. Тогда ты мне ни слова сказать не могла, зато на Равина срывалась, как хотела.

Герцогиня Эдельгард ни разу не произнесла, что Равин мёртв. И ей лучше не врать об этом.

— А теперь, когда я стала для тебя удобной мишенью, ты позволяешь себе хамить мне. Может, даже к лучшему, что вы с Равином так и не сошлись.

Равин не может быть мёртв. И, наверняка, не мёртв. То гниющее тело, что обладало неестественной силой, – не Равин.

Да, он выглядел в точности как Равин, на нём был кинжал с гербом Эдельгард. Но это не Равин.

Мой Равин был живее… У него было два глаза и его кожа не гнила.

Я должна считать, что это не он. Даже если любой другой, кто взглянет, скажет, что это Равин, я обязана верить, что это не он.

— Вряд ли найдётся кто-то глупее тебя. Такая подлая, жалкая и ничтожная.

Не хочу это слушать. Теперь, когда думаю об этом, все слова этой женщины с самого начала вызывали во мне отвращение.

С того самого дня, когда мы впервые встретились после моей помолвки с Равином, она смотрела на меня как на ничтожество. Даже тогда, когда произносила омерзительные слова в адрес Равина.

Теперь же я могу ей вырвать язык и не нужно даже беспокоиться о последствиях. Кто меня остановит, если я решу её убить?

Император? Король? Или, может, те трусливые дворяне, что дрожат от страха и прячутся за стенами дворца?

Когда Левина снова собралась что-то сказать, я ударила её в лицо.

Но даже после этого она всё ещё пыталась что-то произнести. Схватив её, я дернула на себя и пустила в ход кулак.

Продолжая её бить, я почувствовала через кулак, как что-то хрустнуло. Левина скривилась и начала кашлять. Вместе с кашлем она сплёвывала кровь.

Как только я отпустила её, она рухнула на пол. В ту же секунду я ударила её ногой в живот.

Я снова подняла её и, сосредоточив ману в ладони, создала длинное ледяное копьё прямо у её окровавленной раны на плече – и пронзила насквозь. Если бы ударила в грудь, она бы умерла слишком быстро.

То, как её плечо оказалось пригвождено к стене, как она, не в силах устоять на ногах, не могла даже упасть – выглядело нелепо и жалко.

Я подняла с пола кинжал. Тот самый, что когда-то бросил в меня Равин.

Нет… то гниющее тело не было Равином.

Я поднесла клинок к горлу Левины. И тогда, видимо, ощутив вкус страха, герцогиня Эдельгард снова открыла рот.

— Слушай, Равин оставил меня здесь, потому что хотел, чтобы я выжила. Ты хочешь своими руками перечеркнуть всё, что он сделал?

Не ответив, я продолжала держать клинок у её горла, и тогда Левина сама притянула лезвие к своей шее. Из порезанной кожи, потекла кровь.

Я невольно отдернула руку.

Лёд тут же растаял, и Левина рухнула на пол.

Склонившись над ней, я схватила её за волосы и заставила поднять лицо вверх. Собравшись было снова спросить, где Равин, я вдруг замолчала.

— Равин где-то жив.

Я ударила её по щеке. Левина закашлялась, брызнув кровью, но я вновь ударила, не останавливаясь.

— Ну что, стало легче? Я вот не уверена.

Возле неё по полу катались несколько выбитых, заляпанных кровью зубов. Когда я отпустила её волосы, Левиныа рухнула вниз и с глухим звуком ударилась головой об пол. Тяжело дыша, она с трудом поднялась.

Левина сдавленно дышала, одной рукой ощупывая бок, куда я недавно ударила, затем медленно поднялась на ноги.

— В этом мире больше не осталось никого, кто полюбил бы меня. А вот у Равина, даже без меня, всегда были вы двое.

— …

— И тем не менее, даже я не выгляжу настолько жалко и несчастно, как ты.

— Я жалкая? Не может быть.

— …

— Равин любит меня. Я собственными руками разорвала на куски столько демонов. Нет женщины красивее меня. Нет героя, который спас бы столько людей, как я. Так как я могу быть жалкой?

Левина молча смотрела на меня, не произнося ни слова.

Я не могу выдержать этот взгляд. Не хочу смотреть ей в глаза.

Потому что она слишком похожа на Равина. Не такая красивая, как он, но в её лице есть черты, что напоминают его.

Не хочу смотреть на неё. Не хочу слушать её. Не хочу верить ей.

Впрочем, так было всегда. С самого начала. Взрослые, все до единого, лгут.

Рядом со мной всегда был только Равин. И рядом с Равином была только я.

У Равина никогда не было друзей. И у меня они не были.

Такой, как Равин, не мог ничего сделать как следует. И такая, как я, тоже ничего не могла.

Равин не был способен отдать всего себя любви. И я не была способна отдать всю себя любви.

Вот почему мы должны были держаться вместе. А эти люди – те, кто даже и не взглянул в сторону моего Равина, – всё испортили.

Как бы я ни старалась всё вернуть обратно – бесполезно. В итоге эти проклятые взрослые добились своего и сломали Равина.

Они превратили его в жалкого, гнилого ничтожества, который бросил любимую и сдох в одиночестве.

Равин является для меня всем миром.

Он занимает, наверное, половину моей жизни. Может быть, и я – половину его жизни.

Я знала, что Равин меня любил, потому что я тоже любила его.

Я только хотела, чтобы он не разрушался с каждым днём всё больше.

Я ведь толком не могла ему помочь, поэтому только лишь и утешала его. И всё же, что бы ни происходило с ним в его семье, как бы тяжело ему ни было, я хотела, чтобы он оставался тем самым Равином, которого я знала, и в которого я верила.

Мне не хотелось верить ни во что, что не совпадало с моими мыслями. Я хотела, чтобы мой мир крутился так, как я желала.

Говорят, мир никогда не действует согласно твоим ожиданиями, но хотя бы он не должен был исчезать.

А Равин исчез.

Нет. Не может быть. Этого просто не может быть.

Наверняка какая-то демоница, увидев Равина, сразу влюбилась в него и увела его куда-то.

Ещё с детства из-за его лица к нему липли всякие шлюхи.

Наверное, сейчас Равин валяется где-то с демоницей, грязно совокупляясь с ней, хочет он того или нет.

Пока он усердно двигает бёдрами, по крайней мере, его голова останется цела. Поэтому мне нужно только спасти его. И тогда – из чувства вины, из чувства благодарности – он больше никогда не уйдёт от меня.

Я должна его спасти. Должна вытащить Равина из лап демонов.

Всё, что я видела до этого, – это ложь. Наверняка это очередная мерзкая проделка какого-то демона.

Я направилась к Левине.

Левина похожа на Равина. Может быть, даже характером похожа.

Я медленно провела ладонью по её лицу. Одного лишь сходства с Равином было достаточно, чтобы моё сердце забилось быстрее.

— Как я могу тебе верить?

Сказала я и, слегка улыбнувшись, толкнула Левину прочь.

****

Обезумевшая невеста Равина вдруг широко улыбнулась и, распахнув дверь, вышла из комнаты.

Пожалуй, для Равина это даже к лучшему, что не женился на такой.

С такой женщиной он всё равно не смог бы быть счастлив. Она совсем не такая, как я, кому достаточно просто быть рядом с Равином, чтобы чувствовать себя счастливой.

Может, поэтому сейчас я вовсе не чувствую себя счастливой.

Даже когда я оставляю порезы на видных местах, создаю раны и показываю их исподтишка, я уже не ощущаю и тени прежнего низменного удовлетворения.

Потому что больше нет никого, кто посмотрел бы на меня с жалостью. Нет никого, кто, увидев, какой я стала, пожалел бы меня. Мир стал таким, где для меня больше не осталось ни одного такого взгляда.

Я всё так же пытаюсь радовать себя этими глупыми, по-детски мерзкими вещами. А он – ушёл, оставив меня одну. Не знаю даже, куда. Мне бы хватило просто того, чтобы он остался рядом.

Где же Равин? Я хочу увидеть хотя бы его тело.

Как он умер? Хочется верить, что не мучительно, что всё закончилось быстро и без боли.

Хочу, чтобы он пришёл ко мне. Даже если не скажет ни слова, даже если просто ударит меня, даже если придёт, чтобы убить меня – всё равно. Главное, чтобы он снова прикоснулся ко мне. Чтобы заговорил со мной, чтобы мы снова оказались в одной комнате, будто в мире остались только мы двое. Мне достаточно того, чтобы мы были рядом.

Он ведь любил меня так сильно, что доверил мне последнее, что осталось от его матери. Тогда почему ушёл, бросив меня одну?

Я открыла этот памятный предмет – внутри всё ещё лежала пуля.

— Интересно, придёт ли он ко мне?

Я вставила пистолет в рот и слегка провела языком по холодному стволу. Задержав дыхание, я размышляла, когда же нажать на крючок…

Но в этот момент Эстель подошла и вырвала револьвер из моих рук.

Она просто смотрела на меня, не моргая.

— Это ценная вещь. Вернёшь мне его?

— Равин спас тебе жизнь, а ты собираешься умереть?

— Ха. Ты беспокоишься обо мне?

— Да. Ведь памятные вещи нужно беречь.

След

Когда я убиваю демонов, обычно стараюсь сразу обезглавливать их. Особенно если противник выглядит сильным.

Говорят, демоны, убивая сильных людей, пьют их кровь или поедают их трупы, и будто бы от этого они почему-то становятся сильнее.

Разве тогда не мне здесь нужно бояться, что однажды меня саму сожрут?

— О-отступайте! Я… я её задержу!

Один из демонов, выглядевший довольно сильным, с яростным криком выхватил меч. Он успел отбить лишь одно из заклинаний, летевших в спину его подчинённых.

Он сумел отразить ещё несколько атак, но следующее заклинание, нацеленное прямо в его голову, разорвала его на куски.

Бросив на убегающих демонов презрительный взгляд, я вытащила из-за пазухи небольшой нож и подошла к обезглавленному демону. Вспарывая ему живот, я осматривала его внутренности – ничего. Похоже, он уже несколько дней ничего не ел.

И в этот раз я не нашла Равина. Демоны и чудовища ведь иногда едят людей – возможно, они сожрали его.

Вот почему я решила разрывать им животы и проверять, что у них внутри. Если окажется, что Равина и правда съели, святая наверняка сумеет что-нибудь сделать.

Не просто так ведь её наделили божественной силой – воскресить одного человека для неё, наверное, не проблема.

Нет, тот труп тогда точно не был Равином. Я ведь не могла напасть на Равина.

Так я резала их и проверяла, снова и снова – сотни раз, может, больше. Пока однажды демоны просто перестали попадаться мне на глаза.

Теперь, говорят, стоит им увидеть женщину с золотыми волосами, и они сразу бегут, не оглядываясь. Пожалуй, даже для них человек, который сносит головы, потрошит тела и подолгу роется в их внутренностях, выглядит безумцем.

На самом деле, я знаю, что ты умер. Но всё равно буду думать, что ты жив.

Иначе у меня просто не останется причины жить.

Почему же я тогда хотела расстаться с тобой? Почему вообще хотела разорвать помолвку?

Потому что устала? Потому что думала, что ты никогда не изменишься?

Или потому что моя любовь к тебе остыла?

Возможно… я просто слишком привыкла к тебе. Ведь только когда представила, что могу тебя потерять, я начала цепляться за тебя.

Прости. Мне не следовало вести себя так уклончиво. Если бы я тогда не колебалась, мы, наверное, успели бы пожениться и жили бы счастливо. По крайней мере до того, как демоны напали.

Мы могли бы сбежать куда-нибудь далеко, в какое-нибудь безопасное место, и просто быть счастливы вдвоём, без всяких войн.

Но всё из-за того, что я на миг пренебрегла тобой, вокруг тебя увилась эта святая.

И даже твоя сестра, увидев, как будто я отпускаю тебя, тоже захотела заполучить тебя себе. Наверное, будь я на её месте, я бы тоже не смогла устоять.

Мне не следовало отпускать тебя ни на секунду. Я никогда не должна была выпускать тебя из своих рук и из своих объятий.

Гоняясь за убегающими демонами, я слепо взрывала всех, кто попадался под руку… и вдруг заметила, как вокруг стало подозрительно тихо.

Ущелье. Вокруг полно мест, где можно спрятаться. Я ясно почувствовала направленную на меня жажду убийства.

— УБЕЙТЕ ЭТОГО ДЕМОНА!!!

С этим криком из-за скал вокруг на меня начали выскакивать толпы демонов.

Похоже, все они были высокого ранга. И оружие, что они держали, и доспехи, что носили – не просто хорошего, а превосходного качества.

Десятки копий и стрел полетели в мою сторону. И среди них одна атака, особенно опасная, устремилась прямо ко мне.

— Серафина!!!

С криком Дженна бросилась вперёд. Она метнулась, пытаясь отбить удар своим щитом, но копьё пронзило её вместе с ним.

Через мгновение её тело безвольно упало.

Я оглянулась – Кайл, рыцари и священники были довольно далеко, а демоны уже ринулись и на них. Им кое-как удавалось отбивать летящие снаряды, но, похоже, если так пойдёт дальше – их ждёт бессмысленная смерть.

Я уложила безжизненное тело Дженны на землю, и, не отступая назад, шагнула вперёд. Позади меня уже кишмя кишат демоны – они не позволят мне сбежать. Так что я продолжу убивать их.

В воздухе один за другим вспыхивали магические заклинания. Куда бы я их ни направила, я не промахивалась, ведь вокруг меня – только демоны.

Каждый раз, когда я вырезала десятки демонов, пару стрел всё же прорывались сквозь защиту и вонзались в тело. Те, что летели в голову, я ещё успевала отбить, но летящие сбоку или со спины – отразить не получалось.

Равин, если бы ты увидел меня сейчас, то назвал бы меня ёжиком?

Когда ты пытался подойти ко мне, чтобы сказать хоть что-то, я, недовольная тобой, расправляла шипы и колола тебя ими.

А потом и ты в ответ бросал в меня резкие слова.

Наверное, тебе тогда было больно. Но ведь не настолько, чтобы возненавидеть меня, верно?

Мне не стоило пытаться держаться на таком расстоянии, чтобы мы не ранили друг друга, ожидая дня, когда между нами всё станет лучше.

Даже если тебе было больно из-за того, что я тебя задела, даже если мне самой казалось, что я умираю, мне нельзя было тебя отпускать.

Мне не стоило оставлять тебя позади, боясь, что с тобой может произойти что-то опасное. Мне не стоило слепо верить, что святая не позволит тебе умереть.

Мне не нужно, чтобы ты целовал меня. Даже если ты не будешь шептать мне нежности ночью, даже если наши тела не переплетутся в едином дыхании – ничего страшного. Я просто хочу, чтобы ты крепко обнял меня.

Даже если ты просто возьмёшь меня за руку – этого достаточно. Я просто хочу согреться твоим теплом.

— Монстр… Все ли люди такие?

Услышав звук снизу, я опустила взгляд – у демона не было нижней половины тела.

— В таком состоянии… несколько дней…

Он попытался договорить, но я разнесла ему голову. Оглядевшись, я больше никого не видела.

Вокруг лишь куски плоти, разбросанные повсюду, и крутой утёс, окрашенный в красный. Не осталось ни демонов, ни людей.

Всё перед глазами расплывалось.

Я подумала: а вдруг, если умру вот так, встречу Равина в облике ёжика? С этой мыслью я начала по одной вытаскивать стрелы, вонзившиеся в тело.

Не то чтобы я выглядела отвратительно, но раз уж я хочу встретиться с ним, то надо бы прийти к нему красивее.

С каждой вытащенной стрелой плоть рвалась, а из ран сочилась кровь.

Сколько же крови вытекло из моего тела…

— Равин, мне холодно… обними меня покрепче.

****

Говорят, та безумная магичка умерла. До самого конца она искала Равина, но, сражаясь в одиночку против демонов, попала в засаду и погибла, не оставив после себя ничего.

Впрочем, ещё тогда, когда она притащила тело демона и, вскрыв ему брюхо, достала зловонную гниющую массу и приказывала вернуть его к жизни, – я уже подумала, что она закончит так свою жизнь.

Сначала мне показалось, что она умерла впустую, но всё же её смерть не была бессмысленной. Она в одиночку пробралась в самое логово демонов и вырезала сотни высших и десятки тысяч низших из них.

Благодаря этому демоны, вместо того, чтобы штурмовать стены, отступили от столицы. И сейчас возводят земляные стены вдоль реки рядом с городом.

Наступило что-то вроде мира.

Но ходят слухи, что нападавшие демоны были лишь авангардом, так что передышка лишь ненамного затянется.

Но по крайней мере, я рада, что какое-то время мне не придётся видеть переполненные палатки вокруг церкви со стонущими ранеными солдатами.

— Опять ты за своё.

Левина, царапавшая запястье лезвием, обернулась.

— Только так ты обратишь на меня внимание.

Она протянула мне руку.

— Верни, как было. С дорогими вещами ведь нужно обращаться бережно.

Я взяла её за запястье, на котором едва можно было разобрать, что написано, и направила в ладонь святую силу. Раны начали медленно затягиваться.

— Говорят, в древности живых людей хоронили вместе с покойником, чтобы сопровождать его в том мире. Знаешь об этом?

— Вот уж не думала, что кто-либо, а тем более ты, захочет лечь со мной в одну могилу.

— Потому что ты – последнее, что оставил после себя Равин.

— Ты хочешь всё бросить и умереть, святая?

— Да.

— Как безответственно.

— А что насчёт тебя? Здесь ведь должен был быть Равин, а не ты.

Левина не ответила.

— Возможно, никакого Господа и не существует.

— Такое вообще святой можно говорить?

— Если Он чем-то недоволен, то пусть сбросит на меня молнию.

Услышав это, Левина слабо улыбнулась.

— Я ведь молилась тысячами, десятками тысяч раз, но ни разу не получила ответа. Ни разу Он не исполнил того, чего я по-настоящему желала. Всё, что Он дал – ненужное звание святой.

— …

— Как думаешь, это достаточное оправдание, чтобы умереть?

— Ни капли. Слишком трусливо. За такое тебе положено в ад попасть.

— Равин наверняка уже в аду, так что ничего страшного. Хотя мысль о том, что ты тоже будешь рядом с ним, мне не слишком по душе.

С этими словами я подошла к Левине, обхватила её шею ладонью и сжала.

*Хруст*

Горло сомкнулось под пальцами, и комната начала наполняться запахом крови.

Левина опустилась на пол, не в силах вымолвить ни слова, и захлёбывалась кровью, пока тело не обмякло. Даже её и без того мёртвый взгляд теперь окончательно потускнел. Она так и лежала с пустым взглядом, направленным на потолок.

Подойдя к Левине, я долго гладила её по голове, а потом сняла со стены церемониальный меч, украшенный священными символами.

Затем поднесла лезвие к шее. Я попробовала перерезать горло изо всех сил, но клинок лишь чуть надрезал кожу, и из раны потекла только тонкая струйка крови.

Я подняла взгляд к небу за окном.

— Мало того, что Ты даровал мне жизнь в страданиях… неужто и смерть мою Ты желаешь видеть в муках?…

С этими словами я вонзила меч в горло.

Острие, едва проколов кожу, так и не коснулось костей. Я скривилась от боли и, сжав рукоять, начала пилить шею, как пилят дерево.

Клинок упёрся в кость и больше не двигался. Где-то на полпути силы окончательно покинули меня.

Кровь наполнила рот, но почему-то я не почувствовала удушья.

Я прислонилась к стене и без сил сползла вниз.

Пол был уже весь залит нашей с Левиной кровью. Зрение постепенно окрашивалось в красный, а затем в чёрный.

Говорят, перед смертью человек видит всю свою жизнь. Не знаю, какой ублюдок пустил этот слух, но у меня перед глазами ничего не пронеслось.

А я ведь так хотела его увидеть.

Закат

Снова та же самая комната.

Грязная, захламлённая комната, в которой я открываю глаза каждый раз после смерти.

В этой берлоге будто обитает человек, которому легче уничтожить себя, чем прибраться. И тем не менее не только вид моего жилья навевал тоску.

[Вновь отправляйтесь навстречу концу. 6/?]

[Полученные награды: Эхо, Послеобраз, Шрам, Призрак, След, Сумерки]

Передо мной всплыло полупрозрачное окно, и в одно мгновение всё вокруг начало меняться.

Перед глазами на мгновение наложилось изображение флигеля, где я жил с Линеттой, и вдруг я уже сижу верхом на лошади и рассеянно зеваю.

Я не мог ни пошевелиться, ни сказать что-либо по своей воле. Будто я сейчас смотрю очень долгий затянувшийся сон.

В этом сне я с безразличным лицом смотрел на лес, где когда-то гулял босиком вместе с Линеттой.

Место выглядело довольно спокойно и даже красиво, если не считать огромного пожара, пожиравшего всё вокруг. Пламя, судя по всему, было вызвано магией: оно не распространялось наружу, а напротив стягивалось к самому центру леса.

— Они выходят. Стреляйте.

Стоило мне произнести эти слова, как за спиной послышался одновременный звук сотен натянутых тетив.

Стрелы одна за другой вонзались в демонов, выходящих из леса с криками. Демоны, что внешне ничем не отличался от обычных деревенских жителей.

Некоторые, превратившись в живых ежей от десятков стрел, корчились и всё равно, теряя кровь, продолжали нестись в мою сторону.

Но я не шевелился. Просто смотрел сверху вниз на приближающихся тварей.

И вот один из них, бегущий на четвереньках, оказался ближе всех. В тот же миг кто-то срубил ему голову и рассёк тело надвое. Движение было грубым и неуклюжим, но по-настоящему мощным.

Когда я взглянул на катившуюся по земле голову и поднял глаза, лес уже полностью пылал. Не осталось ни единого живого еретика.

И тогда мои губы сами собой начали двигаться.

— И всё же они были жителями деревни, где ты жил. Тебе их не жаль?

— Это люди, что заживо сожгли моих родителей, потом выпили их кровь, пока те ещё дышали. А девочку, что была мне словно младшая сестра, отдали демонам в жертву. Думаешь я буду испытывать к ним жалость?

— Каждый раз думаю одно и то же. Какой же у тебя дерзкий язык.

Сказал я, усмехаясь.

Кайл был одет в поношенную одежду. На поясе не висело привычного ему изящного меча, а в осанке не чувствовалось и следа от дисциплины, присущей обученным бойцам.

Стоял он расхлябанно, сжимая меч в руке, больше напоминая не рыцаря, а наёмника – не слишком опытного, но вполне умелого.

— Кайл, тебе всё-таки стоило пойти в академию.

— И что это за место такое.

— Место, где даже из такого низкородного, наглого и противного, как ты, могут сделать великого человека, покуда у тебя есть талант.

— По твоим словам, это, должно быть, хорошее место.

— Хорошее. Лучше, чем то место, где ты жил.

Я засунул в рот трубку, набил её табаком и прикурил.

— Благодаря тебе мы разобрались с еретиками, что прятались в церкви, и в целой деревне. Так что теперь никто не станет тебя называть перебежчиком или кем-то ещё.

Вдохнув и выдохнув дым, я добавил:

— Когда война закончится, я дам тебе подходящий титул.

****

Пейзаж сменился.

На полуразрушенной крепостной стене солдаты отчаянно сдерживали натиск демонов. Я стоял неподалёку, глядя на нечто, завёрнутое в промокший от крови мешок.

Подняв голову, я встретился взглядом с Кайлом. На нём были доспехи, ставшие буро-красными от пропитанной крови. На лице – длинный шрам и следы ожогов. На его лице стояло такое выражение, будто он готов умереть прямо сейчас от чувства вины.

— Я думал, что мы проживём вместе всю жизнь. А в итоге она даже не успела сказать напоследок мне ни слова.

— Прости… простите, господин… Это всё моя вина…

Я перебил Кайла:

— Помнишь, как выглядел демон, который убил её?

Выслушав ответ Кайла, я взял его и рыцарей, облачённых в доспехи с гербом дома Эдельгард, и вышел за стены крепости.

Мы бросились на верховного демона, и я перерезал ему горло.

Затем вернулся обратно и начал сшивать тело Серафины, аккуратно, стежок за стежком, стараясь вернуть ей хотя бы целостный вид.

Полдня я воссоздавал из изрубленного на куски тела Серафины её прежний облик, вспоминая, как она выглядела при жизни. Потом уложил её в грубо сколоченный гроб и похоронил на небольшом солнечном холме.

Никто не сказал ни слова.

****

Пейзаж снова сменился.

Я был одет в изношенный мундир, и те, кто окружал меня, тоже выглядели далеко не в лучшем состоянии. На каждом шагу я видел, как солдаты падали с ног от усталости.

— Солдаты вымотаны. Им нужно хотя бы немного отдохнуть.

— Если мы замедлимся, святая может погибнуть.

Кайл, сидящий на лошади, перегородил мне путь.

— Я знаю, что она очень дорога вам, господин, но если мы продолжим в таком темпе, все просто погибнут. Святая не захотела бы, чтобы вы умерли вместе с ней.

Я огляделся вокруг. Затем, тяжело выдохнув, приказал солдатам остановиться и отдохнуть.

После целого дня отдыха мы снова двинулись в путь.

Вдалеке, за широкой равниной, послышались приглушённые крики. Паладины, окружённые демонами, отчаянно сражались, удерживая строй.

Я возглавил наступление, чтобы прорвать окружение, но в тот момент десятки демонов взмыли в воздух и выпустили заранее подготовленные заклинания.

Смертоносных снарядов хватило, чтобы уничтожить всех, кого я вёл, включая меня.

— Равин!!!

Из ниоткуда появилась Эстель и светом, исходившим из её рук, остановила град атак.

Пользуясь этим мгновением, мы успели вытащить осаждённых паладинов и расстроить ряды демонов. Когда я обернулся, чтобы скомандовать отступление, увидел, как сияющее копьё и стрелы постепенно давят её свет, сминая её тело.

Пусть столица и балансировала на грани гибели, – всё же результаты наступления после отвода войск оказались поистине стоящими. Нашими стараниями были забраны какие-то сотни жизни никчёмных демонов, тридцать четыре высших… и одна жизнь святой, чей облик столь искажён, что, подай её кому под видом фарша – поверили бы без колебаний.

— Похоже, теперь я – последняя надежда человечества.

Кайл стоял в оцепенении, глядя на то, что когда-то было святой, и не смог ответить мне.

— Когда я умру, вести армию будешь ты.

****

В самом сердце императорского дворца, выйдя из покоев императора на балкон, я стоял и смотрел вниз. Крепостные стены уже рухнули, а столица, похоже, была наполовину захвачена.

Повернувшись, я пошёл обратно и случайно пнул то, что когда-то было головой императора.

— Разве обязательно было его убивать?

— Этот ублюдок всю дорогу прятался за стенами и строил закулисные козни, боясь прослыть трусом. Когда Эстель погибла и начался мятеж, он мог хотя бы показаться людям – может, тогда всё не закончилось бы так. Из-за этой мрази я убил столько же людей, сколько демонов.

Сказав это, я произнёс заклинание – и его голова взорвалась.

— Что теперь будете дальше делать?

— А что тут делать? Всё уже кончено.

Я достал из кармана сигарету, сунул её в рот и закурил.

— Святая как-то говорила мне, что древние люди верили, что после смерти человек рождается вновь. Раз Бога нет, то, может, и мы и правда переродимся. Кайл, тебе стоит поступить в академию. Иди туда, повыпендривайся перед этими грёбанными дворянами, заведи друзей. Если бы ты не родился в этой проклятой деревне и учился с детства, уверен, ты стал бы лучше меня.

— …Я пойду. Попробую сдержать их до самого конца.

Я махнул рукой, отпуская его. Он отдал честь и исчез из виду.

Я долго бродил по императорскому дворцу. Пока наконец не открыл дверь в одну из комнат, похожую на кабинет, где Левина спокойно сидела в кресле.

— Дорогой герцог Эдельгард, что привело вас сюда?

— Ты говорила, что есть последний способ.

— Способов полно. Даже сейчас можно отречься от веры и приползти под крыло демонов. Ты ведь сам слышал, их предводитель[1] обещал для тебя особое обращение.

— Ты знаешь, что я не об этом. Сейчас не время для шуток, сестра.

— Только в такие моменты ты называешь меня сестрой?

Левина поднялась с кресла и подошла ко мне, одетому в изношенный мундир. Затем медленно обняла меня.

— Вспомнила, как ты в детстве убил мою мать и просил меня никому не говорить. Тогда мне было по-настоящему страшно.

Она провела языком по моей щеке, затем нежно поцеловала в губы и отстранилась.

— Сейчас я, наверное, смогла бы поверить, что ты пришёл из какого-то другого мира.

— …

— Отдай себя Богу. И начни всё заново.

Прошептала мне Левина.

— И чем это отличается от ереси?

— Дело не в боли, страданиях или жертвоприношениях.

Она провела пальцами по корешкам книг, стоявших на полке.

— Если посмотреть в старые исторические хроники, там полно людей, совершивших невозможные подвиги.

Она вытащила одну из книг.

— Будучи никчёмными подонками в молодости, они вдруг менялись будто по велению свыше и потом, словно получив откровение, спасали свою семью, возлюбленных, земли, страны и всё человечество.

Cказав это, она снова села в кресло.

— Но наверняка им пришлось пожертвовать чем-то очень ценным.

— Если так, то лучше просто умереть.

— Я не хочу, чтобы ты умирал. Хотя ты и забрал у меня всё, ты позволил мне остаться рядом с собой.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Я покачал головой.

— Прости меня за всё, что сделала. Пожалуйста, помни обо мне, даже после смерти. Запомни мою преданность, мою любовь – вечно.

Неожиданно Левина достала из-за пазухи магический камень и проглотила его. Через мгновение раздался взрыв, и всё, что когда-то было Левиной, окрасило комнату в алый цвет.

Я ещё долго стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться.

****

Больше ничего не было видно. Я закрыл глаза, а когда снова открыл, то оказался в прокуренной, пропахшей дешевыми сигаретами комнате академии.

Посидев в оцепенении, я нащупал в кармане сигарету, сунул её в рот и закурил.

— Вот же пиздец.

Дым заполнил лёгкие и вскоре растворился в воздухе.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Примечание:

1. Непонятно какого пола этот предводитель. Вернусь сюда, когда узнаю об этом.

Закат

В другое время я бы начал с уборки комнаты, но сейчас просто пинал всё, что попадалось под ноги, и курил одну сигарету за другой.

Честно говоря, на душе было тяжело.

Я сделал всё, что мог, и всё равно Серафина погибла, разрубленная на куски, Эстель превратилась в бесформенный кусок мяса, а Левина взорвалась прямо у меня на глазах.

Тогдашний я, наверное, подумал, что даже после всего этого всё ещё способен что-то сделать и что-нибудь исправить.

Благодаря этой уверенности я и смог вернуться после смерти. Но если бы тот я увидел нынешнего, то не подумал бы, что прожил жизнь зря?

Что я мог бы сказать тому человеку, отдавшему всего себя ради будущего? Что моё детство было несчастным, а Левина всё время крутила мной, как хотела? Такое оправдание звучало ужасно жалко.

И всё же, видя, как даже идеальная версия меня потерпела поражение, я не мог не почувствовать горечь.

Я не могу даже представить, что чувствовал тот я, когда потерял Серафину, когда лишился Эстель, когда увидел смерть Левины. Ведь тот я так и не вернулся после смерти.

А сам я был трусом, который, боясь видеть смерть любимых женщин, выбрал собственную смерть.

Но чем же тот я тогда пожертвовал, чтобы иметь возможность возвращаться к жизни после смерти? Что это было за такая жертва, из-за которой я потерял детство, а воспоминания начали возвращаться лишь тогда, когда я поступил в академию?

— Позвал меня, а сам куришь сигареты, от которых ты обещал отказаться?

Раздался голос Серафины.

— И правда. Сам не знаю, зачем это делаю.

Серафина посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнула грусть. Потом она медленно обвела взглядом комнату.

— Пусто здесь.

Раньше на стене висела картина – та самая, что она когда-то подарила мне. В прошлые разы, когда я прибрался в комнате, то вешал её обратно, а письмо, которое собирался отдать Серафине, оставлял на видное место.

— Разве ты не говорил, что бросил курить?

Я вынул сигарету изо рта и погасил её в пепельнице.

— Бросить оказалось труднее, чем я думал.

Я посмотрел на Серафину. В её облике начали наслаиваться другие:

Та, что вернулась с повязкой на глазу, тихо рыдавшая, откусывая крошечный кусочек печенья передо мной.

Та, что отсекла мне запястье.

Та, что говорила жестокие слова, глядя прямо в глаза.

Та, что пыталась утешить, но выглядела уставшей.

Та, что говорила, будто лучше бы я умер.

Та, что признавалась в любви.

Та, что просила позволить ей остаться рядом, даже если я буду ценить не только её.

Та, что сожгла моё письмо у меня на глазах.

Та, что в детстве крепко обнимала меня, покрытого синяками, и шептала, что всё будет хорошо.

Та, что, говоря, будто ей стыдно появляться рядом со мной, плеснула в меня кофе.

Та, что прошла мимо меня, делая вид, что не замечает, когда наши взгляды встретились.

Та, что, получив от меня третье письмо, спросила, настоящие ли мои чувства.

Та, что обнимала меня, когда я рыдал после смерти матери, и тихо похлопывала по спине.

И та, что наконец освободила меня, когда я превратился в бездушную марионетку.

Перед глазами всплыли десятки Серафин, сливавшихся в одну. К горлу подступила тошнота, но я не подал виду.

— Серафина.

— А?

Я поднял со стола письмо и протянул ей. Серафина осторожно взяла его в руки.

— Я люблю тебя. Поэтому решил написать письмо. Я его давно написал, но не было возможности отдать.

Выслушав меня, Серафина смутилась, лицо её порозовело, и она улыбнулась. Долгое время она просто держала письмо, прижимая его к груди, а потом аккуратно убрала за пазуху.

— …Спасибо.

Её выражение вдруг помрачнело. Я поднялся со стула.

— Дышать здесь, наверное, тяжёло, да?

— Нет, просто… хотела что-то сказать, но забыла, что именно.

— Понял. Тогда расскажешь в другой раз?

Серафина попыталась что-то ответить, но лишь болезненно скривилась. Слова так и не сорвались с её губ.

****

Я собиралась сообщить о разрыве помолвки. Эти слова уже вертелись на кончике языка, но губы, словно окаменев, не шевелились.

Будто комок чувств, появившихся неизвестно откуда, встал в горле и не давал вымолвить ни звука.

Голова раскалывалась. Боль была такой сильной, что мне хотелось взять длинный железный прут и вонзить его себе в ухо, размешав всё внутри, лишь бы стало легче.

Любовь к Равину и разум, твердящий, что никто – ни семья, ни близкие – не желают, чтобы мы были вместе, переплелись и рвали душу на части.

Больно. Я слышу, как кто-то кричит прямо в ухо: «Не отпускай Равина!». Как голос Равина, горящего заживо, звенит у меня в голове.

Глаза Равина, смотрящие на меня, едва заметно дрожат. А отражение меня в них кажется таким тревожным, что от этого становится ещё страшнее.

Одновременно перед глазами Равин расщепился на десятки, на сотни образов.

Равин, горящий и корчащийся в огне.

Равин, смотрящий холодным, пустым взглядом.

Равин, висящий под потолком, с высунутым языком и холодным телом.

И тот самый Равин, что всего минуту назад прошептал: «Я люблю тебя».

Все эти образы перемешались, затуманивая зрение.

И вдруг, я почувствовала запах. Он будто скользнул мимо, оставляя за собой горькое послевкусие и разъедая ноздри.

От Равина пахло разлагающимся, гниющим телом.

От Равина пахло приятно и свежо.

От Равина пахло гарью.

Иногда пахло странной смесью кофе и сигаретного дыма.

Иногда пахло моими любимыми духами с сиренью и запахом чистой новой одежды.

Тысячи запахов скользили по кончику моего носа, сменяя друг друга.

Следы Равина – большие и малые, видимые лишь мне – проступали перед глазами с пугающей ясностью. Может, в еде сегодня было что-то не то. Может, я просто схожу с ума. А может, всё это действительно правда?

Говорят, что раз в сто лет иногда рождаются великие маги, что могут видеть возможное будущее.

Возможно, я одна из таких. Ведь, объективно говоря, мой талант в магии действительно выдающийся.

И вот перед глазами вновь промелькнула смерть Равина. Его пустая оболочка убила себя, а затем его безголовое тело неестественно двигалось.

Это были мои воспоминания, но в то же время словно не мои.

Я непроизвольно сжала кулаки. Боль от ногтей, врезающихся в ладонь, вернула меня обратно в реальность.

Я посмотрела на Равина. Что я должна сказать? Какое выражение должно быть на моём лице?

Я просто сидела и думала об этом. Интересно, какое у меня сейчас лицо? Что за выражение заставляет Равина смотреть на меня так?

Плечи слегка дрогнули. Губы приоткрылись, но ни звука не сорвалось. Я медленно опустила голову.

Сегодня я пришла, чтобы сообщить о разрыве помолвки.

Но если я расстанусь с Равином, он наверняка снова окажется подвешенным к потолку. Он перестанет даже здороваться со мной и будет смотреть на меня отстранённым взглядом.

Возможно, он сможет пережить расставание. Ведь даже без меня, вокруг него найдутся многие, кто готов полюбить его. Хотя их привлекает не он сам, а только его внешность.

Но я не хочу, чтобы он ушёл к такому человеку. Я не помню лица, но рядом с Равином определённо была какая-то девушка. Девушка, которая не была мною.

Каждый раз, когда Равин умирал, меня не было рядом. Я не знаю, как именно всё происходило, почему он умирал так страшно, но одно я знала точно.

Мне нельзя отпускать Равина. Сейчас, именно сейчас, я должна крепко держаться за его руку и не отпускать. Никогда не отпускать.

Мой взгляд упал на руки, покоившиеся на коленях. Невыносимое чувство бессилия, которого я раньше не знала, придавило всё тело.

Почти все воспоминания, кроме тех, где умирал Равин, были расплывчаты. Ни одно из них не осталось целым, но я отчётливо помню: он умирал не один раз.

Я должна защитить его.

Я обязана защитить его.

— Серафина?

Равин позвал меня, в его голосе слышалась тревога. После всего, что я с ним сделала, он имел полное право ненавидеть меня и презирать. И всё же он продолжал любить меня.

Я поднялась со своего места. Подошла к нему вплотную, крепко обняла его и поцеловала.

Поцелуй с Равином был горьким, грубым, с неприятным привкусом, но я не хотела отрываться. Я продолжала держать его в своих объятиях и продолжала целовать.

Когда я наконец отстранилась, Равин смотрел на меня со слегка смущённым лицом. Я провела ладонью по его щеке, а потом, всё ещё нежно касаясь его лица, прошептала:

— Знаешь… я ведь тоже люблю тебя.

— …

— Я пришла сообщить тебе кое о чём… но я, наверное, лучше притворюсь, что забыла об этом.

Я кончиками пальцев провела по губам Равина.

Кажется, я делаю глупость, поддавшись нахлынувшим чувствам. Да и чувства эти, возможно, даже не мои собственные.

Но если впереди меня ждёт жизнь, полная этих же эмоций, то, наверное, правильно будет удержать Равина рядом прямо сейчас.

Даже если я не великий маг, предсказывающий будущее, а просто сумасшедшая – всё равно, мне нужно, чтобы он был рядом. И, может быть, именно это безумие заставило меня понять, что без Равина я просто зачахну и выгорю изнутри.

— Равин… может, бросим академию и просто уедем только мы вдвоём?

На лице Равина отразилось что-то непонятное, что я не могла прочитать. Сколько я его знаю с самого детства – никогда не видела у него такого выражения.

— Давай поженимся. Я буду защищать тебя. Уедем туда, где будем только мы двое, где не будут ни наследница твоего дома, ни какие-либо другие женщины, ни дворян. Только мы вдвоём.

Равин молчал. Потом осторожно провёл рукой по моему лицу и, наконец, тихо произнёс:

— Мы не можем уйти только вдвоём.

Закат

Серафина посмотрела на меня с каким-то странным, трудно читаемым выражением, затем кивнула и медленно отстранилась.

Она глубоко вздохнула и вдруг прижала руку к моему горлу.

— Нельзя вдвоём?

Сначала её ладонь просто обхватила мою шею, но постепенно пальцы начали сжиматься сильнее. Дышать становилось всё труднее.

— Что во мне не так, что ты не можешь любить только меня одну?

Её пальцы скользнули по моей шее, прошлись по артерии и остановились на кадыке. Пока она не сжимала со всей силы, поэтому воздух всё ещё проходил в лёгкие. Но с каждым вдохом я чувствовал, как кончики её пальцев едва придавливают сильнее.

— И давай я не буду говорить банальное «смотри только на меня». Ты и с одной мной едва справляешься, так что с какой другой женщиной ты вообще собираешься быть? У тебя ведь никогда никого не было, кроме меня.

— …

— Тогда зачем ты вообще родился?

— И правда… зачем я родился?

Я поймал её взгляд и осторожно взял Серафину за запястье.

— Думаешь, что я зря появился на свет?

Серафина покачала головой.

— Конечно нет.

Она чуть улыбнулась, и её большой палец едва заметно дрогнул. Пальцы, лежавшие у меня на шее, начали щекотать кожу.

— Если бы ты не родился, мы бы не встретились. Я бы не полюбила такого, как ты. Но если ты не собирался любить только меня, зачем тогда все те слова раньше? Они были ложью?

— Нет, всё было правдой.

После этих слов её хватка вокруг моей шеи усилилась. Дыхание перехватило.

— Значит, всё это из-за того, что я не смогла по-настоящему довериться тебе? Потому что не смогла ответить на твою любовь? Поэтому ты разлюбил меня?

Я схватил Серафину за запястья, пытаясь ослабить её хватку, и покачал головой.

— Сейчас ты, конечно, любишь меня. Но… это прозвучит бредово, но в будущем, которое я видела… меня рядом с тобой не было. Поэтому… ты, должно быть, вскоре разлюбишь меня.

— Серафина, я сказал, что люблю тебя. Убери руки. И просто выслушай меня.

— Даже если я скажу, что буду слушать только тебя, что буду делать только то, что ты скажешь, что дам всё, что ты захочешь… ты всё равно не поверишь мне. Но всё равно, я люблю тебя сильнее всех на свете. Я не хочу слышать, что нам нельзя быть вдвоём.

Она смотрела на меня стеклянными глазами, словно не слышала ничего из того, что я говорил, и, тихо шевеля губами, продолжала бормотать себе под нос.

Даже когда наши взгляды встретились, Серафина, казалось, смотрела не на меня. Она словно видела через мой облик кого-то другого или что-то иное. Не знаю, что именно она видит, но, кем или чем бы это ни было, к хорошему это точно не приведёт.

— Или, может быть, рядом с тобой появилась женщина, которая предложила жениться на ней, а не на меня? Она обещала тебе, что сделает для тебя всё, чего бы ты не пожелал, если ты выберешь её, а не меня, которая не смогла по-настоящему довериться и позаботиться о тебе?

Похожие слова и правда были. Но они были либо в будущем, которое не наступит, либо в прошлом, которого больше не существует.

— Нет.

С трудом выдавил я.

— Если не это, то тогда… Ах, поняла.

В одно мгновение выражение Серафины застыло. Её лицо стало безжизненным, словно с него стерлись все эмоции.

— Левина. Ты услышал о разрыве помолвки от неё.

Пальцы, сжимавшие мою шею, усилили хватку. На миг показалось, что если так продолжится, я просто задохнусь и умру. Неужели, едва вернувшись к жизни, я уже начну новую заново?

Держа запястье Серафины, которое сжимало мою шею, я слегка бросился на неё и, зацепив ногой её талию, повалил её на землю, после чего поднялся.

Нога сама собой пошла вниз, чтобы раздавить ей горло, но я успел остановиться.

Если бы она успела произнести заклинание в тот момент, когда падала, то наверняка одержала бы верх надо мной, но Серафина пока была ещё неопытна. А я не ожидал, что из-за простого рефлекса чуть не убил её.

— Мы ведь похожи. Так что… давай пока оставим всё как есть.

Серафина лишь растерянно смотрела на меня, будто не до конца понимая, что только что произошло.

— Пусть мы и не будем только вдвоём, но я попробую сделать так, чтобы мы всё равно могли жить счастливо.

Она всё ещё смотрела на меня тем же ошеломлённым взглядом.

Её глаза будто смотрели не на меня, а на что-то другое. И хоть я понимал это, мне всё же хотелось, чтобы она просто посмотрела на меня с теплотой, как раньше.

Казалось, если мы останемся вместе хоть немного дольше, то снова поссоримся.

Я подал Серафине руку и тихо сказал:

— Отдохни в комнате. Я ненадолго выйду.

После этого я долго шёл по коридору, пока не подумал, что стоит заглянуть в флигель. Так я направился туда, где находился кабинет председателя.

И, как обычно, дорогу мне преградили студенты.

Я был слишком вымотан, чтобы что-то объяснять. Поэтому я просто ударил по ноге ближайшего, а другого схватил за воротник и впечатал в пол. После того как четверо студентов распластались на полу, остальные решили не соваться ко мне. Может, из-за того, что тело уже долгое время пропиталось табаком и алкоголем, усталость навалилась быстрее обычного.

Я открыл дверь в кабинет. У окна стояла Левина и смотрела наружу. Даже не повернувшись ко мне, она тихо сказала:

— Как понимаю, ты поговорил с Серафиной?

Я не ответил, и тогда Левина обернулась.

— И что же она сказала? Что ей надоел такой, как ты?

— Нет. Сказала, что всё ещё любит меня.

— И ты этому веришь?

— Если не Серафине, то кому мне ещё верить? Она ведь моя невеста.

Левина прикусила нижнюю губу, потом вновь натянула на лицо свою привычную улыбку.

Не та странная улыбка, что появлялась после того, как я её бил. Это была улыбка, с которой она обычно смотрела на меня сверху вниз, будто напоминая, что мне никогда не дотянуться до неё.

Почему-то, увидев эту привычную ухмылку после стольких дней, я ощутил не только лёгкое раздражение, но и странную, почти тёплую тоску по ней.

— Похоже, ты не слышал о расторжении помолвки?

Я промолчал.

— Ты её любишь?

— Да, люблю.

— Даже если именно она предложила разорвать вашу помолвку?

— Даже если бы она попыталась убить меня, я всё равно бы её любил.

Взгляд Левины дрогнул.

— Не кури здесь.

Я сделал вид, что не расслышал её, и сунул сигарету в рот – огонёк вспыхнул прямо у кончика, без спичек. Левина сильно поразилась тем, что я использовал магию.

— Ты ввязался в то, во что не следует лезть?

— Похоже на то.

Она молча смотрела на меня, не произнося больше ни слова. Потом подошла ближе и, остановившись в шаге от меня, взглянула прямо в глаза… и с размаху влепила пощёчину.

Хлёсткий звук ударил по тишине. Сигарета выпала изо рта и упала на пол.

Я равнодушно растёр ботинком сигарету, упавшую на пол, и даже не отвёл взгляда от Левины – она всё ещё смотрела прямо на меня.

— Смотрю, ты осмелел за то время, пока мы не виделись.

— Не думаю, что я изменился. По-моему, я всегда был таким.

— Ты? Жалкий мальчишка, что при одном моём взгляде дрожал и первым делом спешил признаться во всех своих грехах?

Хотя и приятно видеть её такую после долгой разлуки, но я беру свои слова назад: не так уж сильно я тосковал по её такому отношению ко мне.

— Завтра я загляну в флигель. Приготовь карету.

Левина немного опешила от моего безразличия.

— Ты вообще осознаёшь, в каком положении находишься? Несмотря на то, что ты бездарный, бесполезный бастард, не знающий своего места, я всё ещё позволяю тебе называться моим братом, а ты ещё смеешь дер…

*Шлёп!*

Слова Левины резко оборвались.

— …А?

Она застыла с ошеломлённым выражением лица после того, как получила пощёчину.

— …Ты с ума сошёл? Нет, Равин, ты понимаешь, что ты натворил?

— Заткнись и просто подготовь карету. Хотя не стоит. Сам справлюсь.

Я оттолкнул стоявшую передо мной Левину и подошёл к столу посреди кабинета. Открыв ящики, я стал рыться внутри – именно отсюда она всегда доставала деньги, когда давала мне на карманные расходы.

Перебрав содержимое, я наконец наткнулся на несколько пачек купюр. Совесть, похоже, ещё не до конца у меня умерла, поэтому я взял только две и остальные оставил на месте.

Когда я собирался выйти из комнаты, Левина окликнула меня:

— Равин, стой.

Она всё ещё держалась за щёку, но теперь медленно взялась за палочку и направила его на меня.

На кончике палочки заискрила молния – моя интуиция говорила, что меня это не убьёт, но после такого точно придётся долго отлёживаться.

Я схватил первую попавшуюся книгу со стола и швырнул в неё.

Попадание пришло прямо в плечо – Левина выронила палочку. Нагнувшись, она попыталась поднять его, но я придавил её пальцы ботинком и с силой ударил ногой в солнечное сплетение.

После удара в грудь Левина долго кашляла, захлёбываясь и пытаясь отдышаться. Прошло несколько секунд, прежде чем она подняла на меня взгляд.

В её глазах стояли слёзы, а на лице застыло выражение непонимания, будто она не могла поверить в происходящее.

— Я делаю это из любви к тебе. Ты ведь такая же, правда?

Не найдя слов, чтобы ответить, она лишь хрипло хватала воздух.

Я прекрасно знал, что она меня любит, и потому мне всё сойдёт с рук.

Закат

Получив на руки немного денег, я вернулся в комнату – там уже всё было аккуратно прибрано.

Похоже, Серафина нашла где-то спрятанную картину и повесила её на стену.

Я долго смотрел на пейзаж, потом сел на край кровати. Взял сигарету, зажал её в зубах и какое-то время только и делал, что жадно втягивал дым.

Голова была пуста.

Подняв с пола бутылку, я сделал несколько больших глотков прямо из горлышка. Мысли чуть прояснились. Я достал деньги, которые забрал у Левины, и пересчитал их – суммы хватает на то, чтобы арендовать карету.

Интересно, в этот раз всё обойдётся?

Иногда, бродя часами среди толпы людей, я чувствую, будто меня морально выжимают, как тряпку. Даже сейчас я настолько измотан, что кажется, если так пойдёт дальше, я просто умру от усталости.

Наверное, больше всего меня тяготит то, что мне не с кем поговорить. Если бы только рядом был хоть кто-то, с кем можно было бы просто обменяться словами.

Впрочем, что я ему скажу? Что я несколько раз умирал и оживал снова, и что большинство в большинстве моих смертей виновата моя беспомощность и в целом я сам? Кто это вообще будет слушать?

Скорее решат, что я просто напился и несу бред.

На миг я подумал о том, чтобы пойти к Эстель и передать ей список еретиков, прячущихся в церкви, но, наверное, сейчас она не станет слушать меня.

Потому что мы с Эстель никогда не встречались.

Даже если мы целовались друг с другом и были любовниками, для нас это будет только первая встреча.

Даже если, сгорая в огне, я звал её по имени, для нас это будет только первая встреча.

Даже если мы поженились и встретили конец этого разрушенного мира как супруги, для нас это будет только первая встреча.

Это чувство оказалось хуже, чем я мог себе представить. Видеть как всё, чего ты добился, рушится, вернувшись к началу, – это…

Неважно, сейчас мне нужно найти сносный клинок. Один револьвер вряд ли позволит обезвредить Линетту, не убив её.

Да и идти искать её, держась под руку с только что познакомившейся Эстель – тоже не вариант.

Через пару дней, мы, безусловно, стали бы близкими друзьями, но если я после этого поведу её в деревню еретиков, разве это не покажется подозрительным?

Линетта и прочие еретики из той деревни не такие уж сильные, но, честно говоря, выглядят они довольно жутко. Вряд ли я оставлю хорошее впечатление, если отведу её к кучке сумасшедших, что бросаются убивать на четвереньках.

За окном уже стемнело.

Интересно, если бы перед смертью я рассказал о себе Серафине, смогла бы она это запомнить? Ведь, кажется, она помнит хотя бы обрывки моих смертей.

Хочу, чтобы она нашла меня. Теперь, каждый раз, когда я смотрю на кого-то, перед глазами всплывают образы того, чего никогда не происходило.  И от того, что они накладывались друг на друга, я теперь уже не знаю, где моя реальность. Я не знаю, где нахожусь.

Кое-как поднявшись, я засунул револьвер за пояс и направился к выходу. Меч, конечно, пригодился бы… но ладно, как-нибудь обойдусь.

В конце концов, не стану же я отбирать клинок у какого-нибудь студента, проходящего мимо. Если умру – что ж, значит, снова придётся пережить ссору с Серафиной.

На улице я остановил первую попавшуюся карету. Назвав кучеру деревню у флигеля, велел ему ехать прямо по дороге к пункту назначения – он молча кивнул и взял плату.

В трясущейся карете я рассеянно глядел в окно, наблюдая, как за стеклом скользят тёмные улицы, тусклый свет газовых фонарей и редкие тени патрульных.

Когда добрался до флигеля, уже наступило время ужина. Приехав на карете, я обнаружил, что ворота заперты наглухо.

Посидев ещё немного, я вышел и направился к старому дворецкому, разговаривавшему с кучером. На мгновение мелькнула мысль врезать ему пощёчину, но тратить силы на это не хотелось.

— Похоже, слуги в флигеле уже позабыли своих господ из дома Эдельгардов?

Дворецкий, взглянув на меня, распахнул глаза.

— Прошу прощения, молодой господин. Я сейчас же открою ворота!

Я не стал снова садиться в карету и пошёл пешком. Тяжёлые железные ворота с протяжным скрипом распахнулись, и я, пройдя через знакомый сад, вошёл в флигель.

Никто их не предупредил, что придёт кто-то знатный, поэтому слуги явно растерялись.

Они поклонились, но среди них не было Линетты, и я, не утруждая себя, лишь махнул рукой и направился не в столовую, а прямо на кухню.

В углу кухни, за небольшим столом, ужинали несколько слуг. Среди них была и Линетта.

Причём выглядела она вполне здоровой и спокойной. Похоже, встречаться с ней в самой деревне, – не лучшая идея.

— Принесите и мне что-нибудь поесть.

Я обратился к повару на кухне. Тот, немного растерявшись, посыпал сыром тарелку с рагу и протянул мне кусок хлеба.

— Спасибо.

Получив еду, я сел рядом со слугами и начал есть то же самое, что и они. Чувствовалось, как все украдкой наблюдают за мной. В том числе и Линетта.

Судя по всему, никто не знал, кто я такой, но, должно быть, для них это всё равно неловко, когда кто-то в дорогом наряде вдруг заходит и просит еды, как ни в чём не бывало.

Похоже, кроме дворецкого, в этом особняке никто и не знает моего лица.

Торопливо запихивая в рот хлеб и рагу, я быстрее всех доел – даже дворецкий, заглянувший в кухню, удивлённо замер.

Осушив воду, принесённую поваром в спешке, я кивнул в сторону Линетты.

— Я пришёл повидаться со знакомой. Пусть поднимется в гостевую комнату.

Я вышел из кухни и направился в одну из гостевых комнат.

Комната, похоже, содержалась в чистоте, как и обычно, но от старости всё же слегка пахло пылью.

Прошло немного времени, и в дверь раздался стук.

— Входи.

Дверь открылась, и в комнату вошла Линетта. Она выглядела то ли испуганной, то ли разражённой, но, встретившись со мной взглядом, чуть заметно расслабилась.

Потом, словно уловив что-то в воздухе, слегка принюхалась и тихонько произнесла:

— Ах…

— Что, запах неприятный?

— Нет, наоборот, очень приятный аромат.

— Садись куда-нибудь. Разговаривать стоя неудобно.

Линетта без лишних колебаний присела на стул в комнате.

— Дворецкий был так обеспокоен, что сказал: если вдруг что-то случится, я должна закричать. Вот я и подумала: неужели какой-то развратный мерзавец решил поразвлечься и вызвал меня сюда ради своих утех, а оказалось…

Она замолчала.

— И оказалось?

— …А оказалось, что тот самый знаменитый сын Эдельгардов – один из нас.

— Церковь, видимо, каким-то чудом узнала, что ты работаешь здесь.

— Ах… значит, вы держите связь и с нашими из церкви?

— Держу. Подойди ближе.

Линетта поднялась и приблизилась ко мне. Я взял её за плечо, слегка потянул ткань, обнажая ключицы, потом отпустил ниже и перехватил пальцами край её одежды.

— Раздевайся.

— Кажется, вы… немного ошиблись. Пусть в этом месте вы и занимаете высокое положение, но…

— Я сказал, раздевайся.

Я шагнул ближе, прижал её к себе и схватил за грудь. Линетта тяжело выдохнула. Затем, будто собираясь подчиниться, слегка повернула корпус и внезапно попыталась ударить меня правым коленом в бок.

Я успел закрыться локтем и, перехватив ногу, вывернул её.

*Хруст*

Нога выгнулась в неестественном направлении, и по комнате разнёсся звук ломающейся кости.

Чтобы она не закричала, я схватил её за затылок и вжал лицо в подушку на кровати.

В тот же миг Линетта выхватила из-за пояса короткий нож и замахнулась. Я успел отбить удар левой рукой, но клинок распорол ладонь почти до запястья – кожа разошлась клочьями.

Правой рукой я перехватил её запястье и резко вывернул руку в обратную сторону, после чего дёрнул за здоровое плечо – сустав с сухим щелчком вылетел из «гнезда».

Кровать под ней быстро пропиталась тёплой мочой.

Я чувствовал себя противно, но эти еретики славились своими мерзкими, извращёнными выходками. Так что я не удивился бы, если бы Линетта в следующее мгновение снова встала с целыми руками и ногами.

— Надо было, пожалуй, прихватить с собой хоть одного священника.

Я сорвал с Линетты верхнюю одежду и, используя как тряпку, туго перетянул изрезанную ладонь, чтобы остановить кровь. Затем убрал подушку, схватил её за волосы и, волоча за собой, усадил на стул.

Она с трудом удерживалась на стуле, её тело всё дрожало.

Судя по всему, из-за слишком изувеченного тела, Линетта забыла даже как дышать. Несколько пощёчин и 30-секндное удушье быстро привели её в чувство.

— Как ты думаешь, что будет, если человек, которого выгнали из семьи и бросила невеста, останется жить здесь?

Линетта, едва подняв голову, злобно уставилась на меня. В глазах по-прежнему пылала ненависть.

— Ха… что… за чушь ты…

Она не успела договорить. Я вновь ударил её по щеке.

— Отвечай.

Я перехватил Линетту за волосы, не давая ей упасть после удара, и снова усадил на стул. Она стиснула зубы и сверкнула на меня глазами, полными ярости.

— К тому же, у него ужасная репутация. Все вокруг называют его отбросом и тыкают на него пальцем. Ты бы захотела подойти к такому человеку и помочь ему?

Линетта плюнула мне в лицо. Я спокойно вытер щёку рукавом.

— Я бы ни за что не подошла бы к такому бесполезному мусору.

Я усмехнулся.

— Нет, подошла бы.

Закат

Я поторопился.

Наверное, где-то в глубине души думал, что если поеду чуть раньше, то смогу быстрее разобраться с делом Линетты. Бессмысленная, тупая надежда, из-за которой всё только испортилось, и теперь я в довольно неприятном положении.

Левину я ещё могу успокоить… но проблема с герцогиней – она всё ещё жива. До тех пор, пока демоны не ворвутся и не превратят всё в хаос, она, конечно, не сможет меня убить, но задавить – вполне может.

От этих мыслей я раздражённо почесал затылок. Взгляд случайно упал на Линетту – её глаза начали терять фокус.

От этого, конечно, она не умрёт, но священника всё же нужно позвать.

Опасаясь, что она может сбежать, я опрокинул стул, схватил её за волосы и поволок за собой из комнаты.

На первом этаже, посреди холла, заметил дворецкого и позвал его. Тот, подойдя ближе, застыл в ужасе, увидев Линетту с переломанными руками и ногами, безвольно болтающуюся у меня в руке.

— З-зачем… зачем вы сделали с Л-Линеттой такое…

Я показал ему изрезанную руку.

— Я попросил немного помочь, а она попыталась зарезать меня

В этот момент Линетта разрыдалась.

— Г-господин дворецкий, п-пожалуйста, спасите… прошу, спасите меня! М-молодой господин сошёл с ума!

Я ослабил хватку на её волосах и с силой наступил на её целое колено.

*Хруст*

Комнату пронзил её крик.

Дворецкий, не выдержав, бросился ко мне, оттолкнул от Линетты и схватил за воротник.

— Даже если вы член семьи Эдельгард, вы перешли все границы!…

По дрожащим рукам было видно, что он еле сдерживает себя, чтобы ударить. Да и пусть. От такого удара больно не будет.

— Прости.

Сказал я, легко высвободившись из его хватки.

— В любом случае, Линетта тут просит о помощи, так что зови священника.

Дворецкий тревожно посмотрел на Линетту, потом, ничего не сказав, развернулся и выбежал из особняка.

Я снова поднял Линетту и швырнул обратно в комнату.

— Бесполезный дворецкий.

Линетта, тяжело дыша, вымолвила это. Я не ответил.

— Вы таким образом решили навести здесь дисциплину?

— Снаружи ты выглядишь как прежде, так почему же ты сейчас другая?

Её зрачки чуть расширились. Линетта, тяжело дыша, с усилием вдохнула и выдохнула, уставившись на меня.

— Или вам нравится причинять боль другим?

— Не особенно.

— Мы даже не одного вида, так почему же от вас исходит тот же запах?

— Откуда мне знать.

— Вы собираетесь меня убить?

Я не ответил. Но, похоже, Линетта поняла это по-своему. Она опустила голову.

— …Тогда уходите отсюда прямо сейчас, если не хотите, чтобы вас тоже сожрали.

Сказав это, она слегка дёрнулась, потом снова подняла голову и бросилась на меня.

Её глаза слегка сузились. Линетта, чьи клыки будто стали острее, попыталась вцепиться зубами мне в горло.

Я подставил руку под укус, потянул нижнюю челюсть вниз и одновременно с этим резко дёрнул её указательный палец, ломая его.

От боли челюсть ослабла и разжалась

— Куда делась прежняя Линетта?

Я убрал руку из её рта. Её глаза дрожали, а выражение лица стало каким-то безумным и потерянным.

— Отвечай.

Сказав это, я схватил её за средний палец. Линетта открыла рот, но я снова его зажал.

— Ммф, ммм!

Линетта замотала головой. Когда я заглянул ей в глаза, они оставались такими же, как у рептилии.

Когда мы вместе гуляли по лесу, ели в деревне, плескались у реки или просто держались за руки в комнате – глаза Линетты не были такими.

Мы ведь провели столько времени вместе… почему же я знал о ней так мало? Наверное, потому что она никогда ничего не рассказывала о себе.

Надо было заставить эту говорить, даже если пришлось бы вытащить слова силой.

— Хотя знаешь, если подумать, то не хочу этого слышать. Пока я не получу ответ, то всё останется так, как я себе это представляю, верно?

С этими словами я сломал ей средний палец. Из её рта, зажатого моей рукой, вырвался приглушённый вопль боли. Тело Линетты выгнулось от шока, но она не могла ничего сделать.

Я вздохнул и отступил от неё. Затем поднял с пола кинжал, что недавно рассёк мою ладонь, и убрал его за пазуху.

— За… что… ты так со мной?…

Я не ответил.

Вдалеке послышались шаги, и вскоре в комнату вошёл священник вместе с дворецким.

Дворецкий посмотрел на меня с ненавистью.

Священник сначала занялся моей ладонью. Не так искусно, как Эстель, но всё же рана затягивалась довольно быстро.

Затем он осмотрел Линетту и, сосредоточившись, начал вливать в неё святую силу. Покорёженные и переломанные кости медленно начали срастаться.

— …Я доложу обо всём герцогу Эдельгард в главном особняке.

— Да, конечно.

С этими словами я подошёл к священнику, который из последних сил продолжал лечение.

Уровень исцеления явно был выше, чем у простых сельских священников. Почему же тогда я сразу этого не заметил? Впрочем, мне тогда было явно не до таких вещей. Вот поэтому я оказался в такой ситуации.

Я встал у него за спиной, вытащил кинжал и вонзил в шею. Затем, не раздумывая, провёл лезвием в сторону.

Священник, глядя на меня с неверием, схватился за горло, из которого хлынула кровь. Долго ещё брызги летели во все стороны, а потом он, истекая кровью, ослабел и рухнул.

Комната была наполнена запахами. Вонь мочи, смрад крови. Запах, и снова запах, куда ни пойдёшь – везде запах.

Иногда хотелось оказаться в месте, где пахнет только чем-то приятным.

Каждый раз, возвращаясь после смерти, я открывал глаза в этой убогой комнате, пропитанной затхлостью, табачным дымом и перегаром.

Когда я жил в академии, это ещё можно было терпеть, но после того, как напали демоны, не имея возможности неделями умываться, мне приходилось терпеть эту вонь.

И я ненавижу тот их запах. Я же не демон, так почему они считают меня одним из своих только из-за запаха? Они говорят о каком-то приятном запахе... надеюсь от меня не пахнет зверьём.

Дворецкий смотрел на меня с глазами, полными страха, ужаса и отвращения, но так и не решился ничего сказать.

— Тебе стоит принять ответственность за то, что позволил еретикам пробраться сюда и даже устроиться под боком.

Встретив со мной взглядом, дворецкий вздрогнул, попятился и, оступившись, упал на пол.

Я оглянулся по сторонам. Все вокруг смотрели на меня тем же взглядом, каким я когда-то смотрел на Левину в детстве.

Но удивления в этих глазах не было. Скорее, в них читалось: «От него стоило такого ожидать» – и это раздражало.

Эти люди даже лица моего толком не знали. Только сегодня, пожалуй, впервые узнали, как выглядит Равин из дома Эдельгард.

Как бы то ни было, оставаться в этом флигеле больше не имело смысла. По крайней мере, Линетту я вытащил – цель была достигнута.

Убивать этих еретиков, что неслись ко мне на четвереньках, было не жалко. Но если в пылу схватки случайно раскрошу череп Линетте камнем, в этой жизни я не смогу спокойно заснуть.

Я запряг телегу к подходящей лошади, что стояла у флигеля, усадил в неё Линетту, закутанную в одеяло, и отвёз до академии.

Что будет с лошадью и повозкой потом – меня не волновало. Я просто бросил их где-то неподалёку, перекинул Линетту через плечо, всё ещё завёрнутую в одеяло, и направился искать Эстель. Но потом вспомнил, что мы с Эстель даже не знакомы. Тем не менее, ноги уже сами несли меня к маленькой церкви академии.

Как же мне это объяснить? Сказать, что она еретик, но хороший еретик, поэтому стоит пощадить?

Пока я ломал голову над словами, по дороге, на которой редко встретишь, показалась какая-то фигура.

Наверное, со стороны я выглядел крайне подозрительно – мужчина, несущий на плече девушку, от которой пахло мочой и кровью.

— …Равин?

Голос показался мне знакомым. Похоже, это была Серафина.

И правда, шаги становились всё ближе, и вскоре в поле зрения показались её светлые золотые волосы и ярко-голубые глаза.

— …Серафина. Что ты здесь делаешь?

— Я зашла к тебе в комнату, чтобы поговорить… но тебя не было, вот и решила немного прогуляться.

— А, ясно. Тогда можно я закончу с одним своим делом и затем поговорим?

— Что это за дела у тебя посреди ночи?

— Да так… хочу заглянуть кое-куда.

— То, что у тебя на плече, кажется, шевелится.

Я снял с плеча Линетту, всё ещё завернутую в одеяло, и тяжело выдохнул. Серафина подошла ближе.

— Если я попрошу тебя пройти мимо и сделать вид, что ничего не видела, ты ведь всё равно не послушаешь, да?

Серафина, не ответив, подошла к лежавшей на земле Линетте. Развернув одеяло, она увидела ту, что стонала от боли.

Серафина опустила взгляд на Линетту, а затем подняла глаза на меня.

— Поэтому мы не можем быть вдвоём?

По её взгляду я уже понял, что никакие объяснения тут не помогут.

От ноющей боли в висках я потянулся за сигаретой, но Серафина оттолкнула мою руку. Пачка, в которой оставалось ещё немало сигарет, отлетела в сторону.

— Флиртовать с другими девушками – ладно, я ещё могла бы стерпеть. Но это…

Линетта выглядела ужасно.

Стоять перед своей невестой, когда у твоих у ног лежит едва живая девушка, потерявшая сознание от боли, – ситуация казалась куда страннее, чем я ожидал.

От осознания того, как всё летит к чертям, так и хотелось рассмеяться.

Страница книги Конец злодея – это... в интернете

Table of Contents

1 Первая

2 Первая

3 Первая

4 Первая

5 Первая

6 Первая

7 Первая

8 Первая

9 Первая

10 Первая

11 Первая

12 Первая

13 Короткое падение

14 Эхо

15 Эхо

16 Эхо

17 Эхо

18 Эхо

19 Ожившие краски

20 Ожившие краски

21 Ожившие краски

22 Ожившие краски

23 Ожившие краски

24 Ожившие краски

25 Ожившие краски

26 Ожившие краски

27 Ожившие краски

28 Ожившие краски

29 Ожившие краски

30 Ожившие краски

31 Ожившие краски

32 Ожившие краски

33 Ожившие краски

34 Ожившие краски

35 Ожившие краски

36 Ожившие краски

37 Ожившие краски

38 Ожившие краски

39 Послеобраз

40 Послеобраз

41 Послеобраз

42 Послеобраз

43 Бегство

44 Бегство

45 Бегство

46 Бегство

47 Бегство

48 Бегство

49 Бегство

50 Бегство

51 Бегство

52 Бегство

53 Бегство

54 Бегство

55 Бегство

56 Бегство

57 Бегство

58 Бегство

59 Шрам

60 Шрам

61 Шрам

62 Замешательство

63 Замешательство

64 Замешательство

65 Замешательство

66 Замешательство

67 Замешательство

68 Замешательство

69 Замешательство

70 Замешательство

71 Замешательство

72 Замешательство

73 Замешательство

74 Замешательство

75 Замешательство

76 Замешательство

77 Замешательство

78 Замешательство

79 Замешательство

80 Замешательство

81 Замешательство

82 Замешательство

83 Замешательство

84 Замешательство

85 Замешательство (18+)

86 Замешательство

87 Замешательство

88 Замешательство

89 Замешательство

90 След

91 След

92 След

93 След

94 След

95 След

96 След

97 След

98 След

99 След

100 След

101 След

102 След

103 След

104 След

105 След

106 След

107 След

108 След

109 След

110 След

111 След

112 След

113 След

114 След

115 След

116 След

117 След

118 Закат

119 Закат

120 Закат

121 Закат

122 Закат

О книге