Это был чистый кутбэк.

На ослепительно белой пене волны Морэ мгновенно встала на доску и тут же развернула её, зигзагом пронесясь по изгибу накатывающего вала.

Завораживающие движения, не упускающие ни единого изгиба волны, вызвали одобрительные возгласы у нескольких человек, наблюдавших с пляжа.

Благодаря ветру, ровно дующему с восточного моря, волны были хорошего качества. Даже мне, кто ни разу не стоял на доске, но уже несколько лет подряд подсматривал и подслушивал, условия казались идеальными для неспешного серфинга.

Небо и море были словно деколькированным оттиском на развернутом пополам листе бумаги для рисования. Словно случайный узор, созданный смешавшимися под легким нажимом синей и белой красками.

Синее небо с белыми облаками. Синее море с белой пеной волн.

В лайнапе ожидало своей очереди поймать волну чуть больше десяти человек, но единственным серфером, кто поймал волну и неспешно добрался на доске до пляжа, была лишь Морэ.

Её равновесие на доске было настолько идеальным, что трудно было поверить, будто она парит над волной, опираясь на доску длиной в шесть футов семь дюймов.

Не было ни шаткости, ни риска. Она выглядела более расслабленной и свободной, чем человек, катающийся на велосипеде на суше, а волна была подобна ковру, несущему её. словно волшебный ковер из старинной заморской сказки.

— Ух… Интересно, каково это — кататься вот так?

— Обалдеть. Хотя бы раз прокатиться бы вот так, и больше ничего не надо.

Люди, занимавшиеся в паре десятков метров от того места, где я сидел, перестали усердно грести руками и восторженно смотрели на серфинг Морэ. И вскоре их восхищение сменилось нетерпеливыми вопросами к своему инструктору.

— Инструктор, а когда мы так же сможем кататься?

Ихан, стоявший спиной к морю и лицом к ученикам, украдкой повернул голову, убедился, что объектом разговора является Морэ, и тяжело вздохнул. Недовольное выражение его лица было ясно видно даже сквозь солнечные очки.

— Серфер, которым вы сейчас восхищаетесь, занимается серфингом семь лет, а плавает в море… с тех пор, как начала ходить, можно сказать, с рождения плавала в море. А вы кто?

— ……

Они, совершенные новички, впервые увидевшие доску сегодня, переворачивали свои пенопластовые доски на песке и, размахивая руками, тренировались в гребле.

После безжалостно прямых слов брата их плечи поникли. На их лицах было выражение, словно они, лишь подойдя к подножию высокой горы, уже смотрят на её вершину.

Апрель.

Погода была еще слишком прохладной для купания в море, но как только температура достигла минимального уровня, позволяющего заходить в воду в гидрокостюме, и новички, желающие научиться серфингу, и опытные серферы устремились на пляж. Из-за бума серфинга в последние годы и пейзажи этих мест, и виды туристического бизнеса сильно изменились.

Морэ, закончив кататься, вышла из моря, неся доску под мышкой. Ловко опустив молнию на гидрокостюме и высвободив руку без чьей-либо помощи, она плюхнулась рядом со мной.

— Ай-ай-ай! Не шутка — прокатиться после такого перерыва. Кое-где уже всё ноет.

Я достал из принесенной сумки бутылку с водой и протянул ей.

Это был первый серфинг в этом году в Восточном море. Хотя прошлой зимой, пока мы с братом дослуживали свой срок, она съездила в серф-тур в какую-то островную страну южных морей, но это было уже месяца три назад.

Хотя на словах она жаловалась на усталость, на ее мокром лице явно читалось возбуждение. Та самая энергия, что исходит от человека, занимающегося любимым делом. От сидящей рядом девушки веяло прохладным, солоноватым ощущением моря.

Когда я впервые встретил Морэ на этом пляже, приехав на мотоцикле брата, она тоже каталась на серфе. И в тот день, выйдя из моря, улыбнувшись и протянув руку для рукопожатия, от нее тоже исходили эта температура и этот аромат.

Возможно, поэтому. Хотя ее зовут Морэ [Песок], у меня она всегда ассоциировалась с полной влаги и жизненной силы морской стихией.

Не с сухим, хрустящим песком, что лежит на школьном стадионе или свален в углу стройплощадки, а с песком как частью моря, постоянно намокающим от накатывающих волн и меняющим форму каждое мгновение.

Была ли она альфой или нет… это не имело отношения к делу. Это впечатление исходило не от воздействия феромонов, репродуктивного элемента, а от самого присутствия человека по имени Йм Морэ. В конце концов, мне, как бете, было практически невозможно уловить феромоны альфы.

— Как было?

— Каталась так чисто, будто вчера тоже каталась?

— Кажется, катаешься лучше Ихана?

Я повернул голову и посмотрел на брата, который, размахивая руками на пенопластовой доске, показывал что-то ученикам. И тихо ответил:

— В общем-то, нуна и раньше каталась лучше брата.

Морэ тоже покосилась в сторону брата, а затем, чтобы не заметили, улыбнулась только мне.

— Пока вы, ребята, были в армии, я немного потренировалась. Приятно покататься после перерыва, но… волны какие-то смирные. Ах, как хочется прокатиться на большой волне!

В последнее время это стало ее привычной присказкой.

Морэ уже много раз описывала, как захватывает момент, когда большая волна закручивается и обрушивается, образуя внутри изогнутый туннель, и ты скользишь внутри него, и это таинственное ощущение, будто тебя на мгновение затянуло в природу иного измерения, а не Земли.

Такие волны редко встретишь в Восточном море. Даже брат, никогда не выезжавший за границу на серфинг, лишь слышал о них и видел на видео, но ни разу не катался на таких по-настояшему.

Они, серферы высокого уровня, не могли насытиться лишь волнами этого моря. Сколько бы ни оставались на доске, они испытывали жажду.

Лет семь назад? В те времена, когда на этом пляже, где сейчас расположено более десятка пунктов проката снаряжения для серфинга и школ, были лишь многочисленные закусочные с сашими и кафе для туристов, именно Морэ первой подняла доску в этом море.

Она познакомилась с серфингом на Гавайях, куда отправилась с семьей в путешествие, по совету гида, и сразу же купила доску и вернулась с ней на родину. Поездка на остров в Тихом океане и доставка оттуда на самолете громоздкого предмета не были для нее чем-то особенно сложным.

Отец Морэ владел пятью-шестью крупными рыболовными судами и несколькими предприятиями общественного питания, будучи одним из самых влиятельных людей в округе, и для Морэ, его младшей и единственной дочери, родившейся после одних лишь старших братьев, и к тому же женщиной-альфой, ставшей белой вороной, он не жалел ничего.

Под влиянием Морэ брат тоже естественным образом познакомился с серфингом и сразу же втянулся. Как только море прогревалось настолько, что можно было находиться в гидрокостюме, они вдвоем мчались на мотоциклах на этот пляж, находившийся в сорока минутах езды, а я, сидя на берегу, как сейчас, смотрел на них, раз за разом без устали выходивших в лайнап и вновь выносимых к берегу. Не будет преувеличением сказать, что так прошли все три года моей старшей школы.

— Хочешь, научу? Попробуешь?

Вопрос, который я слышал раз пятьсот за последние пять лет. Мой ответ тоже был неизменным. Перебирая бутылку с водой, которую она вернула, я покачал головой.

— Не скучно?

На этот раз моя реакция была такой же.

Брат и Морэ периодически спрашивали меня об этом, но никогда не пытались активно уговаривать или насильно тащить в море. На этот раз Морэ лишь стукнула меня мокрым кулаком по плечу и рассмеялась. Но в ее смехе сквозили разочарование и беспокойство от того, что я остался прежним даже после армии.

Она поднялась с места, чтобы снова выйти в море. Я тоже, отряхнув задницу, встал и застегнул молнию на ее гидрокостюме. Это была моя роль, когда кого-то из них, брата или Морэ, не было рядом.

— Так, поясницу поднять! Взгляд далеко вперед! Трицепсы напрячь до предела!

— Инструктор, хватит уже, мы хотим в море!

— С такими слабыми руками вы в море и десяти метров не проплывете. Поясницу выше. Если обзор плохой, вы опасны не только для себя, но и для других серферов!

Морэ фыркнула, услышав громкий, жесткий, почти армейский тон брата, который поправлял позы учеников и снова подчеркивал важность безопасности.

— Кажется, он до сих пор не выветрился из армейской жизни.

Я улыбнулся ей в ответ, соглашаясь. Морэ легонько похлопала меня по щеке своей прохладной, влажной от воды рукой.

— Наш Хён такой опрятный. Кто бы подумал, что ты только что отслуживший солдат-дяденька.

Солдат-дяденька.

Верно. Еще за несколько месяцев до призыва солдаты казались мне совершенно другими существами, нежели старшеклассники, настоящими взрослыми, завершившими переход на следующую ступень. Но сейчас… Я даже не был уверен, что же оставили во мне эти почти два года.

— Если незнакомец заговорит с тобой, никуда не уходи, сиди тут смирно. Понял?

Я кивнул, а она, сияя улыбкой, с каплями морской воды на лице, взяла доску под мышку и снова направилась в море.

Без колебаний пересекая границу между морем и песком, она, как и призывал брат учеников, бесстрашно плыла с высоко поднятой головой в непредсказуемое море, гребла против волн, направляясь к лайнапу.

И затем поднималась, словно по волшебству, на хрупкой белой пене, что вот-вот должна исчезнуть.

Как ни смотри, год за годом, — это была удивительная картина.

Рыбный порт был в суматохе, готовясь к встрече вечерних лодок, что вот-вот должны были нахлынуть. Вокруг нескольких судов, вернувшихся чуть раньше, уже начинались аукционы. Погода улучшилась, и туристов тоже было видно немало. Оживление царило и в магазинах, продающих холодильники и лед.

Я сидел, забравшись на невысокий бетонный выступ в самом конце пирса, ведущего к волнолому, предназначенный для швартовки лодок, и смотрел в сторону моря.

Из открытого моря по одной-две начали появляться лодки, возвращающиеся в порт после дневной работы. То были суда, вышедшие на промысел на рассвете.

Порыв морского бриза принес с собой запах моря. Погода резко похолодала с заходом солнца, и я, сунув руки в карманы весенней куртки, съежился.

Брат сегодня ушел в море вместе с дедом и дядей. Если бы брат не был на лодке, мне бы редко приходилось ждать здесь, в порту, возвращения судна.

Отец брата, мой дядя, и наш дед с давних пор принуждали брата выходить в море. Кажется, это началось еще когда брат был в средней школе, до моего переезда сюда.

Мне была дарована «освободительная», но брату — нет. Брат, начавший с мелких поручений на лодке еще в старших классах начальной школы, к моменту моего приезда уже полностью обладал качествами настоящего рыбака, способного нести свою долю работы.

Однако брат считал это лишь временной помощью для трудолюбивых деда и отца и совсем не собирался становиться рыбаком и выходить в море на постоянной основе.

Но, словно дождавшись лишь его демобилизации, дед и дядя настаивали еще упорнее. Взрослые говорили, что раз уж он отслужил, пора обустраиваться и стабилизироваться.

Брату было всего двадцать три.

Опасаясь, что его действия могут быть восприняты как готовность и впредь выходить в море, или стать причиной таких ожиданий, он после демобилизации упрямо отказывался даже ступать на борт. Но сегодня этот самый брат ушел в море. Телефон Морэ был выключен весь день.

В поле зрения попала лодка деда. Небольшое подержанное рыболовное судно, купленное на собранные с трудом деньги. Достаточно маленькое, чтобы вести промысел могли втроем — дед, дядя и брат.

Место, где я сидел, было стоянкой нашей лодки. Я встретился глазами с братом, стоявшим на носу и готовившимся к швартовке.

Я поймал брошенный братом канат и обмотал его вокруг столба. Брат фыркнул, глядя на мои неуклюжие попытки принять и намотать веревку. То, что он мог смеяться надо мной, было подтверждением, что ничего страшного не случилось, и стеснение в груди, не дававшее покоя весь день, немного ослабло.

В мгновение ока улов был перемещен на рыбный рынок прямо у порта, и сотрудник рыболовецкого кооператива в красной кепке, свистя в свисток, собрал аукционистов. С момента швартовки лодки до того, как товар был продан предложившему наивысшую цену, прошло меньше десяти минут. Все были профессионалами.

Не дожидаясь отдельных указаний от деда или дяди, как только аукцион закончился, брат начал загружать товар на тележку с кислородным баллоном и отвозить его в центр по обработке сашими, выигравший торги.

Провожая глазами широкую спину брата, я вдруг почувствовал изменение в потоке окружающего воздуха и перевел взгляд.

— Старина, нам надо поговорить.

Это был отец Морэ.

«Господин Ым», не поприветствовав деда, с нахмуренным лицом сразу бросил «надо поговорить» и, не дав деду и слова сказать, первым повернулся спиной и пошел вперед.

Среди людей, покупавших, продававших и перевозивших рыбу на этом рыбном рынке, не считая приезжих, не было никого, кто бы не брал денег в долг у этого дяди. Взрослые всегда так говорили. Преувеличено это или нет, но это было не совсем беспочвенно, и наша семья тоже была должна дяде.

Дед и дядя, расталкивая взгляды украдкой поглядывавших людей, вышли с рыбного рынка и зашли за здание кооператива. Как только они полностью скрылись из виду, окружающий гул голосов вернулся к своему обычному тону.

Лишь дядя один не мог оторвать взгляд от многозначительного шлейфа, оставленного уже исчезнувшими людьми.

Под глубоко надвинутым козырьком кепки, от которого, как ни стирай, не выветривался рыбный запах, глаза дяди, с глубокими для его возраста морщинами, какое-то время смотрели на то место, где они исчезли, а затем его руки, на мгновение замершие, снова пришли в движение.

Руки дяди, механически готовившиеся к следующим торгам и без колебаний вонзавшиеся в груды рыбы, были грубыми и толстыми, словно не способными чувствовать никакие эмоции или боль.

Мои мягкие руки, ни разу не разрезавшие рыбье брюхо, вдруг показались виноватыми, словно руки, ударившие человека и запачкавшиеся кровью, и я украдкой спрятал их в карманы куртки.

Дедушка сказал, что убьёт брата.

Он, ударяя шестом, прислонённым к стене во дворе, о землю, злобно кричал, что невежду, который не знает своего места и осмеливается буйствовать, пачкая родителей дерьмом, нужно забить до смерти.

— Ты, паршивец… Смеешь зариться на кого? На кого!

Казалось, он был не Се Ихана дедушкой, а дедом Ым Морэ.

— Ты, уволокший дочь господина Ыма… Куда это ты повадился ходить? Так хотелось посмотреть, как этот одряхлевший старик кланяется и унижается перед господином Ымом, словно преступник, а, сукин ты сын!

Шест снова яростно ударил о землю.

— Кто кого уволок? Какой негодяй так выражается? Я тебе эту твою пасть порву!

Брат тоже не был сговорчивым. Я представил его выражение лица — сидя в комнате, с багровым от ярости лицом, он тоже злобно кричал.

— Да заткнешься ты уже? Это твою пасть надо рвать, раз ты уволок драгоценную дочь в мотель, негодяй!

Морэ и брат встречались со времён средней школы, и примерно в старших классах её семья, услышав слухи об их отношениях, начала оказывать давление.

Думая, что они ещё слишком молоды и скоро сами расстанутся, это давление ограничивалось лишь эпизодическим неодобрением, но после демобилизации брата оно постепенно сменилось на конкретные и реальные угрозы.

Несколько дней назад, когда они катались на серфе. Мы разошлись, и я первым вернулся домой, а брат вернулся только под утро. Видимо, кто-то тогда увидел, как они вдвоём заходили в мотель, и донёс об этом отцу Морэ.

В такой маленькой рыбацкой деревне подобные любовные истории по-прежней оставались интересной темой для разговоров. Весь посёлок был полон сплетнями о том, у кого с кем случилась измена, кто с кем сбежал, бросив детей, — сплошные скандалы такого рода.

— Единственную дочь, такую, как ты, приволок в мотель, и люди это увидели… Каково же теперь господину Ыму, проклятый негодяй? Сколько бы ты ни вытворял всякого дерьма, господин Ым никогда не отдаст свою дочь тебе! Ты что, до сих пор этого не понимаешь? Понятно же, что станешь собакой, смотрящей на крышу, так зачем же гоняешься за цыпленком, которого всё равно не поймаешь!

Меня там не было, но я знал, даже не видя, что брат не привёл Морэ, а они пошли вместе. Хотя вывод о том, что они ходили в мотель, мог быть одинаковым, эти два выражения несли в себе совершенно разные значения.

— Кто вообще просил у того дяди Морэ? Разве Морэ — вещь этого дяди? Разве можно отдать своего ребёнка кому-то другому!

— Хватит нести не знающие жизни глупости! Ты думаешь, такая семья отдаст своего ребёнка такому, как ты?

Дедушка знал, что родители Морэ против их отношений из-за разницы в положении семей, но на самом деле проблема была несколько сложнее.

Дедушка и другие взрослые не знали, что Морэ — альфа. В этой деревне, кроме семьи Морэ, о том, что она альфа, знали только мы с братом.

Альфы, чья пропорция в стране составляет одного человека на тысячу, в основном были сосредоточены в регионах с высоким уровнем дохода и образования. Согласно статистике, в этой маленькой портовой деревне с населением около тридцати тысяч человек должно было быть примерно тридцать альф, но на деле, казалось, их было от силы два-три человека. Да и те были лишь «биологическими альфами», не сильно отличавшимися от бета.

Обычные люди даже за всю жизнь едва ли могли увидеть альфу, обладающую такой мощной феромональной силой, доминантностью и репродуктивностью, как золотые альфы, изображаемые главными героями в драмах и фильмах. Даже если бы такой альфа и родился здесь, он, как правило, уезжал в большой город, чтобы воспользоваться выгодными условиями и добиться успеха.

В таких маленьких рыбацких деревнях, где подавляющее большинство составляли бета, а средний возраст был высок, к альфам и омегам относились неблагоприятно. Особенно сильной была дискриминация в отношении женщин-альф и мужчин-омег. Для них женщина-альфа и мужчина-омега были не более чем отвратительными мутантами.

В этом же заключалась и причина, по которой семья Морэ скрывала и жила с фактом, что она альфа.

Я не знал точно, насколько сильной альфа-силой она обладала, но вообще между альфой и бетой беременность наступала с трудом. Это было почти невозможно.

Поэтому семья Морэ хотела, чтобы она встретила мужчину-альфу и родила ему детей. Они, конечно, были против брата, мужчины-бета, и если бы она даже на тысячу попыток собралась связать жизнь с женщиной-омегой, в семье была такая атмосфера, что кто-нибудь из них устроил бы суицидальный скандал.

Я не могу сказать, что совсем не понимаю, каковы их чувства как семьи, желающей, чтобы она прожила «гладкую, безупречную в глазах других жизнь».

Проблема была в том, что она сама хотела не «гладкую, безупречную в глазах других жизнь», а «жизнь с Се Иханом».

Следующая проблема была в том, что её семья была уверена, что она определённо будет сожалеть о своём нынешнем выборе.

Как же они могут высказывать столь сильную уверенность и утверждения о будущем другого человека, а не о своём собственном. Я же о себе самом не могу вымолвить ничего, ни единого слова.

— Взгляни на своего дядю. Брак, против которого были обе семьи, всё равно устроили по-своему, и во что они теперь превратились? А? Зачем вкладывать силы в безнадёжное дело? Твоя судьба не настолько хороша, чтобы тратить силы на такое! Старый дед, которому с годами и сети тянуть уже невмоготу, разве отец тебе не в счёт?

Я заткнул уши, услышав неожиданное упоминание об отце, но это было бесполезно. Дедушка без остановки ворошил и другие раны семьи, к текущей проблеме не имевшие никакого отношения.

— При чём здесь дядя? Блять, да как до тебя достучаться!

Тазик для умывания или ведро — брат пнул что-то и выругался.

— Тупой ублюдок, слушай деда как следует.

Тон дедушки, до этого только что кипевшего яростью, вдруг изменился. В отличие от того, как он до этого злобно орал что есть мочи, слышали соседи или нет, его голос стал прерывистым, словно кто-то сжал ему горло. Словно сейчас начиналась главная часть.

— Если бы он так не поступил, неизвестно, что бы господин Ым с тобой сделал, негодяй! Ради своей дочи… Такой, как ты, у которого ничего за душой, он, не моргнув глазом, калекой сделает, вот кто он. Что ты до сих пор цел, так это потому, что он, думаю, пожалел слёз своей дочки, вот и пока что потерпел, а не потому, что не мог с тобой ничего поделать! Слушай деда. С сегодняшнего дня порви с ней отношения. Уж если очень глаз мозолит, можешь на годок уйти на океанское рыболовное судно. Слушайся, паршивец!

Господин Ым.

Не будучи учителем по профессии и не будучи экспертом в какой-либо области, заслуживающим такого обращения или сопоставимого уважения, отец Морэ в этих краях звался «господином».

Это было не похоже на всё предыдущее время, когда он лишь безрассудно выходил из себя. Видимо, он услышал что-то от «господина Ыма» за зданием кооператива, дед был напуган и так бормотал.

Беспорядки лишь немного утихли после того, как брат выбежал из дома. Но мы были уже не настолько молоды, чтобы не понимать, что это всего лишь начало.

Они не остановятся.

Господин Ым будет пытаться разлучить Морэ и брата, а дед и дядя будут пытаться посадить брата на лодку. Потому что таков, по их мнению, «человеческий долг», и таково, по их мнению, «счастье» Ым Морэ и Се Ихана. Потому что они верят, что это путь, позволяющий избежать, по крайней мере, «несчастья».

После того как брат выбежал, ругань деда не прекращалась, и я сидел в комнате в оцепенении, оставаясь наедине с перепалкой между дедом и дядей, которые винили друг друга.

Когда я впервые приехал сюда, эта комната была в полном беспорядке. Повсюду валялась снятая одежда, комиксы, журналы о серфинге и тому подобное, а на низком столе шаткими стопками лежали справочники и учебники, в которые он даже не заглядывал.

Я, тихо забившись в угол, словно одна из тех вещей, спустя несколько дней открыл окно и начал убираться в комнате.

Я расставил журналы и комиксы в хронологическом порядке, разобрал одежду по сезонам и цветам и аккуратно сложил в ящики. Учебники и справочники тоже расставил в порядке корейского алфавита. Если брат снова устраивал беспорядок, я снова убирал.

Единственное, до чего я почти не прикасался в этой комнате, была одна фотография, которую брат приклеил на стену.

Это была фотография, где на фоне экзотических пальм, освещенных закатным контровым светом, были запечатлены два силуэта людей, занимающихся серфингом на красном море, размером с ноготь. Та самая фотография, которую, как говорили, брат вырвал из какого-то журнала, занимала это место с тех пор, как я приехал сюда пять лет назад.

Когда-нибудь мы поедем жить в такое место, — привычно говорил брат. Он не говорил, с кем именно, но в будущем брата, конечно же, была и Морэ. Это было настолько естественно, что не требовало отдельного упоминания. Они были двумя людьми, которые ни на мгновение не могли представить себе в своей жизни кого-то другого, кроме друг друга.

Я изо всех сил старался сосредоточить сознание на той фотографии с загнувшимися уголками и выцветшими красками.

Бали… Я вслух произнес название того экзотического места, которому научил меня брат.

Ругань деда переключилась на нас с отцом, обвиняя нас в том, что мы бессердечные ублюдки, раз не выглянули наружу, пока в доме был такой скандал, неважно, сын это или внук.

Я волновался, всё ли в порядке с Морэ, но боялся, что если я с ней свяжусь, это даст её семье лишний повод для придирок, поэтому я не мог отправить ей ни одного сообщения.

— Се Ихён. Се Ихён, вставай.

Не знаю, когда я уснул, но я лежал, свернувшись калачиком на голом полу, в той же одежде, в которой ходил в порт.

Меня растолкал брат. В темноте его глаза странно блестели. Необычным блеском.

Была глубокая ночь, и в комнату едва проникал свет лишь от натриевой лампы, висевшей над воротами. В доме за это время стало совершенно тихо, и я почувствовал, что идет дождь. Шума дождя почти не было слышно. Просто запах был другой.

— Быстро собирай только необходимое.

Брат быстро проговорил низким голосом.

— Морэ, наверное, ждет в офисе брата Чжэюна. Оттуда на моей машине поедем в Сеул.

Брат Чжэюн был владельцем школы серфинга, близким другом как Морэ, так и брата. Брат работал там инструктором до призыва, а после демобиляции тоже иногда подрабатывал, проводя временные занятия.

Это был план, который мы разрабатывали очень давно, ещё со времён старшей школы. Договорились решиться на побег, если ситуация будет признана безвыходной, последней, не оставляющей места для улучшения или надежды.

Хотя мне казалось неловким участвовать в этом побеге, который был почти то же самое, что бегство с возлюбленной, они с самого начала, как нечто само собой разумеющееся, включили меня в план.

Мне не говорили садиться на лодку, и никто не давил на меня, чтобы я расстался с любимой девушкой, но именно это отсутствие всего и стало для меня причиной бегства. У меня не было причин уезжать, но не было и причин оставаться.

Сначала это были лишь полушуточные разговоры. В старшей школе, лёжа на пляже и хихикая, мы строили нелепые планы, как в голливудских фильмах категории B, и не знали, что наступит день, когда мы приведём их в исполнение.

Наши руки, выбирающие вещи для не очень большого рюкзака, двигались без колебаний. Здесь не было ничего настолько ценного, что нужно было бы обязательно взять с собой. Из ящика, заполненного лишь полосатыми вещами, я взял пару футболок и нижнее бельё.

Наконец, брат, сунув в рюкзак свою любимую книгу комиксов, застегнул молнию и поднялся, ненадолго остановившись перед фотографией на стене. Затем он отклеил её, сложил пополам и положил в карман куртки.

Дом, в котором три комнаты стояли в ряд лицом к морю, несколько лет назад был отремонтирован в современном стиле, но основной структурой был ханок. Мы осторожно открыли раздвижную дверь и вышли на выступающую веранду, сложенную из камня и цемента.

Как и ожидалось, моросил дождь. Морской бриз, касавшийся открытых участков кожи, был прохладнее, чем обычно. Неприятная прохлада, от которой съёживалась шея.

Пересекая двор, мы промокли под надоедливую морось. Брат жестом предложил не открывать ворота, а перелезть через стену. Стена была не такой уж высокой. Показалось, что это лучше, чем производить шум от ворот.

Мы уже направились к стене у ворот, как со стороны главного корпуса открылась дверь. Послышался звук выдвигания раздвижной двери изнутри наружу. Рефлекторно остановившись, мы медленно обернулись.

Это был отец.

В темноте, где был слышен лишь звук бесформенных волн, отец сидел в комнате, держался за дверную ручку и смотрел в нашу сторону.

Брат и я стояли глубокой ночью, далеко за полночью, под дождем, без зонтов, каждый с рюкзаком за плечами. Наш вид был таким, что любой мог бы понять — мы собрались не на легкую прогулку по округе подышать воздухом.

Как отреагирует отец?

Лоб и спина мгновенно покрылись потом. Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди.

В этот миг все мои нервы были напряжены в ожидании губ отца больше, чем успеха нашего побега. И не от досады, что нас поймали.

Последние пять лет. Губы отца, что повторяли цикл ожиданий и упреков, пока наконец он не прекратил этот цикл, заставив меня отказаться от надежды.

Его молчание было невыносимым. И все же я тоже становился человеком, наиболее привыкшим к молчанию, пропитанным молчанием. Отец…

— Хён, пошли.

Не знаю, как долго мы так стояли под дождем. Брат положил руку мне на плечо. Это не был жест, подталкивающий меня. Брат, должно быть, знал, о чем я думаю, что чувствую.

Мы передумали перелезать через стену и вместо этого открыли ворота.

Несмазанные, легко ржавеющие от морского ветра железные ворота с скрежетом распахнулись. Брат вышел, а я, ступив одной ногой за ворота, с большей глупой привязанностью, чем жена Лота, покидающая Содом, снова оглянулся назад.

Куда это вы собрались? Не уходите.

Отец так и не произнес этого.

Внутри старинного винтажного шкафа для украшений царила полная насыщенность.

Хотя принципом было расставлять вещи согласно заранее сделанным фотографиям перед разгрузкой, если клиент не высказывал отдельных пожеланий, внутреннее пространство шкафа на фото, даже при самом лучшем описании, не могло быть охарактеризовано иначе как «беспорядок». Независимо от изысканности коллекционных предметов, состояние их экспозиции было очень плохим.

Если бы клиент сопровождал нас, можно было бы спросить, как ему угодно расставить вещи, и просто последовать его указаниям, но сегодня клиента не было. В старом доме мы также сами набирали код на дверном замке и начинали разгружать вещи, и при переезде в новый дом было то же самое. Даже сейчас, когда переезд был почти завершен, клиент так и не появился.

Поступайте, как сочтете нужным. — Вот и все пожелания клиента.

Ах, было одно исключение.

С картинами обращаться абсолютно, абсолютно, абсолютно осторожно. — Это было единственное важное требование, которое, как говорили, клиент, не казавшийся при заключении контракта особо придирчивым, подчеркивал несколько раз.

Клиент, переехавший в квартиру с великолепным видом напротив на лес зданий Йоидо по другую сторону реки Ханган, обладал не только дорогими украшениями, но и огромным количеством картин в своей коллекции.

Хотя, если немного преувеличить, работы висели по всему дому, почти не оставляя свободного места на стенах, одна из четырех комнат использовалась исключительно для хранения картин.

Сначала я подумал, что он художник, но, несмотря на большое количество хранящихся работ, инструментов для рисования видно не было. Скорее всего, он был страстным коллекционером или работал в смежной сфере.

Впервые за долгое время я видел так много картин сразу. За последние несколько лет единственными рисунками в моем окружении были изображения семейства акул или фрески с ангельскими крыльями на подъеме к дому дедушки.

— До чего же дошёл этот мир. Неужели такое действительно бывает, а?

Позади меня, пока я размышлял над расположением фарфоровой куклы в одежде XVIII века, послышался взволнованный голос мастера. Наверное, он смотрит новости в интернете.

Мастер и остальные четверо уже почти закончили свою работу по расстановке и уборке. Сидя на ковре, постеленном для защиты пола во время перемещения мебели и коробок, они коротали время в ожидании клиента.

Изначально в команду входила и тётя, отвечавшая за кухню и ванную, но сегодня у пары — тёти и дяди — и у сына мастера с женой случились срочные дела, и понадобился человек, чтобы присмотреть за недавно справившим сто дней внуком, так что я заменял тётю.

Хотя в школьные годы мои оценки были довольно высокими, я даже не поступил в университет, и даже если бы речь шла о простой канцелярской работе, у меня не было уверенности, что я смогу нормально влиться в коллектив. Поскольку моя ситуация была почти что безвыходной, я временно отложил поиски постоянной работы.

Тогда мне на глаза попалась вакансия разнорабочего в транспортной компании.

Хотя мастер и ругал меня, говоря, что по мне видно, что я не привык к физическому труду, и что мой рост пропадает зря, он не был придирчивым или несправедливым человеком. Я устроился туда, думая в первую очередь о ежедневной выплате, которую выдавали в день выполнения работы, и поскольку это была концепция подработки, а не штатной должности, я мог свободно выбирать дни работы, а оплата была неплохой.

— Что такое, опять что-то случилось?

Проявляя любопытство, другие водители начали передавать содержание статьи взволнованными голосами.

— Один альфа-ублюдок напился и устроил скандал в такси. Таксист разозлился и по дороге высадил его где попало. Этот парень, будучи пьяным, не знал, где находится, и бродил вокруг, пока не столкнулся с омегой. И самое невероятное, у той омеги в тот день тот самый цикл или что-то подобное начался раньше обычного, и хозяин, якобы из доброты, отпустил её пораньше домой принять лекарство.

Услышав это, я уже мог предположить, что произошло. Остальные водители, видимо, тоже, поэтому ещё до окончания рассказа все выразили сожаление каждый по-своему.

— Говорят, этот парень приставал к водителю, пинал сиденье, распахивал дверь на ходу… Нельзя винить таксиста, который высадил его по дороге… Хотя бы если бы хозяин не был негодяем и не отпустил её пораньше, такого бы не случилось. Не знаю, как так получается. Если бы хоть одно звено было другим, этого бы не произошло…

Беспорядочно теребя край платья женщины XVIII века, я молча слушал сетования мастера о жестокой судьбе.

— Если посмотреть, эти альфы ничем не отличаются от зверей. Даже если у них статная внешность, острый ум… Когда слышишь в новостях, что они творят, просто ужас. Говорят, разум не может их сдержать, разве это люди? Я прожил всю жизнь, ни разу не видев альфу, поэтому мне противна мысль, что люди подвластны этим гормонам или чему-то такому.

Второй водитель, который, казалось, работал в одной команде с мастером лет тридцать, ругал альф ещё громче, чем мастер.

Если мастер был склонен к состраданию, то второй водитель был ближе к высокоразвитому чувству справедливости. Поэтому, судя по тому, что я слышал, за годы совместной работы они, кажется, бесчисленное количество раз попадали в различные передряги.

— Такие, как мы, тоже, но альфы и омеги особенно должны иметь деньги. У них, если нет денег, они мгновенно теряют достоинство и превращаются в зверей. Лекарства, прочее — расходы на содержание высоки. В общем, жаль только жертву… И как такое совпадение может произойти. Разве бывают в мире такие вещи.

В мире действительно случаются такие невероятные вещи, которые могут произойти лишь при наложении совпадения на совпадение, казалось бы, совершенно невозможные. Как огромный грузовик, который сбивает главного героя, переходящего дорогу на зелёный сигнал светофора, — настолько внезапные и абсолютно невероятные события, которые не стали бы использовать даже в фильмах или сериалах.

— Младший, на кухне ещё долго?

— Уже всё готово.

Я ответил, слегка наклонив фарфоровую куклу с зонтиком. Работа, по сути, была закончена уже давно. Мне было неловко находиться среди братьев, как минимум на пятнадцать лет старше меня, и я просто делал вид, что занят.

— Говорят, клиент приедет в течение десяти минут, так что давайте закончим уборку и сразу уйдём.

Наконец, поднимаясь, отряхивая задницу, чтобы поправить ковер, мастер сказал это, и в его голосе уже не было сочувствия к омеге из новостей, а лишь ожидание окончания работы.

Как только мы погрузили в грузовик даже уборочный инвентарь, сразу приехал клиент. По его выражению лица и жестам было заметно, что он торопится. Клиент, извинившись за своё постоянное отсутствие, протянул мастеру конверт, сказав, чтобы все вместе поужинали.

Приём клиента был обязанностью мастера, так что я лишь мельком взглянул, но клиент в удобной и элегантной одежде, как и говорили, не производил впечатления особо придирчивого. Проверка заняла мгновение. За исключением комнаты, где хранились картины, он лишь приоткрывал двери и заглядывал внутрь.

Пока мы ждали лифт, все были заняты похвалами сегодняшнему клиенту. Не только потому, что он дал деньги на ужин, но и потому, что если бы все клиенты были такие, как он, эту работу можно было бы терпеть.

— Но похоже, он живёт один в таком доме. Должно быть, очень способный.

— Вот именно. Даже если это не собственность, а долгосрочная аренда, за такие метры в этом доме должно быть около 1.5 миллиарда вон.

— Разве этот дом такой дорогой?

На информацию, которую бросил самый молодой после меня брат лет тридцати, остальные водители одновременно широко раскрыли глаза с одинаковым выражением лица.

1.5 миллиарда. Для меня это была сумма, не отличающаяся от 10, 100 миллиардов или даже триллиона. Просто большие деньги, не вызывающие никакого чувства реальности. Очень, очень большие деньги.

— И клиент встретился, который даже на ужин дал, сегодня нам повезло. Может, купить по лотерейному билету?

— Брат, сколько там? Надоели уже самгёпсаль и соджу, если сумма приличная, давайте сегодня съедим что-нибудь другое.

Под напором второго водителя мастер уже достал конверт из заднего кармана и собирался его вскрыть, как вдруг послышался звук открывающегося замка изнутри той прихожей, откуда мы только что вышли. Мастер поспешно сунул конверт обратно.

— Минуточку!

Тот, кто срочно окликнул нас, был, конечно же, сегодняшний клиент.

— Кто занимался расстановкой на кухне?

Мы все не сразу ответили, подумав, что ему что-то не понравилось или была допущена ошибка, и мгновенно начали зондировать настроение друг друга. На лицах водителей, которые только что были в приподнятом настроении от неожиданных денег на ужин, появилось полное разочарование.

Я спокойно перебрал в памяти, но, по крайней мере, разбитых или потерянных вещей не было. Это не худший сценарий. Успокаивая себя так, я осторожно сделал полшага вперёд.

— Тётя из нашей команды сегодня отсутствовала, поэтому этим занимался я.

Я ответил, глядя не в лицо клиенту, а себе под ноги. Он, должно быть, выбежал за нами впопыхах, так как был в тапочках на ногах в чулках.

— Этот… Как видите, этот парень ещё молод… Если что-то не устроило…

Клиент, заступившийся за меня, рассмеялся легко и сказал, что это не то, обращаясь к мастеру.

— Нет, я не это имею в виду… Не хочешь работать в моём доме? Ты полностью в моём вкусе.

……

Я не мог понять, что это значит, и лишь беззвучно шевелил губами.

— Ах, я, кажется, немного странно выразился? Твой стиль работы полностью в моём вкусе. В последнее время я так занят, что дома всё в беспорядке… А я из тех, кто сильно нервничает, когда вокруг бардак… Найти подходящего человека тоже невероятно сложно, и я всё время мучился, но когда я заглянул в кухонный шкаф…

Клиент, несколько пространно объяснявший с ноткой жалобы, вдруг замолчал.

— Ты, случайно… Ихён? Се Ихён?

Из-под надвинутого козырька кепки я разглядел лицо клиента, который точно назвал моё имя. Это было лицо клиента, которое я впервые как следует увидел в тот день.

По меркам моей жизни, это был момент, когда персонаж, оттеснённый в глубины закулисья и полностью забытый, внезапно вновь появился в самом центре сцены.

Побег был подготовлен более тщательно, чем я ожидал. Всё происходило в обход людей, которых мы знали лично.

Машиной, на которой мы добрались до Сеула, был почти отправленный на утилизацию 1-тонный грузовик, который брат через знакомых из серфингового бизнеса достал «по воздуху». Договорённость была такой: мы оставляем машину в условленном месте по прибытии в Сеул, а хозяин, который приедет следом на междугородном автобусе, заберёт её.

После этого старший, который был наставником брата в армии, познакомил его с детективным агентством. В мотеле мы прожили только первые два дня, а затем через это агентство сразу же сняли комнату.

Хотя мы оставили письмо с решительным намёком, что если они попытаются нас найти до того, как мы сами свяжемся, то столкнутся с более жёстким сопротивлением, вплоть до готовности к самоповреждению, вероятность того, что семья Морэ всё равно будет разыскивать нас, нельзя было игнорировать. Нет, она была очень высока.

Чтобы подготовиться к этому, и нам нужно было двигаться, максимально заметая следы, с помощью экспертов из детективного агентства.

Директор детективного агентства, земляк армейского наставника брата, хоть я и не разбирался, но на первый взгляд не выглядел как человек, занимающийся такой работой. Если судить только по внешнему виду, то владелец серфинг-компании был куда больше похож на «директора детективного агентства».

«Не трогайте деньги на счету. Мы выкупим их как есть. Нам… что, несколько раз прочистить и можно снимать. Мы выдадим вам наличными по сумме вклада, поэтому используйте только наличные. Про кредитные карты и говорить не стоит, вы же не будете ими пользоваться? В наши дни даже обычные люди, насмотревшись фильмов, обладают такими базовыми знаниями».

Жалуясь, что в последнее время работать стало тяжело из-за клиентов, которые, посмотрев пару фильмов, воображают себя экспертами и начинают указывать, директор достал из сейфа и выложил на стол наличные в размере сбережений, которые накопили брат и Морэ.

Деньги, которые брат не тратил и не тратил на одежду около года после окончания школы до призыва, плюс сбережения Морэ, с детства копившиеся из карманных денег, данных взрослыми, составляли довольно крупную сумму.

«Что? Кажется мало, когда видишь наличными? Хотите, расстрою вас, пересчитав купюрами по десять тысяч?»

Директор усмехнулся нам, сидевшим всё время в напряжённой позе. Как бы элегантно он ни был одет в аккуратный костюм, как у офисного работника, и как бы аккуратно ни была уложена его причёска, в такие моменты понимаешь, что он всё-таки из мира теневых дел.

«Шучу, шучу. Купюры по пятьдесят тысяч удобнее хранить».

Но эти деньги, не спрятанные в глубине ящиков или под напольным покрытием, целиком ушли на аренду жилья.

Для нас это были большие деньги, но на них в Сеуле можно было снять разве что полуподвал или комнату на чердаке. В том, что летом жарко, а зимой холодно, полуподвал и чердак были наравне, но мы сошлись во мнении, что чердак всё же лучше, поскольку там можно видеть солнечный свет.

Даже от станции метро было далеко, а чтобы добраться до автобусной остановки, приходилось преодолевать довольно крутую лестницу, но слова директора, что здесь мы сможем прожить незамеченными как минимум 1-2 года, успокоили нас.

Гарантия, что этот побег не закончится легкомысленным бунтом.

Пока что этого было достаточно.

Поскольку свободных денег не было, вся обстановка, заполнявшую одну небольшую комнату на чердаке, состояла из разборных коробок с одеждой, одеяла и нескольких самых необходимых кухонных принадлежностей, и всё. Благодаря этому, по мнению Морэ, был приятный эффект — комната казалась просторнее.

С тех пор, как мы закончили переезд, прошло уже около 3 недель.

Будь то результат тщательной подготовки или нет, но пока что повседневная жизнь налаживалась без каких-либо признаков угрозы. Ещё до истечения первой недели после переезда я начал подрабатывать в транспортной компании, а у Морэ и брата работа была уже предварительно устроена.

‘То, что случилось на Бали’.

Та кофейня, расположенная в глубине жилого района вместо дорогой оживленной улицы, как и говорило её название, вызывала ассоциации со свободным и неторопливым пляжем южной страны. Хозяином кофейни был армейский наставник брата, который познакомил нас с детективным агентством, брат работал помощником на кухне, а Морэ — в зале.

После завершения вечерней службы хозяин раздавал оставшиеся за день продукты, и тогда брат, для практики, готовил дома блюда из меню кофейни.

Сидеть на настиле, стоявшем на краю крыши с самого переезда, с едой, приготовленной братом, и с банкой пива, болтая о событиях дня, стало одним из наших ежедневных ритуалов.

Мы были ещё так молоды, что слова «молодые» было бы недостаточно, и нам было всё равно на такие вещи, как шум от молодожёнов этажом ниже, которые ссорились не реже, чем раз в день, как на войне, или на убогую комнату на чердаке, которая наверняка превращалась в парник в разгар лета.

Хотя подъём по 62 ступенькам был трудным, ночной вид Сеула отсюда не был таким холодным или высокомерным. Он был похож на огни рыболовных судов вдали в море и напоминал «Звёздную ночь» Ван Гога.

Дни, когда свобода, словно освобождение от чего-то, и смутные тревоги, беспричинное возбуждение в груди и преследующее беспокойство — всё это переплеталось внутри меня и тихо колыхалось.

— Так, кто же этот человек?

Морэ с интересом спросила, услышав мой рассказ о сегодняшнем происшествии.

— Младший брат подруги мамы… В детстве он ненадолго был моим учителем рисования.

При упоминании человека, связанного с моими родителями, на их лицах на мгновение появилось неоднозначное выражение, которое тут же исчезло.

— И вы так встретились снова? Удивительно. Если бы отправить эту историю на радио, как минимум выиграли бы подарочный сертификат.

Собирая последний кусочек жареного риса в свою ложку, сказала Морэ. Несмотря на её попытки разрядить обстановку, выражение лица брата всё ещё оставалось слегка напряжённым.

— Он знал о ситуации в нашей семье от тёти.

— …Да?

Только тогда брат расслабился и сделал глоток пива.

— Он продолжал работать в Гонконге и вернулся в Корею около четырёх лет назад. Сейчас работает в частной галерее.

— В галерее? Если он учил тебя рисовать, а сейчас работает в галерее, значит, он всё это время был в сфере искусства?

Морэ, энергично прожёвывая последний кусок наси-горенга, проглотила еду и затем заговорила.

— Видимо, так и есть. У него сейчас подряд запланировано три выставки, так что у него нет времени заниматься домом. Когда я пришёл помогать с переездом, его дом и правда был в полном беспорядке.

Я ответил, легонько вращая в руке банку пива, в которой осталось около трети. Сегодня я выпил чуть больше пива, чем обычно. Возможно, поэтому, несмотря на приятный ветерок, я чувствовал лёгкий жар на щеках.

— Ты будешь заниматься этим?

Вопрос Морэ звучал так, будто она хотела, чтобы я принял предложение учителя.

— Пока не знаю.

— Если тебе тяжело видеть его лицо, не надо себя заставлять.

Это были слова брата, который беспокоился, что это может лишь растревожить старые раны.

Но видеть лицо учителя для меня не было тягостным. Напротив, самым первым искренним чувством, которое возникло, когда я узнал его, была радость. Его лицо не ассоциировалось у меня с болезненными воспоминаниями.

— Серфинг — это почти твой конёк. Он не из тех, кто станет лезть в твои дела из жалости, просто у него была потребность, он искал человека, и ты подошёл, так что он предложил. Если ты беспокоишься, что станешь обузой, то не стоит. Это будет даже более неуважительно по отношению к нему. Просто поступай, как чувствуешь.

Закончив есть, Морэ сказала это и затем с наслаждением осушила припасённое пиво.

— Да, так и надо.

Хотя я так ответил, было нелегко определить, куда же склоняется моё сердце.

— И Морэ, и я работаем, так что в ближайшее время с деньгами не будет особой спешки, так что решай спокойно.

— Ага.

Брат, кажется, занимал более осторожную позицию, чем Морэ. Ведь у людей бывают разные способы реагировать и справляться с ранами…

Завтра нужно было к 7 часам быть в Кванджингу. Пора было закругляться, чтобы подготовиться к завтрашнему дню. Нужно было успеть заснуть глубоким сном до того, как молодая пара этажом ниже начнёт ссориться на повышенных тонах.

Когда открывалась хлипкая входная дверь, которая казалась такой ненадёжной, что, казалось, могла отвалиться, если взрослый мужчина как следует дёрнет её несколько раз (не знаю, так ли было на самом деле, но выглядела она именно так), внутри оказывалось тесное кухонное пространство, где вдвоём можно было лечь, спать бок о бок, а за раздвижной дверью с двухстворчатыми створками была комната.

Директор детективного агентства, который показывал нам эту комнату вместо домовладельца, переехавшего в деревню и теперь живущего где-то в Чолладо, с гордостью подчеркивал, что это «своего рода квартира-студия с разделением».

Морэ и брат — за дверью, я — на кухне. Так мы распределили места для сна.

Они яростно возражали: «В комнате же есть место, зачем тебе спать на кухне? Ты что, считаешь нас мусором?» — но я просто хотел обеспечить им хотя бы это.

Даже если они не вели себя как влюблённые передо мной, я знал, что их отношения не исчерпывались той лёгкостью, с которой они держались, словно просто друзья.

— Ихён, давай просто спать вместе в комнате. Нуна же крутая, правда?

Морэ, прислонившись к косяку открытой раздвижной двери, пристально смотрела на меня, расстилавшего постель на кухне, и сегодня произнесла ту же реплику.

Я сел на пушистое новое одеяло, обнял подушку и намеренно с немного игривым выражением посмотрел на неё снизу вверх.

— Нуна.

— А?

— Я тоже крутой. Я просто буду спать здесь.

Морэ фыркнула со смехом. Затем она тепло улыбнулась, с нежностью в глазах. И с пожеланием «Спи сладко, крутой Се Ихён-сси» — исчезла за дверью.

Но нельзя же было продолжать жить так, с одной дверью между нами. Сейчас ещё тёплое время года, но как только наступит осень, холод будет просачиваться через хлипкую входную дверь. Я также не хотел, чтобы они продолжали чувствовать себя виноватыми и переживать за меня.

Я знал, что их побег — не просто бегство с возлюбленной, а своего рода борьба за то, чтобы прожить свою жизнь по-своему, но всё равно мне было неприятно, что, даже получив с трудом обретённую свободу и шанс любить вволю, они до сих пор не могут свободно даже прикасаться друг к другу.

До этого момента я следовал их предложениям, но относительно своей дальнейшей жизни мне нужно было самостоятельно найти решение.

Лёжа на спине, заложив сцепленные руки за голову и глядя в потолок, я слышал за раздвижной дверью с матовыми стеклянными вставками, разделённой на квадраты, словно шоколадная плитка, тихие голоса брата и Морэ, ведущих беседу. Разобрать содержание было невозможно.

Хотя в ответ на их вопрос я сказал, что не знаю, как поступлю, я отчётливо осознавал, что сейчас не время быть разборчивым. Если работа приносила деньги, нужно было браться за что угодно.

Даже лёжа в постели, даже закрывая глаза, я остро ощущал, что мы, что я, находимся далеко, по тому, как не слышно было шума волн.

Страница книги Алмазная пыль в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

О книге