— С сегодняшнего дня мой дом — твой дом.

Мой дядя.

— Ты не та девочка, по которой я скучал. За это время ты стала совсем взрослой.

Мой любимый дядя.

— Покорная пиявочка. Ты должна отплатить за то, что я тебя вырастил.

Мой дядя, которого я хочу убить.

Прим. пер: она использует обращение 아저씨 (аджосси) –– это неродной мужчина средних лет. Как в России мы обращаемся к соседу дяде Вове.

— Я е-е-е-есть хочу-у-у...

Насколько громкой может быть жалоба голодного двухлетнего ребёнка? И всё же его голос гулко разносился по подземному хранилищу. Ведь оно было таким же пустым, как и его живот.

— Ната...

Рядом с мальчиком, укрывшись тем же грязным тряпьём, лежала его сестра Наталия. Она ничего не ответила, лишь безучастно смотрела в тёмный потолок, словно и вправду оглохла.

— Ната...

У мальчика не было сил трясти сестру: он мог только шевелить губами, жалобно хныча.

— Живот...

Даже на эту фразу у него не хватило сил. Он приоткрыл рот, тяжело задышал и замолк.

— Живот... пустой.

— ...Тихо.

— Почему-у-у?

— Я же говорила — если не будем молчать, плохие дяди придут и нас съедят.

Двухлетний малыш и десятилетняя девочка.

Девочка уже не была наивной. Она знала, что может случиться, если кто-то их найдёт. Но мальчик был слишком мал, чтобы понять, как стремительно изменился мир.

— Хнык... хр-р…

Он захныкал, а потом разрыдался взахлёб.

— Уа-а-а! Я голодный!

— Замолчи!

Наталия резко села и зажала брату рот. Её глаза, полные ужаса, не отрывались от люка в потолке, крепко запертого на засов.

Там, наверху, наверняка рыщут чудовища, изголодавшиеся по крови. Глаза у неё лихорадочно дрожали.

— Перестань... прошу, перестань плакать...

Она больше не слышала, что творится снаружи. Наталия крепче прижала ладонь к его рту, но обессиленные пальцы не могли заглушить всхлипы.

— Хн… уа-а...

Если солдаты услышат и ворвутся сюда — нам конец. Повезёт, если нас сразу убьют.

— Умоляю, просто замолчи! Хн...

Но младший брат не унимался, и в итоге Наталия тоже разрыдалась.

Она жалела. Жутко жалела. Не надо было давать ему ту гнилую картофелину.

Надо было морить его голодом, чтобы не осталось сил даже ныть. Лучше бы он умер в тот день.

Да. Лучше бы он умер.

Прожив жизнь, которая была хуже смерти, начинаешь задумываться: почему мы оплакиваем тех, кто ушёл раньше нас? Им ведь повезло.

— Ма-а-ма...

— Ну что ж, тогда я отправлю тебя к маме.

Когда брат наконец начал звать маму, Наталия не выдержала: она поддалась порыву и схватила подушку.

Глаза девочки, опустившей пожелтевшую от бесчисленных слёз подушку на лицо младшего брата, были абсолютно сухими.

Наталия правда любила его. А если точнее, она любила всех своих братьев.

Но это было до того, как её жизнь обернулась проклятием, страшнее смерти.

До того как она по-настоящему узнала, что ей, чужачке, нет места на этой земле.

Кажется, с тех пор прошла вечность, но всё изменилось за месяц. Всего за один проклятый месяц.

Деревня, затерянная в чаще леса.

Захолустье на границе королевства, где никто не знал, что такое электричество.

Место, где хозяева земли и батраки принадлежали к разным сословиям, но по внешнему виду их невозможно было отличить — все выглядели одинаково нищими.

Там и родилась Наталия — второй ребёнок батрака по фамилии Рудник, единственная дочь среди множества сыновей.

И отец её, и дед жили на этой земле из поколения в поколение. Кто бы мог подумать, что однажды её назовут чужачкой?

— Розелианка.

Иногда, во время охотничьего сезона, через деревню проходили чужаки с длинными ружьями за плечами. Именно они называли её чужой. Розелианкой.

Наталия не ходила в школу, поэтому не знала, что это значит.

Всё, что она знала — это что за лесом, за большим озером, начинается королевство Констанц. А их деревня принадлежит королевству под названием Мерсия.

— Меня чужаки называли розелианкой… А где Розель находится?

Из любопытства она решила расспросить самого знающего старика в деревне. И в ответ услышала:

— Такого королевства нет.

— Но как же так? Мы ведь живём в Мерсии. Значит, мы мерсийцы?

— На бумаге — да.

Лишь в восемь лет Наталия поняла: в толстых учётных книгах жители пяти деревень по эту сторону леса числятся как мерсийцы, но на самом деле все зовут их розельцами.

Тысячу лет назад кочевой народ, потерявший землю и родину, нашёл пристанище в этих лесах.

Обычаи и кровь тех, кто, как говорили, пришёл из Розеля — страны, местоположение которой теперь уже никто не знает, — со временем незаметно смешались с культурой Констанца и Мерсии.

Да и язык, на котором говорила Наталия, был диалектом, в котором переплелись мерсийский и констанцский.

— А я-то думала, почему у дядек, пришедших из-за леса, такой странный акцент.

— Наталия, не водись слишком близко с чужаками. Хочешь, чтобы тебя звали дворняжкой?

А что такого в беспородных собаках? Наталия любила своих трёх дворняг больше всего на свете.

Так она и жила, не ведая, кем считается за пределами леса.

До тех пор, пока в год её десятилетия не началась война.

Констанц и Мерсия традиционно враждовали. Мир, продержавшийся тридцать лет после последней войны, рухнул в одночасье.

— Чёртовы шавки Констанца вторглись на равнины у самого западного края озера!

Перед самым сбором урожая над полями день и ночь поднимался чёрный, густой дым. Его было видно даже из деревни. Впервые Наталия увидела самолёт.

Удивительно. Как такая махина из железа может летать, как птица?

Девочка из лесной глуши, где не было ни газет, ни радио, не знала, что такое настоящая война.

В её представлении война была детской игрой: когда мальчики бегают с палками, как будто с ружьями, и кричат «пиф-паф» на весь лес.

Но теперь деревенским мальчишкам предстояло взять в руки настоящее оружие. Её брату было всего пятнадцать, когда в деревню на трёх грузовиках ворвались солдаты Мерсии и его увели с собой.

Провожая взглядом юношей, которых насильно увозили, деревенские тревожно переговаривались между собой вполголоса.

— Кто знает, не для того ли розельцев берут — чтоб их первыми под пули пустить.

— Да уж, хоть бы им форму выдали. А то ещё обвинят в шпионаже в пользу Констанца.

Смысл этих слов она поняла совсем скоро — настолько ясно, жестоко и бесповоротно они вбились в неё, что она не смогла забыть этого до конца жизни.

Фронт переместился на восток, прямо к деревне Наталии. И за месяц, пока армии Констанца и Мерсии поочерёдно побеждали и отступали, мирное поселение в чаще леса обратилось в настоящий ад.

Увели весь скот. Отобрали всё зерно и дрова, припасённые на зиму. Одни дома сгорели дотла, а другие после бомбардировок превратились в руины.

Самолёты больше не казались ей чудом.

Но кто бы мог подумать, что это — ещё не самое страшное.

— Грязные мерсийские дворняги!

Когда приходили солдаты Констанца, Наталия была мерсийкой.

— Поступил донос: эта деревня помогает войскам Констанца. Предатели приравниваются к врагу и подлежат немедленной казни.

Когда приходили солдаты Мерсии, она становилась констанцкой.

Один за другим люди исчезали — солдаты обвиняли их в шпионаже без суда и следствия. Одних казнили сразу, других увозили в лес, и больше никто их не видел.

Тогда страх ещё был сильнее голода. Наталия боялась даже приближаться к лесу — к тем самым местам, где когда-то собирала с соседями ягоды и грибы, — страшась увидеть, во что превратились их тела.

В те дни девочка не знала, как и за что они погибли, но запах смерти и ужаса, шедший из леса, невозможно было не почувствовать.

— Папа, мы больше не можем здесь жить. Можно нам уйти?

— Ната, нельзя.

Люди не могли уйти. Не только потому, что слишком крепко цеплялись за землю, которую их предки защищали тысячу лет, претерпевая гонения.

— Если мы уйдём, все погибнем.

В какой бы стороне они ни оказались — в Констанце их сочтут мерсийцами, в Мерсии — констанцами. А чужаков убивают везде. Это не изменится.

И с тех пор Наталия начала завидовать старшему брату, который надел форму Мерсии и стал мерсийцем.

Они остались в изолированной деревне, надеясь, что линия фронта сместится хоть куда-нибудь. А пока ждали, добрые, знакомые с детства люди начали меняться.

Один мужчина оклеветал соседа, с которым всю жизнь делил хлеб, обвинив его в шпионаже в пользу королевства Констанц — лишь бы спасти собственную шкуру.

Но стоило прийти констанцким войскам, и того же доносчика уже назвали пособником Мерсии, повесили и сожгли.

Множество невинных людей погибло в результате охватившего деревню безумия. Так погиб отец Натальи. Так погибла её мать.

Младшие братья Наталии исчезали один за другим. Тела двоих видели в лесу — они не смогли терпеть голод. Ещё двое пропали, и больше их не видели.

Они наверняка сбежали и выжили.

Она знала, что это ложь, в которую никто не верит. Даже она сама.

Те, кто ещё дышал, начали умирать с голоду.

Когда доели даже собак, им больше не нужны были оправдания. Люди перестали использовать ложные доносы и убивали друг друга собственными руками, отбирая последние остатки еды.

Война показала, что скрывается на самом дне человеческой души. И она не стала исключением.

Та Наталия Рудник, что когда-то делила даже последнюю фасолину, умерла. Теперь её больше не мучила совесть, когда она забирала еду и одежду у мёртвых.

В конце концов, она дошла до того, что хотела задушить младшего брата, которого растила и носила на руках.

— Ма-а-ма...

— Ну что ж, тогда я отправлю тебя к маме.

В тот самый миг, когда она собиралась прижать тяжёлую подушку к его лицу, изо рта двухлетнего малыша вырвались слова, которых он никак не мог произнести.

— Я не хочу умирать...

Эти слова, смазанные всхлипами, больно вонзились прямо в сердце. Казалось, в ней давно не осталось ни капли чувств, но откуда-то из трещины, о которой она и не знала, хлынуло что-то горячее и жгучее.

— Ххык...

Он был слишком мал, чтобы знать, что такое смерть, а уже знал. На середину подушки, мелко дрожащей над его телом, капнула слеза.

Я умерла, и во что превратилась?

Наталия отшвырнула подушку и прижала брата к себе.

— Прости. Прости меня. Мне так жаль.

— Ната... я не хочу умирать.

— Ты не умрёшь. Когда взойдёт солнце, я постараюсь найти нам еду. Потерпи немного, ладно? Я обещаю.

Несмотря на отчаянное желание жить, в ту же ночь он замёрз насмерть. Печаль её длилась недолго, облегчение — куда дольше.

Чувства — непозволительная роскошь перед лицом войны.

— Перетрясти всё! Ни одна тварь не должна ускользнуть! Кто вздумает сопротивляться — расстрелять на месте!

На четвёртой неделе изоляции всё началось снова: ещё одна волна резни.

Когда в деревню ворвались солдаты в форме Констанца, Наталия успела сбежать и спрятаться в сарае за соседним домом.

— П-пощадите, прошу вас... кхх...

Наталия слышала, как погибла та самая добрая соседка, что недавно поделилась с ней гнилой картошкой. В тот момент она лёжа в соломе, не смея дышать.

Пожалуйста, спасите.

Она сложила дрожащие руки и молила Бога — не за неё, а за себя. За свою никчемную жизнь.

Даже самая долгая ночь когда-нибудь кончается. На рассвете над деревней пронеслась последняя волна бомбёжки, и всё стихло.

Чуть позже Наталия вышла из укрытия. Она должна была первой добраться до дома той соседки. Вдруг в подвале остались какие-нибудь остатки гнилой картошки?

Есть… есть хочу…

Она брела по двору, покрытому инеем, на дрожащих, костлявых ногах.

У неё не было сил даже перекреститься и помолиться за упокой её души. Она равнодушно прошла мимо тела женщины, раскинувшегося на промёрзшей земле.

И вдруг где-то за сельским домом раздался рёв мотора.

Машина.

Наталия застыла. Это был плохой знак.

Надо спрятаться.

Машина заглохла, и вслед за этим послышались тяжёлые шаги и голоса мужчин. Предвестие куда более страшное.

— Перебрать всю округу. Если найдутся раненые или выжившие гражданские — взять живьём и привести ко мне.

Говорили на мерсийском. Но для неё, розелианки, мерсийцы уже давно не были союзниками.

Сил добежать до сарая у неё уже не было, и тогда Наталия пошла на хитрость. Она легла в лужу крови рядом с телом соседки.

Хруст.

От хруста тонкого льда у неё сердце ушло в пятки.

Топ-топ.

Десятки шагов приближались.

Наталия быстро размазала засохшую кровь по иссохшему телу и бледному лицу, затем закрыла глаза.

Господи, пусть они примут меня за труп.

Холодная кровь впитывалась в тонкую ткань и липко растекалась по коже. Мысль о том, что скоро это может быть уже её горячая кровь, пробрала до костей. Тело затряслось, будто его полоснуло лезвием.

Так меня точно раскроют. Пожалуйста… п-пожалуйста, остановись.

Наталия изо всех сил старалась унять дрожь и задержала дыхание. А шаги в тяжёлых сапогах становились громче, заглушая стук сердца.

Два сапога подошли прямо к ней. Кто-то цыкнул языком, и тут же над головой раздался раздражённый крик:

— Обнаружены две гражданские, обе мертвы!

Едва она успела выдохнуть с облегчением, как где-то вдали послышались более тяжёлые шаги. Глухой звук, отдающийся в земле, как назло, замер у неё над головой.

В повисшей тишине её сердце билось с такой силой, что казалось, каждый удар отдаётся у всех в ушах, как тиканье бомбы.

— Хм...

Кто-то наклонился совсем близко. Тёплое дыхание коснулось холодной кожи. Он разглядывал её лицо прямо в упор.

И от этой настойчивости ей стало ещё труднее дышать.

Ах…

Когда чужая рука дотронулась до шеи, она едва не выдохнула. Сильный удар сердца отозвался не только в груди — заложило уши.

— Ребёнок жив.

Пальцы, проверившие пульс, отнялись — и приговор был вынесен. Если убьют сразу, это будет удачей.

Господи… пусть убьют. Умоляю, просто убей меня.

Молитва о спасении превратилась в просьбу о немедленной смерти.

— Притворялась мёртвой рядом с трупом, да?

Тело, лежавшее на промёрзшей земле, резко дёрнули вверх. Человеческое тепло, которого она давно не чувствовала, пробрало до дрожи.

— Умная малышка. Как тебя зовут?

Смысла притворяться больше не было. Наталия открыла глаза.

— Ах...

Под полями офицерской фуражки сверкнули тёмно-синие глаза. Сдавленный вдох вырвался из груди. Мужчина, поднявший её на руки, был молодым офицером в форме Мерсии.

С того самого момента, как чужое тепло сомкнулось на ней, перед глазами вновь и вновь возникало одно и то же: этот солдат тащит её — в лес или в постель. И теперь это становилось реальностью.

— Н-не надо...

— Не бойся. Я не собираюсь тебя убивать.

Наталия ещё больше отчаялась, услышав, что её не убьют.

— Н-не надо… Просто… п-просто убейте меня… хнык...

Она надеялась, что если будет громко рыдать и умолять, её прикончат хотя бы из раздражения. Но почему же у него в глазах такая жалость?

Он снял тяжёлое шерстяное пальто, закутал в него Наталию, потом прижал её к себе и, неся на руках, отдал приказ стоящему у машины водителю:

— Немедленно в госпиталь.

Он не потащил её в постель.

Он лечил её, хотя она не была ранена. Кормил, потому что она была голодна. Одевал, потому что она была разута и раздета.

Дали ей кров, когда она осталась без дома и стал её единственной семьёй, когда она потеряла свою.

Так этот мужчина спас Наталию.

А потом убил.

— Жизель. Теперь тебя зовут Жизель Бишоп.

Дочь розельских батраков, Наталия Рудник, умерла от руки того, кто её спас.

Ангел мой, которого я встретила в аду.

Дядя…

Чем громче раздавались колокола утренней службы, тем смазаннее становилось лицо дяди. Жизель открыла глаза и увидела перед собой только мутную пелену.

Почему мне опять приснилась та первая встреча с ним?..

Она стёрла слёзы с щёк тыльной стороной ладони. С этого действия начинался каждый её день.

— Елена, просыпайся.

— Ммм… ещё пять минуточек…

Как всегда, она разбудила Елену, соседку по комнате и главную соню в пансионе.

— Доброе утро, Мэри.

— Доброе утро, Жизель.

Смыв с лица остатки сна в общем умывальнике, она вернулась в комнату и надела форму.

— Отче наш, сущий на небесах… Позаботься о душах тех, кто страдал… и храни душу и тело моего дяди.

В часовне Жизель молилась за упокой родных и за здоровье дяди. Это был её личный утренний обряд, который она выполняла перед школьными занятиями.

Скоро ли придётся с ним проститься?

До выпусного остался всего месяц, так что, наверное, пора бы попрощаться с этими утренними привычками. Но кто знает — может, даже после выпуска её утро всё так же будет начинаться со слёз.

— Ха-а-а...

Выйдя из часовни, Жизель глубоко вдохнула. Прохладный воздух майского утра остудил тревогу, тлеющую внутри.

Нет, сегодня будут хорошие новости. Обязательно. Надо торопиться.

На фоне солнечного света готические здания, обвитые плющом, казались особенно яркими. Шаги Жизель стали чуть бодрее.

— Доброе утро, Жизель.

— Доброе.

Чем ближе была цель, тем больше девочек встречалось ей на дорожке.

Все в белых блузках и тёмно-синих сарафанах. Поверх — тёмно-зелёные кардиганы с золотой вышивкой на груди.

Академия Фуллертон.

Лучший пансион в королевстве для девочек из благородных и зажиточных семей. И место, где Жизель провела четыре года, вдали от дядиной опеки.

— Жизель! Сюда!

Стоило ей войти в столовую, как сквозь общий гомон раздался голос Елены. В одно мгновение в помещении, где собрались сотни учениц, наступила тишина, будто оно опустело.

Все взгляды устремились на неё. Жизель сделала вид, что не замечает их и направилась в центр зала — к столику, где сидела Елена.

Но взгляд её всё это время был прикован к газете, которую подруга положила рядом с подносом. Она даже не взглянула на еду, сразу схватила газету и, не садясь, принялась бегло просматривать первую полосу.

Ей был нужен только один человек.

Эдвин Экклстон.

Майор армии, за именем которого звание героя тянется словно титул, и герцог, тесно связанный с королевской семьёй.

И мой дядя.

Учитывая его статус и репутацию, это имя просто обязано было стоять первым в списке.

Зная это, Жизель всё равно упрямо пробегала глазами по списку до самого конца, где значились лишь имена рядовых. И снова начинала сначала. Сколько раз она уже перечитывала его?

— Есть!

Тем временем из столовой то и дело доносились радостные возгласы — другие девчонки уже нашли в списках имена тех, кого ждали.

Жизель остановилась на последней строчке, когда это упрямство окончательно стало казаться ей глупостью. Елена осторожно спросила:

— …Нет?

Нет. И сегодня — тоже нет.

В списке пленных, возвращённых из Констанца, имени дяди не было.

Прошло уже четыре года с тех пор, как герцог Экклстон взял её под свою опеку. Ненадолго война затихла, но теперь снова началась. Он оставил Жизель в интернате и ушёл обратно на фронт.

— Жизель, ты должна хорошо учиться и ждать меня. Я обязательно вернусь и заберу тебя. Обещаю.

— О-обещайте.

С тех пор Жизель, держась за их обещание, не пропускала ни одного урока, что бы ни случилось.

Лишь один раз за три года она не пришла на уроки — в тот день, когда пришло известие, что герцог попал в плен во время операции.

— Ха-а…

Жизель тяжело вздохнула и опустилась на стул. Елена огляделась. Подростки столпились кучками в столовой, листали газету, многие уже уставились в их сторону.

Особенно те, кто с самого начала презирал Жизель, а после пленения герцога и вовсе перестал скрывать свою неприязнь. Теперь в их глазах плясало ликование.

Жалкие твари, способные находить утешение только в чужом горе.

Елена закусила губу.

Эти девицы, едва получив газету, наверняка первым делом искали не своих родных, а Экклстона — человека, к которому даже не имеют отношения.

Они вздохнули с облегчением, когда не нашли его. И теперь с упоением смотрели на отчаяние Жизель.

И точно — как только их предводительница кивнула в сторону Жизель, свита зашевелилась.

— Идут.

Елена быстро прошептала, чтобы услышала только подруга, всё ещё застывшая на месте:

— Невозмутимо. Элегантно.

Таков был их личный девиз в этой школе, превратившейся в поле боя, где они вдвоем считались врагами остальных.

Слово наделяет силой. Едва команда прозвучала, Жизель стёрла с лица следы разочарования и показала безупречную улыбку. Теперь она была воплощением невозмутимости и элегантности.

— Бишоп.

Окружив её как в построении, девочки сомкнули строй.

— Что же теперь ты будешь делать?

— Искренне надеюсь, что тебе не придётся снова жить на улице.

— Выпускница Фуллертона, ставшая уличной девкой? Боже упаси.

— Ах, только не это. Если что, можешь написать мне. У моей семьи в провинции много холостых фермеров, которым нужна жена, чтобы вспахивать землю и пасти скот.

Даже на язвительное замечание о том, что дочери батраков снова придётся пасти коров и ковыряться в грязи, Жизель лишь улыбнулась с невозмутимой грацией и спросила:

— У вашего рода ещё остались земли?

Девочка, только что потешавшаяся над «батрачкой», в ту же секунду окаменела.

— Ра… разумеется, остались…

— Остались? Правда? А я вот слышала совсем другое.

— Ты сейчас о чём…

— Говорят, из-за карточных долгов твоего братца всё имущество арестовано и ушло банку под залог. Очень переживала за тебя.

Опекун, отправляя Жизель в эту школу словно на поле боя, позаботился, чтобы у неё было оружие.

Визитка адвоката.

Для аристократов адвокат был как телохранитель у мафии.

Если учитель публично унижал её, Жизель звонила по номеру с визитки. После визита адвоката отношение педагога менялось на 180 градусов.

Если кто-то из учениц начинал притеснять её, Жизель передавала ему их имена, и вскоре адвокат приносил досье, где были расписаны уязвимые места каждой из них.

— Ты… ты что себе позволяешь?! Это клевета!

Но это не ложь, не так ли? Просто девочке сейчас страшно — стоит ей попасться, «свои» же от неё отрекутся и выгонят из стаи.

— Нет! Это неправда! Бишоп врёт!

Но «подруги» уже начали с подозрением переглядываться. Та, кто хотела загнать Жизель в угол, сама оказалась в ловушке и, видимо, уже понимала это. Жалкое зрелище.

— Лгу? Разве это не ты сейчас клевещешь? Я лишь передала слухи. Если они ложные — тем лучше.

Не «это ложь», а «если ложные».

Словно лиса, она не только ловко выкрутилась, сославшись на то, что лишь повторила услышанное, но ещё и оставила место для сомнений.

Девочка, побледневшая и трясущаяся от злости, не находила, чем парировать. Жизель с удовольствием вернула ей всё сполна.

— Но если всё же это не слухи, и ты в самом деле скоро окажешься на улице — приходи ко мне. Я не могу допустить, чтобы выпускница Фуллертона стала уличной девкой. Согласна?

И тут же добавила, как бы между прочим:

— Правда, я могу тебя не узнать, так что вот, передай это моему дворецкому.

Жизель достала из сумки перьевую ручку, нацарапала что-то на уголке газеты и протянула листок.

— Я великодушная. Оставлю для тебя местечко: будешь чистить туалеты.

На клочке газеты было нацарапано «обещание» взять ту девчонку в служанки.

Имя она нарочно написала с ошибкой — тонкое унижение, дающее понять: ты мне настолько не важна, что я даже твоего имени толком не знаю.

Та, разумеется, бумагу не взяла и отвернулась. От стыда её лицо налилось краской и напоминало лопнувший томат. То ещё зрелище.

— Что, уже сломалась? Слабачка, — цокнула Елена, наблюдая, как «разгромленное войско» позорно ретируется.

— Тепличные цветы ломаются даже от лёгкого ветерка.

— Вау, это звучало по-королевски элегантно!

Слова, может, и звучали утончённо, но то, что клокотало у неё внутри, было совсем не изящным.

Она мечтала наброситься на них с кулаками, вцепиться в волосы и засунуть головой в унитаз.

Но если она поведёт себя как взбалмошная дикарка, все пальцы укажут на её опекуна.

— Невозмутимо. Элегантно.

Таков был личный кодекс, который она соблюдала ради своего дяди.

На этот раз «невозмутимо и элегантно» означало — взять вилку и нож. Но скорость, с которой куски отправлялись в рот, была чересчур медленной даже для самой утончённой манерности.

Затянувшаяся война, наконец, подходила к концу. Между двумя странами шли переговоры о перемирии, и в числе прочего обсуждалась передача пленных.

Первые списки начали печатать в газетах три дня назад: сначала в утреннем выпуске, потом и в вечернем. Констанц присылал имена тех, кто подлежал возвращению.

Для Жизель, которая четыре года подряд выискивала имя герцога в колонках с пометкой «Погибшие», это стало и надеждой, и ударом.

— Его имени нет!

То, что раньше приносило облегчение, теперь стало синонимом отчаяния.

— Его имени снова нет…

Имя человека, давшего ей новую фамилию, отсутствовало в списках живых. Судьба её благодетеля, подарившего ей новую жизнь, оставалась неизвестной.

Ей казалось, что она жуёт землю. Жизель не доела и половины и отодвинула тарелку.

— Всё потому, что герцог — слишком крупная фигура. Он наверняка появится в последнем списке. Вот увидишь!

По дороге через внутренний двор, направляясь к классу, Елена попыталась приободрить Жизель:

— Моя теория всё больше подтверждается: его держат как козырную карту в переговорах!

Жизель без колебаний кивнула.

Глава дома Экклстонов — из некогда правящей династии, которую до сих пор неофициально встречают с должными почестями и внутри страны, и за её пределами.

Он был талантливым командиром, прославившимся выдающимися заслугами до такой степени, что уже давно носил погоны майора в то время, когда его однокурсники по военной академии лишь начинали получать звания капитанов.

Даже отложив в сторону собственные желания, объективно говоря, в словах Елены был смысл.

Разумеется, если он жив.

— Мне правда стоит податься в дипломатию или политику, — вздохнула Елена.

— Позвольте выразить почтение будущему премьер-министру от лица будущей нищенки. Только, прошу, не забудьте, кто будил вас по утрам и одалживал конспекты перед экзаменами.

— Ни за что.

— Глядя на отсутствие у вас сострадания, я вижу, что вы прирожденный политик.

— Нет. Я просто уверена: нищенкой ты не станешь. Не волнуйся, Жизель.

Жизель, которая держалась стойко всю войну, дала слабину лишь теперь, когда она подходила к концу.

И вот она сама произнесла вслух то слово, которым собиралась уязвить её та подлая стайка: нищенка.

Хотя все знали, что даже если герцог погиб, Жизель без гроша не останется. Перед отправкой на фронт он якобы в спешке переписал завещание.

Говорят, он не оставит всё наследство герцогского дома человеку, с которым его не связывает ни капли крови, но суммы там хватит, чтобы до конца жизни ни в чём себе не отказывать.

Жизель и сама это знала, но верила, что в случае его смерти останется ни с чем. Потому что для неё опекун и был всем.

Учитель по литературе имел отвратительную привычку раздавать проверенные работы в порядке успеваемости.

— Жизель Бишоп.

Теперь уже никто не удивлялся, что первой называют именно это имя. Но как бы они отреагировали, узнай, что лучшая ученица выпускного класса научилась читать и писать лишь после десяти лет?

Если бы дядя, который сам учил меня алфавиту, услышал это — точно удивился бы. Улыбнулся бы по-доброму и похвалил бы нежно, как всегда.

Жизель бережно хранила каждую работу с крупной «A» все четыре года, мечтая об этом дне.

Они не должны просто так превратиться в бессмысленную кипу бумаги…

Яркая улыбка тут же погасла.

— Свонлейк расположен на границе с Констанцем и исторически играет важную оборонительную роль…

Следующим был урок географии. Жизель мрачнела всё сильнее, пока слушала доклад одноклассника.

— Сейчас территория находится под контролем Констанца и называется Шванзее…

Родной край Жизель в этой войне перешёл в руки Констанца.

(Прим. пер. в ориге смена названий выглядит так 스완호 (Swan-ho) заменяют на 슈반호 (Schwan-ho) после оккупации. То бишь, лебединое озеро Swan Lake → Schwansee, с английского на немецкий манер).

За несколько лет численность розельцев, когда-то доходившая до нескольких тысяч, сократилась до нескольких сотен. Если бы в прошлую войну — то есть во время Свонлейкского инцидента — отряд дяди не вмешался и не остановил резню, не уцелели бы даже эти сотни.

Тогда Жизель была словно раненый щенок. Поначалу она боялась даже своего спасителя. Но разве может ребёнок не привязаться всей душой к взрослому, который дал ему еду, одежду, тёплую постель и безграничную заботу?

— Не бойся. Пока я рядом, никто тебя не тронет.

Спустя время она научилась ему улыбаться, но всё ещё вздрагивала при виде остальных солдат. Тогда дядя дал ей обещание и сдержал его.

Однако вскоре линия фронта сдвинулась, и её деревню наконец пришлось оставить.

То, что отряд дяди отправляется на запад, было естественным. Но для десятилетней сироты это стало настоящим ударом.

— А что будет со мной?

Если дядя уйдёт, никто больше не сможет её защитить. Жизель, слишком много повидавшая, теперь не могла доверять не только солдатам, но и взрослым в деревне.

— Я пойду с вами, дядя.

— Наталия, я иду на войну.

— Я знаю.

Она сказала это, прекрасно понимая, что это значит снова шагнуть на ту самую войну, из которой так отчаянно мечтала выбраться. Но ведь ад, в котором есть кто-то, кто сможет тебя защитить, всё же лучше ада, где ты совсем одна.

Однако взять с собой девочку дядя не мог. Он решил отправить её в приют в тылу. Для Жизель это было равносильно ссылке в другой ад.

— Они убьют меня.

— Больше не о чем волноваться. Никто тебя не тронет.

— Но я же розелианка!

Ослеплённая страхом смерти, Жизель решилась на безумный поступок: взяла ножницы для стрижки овец и остригла волосы коротко, как у солдат.

В тот день она надела армейскую форму мальчишки, что была ей непомерно велика и, закатав рукава и штанины, встала перед дядей.

— Наталия… зачем ты это сделала?

Жизель до сих пор не могла забыть выражение его лица в тот момент.

— Я тоже хочу быть солдатом! Смогу носить патроны и готовить еду. Прачка и швея из меня тоже хорошая!

Когда она закатала мешковатый рукав и с гордостью показала костлявую руку с исчезнувшими мышцами, эффект оказался противоположным.

— Я не умею убивать, но хорошо прячусь. Обещаю, мешать не буду.

Едва выпалив всё это на одном дыхании, Жизель тут же спросила с мольбой:

— Вы меня возьмёте, да?

Когда дядя провёл своей большой ладонью по её коротко остриженной, как у мальчишки, голове и тяжело вздохнул, Жизель решила, что это знак согласия. Но она ошиблась.

— Наталия, прости, но...

— Я сделаю всё, что вы скажете, дядя. Скажете голодать — буду голодать. Скажете убивать — буду убивать.

От отчаяния сказанные слова заставили дрогнуть взгляд дяди, всегда остававшийся спокойным. Он что-то пробормотал растерянным голосом, но до Жизель это не дошло — она ничего не слышала.

— Я сделаю что угодно. Только, пожалуйста, возьмите меня с собой!

Жизель вцепилась в подол его одежды и разрыдалась. Впервые в жизни она закатила такую истерику, даже перед погибшими родителями ей не случалось так плакать.

— Несчастное дитя... Что же мне с тобой делать?

Но дядя только гладил её, уговаривал, а слов «пойдём со мной» так и не сказал.

С этого всё и началось. Аппетит, не исчезавший даже в самые ужасные моменты, вдруг просто пропал.

Она больше ничего не могла есть. Всё, что проглатывала с трудом, организм отвергал.

— Я не голодна.

Меж суровых, холодных черт его лица ей тогда почудилась печаль.

Жизель вспоминала, как сквозь холодный взгляд и резкие черты, придававшие ему отталкивающе выражение, на неё смотрели глаза, полные грусти.

Вопреки первому впечатлению, что его сердце сделано изо льда, дядя оказался человеком тёплым и мягким.

— Ладно. Пойдём со мной.

— Спасибо, дядя! Я никогда в жизни не забуду, что вы для меня сделали!

— Но ты должна пообещать: всегда будешь слушаться меня безоговорочно. Скажу бежать — не оглядываешься, просто бежишь.

— Да, да, обещаю!

Так дядя провёл целых три месяца с десятилетним ребёнком на войне, в самом её пекле.

Теперь, оглядываясь назад, Жизель чувствовала стыд за ту историю. Но тогда ей казалось, что без него она бы не выжила.

Да и правда — скорее всего, не выжила бы. А если бы и смогла, её ждала бы жизнь, хуже смерти.

Жизнь паршивой дворняжки, которой и мечтать о таком не положено…

Весь урок Жизель не отрываясь поглаживала выгравированное на перьевой ручке имя дяди. Именно он научил её писать.

Когда я держала ручку, согретую его рукой, на сердце становилось теплее.

Кто бы мог подумать, что то тепло, которое сначала сковало её страхом, однажды пробудит в сердце Жизель весну.

Но, увы, весна оказалась недолгой.

Интересно, где же наступит конец этой зимы?

За окнами классной комнаты в воздухе кружились лепестки, но в сердце Жизель вот уже четвёртый год бушевала снежная буря.

Её замёрзшее сердце вспоминало о нём каждое мгновение повседневной жизни. Даже после урока, когда она обсуждала с учителем литературы своё будущее, мысли о дяде не покидали её.

— Ты ведь решила поступать в Кингсбридж?

— Да.

Жизель получила подтверждение о зачислении из всех пяти университетов, в которые подавала документы в прошлом году. Все они были старинными престижными вузами, и выбрать один было непросто.

Если бы дядя был здесь, я бы его спросила.

После долгих раздумий она выбрала Кингсбридж — университет с самой древней историей. Смутно вспоминалось, что когда-то дядя говорил, что в детстве мечтал учиться именно там.

— Это моя альма-матер. Выходит, скоро мисс Бишоп будет мне не ученицей, а младшей коллегой.

Учитель, всегда с особым теплом относившийся к Жизель, поправил очки и мягко улыбнулся.

— А ты уже решила, что хочешь изучать?

— Пока нет. Хочу сначала послушать разные лекции, а потом выбрать.

Специальность всё равно выбирают на втором курсе, так что обсуждать это было рано. Но учитель явно позвал её не просто так.

— А как насчёт литературы?

— Простите?

— Ты ведь знаешь, у тебя талант. А писательство — это тоже способ сделать мир чуть красивее и теплее. В твоих текстах есть такая сила.

Он похвалил её работу, ссылаясь на прошлое задание, и сказал, что в ней виден потенциал настоящего писателя или поэта.

— Если ты поделишься теми историями, что носишь внутри, мир станет добрее, разве нет?

— Спасибо за добрые слова. Я обязательно подумаю.

Это была просто вежливая ложь. Становиться писателем или поэтом она не собиралась.

Жизель знала: то, что внутри неё, не было красивым. Если поделиться этим с миром, он станет лишь отвратительнее.

В сочинении на пять страниц это можно было ещё как-то скрыть, но в большой истории — никак.

Только о дяде она могла бы написать по-настоящему красиво. Но именно эту историю она хотела сохранить только для себя.

Да и сейчас было не время размышлять о будущей специальности. Гораздо важнее был вопрос следующего месяца.

Куда я пойду после выпуска?

Осенью она должна поселиться в общежитии при университете, но до этого оставалось три пустых месяца.

Все остальные уезжали домой. Но для Жизель особняк герцога без дяди уже не был домом. Она даже не смела называть его так.

К тому же за это время у Жизель пройдёт день рождения, и она станет совершеннолетней — а значит, дядя больше не будет её опекуном. Тогда у неё и вовсе не останется уважительной причины вернуться туда.

Адвокат дяди по сей день молчал о том, что будет дальше. Похоже, решил дождаться конца войны, когда станет ясно, жив он или мёртв.

Наверное, так и ощущается чистилище.

— Что он тебе сказал? — спросила Елена по дороге в столовую, когда Жизель вышла от учителя.

— Спросил, не хочу ли я изучать литературу.

— Литературу?

Елена сморщила нос, будто проглотила что-то мерзкое. Она терпеть не могла книги.

— И ты что ответила?

— Сказала, что подумаю.

— Серьёзно?

— Нет. Ты же знаешь, я выберу что-то полезное.

Не для мира. Для дяди.

Я ведь не какая-нибудь неблагодарная пиявка, чтобы не отплатить ему за добро.

Учиться в университете без забот она могла только благодаря дяде. Оказывается, он заранее дал указания своему адвокату ещё до того, как ушёл на фронт.

«Герцог распорядился: если вы, мисс Бишоп, окончите школу до его возвращения, обучение в любом выбранном вами университете будет оплачено из его личных средств. Так что вы можете спокойно сосредоточиться на учёбе».

И это ещё не всё. Он поручил адвокату подготовиться на случай любых обстоятельств.

Если я заболею — ладно. Но зачем было думать даже о свадьбе?..

Чем больше она думала, тем сильнее пылало лицо.

Кем же мне стать, чтобы быть полезной дяде? Хоть бы и это сказал перед отъездом.

Нет. Она обязательно спросит его, когда он вернётся. Потому что он обязательно вернётся.

Но даже в вечерней газете, которую она прочла за ужином, имени Эдвина Экклстона не было.

Список сократился вдвое по сравнению с утренним. Завтра он станет ещё короче.

— Может, часок поиграем в теннис, а потом сядем за учебники?

— Давай.

— Проигравшая делает домашку за победительницу…

— Нет уж.

Они шли вдоль здания общежития, болтали, и Жизель старалась не думать ни о чём тяжёлом.

— Рудник!

Какая-то девушка сверху выкрикнула её старое имя. Она сделала вид, что не услышала, и продолжила идти, но в следующий миг…

Плюх!

Что-то пролилось прямо на Жизель.

Она моргнула, и тут же на ресницы упали холодные капли. Влага просочилась сквозь тонкий кардиган, намочила блузку и кожу — от этого по телу побежали мурашки.

Ей на голову вылили ледяную воду.

Судя по всему, на неё опрокинули целое ведро: вода струилась по толстой светлой косе до самого низа.

Подобное происходило не в первый раз.

Она — простолюдинка, причём родом из Розеля, — поступила в элитную школу для аристократии. И сделала это благодаря опеке одного из самых завидных холостяков в королевстве, главы прославленного дома, почти равного по влиянию короне.

Зависть и издёвки были вполне ожидаемы.

Именно поэтому она тщательно скрывала, что родом из Розеля. И что поступила сюда по рекомендации дяди.

Но к тому моменту Жизель уже избавилась от акцента и свободно говорила на изысканном языке верхушки Мерсии, так что в первый семестр об её происхождении знали лишь несколько преподавателей.

Но в мире не бывает тайн.

«Говорят, герцог Экклстон приютил розельскую сироту после инцидента в Свонлейке. И теперь эта сирота учится в нашей школе».

Все довольно быстро поняли, что Жизель Бишоп — та самая сирота.

С этого и начались издевательства. Кто-то разузнал её розельское имя, от которого она давно отказалась, и теперь над ней издевались, нарочно выкрикивая в коридорах «Наталия Рудник».

«Фуллертон берёт уже и батраков. Видно, совсем сдали позиции».

Говорили, что она позорит школу, но самые знатные ученицы в травле не участвовали — ведь их собственное достоинство стояло выше репутации интерната.

Такие ученицы просто игнорировали Жизель. Когда им приходилось общаться с ней на занятиях или в клубе, они были вежливы. Возможно, за её спиной кривились от отвращения, но Жизель было всё равно.

Учителя тоже относились к ней в целом доброжелательно, поскольку дядя каждый год делал крупные пожертвования от имени Жизель.

Может, кто-то из взрослых и презирал её в глубине души, но умел этого не показывать. На то они и взрослые.

А вот девушки из знатных семей, которые сами надеялись стать невестами герцога, выбирали другой способ нападок.

— Мисс Бишоп, так вы и есть та бедная сиротка, которую опекает герцог?

Они время от времени приглашали Жизель на чай или обед. С виду будто бы из вежливости, чтобы произвести хорошее впечатление на дядю, но на деле это был всего лишь способ унизить её, не марая рук.

Метод был почти всегда один и тот же.

— Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились с герцогом на фронте?

Сначала расспрашивали, как она с ним встретилась, вынуждая Жизель своими же устами озвучить собственное жалкое прошлое.

— В таких глухих горных деревушках на границе, наверное, и не знали о существовании подобных угощений?

Подавали деликатесы, которые в деревне считались редкостью, а Жизель уже ела их досыта в резиденции герцога.

— Потерять родителей в столь юном возрасте… вам, должно быть, очень тяжело.

Всю встречу смотрели на неё с жалостью, а на прощание вручали чек в качестве подаяния.

Они были уверены, что Жизель мечтает занять место герцогини, и изо всех сил старались напомнить ей о её настоящем статусе «розельской сироты».

Как будто я всерьёз метила в герцогини. Смешно. Зря беспокоятся.

Наверное, поэтому некоторые ученицы даже советовали ей уйти в монастырь. Если бы дядя, мечтавший однажды провести её к алтарю в роли отца, это услышал — он бы взбесился.

А между тем те, кто открыто травил Жизель, чаще всего принадлежали к самому низу здешней иерархии.

Выскочки, дети нуворишей или провинциальных землевладельцев без титула. Для них поступление в академию Фуллертон было одним из немногих поводов для гордости и за себя, и за свою семью.

И тут какая-то сирота, которой следовало бы побираться на улицах, получила покровителя и зашла в школу с парадного входа. Неудивительно, что у них она вызывала ненависть.

«И такие твари станут потом учителями и матерями? В таком случае, у нашего королевства весьма незавидное будущее».

Елена, дочь иностранного предпринимателя, тоже попадала под прицел, как и Жизель. Постепенно они сблизились, плечом к плечу отражая нападки.

— Вот же дьяволицы! Чёрт, а это ещё такое?!

Оказалось, на неё плеснули не просто водой. Когда Елена провела рукой по макушке Жизель, чёрная липкая тварь с глухим шлепком упала к их ногам.

Это была пиявка.

Жизель и сама почувствовала, что вода пахла чем-то тухлым.

— Быстрее вытрись.

Елена протянула ей носовой платок, но Жизель принялась вытирать не лицо, а сумку.

Как же обидно.

Эту сумку ей купил дядя, когда она поступила в школу. Четыре года Жизель берегла эту вещь так тщательно, что и не скажешь, сколько ей лет. И вот теперь она промокла насквозь.

— Когда герцог вернётся, с вашими семьями будет покончено! — Елена потрясла кулаком вверх, но в ответ донеслось насмешливое:

— Пусть для начала вернётся.

После того как объявили о возвращении пленных, всё было спокойно, но стоило появиться сомнениям в том, выживет ли дядя вообще, — началось это.

— Он вернётся, — прошипела Жизель, стискивая зубы и глядя в землю. В прошлом году на неё кидали живых пиявок. Теперь — мёртвых. Послание было очевидным.

Твоей пиявочной жизни тоже пришёл конец.

— Я не пиявка.

Я отплачу за всё, что он для меня сделал.

Она снова стиснула зубы и наклонилась.

Невозмутимо. Элегантно.

Будто произносила заклинание, она стала поднимать чёрные трупики с брусчатки. Одну за другой. Вся мокрая, как водяной дух, с которого капало прямо на землю.

— Господи, она трогает их руками!

— Какая мерзость…

Но если Елена, ругаясь на родном языке, орала наверх, то Жизель ни слова не сказала. Даже головы не подняла.

Потому что и так знала, кто это был.

Та же группа, что и утром.

Реакция — дело времени. Нужно просто дождаться подходящего момента.

Жаловаться надзирательнице или директору было бессмысленно. В этой школе учились девушки из таких влиятельных семей, что вмешиваться в их дела осмелились бы разве что ради принцессы. Всё остальное — «внутренние конфликты между ученицами».

А это значило, что в то, чем займётся Жизель, школа тоже не станет вмешиваться.

И той же ночью зачинщица, травившая Жизель, поскользнулась в душевой на мёртвой пиявке и сломала ногу.

— Это Бишоп подстроила!

Девушка утверждала, наступила на пиявку, которая упала с потолка. Но доказательства буквально утекли в слив.

— Если бы Жизель не позвала надзирательницу, ты бы до утра так и лежала на кафеле, и утром нашли бы твой труп. Так что заткнись, — огрызнулась Елена.

— Всё в порядке, Елена. Я и не ждала благодарности, — спокойно ответила Жизель.

Эта школа — утончённое поле битвы.

Если они — всего лишь сброд, не отличающийся от уличных хулиганов, то Жизель была опытным солдатом, который одним точным ударом укладывает врага, а затем вызывает санитаров.

На следующее утро в столовой стояла тишина.

Все смотрели на Жизель. Она сидела посреди зала и плакала.

Девятый список пленных, подлежащих возвращению: Майор Эдвин Фицджеральд Экклстон

Её ангел возвращался из ада живым.

Чух-чух-чух-чух.

Колёса неслись по рельсам, и монотонному стуку не было конца. Пронзительный гудок внезапно выдернул сознание, погружённое в забытьё.

Стоило Эдвину приоткрыть плотно сомкнутые веки, как его взгляд столкнулся с глазами девочки за окном.

На вид лет двенадцать–тринадцать.

Девочка, сидевшая на заборе у насыпи и махавшая рукой, казалась ровесницей Жизель.

Мимо стремительно мчащегося поезда проносились покрытые мхом крыши ферм и амбаров. Всё это напоминало ту деревню, где он впервые встретил Жизель.

Мысли сами собой вернулись к тем временам. Эдвин тут же помрачнел.

Худенькая девочка, измазанная чужой кровью, лежала рядом с трупом, притворяясь мёртвой.

Он до сих пор видел перед глазами её лицо — белое как полотно, перекошенное от ужаса. Как можно забыть тот миг, когда десятилетнему ребёнку пришлось прибегнуть к такому отчаянному трюку?

«Не надо! Пустите меня!»

Сначала она визжала и пыталась вырваться, но, стоило ему протянуть шоколад из кармана, сразу притихла.

До какой степени нужно быть голодной, чтобы страх перестал иметь значение?

Она с жадностью запихивала в рот всё, что он ей давал, но настороженный взгляд не становился мягче.

Что же с ней сделали?..

Когда он спросил, что произошло в деревне, девочка, будто у неё уже не осталось слёз, пустым взглядом спокойно рассказывала ужасы, которые в здравом уме невозможно было слушать.

Чем больше он узнавал Жизель, тем больнее становилось на сердце.

Но в какой-то момент всё изменилось.

Раньше она лишь боялась Эдвина, но со временем сама стала понемногу к нему тянуться: пряталась за углом, тайком наблюдала, а потом исподтишка подходила и начинала крутиться рядом.

Словно щенок, в котором страха столько же, сколько и одиночества.

Однажды она утащила его армейские ботинки, чтобы начистить — по-своему так пыталась поблагодарить…

«Спасибо».

Эти простые слова впервые вызвали у неё улыбку. А с того дня она начала ходить за ним хвостиком.

Иного слова, кроме как «милая», для неё тогда просто не находилось. Даже теперь, вспоминая те дни, он невольно улыбается.

Она завязывала ленточки на шеях котят, которых приютили солдаты, выпрашивала у него забавные истории и понемногу, под его защитой, снова становилась ребёнком.

Пока он наблюдал, как Жизель понемногу исцеляется, начали затягиваться и раны, что оставила на нём война.

С кадетского училища и до службы в офицерском чине он прошёл через сотни тренировок, но это была его первая настоящая война. И ужасы, с которыми он столкнулся, далеко превосходили всё, что можно было вообразить.

Он должен был оставаться хладнокровным командиром, поэтому не показывал чувств перед подчинёнными, но с каждой новой неделей войны внутри него что-то медленно умирало.

Тяжелее всего было смотреть, как гаснут дети, которые должны были сиять. Он хотел стать для них спасением, но долг солдата сделал из Эдвина соучастника.

Ребёнок, рыдавший над телом матери, погибшей при авианалёте на деревню из-за ошибочной информации, которую передал в штаб его отряд.

Тела сирот, найденные после боёв в городе.

Мальчишки-солдаты из Констанца, которых пришлось застрелить, потому что они были врагами.

Но единственным ребёнком, которого он не просто спас, а возил с собой до самого конца войны, сам о нём заботился и к которому по-настоящему привязался, была Жизель.

«Не может быть… Так ты и правда таскал с собой ребёнка по военным лагерям…»

Когда война закончилась и Эдвин привёз Жизель домой, покойный ныне брат так и не смог подобрать слов. Его потряс сам факт, что холостой мужчина, никогда не имевший детей, так уверенно обращается с ребёнком — заботится, учит, наставляет.

Но десять лет — не такой уж трудный возраст. Тем более, Жизель была послушной девочкой.

Она слушалась его всегда, кроме тех разов, когда им предстояло расстаться.

— Возьмите меня с собой.

— Нельзя. На поле боя слишком опасно.

С самого начала Эдвин хотел отправить её в приют. Но не смог.

Ребёнок, который столько голодал, что даже спал, прижав к груди банку с печеньем, теперь, глядя на аппетитное рагу перед собой, лишь безвольно лежал и не шевелился.

Та, кто раньше с такой отчаянной волей мазала себя кровью и притворялась мёртвой, теперь словно отказалась жить.

Каким же адом был для неё этот мир?..

Он хотел, чтобы она поняла: в мире есть и другие, кроме него, кто может протянуть руку помощи, не требуя ничего взамен.

Но все эти четыре года его стараний оказались тщетны — стоило ему уйти, и девочка снова попыталась отказаться от жизни.

«Дядя, пожалуйста, не уходите».

Когда его снова вызвали на фронт, Жизель сначала плакала и цеплялась, как в детстве, а потом перестала есть.

«Прошу, не уезжайте. Я хочу жить здесь, с вами».

Но в тот раз он не мог исполнить её просьбу. Как солдат, он был обязан защищать свою страну.

Раньше он забирал Жизель с собой, потому что боялся, что больше никогда её не увидит. Теперь всё было иначе.

— Я вернусь за тобой. Обещаю.

— Вы должны вернуться. Обязательно.

Так Эдвин оставил Жизель внутри безопасной ограды и ушёл.

И в аду, что длился следующие четыре года, он думал только об этом ребёнке.

После рождения дьявола слово «ад» перестало быть метафорой — даже в пыточном аду плена он держался лишь за одно: нельзя снова оставить её одну.

Как он был единственным для Жизель, так и Жизель была единственной для него.

Стоило ему вернуться в страну, как первым делом он связался с адвокатом и директором Фуллертона, чтобы узнать, как Жизель жила всё это время.

Узнав, что с ней всё было в порядке, что она с отличием поступила в престижный университет и скоро заканчивает учёбу в академии, Эдвин испытал облегчение. И даже, хоть и не имел на это права, наглое, почти стыдное чувство гордости, словно сам вырастил её, хотя не был рядом.

Но он так и не поехал её увидеть.

Точнее, не смог.

Эдвин смотрел на своё отражение в окне. Когда он прищурился, мужчина в стекле повторил за ним.

— Фуллертон. Следующая станция — Фуллертон.

Долгая борьба с собой закончилась лишь тогда, когда проводник, проходя по вагону, громко объявил станцию. Эдвин медленно закрыл глаза и глубоко вдохнул.

Сколько же ночей он провёл в раздумьях, прежде чем сесть в этот поезд?

И всё же, в конце концов, победила мысль о том, что Жизель не должна остаться одна в свой последний день в школе. Как бы там ни было, он не мог просто взять и исчезнуть из её жизни навсегда.

Наверняка сразу бросится и обнимет.

Стоило представить момент встречи, и в ушах прозвенел её звонкий голос: «Дядя!»

А вслед за ним — насмешливое эхо.

Эдвин открыл глаза и снова пристально взглянул на своё отражение в окне. Это был тот самый облик, который он знал, но мужчина усомнился: действительно ли этот холодный, острый взгляд принадлежит ему самому.

Всю дорогу в поезде он сидел в безупречно строгом костюме, а теперь снял пиджак.

Он расстегнул запонку на левом манжете и закатал безукоризненно выглаженный рукав. На свет вышло крепкое предплечье, исполосованное царапинами. Раньше там был только поблёкший рисунок четырёхлистного клевера, а теперь всё внутри от запястья до локтя было в свежих следах.

Эдвин достал из кармана пиджака перьевую ручку. Он провёл остриём по коже рядом с татуировкой, где было выбито имя «Жизель», пока не выступила кровь.

Не трогай этого ребёнка.

В следующую секунду он уже вновь был тем самым безупречно собранным мужчиной. И смотрел на своё отражение в стекле холодным, чужим взглядом, будто перед ним был посторонний человек.

Говорить, что все эти четыре года он думал только о Жизель, возможно, было самообманом.

Сегодня она в последний раз надевает школьную форму. Жизель аккуратно поправила воротник и села за стол.

— Ху-у…

Глядя на разложенный перед собой текст речи от лица класса, она невольно вздохнула.

— Нервничаете, мисс? — шутливо спросила Елена, которая сидела спиной к ней и наносила макияж.

— Нет.

Это был не нервный, а разочарованный вздох.

Ну и что с того, что её выбрали представителем выпускниц? Всё равно дядя этого не увидит.

Прошло уже двадцать дней с тех пор, как вернулся мой дядя.

Говорили, сразу по возвращении он побывал только на аудиенции у Его Величества в королевском дворце и с тех пор ни разу не покинул герцогский дом в Темплтоне, не появился ни на одном мероприятии.

На выпускной он тоже не придёт. Он даже не обещал.

Все вокруг с удовольствием судачили о том, что он до сих пор не навестил Жизель.

«Просто бросил её».

Сегодня должен приехать дворецкий из таунхауса рода Экклстонов, что в столице, чтобы перевезти её вещи — значит, её определённо не бросали.

«Может, он уже нашёл себе новую сиротку?..»

И ведь находятся же люди, которые распускают такие подлые слухи.

Хм, достаточно просто позвонить дворецкому в Темплтон, и сразу станет ясно, что это не так.

Но даже если и позвонить, услышать голос дяди всё равно было невозможно.

— Герцог заболел?

— Нет, мисс Бишоп, он не болен.

Раз уж даже не ранен, можно выдохнуть с облегчением.

Хотя... я думала, что как только он вернётся, сразу приедет ко мне в школу.

Жизель, которая была уверена, что так и будет, поникла.

— Если будешь ходить с таким мрачным лицом, кто вообще пригласит тебя свидание?

Елена подошла и начала читать нотации в том же духе, что и всегда: мол, среди гостей на выпускном наверняка будут привлекательные холостяки, и не мешало бы кого-нибудь присмотреть.

— Мне не нужен никакой партнёр для свидания.

— То есть ты всерьёз собираешься пойти сегодня на выпускной бал одна?

— Просто подойти к какому-то незнакомцу и попросить пойти с тобой на бал — это же бред. Ну кто так делает?

— А почему бы и нет? Если мужчина хоть сколько-нибудь сообразительный, то, услышав, что у тебя нет партнёра, тут же должен встать на одно колено со словами: «Позвольте оказать вам эту честь!» Ладно, давай, подними голову. Я тебя накрашу.

Жизель подняла голову и отшатнулась. Веки у Елены были цвета фингалов.

— Я... я лучше вот этим…

Она указала на самый светлый оттенок из теней, что были у Елены — персиковый.

— Так, открой глаза. Ну как?

— Не слишком ли ярко?

— Вот это?

Елена раскрыла журнал и, глядя на иллюстрации, принялась водить кистью. Жизель никак не могла избавиться от чувства, что стала живым холстом.

— А-а-ай! Это что, усики саранчи?

Когда Елена взялась за бритву и попыталась, как в журнале, проредить ей брови, Жизель сжала подруге запястье.

— Брови не трогай. Только глаза и губы.

— Как скажете, мисс. Делаю, как велено. Вот, готово. А теперь…

— На щёки? Да я как пьяница с улицы выгляжу.

— Это вообще-то сейчас самый модный макияж, бабуся Жизель.

Жизель смогла подойти к зеркалу только после того, как её облили духами с ног до головы.

Всё равно ведь нет никого, перед кем хотелось бы выглядеть красиво… Может, зря всё это...

Ей казалось, что макияж получился чересчур ярким, но времени на переделку не было. Надев шапочку и мантию, Жизель вышла из общежития.

Вопреки её настроению, погода была удивительно ясной. До начала церемонии оставалось всего минут десять, и перед актовым залом уже толпились студенты, учителя и гости.

— Простите, разрешите пройти.

Она старалась протиснуться сквозь толпу у входа, как вдруг люди начали возбуждённо переговариваться.

— О боже, эта машина...

— Ничего себе. Он ведь не говорил, что придёт.

Директор, который до этого разговаривал с родителями, поспешно поправил одежду и двинулся туда, куда были устремлены все взгляды.

— Сама королева пожаловала? Жизель, пойдём хоть посмотрим, кто там.

Жизель уже собиралась войти внутрь, но поддалась натиску любопытной Елены и пошла с ней.

— Только бы не королева… э?

Стоило им протиснуться сквозь толпу, как Жизель застыла на месте: на площади стоял роскошный седан, а герб на задней двери показался до боли знакомым.

Экклстоны? Не может быть…

Больше всего похоже на то, что приехал дядя, но в это просто не верилось.

Да он даже на приёме в королевском дворце не появился. С чего бы ему приходить на мой выпускной? Может, дворецкий заехал за вещами и перепутал актовый зал с общежитием?

Жизель поспешно попыталась придумать логичное объяснение, но в это же мгновение из машины вышел сопровождающий и с почтением открыл заднюю дверь. А следом появился молодой джентльмен с огромным букетом в руках.

Он вышел на площадь, провёл рукой по зачёсанным назад чёрным волосам, блестящим от помады, и стал окидывать взглядом собравшихся, будто кого-то искал. Все вокруг застыли и уставились на него.

Одни — из-за его громкого имени. Другие — из-за его выдающейся внешности.

А может, из-за той самой властности, которая чувствовалась в его внушительном росте и крепкой фигуре, и которую не мог скрыть даже элегантный костюм-тройка.

Какова бы ни была причина, с появлением этого мужчины воздух на школьной площади изменился, а мир Жизель перевернулся с ног на голову.

Пускай они не виделись почти полторы тысячи дней, она бы узнала его где угодно. Это был её…

— Дядя!

…самый родной человек.

Жизель рванула вперёд и крепко обняла его. Когда она подняла голову и их взгляды встретились, его глаза широко распахнулись от удивления.

Даже зрачки дрогнули, но Жизель не заметила, потому что в её собственных глазах стояли слёзы.

— Я так скучала по вам. Почему вы пришли только сейчас?

— Прости, что опоздал.

Низкий и мягкий голос дяди, как мелодия виолончели. Прохладный мятный аромат, доносящийся с его дыханием. Это было так невыносимо знакомо, так до боли желанно, что сердце затопила горячая волна облегчения.

— Не надо извиняться. Я не упрекаю вас. Это потому, что мне так, так радостно… Спасибо, что пришли на мой выпускной. Я правда… правда счастлива.

— Я обязан быть здесь.

Человек, который отказался от всех приглашений и заперся у себя, говорит, что на её выпускной просто обязан был прийти.

Когда она не смогла сдержать радость и широко улыбнулась уголками глаз и губ, у дяди заметно дрогнул кадык.

— Передо мной уже не та девочка, по которой я скучал. Пока мы не виделись, ты стала настоящей леди.

Жизель уже хотела ответить, что, несмотря на все тяготы, через которые дядя прошёл на войне, он выглядит даже лучше, чем прежде, — как вдруг...

— Простите, герцог, — послышался голос директора. — Мисс Бишоп и в самом деле вела себя как настоящая леди, как мы и учили её в Фуллертоне… но вот в один момент — вот так вот…

— А.

Жизель будто обожглась и резко отпрянула из его объятий. Лицо вспыхнуло, как от настоящего ожога.

Я вела себя как ребёнок?

Причём прямо перед огромной толпой свидетелей.

Я же ещё и закричала «Дядя»! Боже…

В порыве радости она совсем забыла, что при посторонних должна называть его «господин герцог».

И теперь, после всего этого неподобающего поведения, она ещё и умудрилась почувствовать гордость, услышав, что стала настоящей леди. До чего же бессовестно.

И всё же дядя отнёсся к Жизель по-взрослому и с такой заботой, что ей стало ещё более неловко.

— Если кто и виноват, то это я, что не предупредил о своем визите.

Жизель стояла поодаль, глядя на свои аккуратно сложенные ступни, как вдруг дядя протянул к ней руку.

Она робко положила ладонь на его — такую большую, что её собственная казалась ещё совсем детской.

Он, как в былые времена, мягко сжал её руку и слегка потянул к себе. Его тепло, такое же, как раньше, снова обволокло Жизель.

— Я просто хотел устроить сюрприз для моего маленького ангела…

Она, будто тая в этом тепле, невольно шагнула ближе, и он, словно так и должно быть, вложил её руку в сгиб своей руки.

— Наверное, я переборщил и моё озорство оказалось слишком резким?

Сейчас он смотрел на неё с такой ласковой улыбкой, что перед Жизель стоял не герцог Экклстон, а её добрый, родной дядя.

— Как достойные представители Фуллертона, мы не должны довольствоваться достигнутым, а идти навстречу новым приключениям…

Эдвин, сидевший в первом ряду среди почётных гостей, поднял взгляд на выпускницу, произносившую речь с трибуны.

Раньше он смотрел на Жизель снизу вверх только в тех редких случаях, когда она, как непослушная девчонка, забиралась на дерево. И теперь, глядя на неё, он вдруг ощутил прилив особенного чувства.

Староста, значит…

Эдвин подпер щёку рукой, погружённый в мысли.

Когда другим детям было по десять лет, и они уже заканчивали начальную школу, Жизель только училась читать и считать. Фуллертон стал её самой первой школой.

А теперь она — лучшая ученица академии. Не восхищаться и не гордиться этим было невозможно.

Это значило, что за те четыре года, что его не было рядом, она усердно старалась сама. Его тревоги, что без него она ничего не сможет, оказались полным заблуждением.

Почему же, несмотря на гордость, в сердце поселилась странная пустота?

Когда церемония закончилась, Эдвин вышел вместе с Жизель. Они встали рядом — Жизель была в академической шапочке и держала в руках свиток с дипломом — и его сопровождающий сделал несколько памятных снимков.

— Жизель, я так горжусь тобой.

— Спасибо.

Он, не задумываясь, протянул руку, чтобы потрепать её по голове, но вдруг замер.

Раньше он всегда целовал её в лоб или обнимал, когда хвалил. Но теперь казалось, что так делать уже нельзя.

Только в тот момент, когда Жизель подбежала и обняла его, Эдвин понял: он всё это время ждал увидеть ту самую четырнадцатилетнюю девочку.

Он и представить не мог, что в его объятия бросится девушка, которой идёт яркий макияж.

Девочка, которая раньше едва доставала ему до груди, теперь выросла до уровня кадыка и стала настоящей леди. С одной стороны, радовало, что она смогла вырасти такой самостоятельно, а с другой — было немного обидно, что она выросла так быстро и не стала его ждать.

Да, именно из-за этого и было так странно на душе.

Ты, наконец, встретил ту, кто искупит твою вину, и ту, кто тебя спасёт.

А теперь — веди себя как джентльмен и поприветствуй её.

— Сюда.

Только после того, как они с директором школы вежливо выпили по чашке чая, Жизель смогла показать дяде территорию.

— Здесь я жила.

Получить разрешение у надзирательницы оказалось нетрудно. Даже если это был женский кампус, для героя, которого уважала вся страна, сделали исключение.

Из комнаты Жизель уже вынесли все вещи. Ей хотелось показать ему, как она здесь жила, поэтому было немного обидно. Но одно только присутствие дяди так волновало девушку, что она не знала, куда себя деть.

Он настоящий. Мой дядя.

Смотрю, как дядя своей большой ладонью гладит стол, за которым я сидела каждый день в течение четырёх лет, и не могу поверить, что всё это происходит на самом деле.

Словно во сне…

Он выглядит точь-в-точь как четыре года назад, и это лишь сильнее усиливает ощущение нереальности происходящего.

Пусть он и выглядит немного исхудавшим после года в плену, но ведь вернулся целым и невредимым. Разве это не чудо?

— Четырёхлистный клевер вас защитил?

Он кивнул, будто это было само собой разумеющимся.

— Он не стёрся?

Жизель протянула руку — ей хотелось самой убедиться, что талисман остался на месте. Но он сразу спрятал руки за спину, словно не желая их показывать.

Я тянусь за его спину. Дядя всё время уворачивается, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.

Жизель раззадорилась и не собиралась сдаваться.

— Попалась.

— Ай.

Игра в салочки, в которой они кружили по комнате, закончилась тем, что он схватил её за нос и победил.

— Взрослая девушка играет в догонялки… Пожалуй, стоит потребовать у директора возврат за обучение.

Выглядело так, будто он отчитывает озорную девчонку, но ведь на самом деле эту шалость устроил именно дядя. Его тёплый, смеющийся взгляд был точь-в-точь таким же, каким он смотрел на Жизель, когда поддразнивал её в детстве.

Жизель почувствовала облегчение, будто вернулась в те беззаботные времена, и задала ему тот же вопрос, что и сразу после окончания войны.

— Дядя, а теперь мы куда?

Вопрос дерзкий: я нисколько не сомневаюсь, что поеду с ним.

Ведь тогда дядя приютил такую же дерзкую сироту.

Я и на этот раз надеюсь, что всё будет так же.

— Вечером, наверное, будет поезд до Темплтона.

Жизель надеялась, что он сразу отвезёт её в поместье, но, похоже, дядя думал о другом, потому что переспросил:

— А бал?

Сегодня вечером в столице Ричмонде, недалеко от Фуллертона, должен пройти выпускной бал.

Ученицам впервые официально разрешалось прийти с партнёром, — важный момент, когда девочку признавали девушкой.

«Начало в восемь вечера, в Эмхерст-холле. Конечно, у вас, герцог, наверняка уже всё расписано… Но если вдруг появится свободная минутка…»

Директор совсем недавно подходил к нему и тоже просил присутствовать на вечере, добавив, что среди опекунов будет много влиятельных гостей — удобный повод встретиться и обменяться приветствиями после долгого перерыва.

Я ведь тоже давно его не видела. У меня тоже накопилось столько всего, что хочется рассказать.

Жизель не хотела, чтобы у неё отнимали дядю.

Она присела рядом, прислонившись к столу, у которого стоял он. Его строгие брюки были в тон её школьной юбке, будто так и задумано. Вот так бы и сесть рядом в поезде — будет совершенно идеально.

— Я не хочу идти. У меня даже пары нет.

— Правда?

— Угу.

— Почему?

— …Потому что я ни с кем не знакома.

— Как это?

— Это же школа для девочек.

— А за пределами школы? Разве ученики не встречаются тайком, в обход взрослых?

— Я таким не занимаюсь.

— Жизель, ты ведь не делаешь ничего плохого. Не нужно так отчаянно это скрывать. Я же не какой-нибудь старомодный зануда.

— А я старомодная зануда, так что ни с кем не встречалась.

Дядя тихо рассмеялся, но уже в следующую секунду в его глазах возникло лёгкое недоумение.

Почему у тебя никого нет?

Жизель почему-то почувствовала себя несправедливо обвинённой и с лёгкой обидой ответила, надув губы:

— Я была сосредоточена на учёбе.

— Молодец.

Дядя хвалит меня. И, как раньше, гладит по голове.

Но в тот миг, когда его пальцы, скользнув по волосам, проникли сквозь пряди и коснулись затылка, — то волнение, которое ощутила Жизель, уже не было таким, как в детстве.

А может быть, и это тоже напоминает что-то из прошлого.

— Ах, точно! Мой табель! Я же положила его в вещи… Я потом вам покажу…

Смущённая Жизель заговорила сбивчиво и торопливо, а дядя тем временем пристально смотрел ей прямо на губы.

— П-почему вы так смотрите?

— Такое чувство, будто ты это уже не раз делала.

Жизель решила, что он намекает на свидания, и вспыхнула.

— Я же сказала, я ни с кем не встречалась!

Оказалось, он говорил о косметике.

— А, э-это… Соседка по комнате накрасила. Я вообще редко крашусь…

Наверняка выглядела глупо в его глазах. Будто ребёнок, стащивший у мамы помаду.

Она потянулась за платком, собираясь стереть помаду с губ, но дядя перехватил движение, заслонив ей рот тыльной стороной ладони.

— Не стирай. Тебе идёт.

— Правда? …Спасибо.

Жизель вдруг почувствовала неожиданную благодарность к Елене, которая её накрасила.

А почему так жарко-то вдруг?

Она прижала платок к разгорячённому лицу и стала обмахиваться. Дядя, наблюдая за ней, мягко улыбнулся, прищурившись, а затем вернулся к теме, которую Жизель уже считала закрытой.

— В любом случае, если у тебя появится парень — не скрывай. Я смогу сразу понять, хороший он или нет.

— Если появится, первым делом представлю его вам. Нет, даже раньше — сначала спрошу у вас разрешения встречаться.

— Не нужно у меня разрешения спрашивать.

Он с неловкой улыбкой покачал головой, но тут же снова с хитрецой повторил:

— Так что, у тебя правда нет партнёра на бал?

Как будто всё это время он выманивал признание.

— Говорю же, нет!

Жизель воскликнула с возмущением, а он лишь засмеялся той самой своей старой, дразнящей улыбкой. Жизель почувствовала себя маленькой девочкой и с детским упрямством принялась упрашивать.

— Я бы лучше с вами осталась… чем на этот бал…

— Никто ведь не запрещает сделать и то и другое.

Он поднялся, стёр с лица озорство, и, как галантный кавалер, протянул ей руку. У Жизель екнуло сердце.

— То есть… вы хотите стать моим…

— Примерю снова на себя роль опекуна.

— А…

Что я вообще себе напридумывала.

Жизель вспыхнула так, что обмахивание платочком уже не спасало.

Что со мной?

Просто потому что мы давно не виделись. Да. Только поэтому.

— Принеси пепельницу.

— Пепельницу… сэр?

Дворецкий таунхауса, хоть и отчётливо расслышал приказ герцога, не мог не переспросить — ему самому показалось, что это глупо. Но у него и правда не было другого выхода: в гостиной, кроме хозяина, не было ни души.

Герцог не курит.

Эдвин Экклстон с таким отвращением относился к истории мужчин своего рода, погрязших в разврате, что в итоге наложил запрет на всякое удовольствие и для себя.

Он был настолько аскетичен, что даже к сигарам — удовольствию, которое скорее можно было назвать вкусовым предпочтением, чем пороком — никогда в жизни не прикасался.

Разумеется, управляющий поместьем в Темплтоне предупредил его, что герцог может показаться не таким, как прежде.

Так вот оно что, сигары?

После войны солдаты меняются — это не редкость.

Видимо, начал курить на фронте, чтобы снять напряжение, а теперь вошло в привычку.

Дворецкий ошибся, приняв это за вероятную перемену вкусов.

— Вот, пожалуйста.

Он поставил пепельницу из чёрного оникса на кофейный столик и отошёл. Эдвин кивнул и жестом указал на дверь.

Только оставшись один, он вынул из внутреннего кармана портсигар.

Достал сигару, аккуратно отрезал край, зажал в зубах. Поднёс огонь, вдохнул и сразу нахмурился.

Мерзость.

Сигары были не в его вкусе. Они нравились тому.

Тот, кто поселился у него в голове, как паразит, но при этом умудрялся быть ужасно разборчивым: признавал только одну марку сигар из Констанца.

Эдвин снял с сигары бумажную ленту с логотипом бренда и бросил в пепельницу. На ней ярко блестела надпись на языке вражеской державы и вскоре от неё осталась лишь горстка пепла.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не потушить эту проклятую сигару прямо сейчас, но всё же снова беру её в рот.

Это взятка. Порой хватает нескольких затяжек, чтобы он затих.

Эдвин глубоко вдохнул ещё раз и зажмурился.

А может, он наслаждается не самим дымом, а тем, как Эдвина передёргивает от отвращения.

Нравится мне или нет, я иду тебе навстречу. Так что и ты сотрудничай.

Ответа не последовало. И не могло последовать.

И всё же, несмотря на всё это, Эдвин продолжал настойчиво его уговаривать.

Пожалуйста, только сегодня вечером.

— Я бы лучше с вами осталась… чем на этот бал…

— Никто ведь не запрещает сделать и то и другое.

Очарование той самой девочки, с которой он наконец встретился вновь, заставило его забыть обо всём. Лишь когда с уст уже слетело предложение, продиктованное сердцем, разум с опозданием подал сигнал тревоги.

Нет гарантии, что он будет сидеть сложа руки.

Но в тот самый миг в глазах Жизель вспыхнуло безмерное ожидание. Он не мог позволить, чтобы надежда, которую столько лет лелеяла девочка, ждавшая лишь его, обернулась разочарованием.

Да, это главная, но вовсе не единственная причина, по которой я решаю появиться на балу.

— Как прошла школьная жизнь?

— Было очень весело.

Врёт.

Эдвин, сам прошедший через ад кадетской школы, знал лучше любого другого: жизнь в интернате ничем не отличается от армии.

В таком обществе, где иерархия жёстко установлена, нужно уметь выживать.

А главным критерием для определения места в этой иерархии среди детей был социальный статус родителей. Но у сироты Жизель был лишь опекун.

И пусть Эдвин стоял на самой вершине пирамиды власти, его влияние могло поднять её разве что на пару ступеней.

— Видела, как она вцепилась в него, будто пиявка?

— Не знаю, кто станет герцогиней, но надо бы сначала отцепить пиявку.

Шёпот, пробившийся сквозь толпу, заполнившую актовый зал и достигший его ушей, был тому доказательством.

Люди верили: если родство по крови не прервётся никогда, то от покровительства могут отказаться в любой момент. Особенно если этот покровитель может умереть завтра на поле боя.

Бал был его последним шансом показать всем, что он действительно относится к Жизель как к дочери. Последней возможностью поднять её место в глазах однокурсниц.

И возможностью расчистить ей путь — теперь, когда она почти взрослая — в высшее общество.

— Так что хотя бы на этот раз, помоги мне.

— Что?

Услышав издалека голос Жизель, Эдвин поднял голову. Он доносился из-за закрытой двери.

— Простите, что вы сказали?

Похоже, он так погрузился в мысли, что даже не услышал, как она постучала.

— Минуточку.

Он положил недокуренную сигару в пепельницу и встал. Нельзя было впускать в это прокуренное, пропахшее гарью помещение ребёнка с чувствительными лёгкими.

— Ты уже собра…

Но, открыв дверь, Эдвин не договорил.

Он ждал девочку.

Сколько бы она ни старалась играть в леди, от её пальцев всё ещё тянуло запахом луговой травы и цветочного настоя — юный, сладковатый аромат девочки окутывал её с головой.

Но перед ним стояла женщина.

В школьной форме она всё ещё выглядела ребёнком, но стоило надеть платье — и сомнения не осталось.

Более того, белое шёлковое платье Жизель следовало последним модным тенденциям: оно облегало фигуру, подчёркивая силуэт, и смело открывало спину.

«Обсуди с мисс Бишоп и подбери ей платье с украшениями».

Узнав заранее о предстоящем балу, Эдвин сам велел дворецкому в таунхаусе подготовить для Жизель наряд. Но он не ожидал, что подготовят такое.

Когда взгляд скользит по обнажённой коже, возникает ощущение, что я совершаю грех. В конце концов я так и не нахожу куда смотреть, и отвожу глаза.

— Я… странно выгляжу?

— Нет.

Не странно — и в этом вся беда. Признать, что девочка, которую я считал вечным ребёнком, становится взрослой, по-прежнему нелегко.

Для него это был не постепенный процесс, а внезапное превращение.

— Просто ты так сияешь, что у меня глаза заслезились.

Овладев собой, Эдвин с вежливостью, достойной джентльмена, протянул Жизель руку.

— Мисс Бишоп.

Ребёнку нужен взрослый, а юной леди — кавалер.

— Для меня великая честь сопровождать на балу самую ослепительную даму под этим небом.

Жизель покраснела, не ожидав такого взрослого обращения, и осторожно положила руку ему на локоть.

— И для меня честь идти рядом с самым выдающимся джентльменом на свете.

На самом деле сияет он. Меня, закутанную в белый шёлк и драгоценности, блеск не удивляет, так и должно быть. Но как получается, что даже в чёрном фраке он выглядит таким ослепительным?

Пока они шли к припаркованному у таунхауса седану, Жизель всё время украдкой смотрела на него.

Будто смотреть на дядю стало чем-то запретным.

— Господи, это же сам герцог Экклстон!

— Здесь? Нет, я точно сплю. Это сон!

Стоило им переступить порог бального зала в Эмхерст-холле, все взгляды устремились к ним. Директор, как и днём, подбежал почти бегом, чтобы поприветствовать герцога.

Атмосфера в зале напоминала королевский визит. Толпа бурлила, все радовались внезапному появлению героя. Но нашлись и те, кто, облизывая губы, тут же зашептался:

— Почему именно сюда он явился?

Первый публичный выход влиятельной фигуры всегда значим: он подаёт сигнал о намерениях и дальнейшем положении.

Именно поэтому известные персоны тщательно выбирают, где впервые появиться после долгого отсутствия.

А тут — герцог Экклстон, главная фигура среди всех, вернувшись с фронта, выбрал для первого выхода выпускной бал сироты, которую опекает.

Что он этим хочет сказать?

Пока вокруг витали самые разные догадки, представители высшего общества хлынули к Эдвину.

— Мы так рады, что вы вернулись целым и невредимым, Ваша Светлость.

— Благодарю.

— Когда стало известно, что вы уединились в особняке, мы начали волноваться, но, увидев вас сегодня, понимаем — волновались зря. Вы отлично выглядите.

— Вернувшись, я обнаружил, что рабочий стол завален делами.

— Ах, понимаю…

— Неудивительно, вы же отсутствовали почти четыре года, Ваша Светлость.

— Но всё же… разве не лучше сперва увидеться с людьми, чем сразу погружаться в работу?

Женщина средних лет, ненавязчиво вмешавшаяся в разговор и заговорившая свободно и непринуждённо, была тётей Эдвина — герцогиней Роксворт.

— Вы правы. Потому-то я и отложил всё, чтобы сегодня встретиться со всеми лично.

Он счёл, что вежливого обмена любезностями уже достаточно и пора было перейти к цели визита.

Эдвин положил ладонь поверх руки Жизель, которую она сдержанно держала у него на локте. В тот же миг внимание всех присутствующих сместилось на девушку, которая до этого стояла в стороне, будто всего лишь чья-то спутница, а не главная героиня сегодняшнего вечера.

— Позвольте представить — мисс Жизель Бишоп. Выпускница Фуллертона, окончившая академию с отличием. Осенью она начинает учёбу в Кингсбридже — тоже первой в списке.

— Ах, так это и есть та самая юная леди, которую вы, герцог, опекаете… — старый господин, взглянув на Жизель, попытался что-то сказать, но тут же осёкся.

— Сирота из Розеля.

Однако его супруга, вместо того чтобы промолчать, как подсказывал этикет, с готовностью договорила за него.

— Разве не так?

В её взгляде читалось: я же просто озвучила факт. Что в этом такого? Но Эдвин понял: это не была случайная оговорка, сказанная без злого умысла.

Он стиснул зубы. Если даже при нём эти люди позволяли себе подобное высокомерие, страшно представить, как они вели себя, когда девочку не было кому защитить.

Они должны понять: оскорбляя Жизель Бишоп, они оскорбляют самого Эдвина Экклстона.

— Эм… ну… я…

Старуха, до этого презрительно смотревшая на розельскую сироту, сжала губы в тонкую линию и замерла, наткнувшись на взгляд молодого герцога. У неё похолодело в затылке.

Военный остаётся военным. Таким взглядом и убить можно.

Но она ведь действительно розелианка…

Старуха чувствовала себя несправедливо обвинённой. Розельцы — всего лишь убогие дворняги с примесью всякой грязной крови. Ну и что, что ей повезло с хозяином — породистой она от этого не станет.

Отродье без роду и племени теперь вздумает пролезть в высшее общество?

Она была уверена: все вокруг думают точно так же, просто боятся сказать это вслух.

Неужели герцог этого не понимает?

Она всего лишь хотела намекнуть герцогу, чтобы тот знал меру: слишком уж он превозносил эту розельскую сироту. Но герцог воспринял её слова так, будто она оскорбила его собственную дочь.

А может, и вовсе его женщину.

Слухи, которые ходили с давних пор, похоже, были недалеки от правды.

Если не ради этого, то зачем тогда менять ей имя, устраивать в престижную школу и пытаться стереть её прошлое?

Эдвин ещё ничего не сказал, но обстановка в зале мгновенно накалилась. Все, затаив дыхание, покосились на старуху.

Её муж, вытирая вспотевший лоб платком, стал нервно толкать жену локтем в бок.

Извинись немедленно.

Ему не нужно было говорить это вслух — всё и так было понятно. Хоть старухе и было обидно, выбора не оставалось. Перед ней стоял не кто-нибудь, а сам Экклстон. С усилием изобразив неловкую улыбку, она попыталась загладить сказанное.

— Нет, я… Я просто хотела узнать правду. Если моя невинная реплика вас чем-то задела, прошу прощения…

Эта пожилая супружеская пара всегда отличалась высокомерием. Болтливые, да — но, сколько помнил Эдвин, прежде из уст кого-то из них звучало разве что «сожалею», но уж никак не «прошу прощения». Такое происходило впервые.

Всё развивалось даже лучше, чем он рассчитывал...

— Всё в порядке, мадам. Я действительно сирота.

То, что Жизель признается в этом вслух, не входило в его планы.

— И жизнь мне спасли, и саму меня — именно вы, милорд.

Её зрелая реакция — не принизить себя, а, наоборот, возвысить его — снова застала Эдвина врасплох.

— Они… они сказали, что я воняю, потому что я сирота, ещё и из Розеля…

В первый же год после того, как он привёз Жизель, Эдвин устроил её в ближайшую к особняку школу.

— А потом стали говорить, что я — живая игрушка, которую дядя нашёл на поле боя. Дети кидали в меня палки, велели подбирать… Я ведь не собака.

Девочка шла в школу с таким воодушевлением, но не прошло и трёх часов, как она вернулась в слезах и твёрдо заявила, что туда больше не пойдёт.

Она даже умоляла его сменить имя, чтобы не слышать, что она — сирота из Розеля.

Куда исчезла та ранимая девочка, которая всякий раз, услышав слова «сирота» или «розелианка», терялась и пыталась сбежать?

Успела стать взрослой и достаточно сильной, чтобы это больше не ранило.

— И что же мне делать, когда подобное говорит мисс Бишоп — та, кто спасла мою жизнь и судьбу? — сказал Эдвин, смягчив напряжённое лицо и подыграв Жизель.

Старый джентльмен рядом восхищённо подхватил:

— Его Светлость вырастил безупречно воспитанную леди. Мы давно знаем вас как выдающегося военачальника. Но вот что и в воспитании у вас столь редкий дар — этого я не ожидал.

— Что вы, всё наоборот. Талант — у мисс Бишоп. А я просто по счастливой случайности оказался рядом.

Хоть и не без трений, но Эдвин добился главного: все поняли, что за Жизель Бишоп стоит герцог Экклстон.

— И всё же… Первая, с кем вы решили поговорить по душам, оказалась именно эта девушка.

Герцогиня Роксворт, всё это время державшаяся в стороне, наклонилась к Эдвину и проворчала вполголоса.

— Похоже, вас с мисс Бишоп связывает нечто большее, чем принято думать.

За мягко изогнутыми глазами скрывался острый, пронзающий взгляд, требующий ответа. Требующий? А что, собственно, она пытается выяснить?

«Настоящий патриотизм — это не только сражаться на поле боя, но и заботиться о тех, кого война оставила за собой. Просто ребёнку стоит напомнить, где его место».

Когда Эдвин впервые привёл в дом сироту, тётушка была одной из немногих, кто отнёсся к этому с благосклонностью, потому что думала, что племянник хочет усыновить мальчишку.

Из-за коротких волос и удобных брюк, которые он сам велел ей носить в дороге, Жизель принимали за мальчика.

Но ребёнок, которого он привёз в особняк после окончания войны, был в юбке и в шляпке с большим бантом. И выражения лиц всех присутствующих в тот момент он до сих пор помнит.

«Так это была девочка?!»

Скандал разгорелся от семьи до всего высшего света, но вскоре утих сам собой. Да, это был не мальчик, а девочка, но и речь шла не об удочерении, а всего лишь о покровительстве.

Значит, вопросов с наследованием или преемственностью не возникнет.

— Никогда бы не подумала, что настанет день, когда мне будет жаль, что ты её не удочерил, — прошептала тётушка так, чтобы слышал только Эдвин.

И тут он понял.

Они презирали Жизель не из-за происхождения. Они остерегались её потому, что она — женщина.

Эдвин представил её сегодня как достойную молодую леди не просто так — он хотел, чтобы другие уважали её так же, как уважает он.

Но он не учёл главного: с этого момента они больше не будут видеть в ней ребёнка. В их глазах Жизель — женщина.

Он действовал, не осознавая разницы между своим восприятием и взглядами остальных, и, сам того не желая, породил неожиданное недоразумение.

Они думают, что я вижу в ребёнке, которого вырастил, женщину? Совсем с ума посходили.

Пока Жизель на минутку отлучилась, чтобы найти соседку по комнате, тётушка Эдвина, оставшись с ним наедине, спросила:

— Кто выбрал для неё белое платье? Или, точнее, стоит ли считать это чьим-то намерением?

Бессмысленная попытка уличить его в том, что наряд Жизель якобы намекает на брак. Его взгляд помрачнел от раздражения.

— Белый — это просто белый, не более.

— Вот как?

— Посмотрите вокруг. Вы считаете, в этом бальном зале только Жизель в белом платье?

— Но твоя спутница — в белом. Это уже другое.

— Она не моя спутница. Я пришёл сюда как её опекун и впредь останусь в этой роли.

Если когда-нибудь Жизель наденет белое платье с фатой, Эдвин станет тем, кто пройдёт с ней по дорожке и отпустит в конце пути.

Тем, кто проводит её к будущему мужу. А не тем, кто ждёт её там и возьмёт в жёны.

— Ты говоришь это с такой решимостью, что я почти успокоилась. Но вот это дитя не даёт мне покоя, — проговорила тётушка, глядя на Жизель, которая немного в стороне знакомилась с партнёром подруги. — Будь осторожен. Не удивлюсь, если она положит глаз на титул герцогини.

Как можно говорить такое. Эдвин стиснул зубы.

— Как вы можете так думать? Я для Жизель — как отец. Это оскорбление не только для неё, но и для меня, человека, который воспитал её как родную дочь.

— Слишком ты молод, чтобы быть ей отцом, а она — слишком взрослая, чтобы быть тебе дочерью.

Пусть она и его тётя, пусть герцогиня, занимающая почётное место на вершине светского общества — но всему есть предел.

— От ваших беспочвенных тревог до паранойи — один шаг.

— Если мои тревоги беспочвенны, докажи это поступком, не словами.

Именно в этот момент, когда Эдвин уже мысленно пропускал мимо ушей очередную фразу про список невест со всего света, составленный тётушкой, чтобы выдать его под венец в течение года...

— Рад встрече, профессор Флетчер.

Эдвин невольно обернулся, услышав знакомое имя.

Среди двух беседующих мужчин, которые находились от него в трёх шагах, было несложно понять, кто из них профессор Флетчер.

У того, что со спутанными седыми волосами, был такой вид, что белый халат подошёл бы ему куда больше, чем фрак.

Эдвин извинился перед герцогиней Роксворт и направился к пожилому незнакомцу.

— Простите за беспокойство. Вы профессор Флетчер из медицинской школы Кингсбриджа?

— Да, да, всё верно. А вы, сэр, простите, мы… не знакомы?

— Эдвин Экклстон.

— Так это вы!

Профессор хлопнул в ладоши от радости и тут же крепко сжал обеими руками руку Эдвина, которую тот протянул для рукопожатия.

— Небеса! Его Светлость сам заговорил со мной — это и честь невероятная, и вместе с тем вопиющая дерзость с моей стороны.

— Совсем нет, вы ничем меня не обидели.

— Ай-ай… Сам должен был подойти и поздороваться, но очередь из тех, кто хотел выразить вам почтение, была такой, что я только и думал, не отвлеку ли попусту столь важную особу.

— Что вы, совсем нет. Я как раз очень хотел с вами встретиться.

— Со мной?.. — профессор удивлённо распахнул глаза за круглыми линзами очков. — Уже то, что вы вообще знаете, кто я такой — само по себе честь. А то, что хотели со мной увидеться… мне кажется, я сплю.

— Вы недооцениваете себя.

Профессор Флетчер был всемирно признанным психиатром и одним из пионеров в области современной психиатрии.

— Даже я, человек совершенно несведущий, с большим интересом слежу за вашими исследованиями.

— Вот как. Удивлён, что вы, герцог, интересуетесь психиатрией.

За этим невинным замечанием не стояло никакой задней мысли, но Эдвин вдруг ощутил лёгкое беспокойство и поспешил объяснить:

— Когда командуешь солдатами на фронте, поневоле осознаёшь, что психическое здоровье ничуть не менее важно, чем физическое.

— Конечно, конечно. Всё же вы молодой командир, и мысли у вас передовые.

Профессор с удовольствием кивал, но вдруг лицо его приобрело задумчивое выражение.

— Но если говорить о моих исследованиях…

Продолжение фразы заставило Эдвина застыть.

— Вы имеете в виду расстройство множественной личности?

Герцог на миг позволил эмоциям вырваться наружу, но тут же спрятал их за вежливой улыбкой и кивнул.

— Любопытно, как вы, Ваша Светлость, заинтересовались такой темой. Неужели довелось наблюдать лично?

— Один раз.

В глазах за очками мелькнул живой огонёк.

— Это крайне редкий случай. Удивительно.

Почуяв возможность исследовать уникальный случай, профессор начал с заметной настойчивостью расспрашивать о «пациенте». Эдвин ловко уклонялся от прямых ответов, подавая всё в расплывчатой форме:

— В лагере для военнопленных один из наших офицеров проявил схожие симптомы.

Это не было ложью. К несчастью.

— Так он тоже вернулся живым?

— Да.

— Радостная весть. Ах, разумеется, жаль, что война с врагом, вторгшимся в его разум, ещё не окончена.

Все было именно так, как и предположил профессор.

— Если вдруг вашему знакомому понадобится помощь, свяжитесь со мной… — он вынул из бумажника визитку и протянул ему.

— Я передам.

Эдвин, принимая визитку, собирался закончить разговор о том военном, но профессор, уже поддавшись любопытству, не мог остановиться.

— Можете рассказать, какие у него симптомы?

— Думаю, лучше, если он сам скажет.

— Ах, конечно.

— К тому же, вам, профессор, наверняка известно куда больше любопытных случаев.

— Разумеется.

Учёный, заметив интерес к своей области, да ещё со стороны богатого и знатного человека, не мог не воодушевиться. Он принялся с пылом рассказывать о своих исследованиях.

— Как видно из разнообразия случаев, причины, симптомы и прогнозы сильно различаются, и многое в этой области всё ещё покрыто завесой неизвестности.

— Понимаю.

— Поэтому диагноз поставить трудно, и ошибок бывает много.

— А случаи полного выздоровления встречаются?

Улыбка, не сходившая с лица профессора во время разговора, мгновенно поблекла.

— По правде говоря, крайне редко. Среди психических заболеваний это одно из самых неблагоприятных в плане прогноза.

— Вот как.

— Хотя… лет десять назад у одного из моих пациентов, к счастью, лечение оказалось очень успешным…

Ненавязчиво. Скрытно. Скрываясь под маской интеллектуального любопытства, Эдвин вдруг заметил кое-что.

— Тогда я использовал метод лечения, основанный на…

— Простите, профессор, у меня возникло неотложное дело. Могу я услышать вашу историю в другой раз?

— Ах, я, видно, слишком долго вас задержал.

— Наоборот, мне стоит извиниться. Хотелось бы как-нибудь отдельно встретиться и подробно обсудить. Я свяжусь с вами.

— Да, милорд. Буду ждать.

Как только Эдвин оборвал разговор, он без колебаний пересёк танцпол, где кружились пары, и направился в противоположную сторону.

— Ой!

Чуть задержись он, Жизель успела бы попробовать шампанское, которое только что взяла у официанта.

— Алкоголь тебе пока нельзя.

— Но ведь…

— Нельзя значит нельзя.

Когда он строго пресёк её, Жизель обиженно надула губы. В такие моменты она выглядела как настоящий ребёнок. Поэтому о шампанском не могло быть и речи.

Эдвин осушил бокал, затем кивнул в сторону танцпола.

— Прекрасная мисс Жизель, раз уж вы пришли на бал, не лучше ли блеснуть в танце в новом платье, чем выставлять себя пьянчужкой?

— Вы предлагаете мне танцевать одной?

Жизель всё ещё сердилась из-за отобранного шампанского и, скрестив руки, прислонилась к стене и ответила с надутым видом.

— Ни один кавалер не пригласил?

— Нет.

Не может быть.

Настоящий опекун обязан не спускать глаз с ребёнка ни на миг. Эдвин, даже разговаривая с профессором Флетчером, краем взгляда всё время следил за Жизель.

Молодые люди один за другим подходили к ней, заговаривали, но Жизель всех вежливо отсылала и продолжала стоять у стены как тихая недотрога.

Прим. пер. В корейском часто используют термин, заимствованный из английского «월플라워» (wallflower). Это буквально транслитерация. Дальше из вики: желтушник (англ. wallflower) — это человек с интровертным типом личности или, в более крайних случаях, с социальной тревожностью. Такие люди посещают вечеринки и общественные собрания, но обычно дистанцируется от толпы и активно избегают внимания. Они также могут быть общительны с друзьями, но не с незнакомцами.

Само название происходит от одноимённого растения, которое очень часто растёт у стен или в трещинах в стенах. «Желтушники» могут тихо стоять у стены и просто наблюдать за другими на общественном собрании, совершенно не вмешиваясь.

— Кто бы подошёл на роль кавалера…

Эдвин оглядел зал в поисках знакомых юношей.

Без пары. Не старше двадцати двух. С хорошими манерами, характером и внешностью.

Отбирая по этим признакам, он понял, что не остаётся никого.

Неловко.

Простоять в тени на выпускном балу — позор.

Раз уж я опекун, выходит, именно мне стоит составить ей пару?

В зале и отцы, и братья танцевали со студентками, так что танец с опекуном не выглядел бы странно.

И всё же…

В голове поднялся шум.

— Знаете, дядя…

Пока он присматривал ей партнёра, Жизель неожиданно заговорила.

— Первый танец я бы…

Она нерешительно посмотрела ему в глаза. Тем самым взглядом, каким смотрела на Эдвина, когда чего-то хотела. Он и без слов понимал, чего она ждёт.

Первый танец я хочу станцевать с вами, дядя.

Сквозь гул в голове пробилась одна мысль.

Я буду жалеть, если ты не потанцуешь.

Эдвин уже хотел протянуть руку, но замер.

Однако… однако…

Другие мысли заглушили этот порыв.

Так они и остались: она не договорила, он не протянул руки, оба колебались.

— Простите.

К Жизель подошёл незнакомец, на вид лет двадцати, и обратился прямо к ней.

Вряд ли он счёл своё вмешательство невежливым: со стороны казалось, что они с Эдвином ничем не заняты.

Как и ожидалось, юноша пригласил Жизель на танец, а Эдвин, сам не заметив как, подтолкнул её вперёд.

Жизель взяла незнакомца за руку, шагнула к танцполу, но, резко обернувшись, надула щёки. Эдвин невольно усмехнулся.

Какой же она всё-таки ребёнок.

Нет ничего необычного в танце опекуна и подопечной, но он так и не решился протянуть руку Жизель… Почему?

«Никогда бы не подумала, что настанет день, когда мне будет жаль, что ты её не удочерил».

Виной тому были многочисленные взгляды, которые не видели в Жизель ребёнка.

Их совместный танец лишь подольёт масла в огонь ненужных подозрений.

Для девушки, едва вступающей в свет, грязные слухи стали бы язвой, а для злых языков — прекрасным предлогом, чтобы её очернить.

Значит, решение было разумным.

Эдвин скрестил руки и встал у стены там, где недавно стояла Жизель. Он наблюдал, как она кружится в танце с другим.

Женщины подходили и заговаривали с ним, но он прятался за удобными предлогами, и, пожалуй, настоящей тихоней-недотрогой этого вечера оказался сам Эдвин Экклстон.

Его безучастное лицо вдруг дрогнуло. Рука кавалера на миг соскользнула с талии Жизель, а когда вернулась — обвила её спину. Он коснулся голой кожи.

Как этот щенок посмел…

Жизель тут же остановилась и что-то сказала ему, юноша извинился. Больше ничего неподобающего не произошло.

Раз сразу убрал руку, значит, вышло случайно. Но Эдвин уже вычеркнул этого типа.

Ещё днём он сказал, что Жизель свободна сама выбирать, с кем быть. И уже нарушил своё же слово.

Может, я и вправду слишком остро реагирую.

Но нервы всё равно были натянуты, и он не спускал с них глаз.

Для военного любимая женщина — талисман удачи.

Мужской голос в голове начал шептать песню врага на языке противника.

Любимая Жизель, если ты меня дождёшься, я вернусь к тебе.

Когда в солдатской песне хельгайцев даже имя возлюбленной заменили на Жизель, Эдвин отвернулся.

Что за детские капризы.

Он уже не мог досмотреть танец Жизель до конца. Нужно было остановить хозяина коварного шёпота, прежде чем тот овладеет не только его мыслями, но и телом.

Дяди нигде нет.

Обойдя залы и коридоры Эмхерст-холла, Жизель наконец нашла его в галерее висячего сада.

Высокий мужчина стоял, привалившись к колонне между арками. Если бы не свет луны, она и не узнала бы дядю.

Всё из-за предмета в его пальцах, совсем не свойственного ему.

— Дядя, вы курите? С каких это пор?

Она появилась неожиданно и спросила напрямик. Дядя, будто застуканный за чем-то запретным, неловко выпрямился.

Жизель смотрела во все глаза, как он тушит сигару в пепельнице, стоявшей в галерее.

«Мне нужно сказать тебе одну вещь».

Вдруг вспомнились его слова перед тем, как они вошли в Эмхерст-холл.

Если он поведёт себя странно или покажется чужим, нужно немедленно убежать и позвать его адъютанта, мистера Лойса. И ещё…

«Если я скажу бежать — беги без оглядки».

Такие наставления он давал ей на войне. Но война-то кончилась.

Даже во время войны ей ни разу не пришлось бежать, как он велел. В спокойном центре большого города и подавно такого не случится.

Интересно, он понимает, что такими заявлениями только усиливает подозрения?

Дядя, каким знала его Жизель, держался подальше не только от женщин, но даже от лёгких удовольствий вроде алкоголя или табака.

А сейчас из этих аскетичных губ тянулся тонкий сизый дым. Она зачарованно смотрела и спросила:

— Вы сейчас совсем другой. Может, самое время убежать и позвать мистера Лойса?

Дядя усмехнулся.

— Бежать не нужно, но ближе не подходи.

— Почему?

— У тебя слабые бронхи.

Всего раз в детстве простыла, а он до сих пор об этом твердит.

Эту ворчливую реплику Жизель так и не озвучила.

Жизель, с ранних лет закалённую заботой о детях и работой на ферме, дядя считал болезненной. Она ненавидела недоразумения, но именно оно почему-то ей нравилось.

Вот почему я никогда не говорю, что вовсе не больна. Даже если меня будут продолжать считать ребёнком.

Жизель не хотела, чтобы в ней видели ребёнка, но и взрослое обращение пугало.

Ты уже выросла, пора жить самостоятельно.

Я боюсь однажды услышать это от него.

Когда Жизель станет совершеннолетней, они перестанут быть сиротой и опекуном и юридически станут посторонними людьми. Их связь, не скреплённая кровью, могла оборваться в любой момент. И дядя вполне мог оборвать её сам.

У меня ведь есть только вы, дядя.

Я хочу, чтобы дядя ошибочно думал, что я никогда не смогу жить самостоятельно.

Но человеческая душа коварна: иной раз мне становится любопытно, что значит — быть женщиной в глазах такого джентльмена.

«Для меня великая честь сопровождать на балу самую ослепительную даму под этим небом».

Сегодня я втайне ждала, что дядя будет не только обращаться со мной как со взрослой, но и возьмёт на себя роль партнёра. Но раз он так и не пригласил меня танцевать, значит, таких мыслей у него не было.

— А где же твой молодой и красивый кавалер? Зачем променяла его на скучного старика?

— Он не мой кавалер.

А дядя куда красивее. И вовсе не старый. И уж точно не скучный.

Дядя достал из внутреннего кармана маленькую жестянку и открыл её. Тёплый ветерок раннего лета принёс с собой свежий аромат мяты.

Жизель было достаточно и того, что он у неё на глазах повторил привычку, которую прежде она могла видеть лишь во сне.

Вынув два мятных драже, дядя протягивает руку. Наверное, из-за запаха табака он сохраняет дистанцию и не подходит близко.

На лице дяди расцветает улыбка, будто он смотрит на щенка, выпрашивающего лакомство. Я поспешно шагаю ближе, приоткрываю губы, и его пальцы осторожно кладут мятную конфету на кончик моего языка, после чего он отстраняется.

Вверх по языку растекается покалывание. Вторая конфета, как всегда, достается дяде.

— Этот парень, похоже, жаждал танцевать с тобой до конца бала.

— Он танцует хуже вас, так что дисквалифицирован.

— Зря я завысил твою планку.

Именно он был её первым учителем танцев.

— Тогда вина лежит на вас.

— Можно искупить её одним танцем?

Жизель округлила глаза.

Дядя собирается танцевать со мной?

Мне хочется подпрыгнуть от радости, но я едва вспоминаю уроки женских манер и заставляю себя держаться гордо.

— Очевидный убыток для меня, но на этот раз я прощаю вас, милорд.

Улыбка, с которой он смотрел на щенка, сменилась гримасой человека, которого укусил любимый пёсик.

Дядя в одно мгновение стёр это странное выражение и, изобразив спокойную улыбку, подошёл к Жизели.

— Благородство мисс Бишоп я запомню навсегда.

В тот миг, когда он наклонился, чтобы оказаться с Жизель на одном уровне, и почтительно протянул ей руку, сердце её забилось быстрее.

Так нельзя….

И всё же, зная это, я кладу ладонь в его ладонь, и дядя, крепче перехватив руку, притягивает меня к себе.

Мы прямо здесь танцуем? Я думала, вернёмся в бальный зал и станем танцевать перед всеми.

Он поймал мою вторую руку, повисшую в воздухе, и положил себе на плечо.

Тут же его ладонь обвила мою талию. Наверное, из-за того, что платье с открытой спиной, рука ложится гораздо ниже, чем в детских воспоминаниях.

Мы двигаемся в такт далёкой, едва слышной музыке, но мелодия быстро тонет в стуке сердца.

Остаётся только подчиниться уверенным, отточенным движениям дяди.

Они заскользили по длинному коридору, пересекаемому лунным светом и тенью, словно по клавишам рояля.

В темноте ей следовало бы быть внимательной, чтобы не наступить ему на ногу, но Жизель никак не могла сосредоточиться.

Всё моё внимание приковано к теплу его тела, которое я ощущаю сквозь тонкий шёлк.

— Подними голову.

— …Да.

Слова послушно сорвались с губ, но голову она подняла лишь тогда, когда они шагнули в тень.

Раскрасневшееся лицо скрывала темнота, но от пота, выступившего на ладонях, спрятанных в его руке, не уйти.

Если дядя заметит, будет так стыдно.

Что со мной?

Дядя вдруг не кажется дядей. Может, потому что запах у него другой?

От него всегда веяло свежей мятой, но сегодня запах отягощён едкой дымкой сигары.

Тяжёлый аромат давит мне на грудь, дыхание сбивается. От одышки перед глазами всё кружится.

— Ах!

И как раз в этот момент, закружившись за руку с дядей, я теряю равновесие. Подол платья путается между ногами, я спотыкаюсь о собственную ногу и валюсь назад… И дядя поспешно подхватил Жизель в свои объятия.

— А…

— …

В тот миг, когда их взгляды встретились во тьме, внезапно смолкли звуки каблуков мужчины и женщины, эхом гармонично разносившиеся по тихому коридору.

В тишине остались только их сбивчивые, прерывистые вдохи, и эта тишина казалась хрупкой, готовой разлететься от любого движения.

Жизель ощутила это слишком поздно.

Ладонь дяди лежит прямо посреди моей спины.

От места, где соприкасается разгорячённая, влажная от пота кожа, тепло волнами расходится по всему телу.

Тук-тук. Тук-тук.

Я ясно чувствую, как сердце яростно колотится, ударяясь о его ладонь. Мне странно и стыдно, я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но дядя не убирает руку.

И тут Жизель заметила, что с ним творится неладное.

Он словно был не здесь.

Он явно смотрел на Жизель, но взгляд его не был устремлён на неё. Глаза, в которых постепенно проступало что-то похожее на страх, вдруг скрылись за опущенными веками.

— …Дядя?

— Жизель, беги…

Я не разобрала слов, сорвавшихся будто сквозь сжатое горло. Я хочу переспросить, но… Рука, державшая спину, вдруг оторвалась и толкнула Жизель в плечо.

Он хочет, чтобы я ушла?

Она осторожно попятилась, всматриваясь в его бледное лицо и всё ещё закрытые глаза.

— Ах!

Но едва его ладонь отпустила, как он вновь стиснул запястье Жизель.

— Ой…

Не останавливаясь на этом, дядя резко притянул Жизель так близко, что их тела полностью соприкоснулись.

Рука снова обвила её талию, скользнула вверх по углублению вдоль позвоночника и мягко провела по обнажённой коже. Жизель вздрогнула, словно в летнюю жару её пробрал озноб.

Тук-тук. Тук-тук.

Ладонь, дойдя до лопаток, обрисовывает круги там, где моё сердце бьётся так, будто готово вырваться наружу.

Мне стыдно и страшно, хочется вырваться и убежать, но я не могу пошевелить даже кончиком пальца. Как будто он меня приковал.

— Д-дядя…

Именно в этот миг его плотно сомкнутые веки распахнулись. Синие глаза сверкнули, едва встретившись с взглядом Жизель.

Он вдохнул глубоко, как человек, очнувшийся от долгого сна, выдохнул лениво и, мечтательно улыбнувшись, не к месту произнёс приветствие:

— Привет.

— Привет.

Любимый ангел Эдвина Экклстона.

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал этот миг.

Конечно, не в том смысле, в каком ты думаешь. Наивная, ты даже не догадываешься.

Всё, что я видел, — только тюрьма, со всех сторон замкнутая серыми стенами.

Всё, что я слышал, — крики надсмотрщиков, стоны пленных и одно-единственное имя, что без конца, как заклинание, повторялось у меня в голове.

Жизель, Жизель, Жизель.

Пока другие узники взывали к возлюбленным, этот человек твердил лишь имя какой-то девчонки.

Сначала одна тесная тюрьма, а потом ещё более тесная клетка под названием «Эдвин Экклстон». Для меня, оказавшегося в двойном заточении, это превратилось в настоящую пытку.

«Я должен вернуться к ней живым. Так что оставь глупости».

Тот, кто осмелился отдавать мне приказы, вскоре поймёт.

Вернуться к своей девчонке живым — вот уж поистине глупая затея.

Раз он смог вернуться живым, значит, и я вернусь.

К тебе, Жизель Бишоп.

Неужели тебе не любопытно, почему я так жаждал встречи с ненавистной Жизель Бишоп?

Потому что меня заставляли снова и снова вспоминать твой детский, сопливый лик, и я поклялся самому себе.

— В тот день, когда я увижу это лицо…

Пальцы дяди скользнули по губам Жизель. От края до края. Жёсткие подушечки мягко сминали пухлую плоть.

Будто загипнотизированная, Жизель отдала ему свои губы и задрожала всем телом.

Плотно сжатые губы дяди вдруг разомкнулись, а влажный кончик языка медленно прошёлся по пересохшей нижней губе и исчез у неё на глазах.

В тот миг, когда заметно выступивший кадык дёрнулся, будто он сглотнул, сердце её рванулось вместе с ним.

Жизель в конце концов решила поддаться этому пугающему биению.

«Ты даже не представляешь, как долго я ждал этот миг».

Я тоже, на самом деле, ждала только этого мгновения.

Она уже почти зажмурилась, но дядя успел закрыть глаза на долю секунды раньше.

Когда он снова распахнул их, то, как ошпаренный, с испугом отдёрнул руки от Жизель и даже отступил на шаг.

— …Дядя?

— Думаю, нам пора.

— Да…

Жизель молча пошла за ним, не отрывая взгляда от его спины.

Что это было мгновение назад? И что с ним сейчас?

Забыв о размазанной помаде, она раз за разом касалась горящих губ, где ещё хранилось призрачное ощущение кончиков его пальцев.

И продолжала воображать то, чего пока так и не получила.

— Хорошо спала?

На следующее утро дядя, садясь за стол в таунхаусе, необычайно мягко приветствовал Жизель.

Я ведь так хотела услышать его утреннее приветствие. Четыре года каждое утро скучала до слёз, а теперь, когда услышала, радость оказалась не без примеси горечи.

Мой ангелочек. Мой щеночек. Моё солнышко.

После «Ты хорошо спала?» всегда шли ласковые прозвища, но сегодня — ничего.

Неужели дядя изменился… по той же причине, по которой я прошлую ночь глаз не сомкнула?

Чтобы развеять туман в голове, Жизель отказалась от предложенного горничной чая и заказала кофе.

— Мне то же самое.

От его голоса у неё моментально пропала сонливость.

Дядя ведь по утрам пьёт только чай. Кофе я видела у него в руках, когда он ночами не спал на войне.

Значит, и он не спал? Почему? Неужели…

Жизель снова захлестнуло то глупое ожидание, из-за которого она и сама ворочалась до утра. Хотя достаточно взглянуть на его скупое приветствие, чтобы понять — ждать нечего.

«Теперь мне придётся держаться от тебя подальше».

И всё равно я снова и снова возвращаюсь мыслями к прошлой ночи, к тому, что произошло после бала. Потому-то и не говорю ничего. Дядя тоже молчал, и за утренним столом стояла непривычная тишина.

— Жизель, какие у тебя планы? — спросил он так, словно ничего не произошло.

— Особых планов нет.

У меня полно свободного времени.

— А у вас, дядя?

Я с надеждой думаю, что, может, он хочет провести время со мной.

— У меня много дел в Ричмонде. Так что, если долго не увидимся, не принимай близко к сердцу.

В нежных словах стояла холодная стена. Словно он заранее прочёл её ожидания и пресёк их.

Мне становится ещё грустнее, когда вы говорите «не принимать близко к сердцу».

Мне обидно не только из-за того, что я не могу быть рядом с дядей.

Я просто хочу проводить время с вами, как в детстве…

Я ведь вовсе не с тайным умыслом спросила, но дядя, похоже, понял всё иначе и воздвиг между нами стену. Оттого обида стала ещё сильнее.

— Мне не обидно.

Жизель изо всех сил делала вид, будто ей всё равно.

— Я что, ребёнок? Я скоро стану взрослой.

— Верно.

Он залпом отпивает кофе, кадык резко вздрагивает, и на лице мелькает тень горечи. Наверное, из-за кофе.

Дядя поморщился, а потом с усилием изогнул застывшие губы в подобие улыбки и спросил:

— Так чем займёшься до начала первого семестра?

— А…

Только тут Жизель поняла: он спрашивал не о сегодняшнем дне.

Ему интересно, как я проведу три месяца, оставшиеся до Кингсбриджа.

— Даже не знаю… Не думала об этом.

Я ведь думала только о встрече с вами. На остальное времени не осталось.

— А путешествие?

— «Путешествие»? Ого, отличная идея!

— Есть место, куда тебе хотелось бы?

— Конечно! Я хочу увидеть древние руины Афона, переночевать в шатре посреди пустыни, встретить рассвет и закат, а ночью смотреть на Млечный путь. А ещё — как раньше — кататься на яхте вдоль Коста Смеральды, купить мороженое в Порто-Черво, вернуться в особняк и там долго-долго спать в гамаке. Вот это я должна обязательно сделать!

И Жизель выпалила всё сразу, не переводя дыхания. Четыре года ожидания превратились в целую кипу желаний.

— И ещё…

А ведь это только верхушка айсберга. Но дядя уже смотрел на неё так, словно был ошеломлён до глубины души. Жизель сообразила и прикусила язык.

— Ну… пока что вспомнилось только это.

Но ведь это далеко не всё. Дядя наверняка и сам понимает.

— Мисс жадина, похоже, вы долго себя сдерживали.

Дядя улыбнулся, словно видел щенка, что тянет зубами кость вдвое больше себя. Но тёплой была лишь улыбка — в оценке он оставался беспощаден.

— Спать в пустыне в палатке слишком опасно. Вычёркиваем.

— Да вы что! Я…

Жизель уже собиралась возразить, что если дядя будет рядом, то не опасно, но он продолжил, и её рот сам закрылся.

— Собери подруг, никаких юношей. Все расходы на поездку и охрану я беру на себя, за твоих подруг тоже, так что ни о чём не думай.

…Дядя хочет сказать, что сам не поедет?

Жизель была уверена: он поедет с ней. Как иначе, если все прошлые путешествия они совершали вместе.

А вы, дядя? Если вы не поедете, то и я не поеду!

Может, стоит, как в детстве, капризно настоять на своём?

Тогда дядя только умилялся её упрямым прихотям. Иногда казалось, что для него сиротские, не знающие меры капризы Жизель были настоящей радостью.

Когда ей было одиннадцать, между ними произошёл следующий разговор:

— Жизель, мой непослушный щеночек.

— Дядя, больше не называйте меня щенком, ладно?

— Почему, мой свирепый щеночек?

— Да ну вас… Я серьёзно! Хватит дразнить!

— Вот видишь, как мило ты дуешься, прямо как обиженный щенок. Но с чего вдруг тебе неприятно?

— Ребята говорят, что я — щенок, и вы подобрали меня на улице.

— Тогда смейся им в лицо так, чтобы они пожалели. Они просто завидуют. Завидуют, что ты гораздо красивее, любимее и умнее их.

— Неправда. Они сказали, что я неблагодарный щенок, которого хозяин, если надоест, снова выгонит.

— Кто так сказал.

— Нет, дядя, я передумала! Хочу быть вашим щенком. Отныне я не буду приставать к вам с просьбами, стану хорошей и послушной собачкой. И я всегда буду благодарна вам. Так что, пожалуйста, не бросайте меня.

— Жизель, я никогда тебя не брошу. И я ни разу не думал о тебе как о домашнем питомце. Но если уж ты так хочешь им быть, то пусть это будет избалованный щенок, который вечно без стеснения устраивается у хозяина на коленях и не знает, что такое благодарность.

— Почему?

— Потому что тогда я буду счастлив.

В самом деле, дядя всегда радовался, когда Жизель вела себя дерзко и нахально, как избалованный щенок.

То были не пустые слова, призванные успокоить сердце сиротки, а искренние чувства.

Но после прошлой ночи его сердце, возможно, изменилось.

— Я всё обдумаю. Но… когда вы вернётесь в Темплтон?

Вместо того чтобы уговаривать его поехать вместе, Жизель перевела разговор на другую тему.

— Не знаю. Дела могут затянуться. Хочешь вернуться в Темплтон?

— Да.

— Поедешь одна?

Он говорил: поезжай вперёд, а я приеду позже. Но в её ушах это звучало иначе.

Я когда-то читала, что ребёнок, зависящий от родителей, вынужден всё время угадывать их настроение ради выживания. Мне не хотелось называть это такими громкими и холодными словами, но со мной всё было именно так.

Жизель всегда старалась читать чувства дяди, ловила малейшие оттенки его настроения. Оттого её интуиция, когда дело касалось только его, обострилась настолько, что теперь ей и стараться не нужно — Жизель чувствовала всё бессознательно.

Дядя не собирается ехать. Он хочет отдалиться от меня.

…Вот так.

И он попытался уже дважды подряд.

— Я подумаю.

Жизель и на этот раз обезоружила его попытку теми же словами. Дядя, как всегда, с лёгкой улыбкой кивнул, но Жизель чувствовала: он обеспокоен.

Интуиция, которой не доводилось пользоваться целых четыре года, ничуть не заржавела. От это не радовало.

В столовой вновь воцарилась тишина, но в голове у неё стоял шум. Дядя какое-то время пристально смотрел на замедлившиеся от дум губы Жизель, а потом спросил:

— Плохо ешь. Не вкусно?

Причин много, но озвучить можно только одну.

— Вкусно.

Жизель перевела взгляд на горничную и дворецкого, которые с облегчением выдохнули, услышав, что еда в таунхаусе ей пришлась по вкусу.

Дядя никогда не позволял прислуживать себе за столом. Начав есть, он удалял всех слуг и звал их лишь тогда, когда действительно было нужно.

Почему же сегодня он их не отпустил?

К тому же, какое отношение к трапезе имеет личный адъютант, мистер Лойс? Почему он тоже здесь?

— Но почему тогда ешь плохо?

— Мне…

Неловко.

Жизель перед дядей делала вид, что не знает своего места, но уж перед другими она никогда не забывала о своём истинном происхождении.

Воспитана как аристократка, но ни дня ей не являлась. Я не забываю, что моё предназначение – стоять и прислуживать, а не сидеть за столом и принимать угощения.

Потому Жизель и не могла чувствовать себя спокойно, когда ей прислуживали.

— Слишком много глаз следит, неловко, еда в горло не идёт.

Жизель осторожно намекнула, что предпочла бы остаться без слуг. Как бы её ни принимали за госпожу, она всего лишь гостья, не хозяйка, и прямо требовать было бы невежливо.

— Вот как? Тогда…

Она была уверена, что дядя, как обычно, всё поймёт и отпустит людей. Но…

— Ешь спокойно, не торопясь. Желаю хорошо провести день.

Сказав это, дядя встал и вышел.

— Э…

Жизель была настолько шокирована этой совершенно неожиданной ситуацией, что не смогла сдержаться и просто изумленно раскрыла рот.

Я не это имела в виду. Дядя, вы ведь сами всё прекрасно знаете. Тогда почему? Что я сделала не так?

Если Жизель оступалась, он всегда говорил прямо и тут же поправлял её. Никогда не намекал уходом.

В таком случае, что же это?

По его спине, удаляющейся прочь, ответа не найти.

А остальные знают?

Жизель бросила взгляд на мужчин, последовавших за дядей. По растерянному виду дворецкого было ясно: он тоже ничего не понял.

А мистер Лойс… а?

Мистер Лойс же смотрел на дядю с горечью. Он знал ответ.

…Но почему он смотрит так?

Я не понимаю, почему дядя так поступил.

Но в тот самый миг, когда мистер Лойс, уловив её взгляд, смущённо улыбнулся и едва заметно кивнул, сомнения в том, что вина лежит на ней, рассеялись.

…Он жалеет меня?

По крайней мере, это означало, что Жизель не сделала ничего плохого.

Но легче мне не становится, аппетит не возвращается.

Она отложила приборы и погрузилась в раздумья.

Со вчерашней ночи дядя какой-то странный.

С того самого момента, как во время танца он отпустил меня, вдруг снова схватил и ни с того ни с сего произнёс:

«Привет. Ты даже не представляешь, как долго я ждал этот миг».

И тогда же попытался поцеловать.

Нет, может, я просто вообразила, что он хотел меня поцеловать…

«Жизель, что я сделал с тобой перед тем, как мы ушли с танцев?»

Нет, это определённо было странно.

Вчера вечером, едва они вернулись в таунхаус, дядя с необычайно серьёзным лицом усадил Жизель и задал вопрос.

Зачем он спросил?

Не поняв, Жизель переспросила:

— Вы не помните?

— Похоже, я перепил. Я мало что помню после того, как мы перестали танцевать.

Он пытался поцеловать меня из-за алкоголя? Даже не передать, насколько это нелепо и разочаровывающе.

Погоди. «Перепил»?

Но в его дыхании не чувствовалось вина. Да и, насколько ей было известно, всё, что он выпил, — один бокал шампанского, предназначавшийся Жизель.

— Вот и спрашиваю. Скажешь мне, что я сказал и что сделал?

— Ну… Вы поддержали меня, когда я споткнулась, потом зажмурились, словно у вас сильно разболелась голова…

Если подумать, может, и правда от алкоголя разболелась голова. Дядя ведь почти не пил — возможно, и одного бокала оказалось много.

Но чтобы память отшибло? Неужели он начал злоупотреблять алкоголем?

Не случайно же он велел: в случае подозрительных действий сразу бежать за мистером Лойсом. Может, всё это последствия плена. Мне стало жалко дядю.

— Потом вы снова схватили меня и сказали: «Привет».

Неожиданное приветствие, конечно, звучало странно, но не настолько, чтобы делать такое мрачное лицо.

— Когда пьян, забыть, где ты, с кем и что делаешь, — обычное дело.

— Ты стала такой взрослой, Жизель, что даже готова простить дядину оплошность. Спасибо. Но в следующий раз не прощай, а сразу беги за Лойсом. Хотя нет, правильнее будет, если я сам не стану доводить до того, что тебе придётся бежать.

Он планирует завязать с алкоголем?

Дядя резко провёл руками по лицу, потом закрыл его ладонями и тяжело вздохнул.

— Я не думаю, что от такого нужно бежать…

— Больше ничего не было?

— Вы ещё сказали, что ждали этого момента.

Едва я произнесла это, выражение его лица изменилось до неузнаваемости. Словно его охватил ужас.

Дядя чего-то боится?

Даже на поле боя, в горниле ужаса, он так не выглядел.

Почему же испугался этих слов сильнее, чем тогда, когда самолёты пронеслись над нами под вой сирен? Что в них такого страшного?

Дядя застыл, словно человек, потерявший душу под шквальным огнём, но всё же поторопил Жизель.

— А потом?

— Э… Потом вы вроде сказали, что-то про день, когда увидели моё лицо… А дальше уже пришли в себя. Сказали возвращаться. Это-то вы помните?

— И всё?

— Да.

— Я не позволил себе ничего неподобающего?

— Нет, ничего такого.

То, что он собирался её поцеловать, безусловно, было тем самым «неподобающим», но Жизель солгала.

Дядя коснулся моих губ, а затем провёл языком по своей нижней. Похоже, действительно хотел поцеловать.

Но в присутствии мистера Лойса я не могла это озвучить. А если дядя не помнит, не разумнее ли держать его в неведении?

Особенно если это была просто ошибка, допущенная в состоянии алкогольного опьянения.

И всё же даже без самого неприятного признания дядя выглядел так, будто получил удар по голове.

— Ха… глупец. Я виноват. Я тебя…

— Дядя…

Жизель хотела вновь уверить его, что поводов для самобичевания не было, но он вздохнул, поднялся и сказал:

— Жизель, прости, но мне, пожалуй, лучше лечь пораньше. Ты тоже, должно быть, устала, иди к себе и отдохни.

— Вы тоже устали из-за меня, дядя. Отдыхайте. Спасибо большое, что пришли на выпускной.

— За что ты меня благодаришь. Я должен был тебя сопровождать. Не говори, что я устал от заботы о тебе, иначе мне станет грустно.

— Дядя…

— Жизель, ты моя радость. Я счастлив, что снова вижу тебя.

Это были не пустые слова — в его взгляде ясно читалась искренность. Дядя погладил Жизель по голове и, как четыре года назад, проводил до комнаты.

— Спокойной ночи.

— И вам спокойной ночи, дядя.

И всё же почему на сердце пусто даже после его ласки?

Когда дверь закрылась, Жизель осталась стоять на месте и ясно услышала, как дядя тихо шепнул мистеру Лойсу:

— У меня нет другого выбора, кроме как держаться подальше.

Я решила, что речь идёт об алкоголе.

Но почему — от меня?

Пусть вина была не на Жизель, но причиной оставалась она.

Блуждая по коридору, Жизель в конце концов наткнулась на зеркало и встретилась взглядом с отражением.

Женщина.

Кажется, понимаю причину.

«Ты больше не та девочка, по которой я скучал. За это время ты стала совсем взрослой».

Потому что я стала женщиной.

Потому что он начал видеть во мне женщину.

Было ли вчерашнее намерение поцеловать её пьяной оплошностью или нет, отрицать одно невозможно: дядя увидел в Жизель женщину.

Ещё прошлой ночью Жизель не могла сомкнуть глаз, потому что её сердце колотилось от этой мысли.

А ведь дядя видит во мне женщину.

Женщину, которую можно поцеловать, с которой можно завести роман.

…Женщину, с которой можно остановиться на этом и не идти дальше.

Мечтать-то не грех, но вот о браке я и помыслить не смею. Так было и тогда, когда мне было тринадцать, и я ничего не понимала в жизни.

Не в первый раз Жизель почувствовала волнение рядом с дядей. Это случилось летом, когда ей исполнилось тринадцать.

Она, как и каждый год, проводила лето в особняке на холме Коста Смеральда и дремала в гамаке под деревьями во дворе.

И в тот самый обыденный, ничем не примечательный момент всё и произошло.

…А?

Жизель проснулась оттого, что её осторожно подняли на руки. В нос ударил знакомый запах лосьона после бритья.

Дядя?

Приоткрываю глаза и вижу белую льняную рубашку. Тонкая ткань становится всё более прозрачной, и под ней проступает загорелая, медная кожа дяди. Начинается ливень.

«Крепко ты заснула. Звал тебя, а ты так и не проснулась».

Жизель снова закрыла глаза, слушая голос дяди. Ей нравилось быть в его объятиях, и ничего менять не хотелось.

«Принеси что-нибудь, чем можно накрыть её».

Стоит изнуряющая жара, такая, что даже жар собственного тела невыносим, и мне приходится по пять-шесть раз в день принимать душ.

«Дрожит… должно быть, мёрзнет».

Но от жара, исходящего от дяди, меня почему-то бьёт дрожь. Точно так же, как в тот первый миг, когда он прижал меня к себе.

Только теперь эта дрожь иного рода — приятная и сладостная.

Дядя уложил Жизель на диван в гостиной и укрыл тонким покрывалом. Крупная ладонь убрала пряди, прилипшие ко лбу.

«Спокойной ночи».

Чмок.

Губы слегка коснулись того места, где прошла его рука, а затем отстранились.

Бум.

Моё сердце выпрыгивает из груди.

А дядя, не заметив, что только что украл сердце Жизель, снова развалился в кресле и вернулся к своей книге.

Всё это было частью привычной жизни.

Как и то, что дядя перенёс меня на руках, когда я не могла пошевелиться. Как и то, что перед сном он поцеловал меня в лоб и пожелал спокойной ночи.

Шшшш.

Ливень яростно барабанит, подгоняя, но вентилятор медленно вращается в своём ритме, тихонько напевая себе под нос. Все звучат каждый по своим правилам, и всё же удивительно, как их голоса складываются в гармонию…

Шорох.

И тут же эта гармония рушится от небрежного шелеста переворачиваемых страниц в руках дяди. В его свободной, уверенной небрежности слышится: именно он властелин этого пространства и времени.

Дядя властвует не только звуками, но и запахами.

Тяжёлый, влажный дух ливня рассеивается под мягким ветерком вентилятора, и на его месте воцаряется свежий запах дяди.

На лбу после поцелуя остаётся освежающий аромат мяты.

И даже терпкий запах лосьона, что долго кружит у кончика носа и заставляет меня верить, будто я всё ещё в его объятиях.

Его присутствие ощущается в звуках и запахах.

Уют.

И вот, под властью всех этих ощущений, которые я называю «уютом», проходит ленивый полдень на Коста Смеральда.

Но именно это привычное повседневное вдруг стало чужим с того летнего дня, когда мне было тринадцать.

В тот день Жизель притворилась спящей и тайком смотрела на дядю.

Длинные пальцы медленно скользят по корешку книги, сухие губы размыкаются, издавая тихий звук… и у меня пылает лицо — как тогда, когда я из любопытства нанесла на себя его одеколон.

Этот жар не проходит долго, словно я подхватила лихорадку. Говорят, любовь — это болезнь. В тринадцать я узнала, что это не просто метафора.

Так, ничего не понимающая сирота осмелилась сделать своего благородного покровителя своей первой любовью.

Но первая любовь не пережила ту зиму.

«Смерть герцога Экклстона. Предположительно — самоубийство».

Когда старший брат дяди, не оставивший наследников, свёл счёты с жизнью, титул перешёл к нему.

Вместе с герцогской короной он унаследовал и обязанность продолжить род, и потому ему пришлось отказаться от решения прожить жизнь холостяком. С той поры возле него начали виться женщины.

От дочерей других герцогских домов до великих княгинь из соседних княжеств.

Женщины, достойные стать герцогиней, казались существами совсем иного мира: источали тончайшие ароматы, сияли благородством и изяществом.

А я на их фоне была всего лишь щуплой девчонкой с молочным душком.

И при этом, начитавшись романов, воображала себя героиней, а дядю — героем, будто он охвачен ко мне неистовым влечением.

Вспоминая об этом, всегда сгораю от стыда.

Смешно же самой от себя: какое ещё «неистовое влечение»?

Вместо благородства во мне живёт лишь низкая, презренная натура. Я остаюсь дочерью батрака, из которой не выветрится деревенский дух.

Несчастной сиротой войны, на руках которой ещё держится запах земли, в которую она собственноручно уложила родителей и братьев.

Беспомощной розелианкой, готовой пригрозить, что побреет голову и умрёт, лишь бы прицепиться к властителю и выжить.

Бессердечным демоном, что из-за голода съела собственного пса.

И где тут искать женскую привлекательность?

С тех пор я поклялась: никогда больше не совершу дерзости видеть в дяде мужчину.

Но если дядя сам видит во мне женщину — разве это дерзость?

Вот почему прошлой ночью я решилась вынуть из глубины груди застарелое волнение и осторожно погладить его.

Глупо. Недальновидно.

Быть женщиной в его глазах — приносит мне не только радость.

Хлоп.

С улицы донёсся звук захлопнувшейся дверцы. Жизель неподвижно смотрела на седан, уезжавший за ограду таунхауса.

Дядя изменился. Он никогда прежде не уходил, не простившись с ней, а теперь уехал, не сказав Жизель ни слова.

Я ведь не этого хотела.

Я не хотела, чтобы дядя пожалел о том, что увидел в воспитанной им девочке женщину, и начал отдаляться.

Нет, до вчерашнего вечера я вовсе не жаждала, чтобы он снова смотрел на меня как на женщину.

Я всего лишь хотела показать ему табель. Поговорить в поезде по дороге в Темплтон о том, как я жила всё это время. Хотела, чтобы в Темплтоне мы снова жили вместе, как прежде, в тишине и покое.

Но, став женщиной, Жизель лишилась возможности исполнить даже эти скромные мечты. Казалось, только она вернула дядю и тут же потеряла его.

Если я теряю дядю только из-за того, что становлюсь женщиной…

Жизель решила: она не станет для него женщиной.

Руки на руле, глаза должны быть прикованы к дороге…

Чёрт возьми…

И всё же, хотя взгляд его был направлен на наглухо забитое шоссе, Лойс снова и снова встречался глазами с образом златовласой девушки. Он никак не мог выбросить из памяти то, как она смотрела на герцога, когда они выходили из столовой.

Она ничего не понимает, думает, что сама виновата, и не знает, как быть. Вид у неё такой жалкий, что мне даже совестно.

Надо было сказать мисс Бишоп, что она ни в чём не виновата.

Но сегодня я получил приказ: отныне не сводить глаз с Его Светлости ни на минуту. Да и что бы я ответил мисс Бишоп, спроси она, почему герцог держится на расстоянии?

Если бы только Его Светлость сумел выйти из столовой чуть-чуть естественнее…

Хотя, какой уж там «естественный уход» в такой ситуации? Я сам перебираю варианты, но лучшего способа так и не придумал.

Привычно взглянув в зеркало заднего вида на сидящего сзади хозяина, Лойс тут же почувствовал горечь во рту.

В конце концов, ведь больше всего страдает сам герцог: он меньше всего хотел ранить ту девочку, а всё равно ранил.

Лойс служил дому Экклстонов уже двадцать шесть лет.

Он видел, как нынешний герцог прошёл путь от мальчишки до взрослого мужчины.

Видел всю историю его ран.

Именно поэтому он знал: человек, который не раздавал своей привязанности никому, кроме собак, — уж точно не собирался дарить её людям.

«Познакомься. Это Наталия Рудник. Она будет жить здесь. Обращайся с ней как с моей гостьей».

А потом вдруг, в один день, герцог привёз из зоны боевых действий сироту.

Для всех это стало потрясением, никто не мог понять. И уж меньше всего понимал Лойс, тот, кто знал каждую страницу жизни герцога Эдвина.

Но стоило понаблюдать рядом, и я передумал.

Может статься, именно эта девочка способна спасти нашего господина.

Ведь он от природы человек с тёплой душой, только заставляет себя её прятать, и смотреть на это мучительно.

Что именно в той девочке смогло распахнуть его закрытое сердце, Лойс до сих пор не знал. Но он был искренне благодарен мисс Бишоп. И, в глубине души, не терял надежду…

Когда-нибудь вы сможете привязаться и к другим людям.

А потом влюбиться, жениться, завести детей. Может быть, однажды к вам снова вернётся слишком рано оставленная мечта? Вот на что я надеюсь.

Если бы не разразилась эта чёртова война, уже давно всё было бы так…

Теперь, когда война, казалось бы, позади, пришло время найти свою любовь, жениться, но…

«Лойс, есть кое-что, что тебе нужно знать обо мне».

Герцог по-прежнему в одиночку ведёт эту проклятую войну.

«Мне придётся отдалиться от единственного человека, к которому я успел привязаться…»

Лойсу, который тщетно пытался избавиться от горечи во рту, вдруг пришла в голову хорошая идея.

— Милорд, не хотите на обратном пути заглянуть в универмаг?

— Отличная мысль.

Вопроса «зачем?» не последовало. Герцог заходил в универмаг только ради подарков для мисс Бишоп, так что уточнять не имело смысла.

— Ах да, пора и подарок на день рождения приготовить.

Лицо герцога в зеркале заднего вида заметно просветлело, и Лойс успел порадоваться, но ненадолго: тот снова прищурился, словно чем-то озадаченный.

— Что-то случилось, милорд?

— Что дарят девушке, которая вот-вот станет студенткой?

Так вот что его мучает. Лойс широко улыбнулся, так что очки чуть не съехали на лоб.

— Не беспокойтесь, я прекрасно в этом разбираюсь.

— А, верно, твоя дочь тоже студентка. Можно спросить, что ты подарил ей на поступление?

— Лучший подарок для девушки, только начавшей цвести, — сверхлёгкая сверхскоростная модель 38 от «Вента».

— …Револьвер?

— Если какой-нибудь хмырь начнёт приставать — пиф!

Лойс сделал вид, будто стреляет в окно, а потом дунул на кончик пальца, словно сгоняя дым с дула. Эдвин невольно рассмеялся, забыв на миг о своих тревогах.

— Дарить подарки, думаю, не опасно. А вот совместный отпуск — да.

Радость длилась недолго.

— Она ведь не получит того, чего на самом деле хочет.

Древние руины Афона, ночёвка в пустыне, лето на Коста-Смеральде… Жизель мечтала разделить всё это с ним.

Даже то, что она вдруг захотела поехать в Темплтон, означало лишь одно — она хотела быть рядом с ним.

Он тоже этого хотел. Но не мог поступить иначе.

— Я должен стать плохим дядей. Если не хочу быть омерзительным, — пробормотал себе под нос Эдвин.

— Вы не плохой. Всё это вы делаете ради мисс Бишоп. Так что не корите себя.

— Корить себя я обязан. С самого начала не должен был идти на выпускной. Глупец.

Он словно собственными руками отдал ангела в жертву дьяволу.

— Если бы не пошли, жалели бы об этом. Да и мисс Бишоп места бы себе не нашла от тоски. Вчера она так сияла, когда подбежала к вам и обняла… я сам растрогался. А ещё…

Лойс, будто кто-то мог подслушать их двоих в машине, понизил голос и бросил взгляд исподтишка:

— …он же только на миг появился, и ничего не случилось, правда?

Правда ли ничего?

Есть одна деталь, о которой Лойс не знает.

Эдвин посмотрел на кончик большого пальца правой руки. Сейчас он чистый, а прошлой ночью был красным.

Цвета её губ…

Помаду с её нижней губы стёр я. Нет, не я — тот дьявол.

Повезло, что на моих губах ничего не осталось.

Значит, до поцелуя не дошло. Но даже так, дотрагиваться до губ, пока помада не стёрлась, — явное бесстыдство.

«Нет. Ничего такого неподобающего».

Зачем Жизель соврала?

Неужели просто не сочла это за бесстыдство? Нет. Скорее, поняла и потому промолчала.

Ведь я её единственная семья. Скажи она правду, рискует лишиться этой семьи. Потому и скрыла.

Так она и дальше станет утаивать более ужасные вещи.

Она из тех, кто, если любит — то без остатка. Пока дьявол носит «маску дяди», Жизель стерпит любые гнусности и ещё скажет: «Это не бесстыдство».

Это не «ничего», это катастрофа.

Теперь он не может доверять не только тому ублюдку, но и ей. Вчера ночью Эдвин принял решение.

«Мне нельзя оставаться с Жизель наедине».

Нет. Надо держать её от себя подальше.

«Вы сказали, что ждали этого мгновения…»

«…Того дня, когда увидите моё лицо…»

Герцог Экклстон, майор армии, мог встретиться почти с кем угодно. Если бы захотел, подобрался бы и к верховному главнокомандующему.

Но этот неразорвавшийся снаряд, который может рвануть в любую секунду, всё это время охотился не за сильнейшим, а за самой беззащитной девочкой.

Он понял, что у того в голове. Чтобы ударить Эдвина больнее всего, нужно коснуться Жизель.

Почему? Зачем ты так со мной?

Да какой смысл спрашивать. Мотивы не важны.

Не важно и то, что именно он замышляет сделать с Жизель. Даже если мои худшие догадки верны, знать этого я не хочу.

Всё, что важно, — не дать дьяволу коснуться моего ангела.

Твоего ангела?

Думаешь, она навсегда останется такой?

А ты сам?

Сможешь ли ты и дальше быть ангелом.

Университет Кингсбридж

Автомобиль, в котором ехал Эдвин, миновал огромные ворота с выгравированным названием университета и медленно въехал на территорию кампуса.

У Жизель не было времени осмотреть территорию, по которой она будет ходить уже этой осенью. Эдвин ещё перед выходом из машины надел кепку и тёмные очки, чтобы никто не смог его узнать.

— Мы приехали, герцог.

Машина остановилась на стоянке за медицинским факультетом. Как только Эдвин с Лойсом выбрались наружу, они сразу поспешили в здание.

— Постоянно следи за мной, чтобы я не сделал чего-нибудь необдуманного.

— Разумеется.

Они остановились перед дверью одной из лабораторий на третьем этаже. Эдвин посмотрел на часы — он пришёл на целых пятнадцать минут раньше назначенного.

Тук-тук.

Однако он не стал останавливать Лойса, когда тот постучал. Он был слишком взволнован, чтобы думать о приличиях.

— Кто там?.. Ах!

Через мгновение дверь приоткрылась, и пожилой учёный изумлённо воскликнул. Это был профессор Флетчер.

— Прошу, входите!

Профессор просиял и широко распахнул дверь. Эдвин без колебаний переступил порог и тут же извинился:

— Простите, что связался с вами так рано утром и потребовал встречи без промедления.

— Как я уже сказал по телефону, для меня это — огромная честь.

Лойс вошёл следом и прикрыл дверь. Убедившись, что в личном кабинете, стены которого сплошь были уставлены книжными полками, кроме профессора никого нет, Эдвин снял кепку и очки.

— Добро пожаловать в мою лабораторию. Хотите чего-нибудь выпить? Утро ведь… может, кофе?

— Разговор будет долгим, так что отказываться не стану.

Профессор удивлённо моргнул. Вскоре, сидя напротив герцога с чашкой кофе, он всем своим видом излучал предвкушение, ожидая узнать, о чём пойдёт речь.

Эдвин, вместо того чтобы перейти к делу, подал знак Лойсу. Тот достал из портфеля два толстых досье и разложил их на кофейном столике.

— Это…

— Соглашение о неразглашении.

Профессор Флетчер широко распахнул глаза. Мгновением раньше в их уголках ещё таилась утренняя сонная дымка — и вот от неё уже не осталось и следа.

— Я смогу рассказать вам только при условии, что вы пообещаете нигде и никому, даже анонимно, не разглашать содержание наших бесед.

— …Неужели всё настолько опасно?

— Для вас, профессор, опасности нет.

Опасность грозит только Эдвину.

Учёные всегда готовы оживлённо болтать с тем, кто проявляет интерес к их исследованиям, кто бы это ни был. Разве профессор Флетчер не доказал этого сам прошлой ночью в Амхерст-холле?

Не уверен, что ему можно доверять.

Изначально я собирался какое-то время наблюдать за профессором, притворяясь меценатом, интересующимся диссоциативным расстройством личности, но как только узнал, что дьявол в его голове охотится за Жизель, времени на сомнения больше не осталось.

Профессор Флетчер считался ведущим специалистом в этой области, а все прочие исследователи в стране были его учениками. Иного выбора просто не существовало.

Но хотя бы минимальная подстраховка всё же требовалась — именно для этого и был подготовлен договор о неразглашении.

— Ну что ж, посмотрим.

Профессор сделал глоток ещё горячего кофе, проглотил его с усилием, словно ком в горле, и лишь после этого начал читать документ.

— Хм…

На пункте, где запрещалось использовать материалы ни в диссертациях, ни в докладах на конференции, профессор с лёгким сожалением пробормотал что-то под нос, но, видно, любопытство пересилило: он ни о чём не спросил и охотно вывел размашистую подпись.

Лойс забрал подписанный профессором экземпляр. Теперь настала очередь раскрыть тайну.

— Профессор.

Эдвин поднял стоявшую перед ним чашку и смочил пересохшее горло, прежде чем признаться:

— Кажется, у меня раздвоение личности.

Профессор, уже было потянувшийся за своей чашкой, застыл. Он недоверчиво уставился на Эдвина, а потом, всё ещё не веря, спросил:

— Так тот пациент, которого вы видели в лагере для военнопленных…

— Да. Это я.

— Серьёзно?

Профессор сначала усомнился. Оно и понятно: наверняка он насмотрелся на толпы самозванцев, уверявших, что у них несколько личностей.

— Нет-нет, что я… Какой резон достопочтенному герцогу, за которым следит вся страна, выдумывать болезнь ради дополнительного внимания?

Тут же отбросив сомнения, профессор поставил чашку и, схватив лежавший на краю стола блокнот с ручкой, раскрыл его.

— Согласно договору, никаких записей делать нельзя, — остановил его Лойс.

— Ах да, верно, — профессор тут же отложил ручку, неловко улыбнувшись. — Простите. Просто слишком увлёкся. Случаи, когда болезнь проявляется уже во взрослом возрасте, крайне редки.

— Если будете соблюдать условия договора, можете спрашивать что угодно.

Профессор Флетчер посмотрел на Эдвина так, словно стоял перед роскошно сервированным столом и не знал, за что ухватиться первым. Он глубоко вздохнул и задал первый вопрос:

— Сейчас говорит ваша собственная личность, герцог?

— Да.

Специалист сразу показал себя: первый вопрос оказался далеко не таким, какой задал бы дилетант.

— Сколько всего личностей дали о себе знать?

— Одна.

— Это обнадёживает.

— Если бы вы знали, насколько она коварна и зла, вы бы так не думали. Ах… Профессор, я должен вас предупредить.

Чуть было не забыл сказать.

— Он отлично меня изображает. Когда этот тип попытается завладеть телом, я вас предупрежу, так что будьте осторожны.

Профессор, заметно напрягшись, сглотнул и спросил ещё серьёзнее:

— У этой злой личности есть имя?

— Лоренц.

Больше рассказывать нельзя. Имя слишком печально известно.

— Лоренц… Хм…

Одного только не мерсийского имени хватило, чтобы профессор уловил некую важную черту его личности.

— Тогда расскажите мне, когда и как появился Лоренц.

— Примерно через месяц после того, как я попал в лагерь для военнопленных, начали происходить странные вещи.

Я стал терять время. Опомнюсь — а прошло от силы час, а то и целый день.

И при этом не было ощущения, что я терял сознание. Думал, просто уставал и засыпал…

— Сослуживцы, с которыми я делил камеру, говорили, что всё это время я был бодр. Сначала подумал, что у меня лунатизм, но оказалось, и это не так.

— Как вы поняли, что это не лунатизм?

— Они утверждали, что я делал то, чего делать не стал бы.

— Что именно?

— Утверждал охранникам на констанцском, что я из Констанца.

Я — командир 3-й истребительной эскадры Констанцских ВВС, майор Лоренц фон Айзенхарт.

Разумеется, я не мог признаться профессору, что сказал именно это.

— Протестовал против действий охранников, кричал на них и даже угрожал им, заявляя, что те несправедливо заключили в тюрьму собственного гражданина.

Точнее, я сказал: «Как вы смеете держать в клетке Стального Грифона».

Стальной Грифон.

Прирождённый мастер воздушного боя, ас Констанцских ВВС, сбивший сотню мерсийских самолётов всего за месяц.

У себя на родине его называли Стальным Грифоном, в честь герба баронов Айзенхартов. А вот мерсийские военные прозвали его Бледным Вороном.

Поскольку он появлялся в небе на самолёте, замаскированном под бледно-серую сталь, едва заметный, кружил над обречёнными, как ворон над могилами, и исчезал насмехаясь.

И это не выдуманная личность по имени «Лоренц». Лоренц фон Айзенхарт действительно существовал.

Я — командир 3-й истребительной эскадры Лоренц фон Айзенхарт. Позывной: «Стальной Грифон». Барон Айзенхарт.

Я заперт в теле врага.

Вытащи меня отсюда.

Надписи, размашисто выведенные кровью на бетонной стене камеры-одиночки, были написаны почерком Айзенхарта. Лексика и стиль — его же.

Отец — Эрнст фон Айзенхарт. Погиб четыре года назад при падении с лошади.

Мать — Мария Луиза из рода Рёмер. Когда я оказался здесь, она была жива. Да, страдала от подагры, но жива.

Значит, жива и сейчас?

Приведите мать. Она меня узнает.

Он знал детали жизни Айзенхарта с пугающей точностью.

— Вот тогда я и подумал, что во мне поселилась душа врага.

Но, исписав стены в кровавой переписке с пустотой, я кое-что понял: «Лоренц фон Айзенхарт» в моей голове знает лишь то, что знаю я сам.

Эту тайну знали немногие: Эдвин был офицером разведки, командиром диверсионного подразделения при Военной разведслужбе. Их задача — устранение ключевых фигур противника.

Проще говоря, убийства.

Лоренц фон Айзенхарт, гроза мерсийских ВВС, естественно, был в числе целей.

Поэтому Эдвин знал о нём почти всё — происхождение, связи, привычки, до мельчайших деталей.

Почерк и любимые выражения врезались в память сами собой, пока он сутками разглядывал перехваченные шпионами письма, чтобы понять логику врага.

Эдвин впитал всё, вылепил образ в собственной голове и отдался игре по предсказанию каждого шага, пока наконец не добился своего — убил Лоренца фон Айзенхарта.

То, что я принял за «одержимость», объяснялось просто: тот уже был мёртв.

Но и тогда… это не настоящий Лоренц фон Айзенхарт. Лишь подделка, выдающая себя за него.

— Вас… пытали?

— Да. В основном психологически. Не давали спать по нескольку дней. Заставляли смотреть, как пытают наших. Почти всё время держали в одиночной камере.

На лице профессора промелькнула тень сострадания.

— Такое расстройство обычно возникает как защитная реакция на невыносимую боль. Теперь понятно, почему вторая личность оказалась из Констанца. И ясно, почему вы настояли на полной секретности.

По той же причине я скрываю от профессора, что эта «личность» не гражданское лицо, а офицер вражеской армии.

— Но что заставило вас думать, что это не одержимость, а множественная личность?

Эдвин горько усмехнулся. Вспомнил все те бесплодные попытки «изгнать дух Лоренца», на которые ушли месяцы уединения в имении Темплтона.

— Я даже позвал священника, он провёл обряд экзорцизма. Без толку.

— Так говорит каждый пациент.

— А потом старший дворецкий как-то читал вашу книгу. Нашёл случай с похожими симптомами. Вот тогда я и заподозрил, что это не дух, а вторая личность.

— Ваш дворецкий проявил наблюдательность. Полная смена личности, и вы не помните ни слова… Других симптомов не было?

— Сначала нет. Но с начала этого года, когда личность меняется, появляются признаки.

— Какие?

— Голоса.

Сначала шёпот. Потом громче, громче, пока не становится таким оглушительным, что перестаёшь слышать собственный голос.

Гул безумного хора, от которого вот-вот взорвётся голова, и вдруг — провал в темноту.

— Симптом переключения, значит… А вы сами можете вызвать смену личности?

— Если бы мог, не стал бы искать встречи в вами, профессор.

— Но Лоренц, насколько я понимаю, может в любой момент вытеснить вас?

Эдвин кивнул. Слово «вытеснить» подходило идеально.

— У вас есть контакт? Вы общаетесь?

— Только через записки.

— Мысленно говорить не удаётся?

— Нет.

Он не отвечает на мои слова. Никогда не обращается ко мне напрямую.

Когда происходила смена, звучал голос — но это был не разговор. Лишь навязчивый, односторонний шёпот.

— Что он шепчет?

— Песни поёт…

Только военные песни. Да ещё и переделывает слова в издевательском тоне.

— Он бормочет слова, полные ярости, но делает это так быстро и сразу в десятках вариантов, что разобрать невозможно.

— Значит, вспомнить, что именно делал Лоренц, пока был в сознании, или прочесть его мысли и чувства нельзя?

— Абсолютно. Когда он захватывает моё тело, я перестаю функционировать, словно кто-то щёлкнул переключатель. Как будто сплю.

— «Я», — сказали вы. Значит, Лоренц может?

К несчастью, Эдвину пришлось кивнуть.

— Он, похоже, способен даже в старых воспоминаниях копаться. Порой я чувствую, что он наблюдает за всем, что происходит в моей голове, даже когда бодрствую.

Вчера ночью, на балу, когда я смотрел на Жизель, разве этот ублюдок не вставлял её имя в военную песню?

— Тогда получается, сейчас Лоренц смотрит на меня.

Профессор Флетчер вгляделся в глаза Эдвина, будто бросая вызов паразиту, что мог подглядывать на него из зрачка. Тому, кто замышляет его убить.

— Рад встрече, мистер Лоренц. Уверен, мы будем видеться часто.

Профессор начал говорить напрямую с другой личностью.

— Как вам Мерсия, мистер Лоренц?

— …

— Похоже, вы весьма застенчивый человек, ха-ха.

Казалось, подогретый насмешливой профессорской репликой, тот вот-вот выскочит наружу, но никакого шёпота не последовало.

— В таком случае спрошу вас, милорд. Каким человеком является Лоренц?

Одного воспоминания хватило, чтобы Эдвин стиснул зубы.

— Он из тех, с кем я меньше всего хотел бы иметь дело. Подонок, безответственный, подлый, хитрый, к тому же жестокий…

— Хм-м… Прошу описать его не с позиции личной неприязни к вору, укравшему ваше тело, а объективно.

— Я и говорю объективно. Более того, ещё и смягчил выражения. Вы согласитесь со мной, профессор, когда сами столкнётесь с ним.

— Вы упоминали, что Лоренц совершил некое злодеяние.

Я ведь решил, что скажу об этом, но открыть рот всё равно оказалось нелегко.

— Что именно он сделал, милорд?

Лишь после настойчивого вопроса профессора Эдвин признался:

— В лагере для военнопленных он заставил одного надзирателя покончить с собой. И тот вправду это сделал.

Я зажмурился, а когда открыл глаза — прямо передо мной висело раскачивающееся тело. Эта ужасная картина до сих пор стоит у меня перед глазами.

Поскольку я сидел в одиночной камере, на меня чуть не свалили обвинение в убийстве надзирателя. Тот коварный дьявол убил человека только затем, чтобы ввергнуть меня в беду.

Но, к величайшему счастью, нашёлся свидетель, который видел, как надзиратель в тот день сам вошёл в мою камеру с верёвкой и стулом, — благодаря этом с меня сняли обвинения.

— Вот как… Заставить человека покончить с собой — конечно, злодейство. Но трудно поверить, чтобы надзиратель действительно сделал это только потому, что какой-то военнопленный велел ему.

Такое сомнение могло родиться лишь у того, кто ещё не столкнулся с этим дьяволом.

— Может, дело было не в Лоренце? Может, у того надзирателя и раньше были суицидальные наклонности, и он в конце концов не выдержал?

— Исключено.

Он женился совсем недавно. Я часто слышал, как он хвастался женой перед другими надзирателями — его голос долетал даже сквозь решётку окна. К тому же он был глубоко религиозен, поэтому ни за что не решился бы на самоубийство.

— Тогда каким же образом он заставил его?

— У него лишь одно оружие — слова. Словами он управляет человеческой психикой.

Словами управляет психикой…

Мысль, что «Лоренц» может быть побочным эффектом того эксперимента, внезапно кольнула Эдвина.

Проект «Спектр».

Сверхсекретный эксперимент по контролю над сознанием, который проводило Управление военной разведки.

Он основывался на теории, что и обычные люди могут овладеть сверхспособностями путём тренировок, и целью было создание подразделений таких «суперсолдат».

Вместо того чтобы рисковать жизнью на опасной передовой, вы сидите в своем безопасном кабинете в тылу и лишь силой мысли убиваете врага, вносите смятение и добываете победу.

Намерение было благим, но средства нелепы и безрассудны, так что провал оказался неизбежен.

Всё держалось в глубочайшей тайне, участников отбирали внутри армии, и я тоже в течение трёх месяцев был подопытным.

Меня учили телепатии и внушению.

Обучение телепатии оказалось до смешного нелепым. Какой-то безумный учёный, словно вышедший из мультфильма, требовал, чтобы я настроил свои мозговые волны на частоту человека в соседней комнате. Когда я не справился, объявили, что у меня нет таланта, и вычеркнули. Это был первый провал в моей жизни.

С внушением было куда реальнее.

Это психологический приём, когда волю передают не прямо, а косвенно, так что цель сама выполняет нужное действие.

Такой метод вполне мог пригодиться моим агентам, когда они работали с объектами операции, и потому я серьёзно занимался опытом с внушением.

Но то, что начиналось как лёгкие упражнения, в конце концов дошло до того, что передо мной посадили смертника и требовали внушить ему мысль о самоубийстве. Тогда я прекратил участие в опытах.

Этот дьявол завершил в одиночку эксперимент, от которого я отказался.

Я понял, откуда у «Лоренца фон Айзенхарта» взялся этот взгляд, которым людей превращают в подопытных крыс, — в реальности у него его не было.

— Другие надзиратели видели, как тот мужчина несколько дней подряд разговаривал с «Лоренцем». Но о чём они говорили — никто не знает.

К тому же умерший надзиратель был самым упрямым и равнодушным из всех. Человек, которого труднее всего было поколебать чужими словами, — и вдруг от нескольких фраз он рухнул и сам свёл счёты с жизнью. Какое же потрясение испытали его сослуживцы!

После этого надзиратели начали сторониться Эдвина и шарахались от него, словно от чудовища.

— Занятно. Эта личность появилась недавно, а уже успела обрести характер и способности, резко отличные от главной.

Эдвин знал причину, но сделал вид, что не в курсе, и перевёл разговор.

— У него и вкусы совершенно иные.

По наблюдениям адъютанта Лойса и дворецкого Темплтона, Лоренц настойчиво требовал нескольких вещей, и сигары были одной из них.

— Стоит ему выкурить сигару из Констанца — и на какое-то время он затихает.

— Сигары? Ха-ха, весьма изысканная личность.

И крайне опасная.

В лагере он даже предлагал одному из надзирателей: достанешь сигару — скажу секреты мерсийской армии.

— Нравится? Принесу ещё, если расскажешь мне остальные ваши тайны.

— О чём вы?

К счастью, этот ублюдок ограничился сигарой, а разглашение тайн возложил на Эдвина. И расплачиваться за последствия приходилось тоже ему.

Но как долго ещё будет везти?

Только теперь Эдвин ясно осознал: в сейф, где хранились самые щекотливые тайны Мерсийской армии, подложили бомбу замедленного действия.

В его памяти содержались данные о шпионах Мерсии, внедрённых в Констанц, и о констанцах, работавших на их разведку. А значит, враг мог в любой миг вытащить всё это наружу.

Если Лоренц начнёт продавать эти имена по одному за жалкую сигару, их уничтожат, и вся разведсеть Мерсии рухнет. А следом — и весь фронт.

В тот миг Эдвин, до сих пор ожесточённо цеплявшийся за жизнь ради одной лишь Жизель, впервые подумал о самоубийстве.

Чтобы убить дьявола в собственной голове, надо убить и себя.

Даже после того как он благополучно вернулся, тревога не покинула его. С засланным в его мозг шпионом он не мог снова выйти на службу, и потому сразу же взял длительный отпуск.

А он, оказывается, осмелился протянуть руки к Жизель, забыв про армию…

Эдвин очнулся от этих мыслей, когда услышал голос профессора.

— Вот почему вы, вернувшись, отвергли парады и заперлись в уединении?

— Не пристало махать рукой народу, а другой рукой в это время курить вражеские сигары, — саркастическая усмешка, перекосившая уголки его губ, тут же застыла, став жёсткой. — Я не хочу вечно жить скрываясь.

— Понимаю. Не тревожьтесь так, милорд. Я говорил, что случаи полного излечения редки, но ведь они всё же существуют.

— Остаётся надеяться, что я окажусь среди тех счастливцев.

— Я сделаю всё возможное, чтобы вас вылечить.

— И всё же… в чём будет заключаться лечение?

Профессор начал с того, что болезнь трудна, и потому он рекомендует, пусть и звучит это радикально, на ранней стадии атаковать чужую личность и стараться её уничтожить. И закончил следующим:

— Слышали о лоботомии?

Эдвин недовольно прищурился, и профессор, заметив это, поспешно улыбнулся и замахал руками.

— Я лишь упомянул, что и такие методы существуют, но сам их не одобряю. Если глава герцогского рода, герой, перед которым преклоняются все, превратится в калеку, мне придётся освободить кабинет в Кингсбридже.

— Тогда какой метод лечения вы советуете?

Профессор поворошил пальцами бороду, помедлил и, наконец, заговорил.

— По сравнению с лоботомией электрошоковая терапия куда безопаснее и к тому же значительно эффективнее.

— В моём случае она бесполезна, профессор.

— Пока не попробуете — не узнаете…

— Я пробовал. С десяток раз.

Вернее сказать, меня заставляли.

— В лагере для военнопленных.

В качестве пытки.

— А… понимаю, почему вы так насторожены, милорд. Но здесь всё иначе: мы пропускаем через голову лишь очень слабый ток, и то на короткое время, так что бояться нечего. Можно проводить и под наркозом — боли вы не ощутите.

— Дело не в боли. Дело в том, что это не помогает. Даже после удара током он никуда не исчез.

— Потому что тогда ток подавали не точно в нужную зону, не специалистом.

Эдвин прищурился и молча уставился на профессора, а потом задал вопрос:

— Есть ли случаи, когда электрошок помог при расщеплении личности?

— Э-э… эм…

Как и ожидал, он застал профессора врасплох, так что тот не сумел ответить сразу.

— Метод всё ещё в стадии разработки, да и, как вы понимаете, пациентов с диссоциативным расстройством крайне мало, потому реальных примеров пока…

Вот почему он первым делом заговорил о лоботомии, хотя и не советовал её: чтобы собственное предложение казалось не таким пугающим на её фоне.

Он хотел испытать этот метод на мне.

А Эдвин был сыт по горло любыми опытами.

— Профессор Флетчер, надеюсь, вы не станете делать из меня лабораторную крысу.

Вежливое, но жёсткое предупреждение заставило профессора капитулировать.

— Я не имел этого в виду, но хорошо, понял вас. Тогда начнём с простого — попробуем гипноз и лекарства.

Эдвин пожал ему руку, которую профессор протянул со словами «держитесь, мы справимся», но облегчённо, как тот, улыбнуться не смог.

Этот человек зарабатывает на жизнь за счёт чужого разума, так что и он, как ни крути, пытается тонко манипулировать психикой.

Но кроме этого пути у Эдвина оставался только один — самоубийство.

Паразит?

Это прозвище куда больше подойдёт твоей сучке.

Дьявол?

Смешно, ноешь раньше времени.

Ты ведь и настоящего зла толком не видел.

Вернулись…

Жизель, выглядывавшая сквозь щёлку кружевной занавески, едва увидела, как машина с дядей остановилась у парадного входа, тут же поспешно отскочила и вернулась на своё место.

Не успела она вновь утонуть в мягких подушках кресла, как снизу, с первого этажа, отчётливо донёсся густой бас.

— Где мисс Бишоп?

— В гостиной на втором этаже, сэр.

За ответом горничной последовали глухие шаги по ковру. Слыша, как дядя поднимается по лестнице, Жизель торопливо вынула из конверта письмо, лежавшее на столике, и развернула его.

Хорошо. Всё готово.

Теперь дяде оставалось лишь пройти мимо нарочно настежь открытой двери.

Тогда я под предлогом приветствия покажу ему это…

Она зажала письмо так, чтобы его было отчётливо видно снаружи. Ведь если дядя направится в спальню, ему всё равно придётся пройти мимо гостиной, и тогда уж хотя бы обменяться приветствием они смогут…

— Чудесный день, мисс Бишоп. Не уделите ли вы мне немного времени?

— А?

То, что произошло, никак не входило в расчёты Жизель. Дядя вошёл прямо в гостиную, где она сидела.

— «А» — это что ещё за манера? Взрослая леди, а разговариваешь как ребёнок.

В отличие от того, что было за завтраком, сейчас дядя выглядел в приподнятом настроении, позволив себе даже пошутить.

Почему? Вдруг ни с того ни с сего?

Такое неожиданное переменчивое настроение было на него совсем не похоже, и Жизель, растерянно моргая, напрочь забыла про свой план.

— А это что у тебя?

Он вдруг остановился на полушаге, наклонил голову набок, и только тогда Жизель опомнилась, быстро сложила письмо и спрятала его в карман.

— Ничего.

Услышав её торопливый ответ, дядя посмотрел так, словно его укусил верный пёс.

— Слышал, Лойс? Эта девчонка уже достаточно взрослая, чтобы хранить от меня секреты.

— Секреты я от вас прятала задолго до, дядя.

— Жизель Бишоп, а ловко ты меня водила за нос всё это время. Я тебе ещё припомню сегодняшнее унижение.

Даже шутит в ответ. Где же ты был и что делал, раз успел так перемениться всего за несколько часов?

— Где вы были?

— Пока ты не расскажешь, что там прячешь, — это секрет.

На самом деле Жизель и без вопросов могла догадаться. На бумажном пакете, который мистер Лойс поставил на кофейный столик, красовалось название известного универмага.

— А это что?

— Подарок предательнице.

— Подарок?

— Открой.

Дядя, присев на диван, похлопал рядом с собой.

Сесть рядом?

То, что я всегда делала без тени сомнений, теперь вызывает у меня заминку. Но дело не в моих собственных чувствах.

Разве он не собирался держать меня на расстоянии?

Именно эта противоречивость сбивает с толку.

Ладно. Он же сам сказал — садись.

Жизель осторожно присела рядом и открыла коробку с подарком…

— Косметика?

Жизель распахнула глаза: совсем не то, чего она ждала.

Почему именно косметика?

Такие подарки делают женщинам. Но если дяде так трудно примириться с тем, что она взрослеет, зачем же он преподнёс ей вещь, только подчёркивающую это?

— Больше к подруге за этим не ходи.

— А…

Накануне Жизель, позабыв и о парикмахере, и о косметике, заскочила перед балом к Елене, чтобы та её накрасила.

Неужели дядя узнал?

Четыре года она жила рядом с ним и знала: за его внешней невозмутимостью скрывается удивительная внимательность. И всё равно каждый раз поражалась.

— Спас…

И только теперь, после долгой разлуки, вспомнила: дядя не любит, когда ему говорят «спасибо».

— Буду пользоваться.

С этими словами она прижала к себе коробку с набором, и на лице дяди засияла довольная улыбка.

— Я не знал, что именно нужно, поэтому взял всё, что посоветовали. Ничего не пропустил? Если чего не хватает, скажи — докуплю.

— Честно говоря, я и сама не знаю.

Оба профана рассмеялись и, словно дети, впервые получившие игрушки, начали открывать баночки и тюбики один за другим, рассматривая их с любопытством.

— А что здесь делает крем для обуви?

— Это не крем, а тушь.

По крайней мере, Жизель была не столь уж безнадёжна, как дядя.

— Тушь?

— Её наносят на ресницы вот так, и они становятся длиннее и гуще.

— А… зачем же класть её в баночку, как для обувного крема? Только путает.

— Вы уверены, что правда перепутали? А не просто притворяетесь, будто не знаете, что такое тушь?

Дядя крепко прикусил нижнюю губу и неловко усмехнулся. Его рука потянулась к помаде, которая аккуратно лежала сбоку.

— Это не винтовочный патрон.

— Я в курсе, мисс.

Он вынул помаду, прокрутил корпус и выдвинул стержень до конца, бормоча:

— Вылитый восковый мелок, как по мне.

И вдруг он резко поднёс ярко-красную помаду к губам Жизель. Немного склонившись, задержал взгляд на её лице и мягко улыбнулся.

— Красиво.

Щёки Жизель в тот же миг вспыхнули, повторяя цвет помады. Улыбка дяди дрогнула, кадык заметно дёрнулся.

Он поспешно убрал помаду, словно по ошибке поднёс к губам Жизель что-то обжигающе горячее. И отвёл взгляд от губ, к которым был прикован ещё мгновение назад.

Сердце Жизель с грохотом дрогнуло.

Дядя тоже вспомнил прошлую ночь.

Глаза его виновато блуждали, избегая встречаться с ней, и Жизель уверилась в своей догадке.

Ч-что же делать?

Я поклялась себе, что больше никогда не позволю ему видеть во мне женщину, но как остановить его собственные воспоминания?

Неужели дядя снова оттолкнёт меня?

Жизель уже решила: на этот раз, если он попытается, не станет упрямо тянуться к нему, как за завтраком, а послушно уступит и отступит… как вдруг:

— Нельзя! — Она сама не заметила, как схватила его за руку. — Дядя, вы помаду испортите!

— А, прости.

Он и правда собирался закрыть крышку, не втянув стержень обратно. И теперь покраснел уже сам.

Жизель выхватила помаду и тут же отдёрнула руку. Дядя, не зная, куда деваться, бесцельно расстегнул пуговицу на манжете, тут же застегнул её снова и рассмеялся.

— Чтобы отомстить за сегодняшнее поражение, в следующий раз подарю тебе револьвер.

— Тогда я заранее признаю своё поражение.

В огнестрельном оружии он был безупречным знатоком, а Жизель — жалким профаном.

— В любом случае, буду пользоваться.

Она снова уложила косметику в коробку, а дядя засучил рукав и взглянул на часы.

Нет, ещё нельзя.

Жизель уже поняла этот жест как намерение встать и уйти и поспешила открыть рот, чтобы наконец осуществить свою цель…

— Кстати…

— Слышал, ты не доела завтрак.

Но дядя не ушёл, напротив — поднял неожиданную тему. Видимо, расспросил горничную.

— Прости, что разбудил так рано. Совсем вылетело из головы, что у меня на сегодня была запланирована встреча.

Я знаю, что это ложь, но охотно позволяю себя обмануть. Он старается позаботиться о моём настроении — и одного этого мне достаточно.

Теперь я, кажется, понимаю, почему он без всякого повода купил мне подарок. Ему неловко передо мной.

А уж то, что подарком оказалась косметика, наверняка не имеет никакого особого смысла.

— А как насчёт путешествия?

— О чём вы?

— Нашла подруг, которые могли бы поехать с тобой?

— У всех уже свои планы.

— Да? Ну, впрочем, я и правда слишком поздно завёл этот разговор.

Нет. Вообще-то вы и не поднимали его.

— …А вы поехать не сможете? Можем всего на несколько дней уехать…

— Вряд ли это возможно.

Он по-прежнему хочет оттолкнуть меня.

Каким бы сильным ни было чувство вины, в этом решении он оставался непреклонен.

— А в Темплтон не хочешь?

— Мне придётся ехать одной, верно?

Вместо ответа он только смущённо скривился.

Но если ему и дальше будет так неловко, то лучше уж один раз испытать неловкость в полной мере и поставить точку.

Собравшись с духом, Жизель задала трудный вопрос:

— Дядя, вам неприятно моё присутствие?

— Что ты, ни в коем случае.

Как она и ожидала, он был застигнут врасплох её внезапным вопросом и невольно показал свои истинные чувства.

— Я просто чувствую себя виноватым перед тобой.

Значит, не дискомфорт, а вина… Неожиданно.

— Мне жаль, что я занят делами и держу тебя взаперти в этом тесном доме. А ведь для тебя эти три месяца должны были стать временем, которое запомнится на всю жизнь.

— Если только в этом дело, можете не переживать. Я знаю, чем займусь в Ричмонде.

И тогда Жизель «нехотя» вынула из кармана письмо, которое до того «прятала».

— Помните мистера Босуэлла, с которым я вчера танцевала? Он прислал мне письмо.

— А…

Эдвин уставился на конверт растерянным взглядом и пробормотал себе под нос:

— Тот самый, которого я дисквалифицировал?

— Повторите?

— Он тебе нравится?

Жизель широко улыбнулась и энергично кивнула, но в душе ответила совсем иначе:

Нет. Я просто ему благодарна.

Как удачно он прислал приглашение на свидание. Жизель даже была готова в знак благодарности потанцевать с этим человеком ещё пару раз.

— Ещё вчера ты говорила, что не любишь танцевать и что тебе это не по душе, а теперь вот как… Женское сердце не понять. Так что, собираешься встретиться с ним?

Жизель и в этот раз энергично кивнула.

Это не совсем ложь. Встретиться я действительно собираюсь. Один или два раза?

А потом — мягко отвергнуть его и лишь делать вид перед дядей, что наши встречи продолжаются.

Вот, смотрите, дядя. У меня есть другой мужчина. А вами я и не интересуюсь.

Весь этот спектакль нужен ради этого.

Получив письмо, Жизель долго думала и пришла к важному выводу. Она может пытаться казаться ребёнком, чтобы он не видел в ней женщину, но у этого пути есть предел. Как бы она ни старалась, если в какой-то миг он всё равно увидит в ней женщину, все ухищрения окажутся пустыми.

А вот сделать вид, будто Жизель сама не видит в нём мужчину и уже принадлежит другому, — тут никаких границ нет…

— Всё-таки надо было подарить тебе револьвер?

От неожиданности Жизель широко распахнула глаза и заморгала. Он же кивнул в сторону письма, которое она держала в руках.

— Можно взглянуть? Если не хочешь, можешь не показывать.

— Посмотрите.

Она без колебаний протянула письмо. Оно было выдержано в рамках приличия: ни намёка на грубость, ни чрезмерной интимности.

Поэтому-то Жизель была уверена, что всё пройдёт спокойно…

— Так умело и напористо приглашает вчерашнюю первую встречную на свидание… прямо как закоренелый бабник, привыкший делать такие предложения то одной, то другой.

На самом деле Жизель и сама почувствовала то же самое. Но, напротив, именно это ей и пришлось по душе — о чём, конечно же, не догадывался ни тот молодой человек, ни дядя.

Раз он ко мне не относится всерьёз, а лишь занимается поверхностными ухаживаниями, то почему бы не воспользоваться им пару раз и потом спокойно отвергнуть, не испытывая ни капли вины?

Опасаясь, что дядя, который назвал мистера Босуэлла бабником, решит отговорить её, Жизель поспешила возразить:

— Мне нравятся опытные мужчины.

Он только что щурился, но вдруг резко распахнул глаза и уставился на неё. Он смотрел так потрясённо, будто увидел, как годовалый младенец впервые в жизни заговорил — и первым его словом оказалось ругательство.

— Что натворил Фуллертон с моей наивной малышкой? Я подам в суд на директора.

Он снова уткнулся в письмо, хмурое лицо оставалось неподвижным, но вдруг брови яростно сдвинулись.

— Что случилось?

— «Искалеченная совесть».

— А…

Тот парень вместо «Вопреки совести» написал — «Искалеченная совесть».

Прим. пер. 염치 불고 — правильно так, а он допустил ошибку в конце 염치 불구

— И что, я должен доверить воспитанную мной леди такому недоумку, который пишет так, будто у него совесть инвалид?

Жизель, видя, что дядя, кажется, и впрямь готов запретить ей эти встречи, поспешила опередить его:

— Но ведь вы сами говорили, что мне не нужно просить вашего разрешения.

— …Верно.

Ответ прозвучал сквозь стиснутые зубы.

— Так что я настаиваю на своём.

И тем самым я сняла с нас обоих всю тяжесть этого вопроса.

— …Хорошо.

Но почему же тогда дядя всё ещё выглядит мучительно смущённым?

Эдвин очнулся.

Перед глазами был не привычный потолок, а знакомое лицо.

— Ваша Светлость?

Он не спал — просто во время психотерапии у профессора Флетчера другая личность вытеснила его сознание.

Эдвин кивнул и по привычке взглянул на наручные часы. С последнего раза прошло двадцать шесть минут.

— По моему секундомеру — двадцать две.

Точный ответ, к которому он сам невольно стремился, дал уже профессор, давно привыкший к его навязчивой манере.

— Похоже, сегодня у мистера Лоренца не было особого желания разговаривать.

Во время первой встречи с профессором, месяц назад, столь ожидаемое «знакомство с мистером Лоренцем» не состоялось.

— Как только другая личность вновь проявится, немедленно звоните мне.

Считая, что для точного диагноза и лечения необходимо увидеть и её, профессор даже вписал на обороте визитки домашний телефон.

— В любое время. Хоть среди ночи. Не раздумывайте, звоните.

Но, несмотря на его готовность жертвовать сном, первая встреча с Лоренцем оказалась неожиданно лёгкой и почти будничной. Он сам появился на первом же сеансе.

— Мистер Лоренц, вопреки ожиданиям, вовсе не сторожился, а, напротив, обрадовался, что наконец у него появился собеседник.

Невероятно, но этот дьявол восторженно болтал целый час подряд.

Неужели ему и правда просто нужен был хоть кто-то, с кем можно открыто поговорить?

За последний год этот тип выскакивал без всякого порядка и по собственному капризу, но в последнее время появлялся исключительно на приёмах у профессора — словно ждал этого.

Была ещё одна неожиданность.

Я был уверен, что он начнёт хвастаться: «Я — Лоренц фон Айзенхарт»…

В лагере военнопленных тот любил козырять «именем» и «титулом», а профессору, похоже, об этом так и не сказал.

Эдвин уже смирился, что тайна его второй личности может открыться в любой момент, и почувствовал одновременно облегчение и недоумение.

Почему он молчит и не называет свою фамилию?

Просить профессора выяснить причину — плохая идея. Вдруг он и впрямь забыл, а напоминать было бы ещё глупее.

Очнувшись, Эдвин, как всегда, первым делом спросил:

— Что он говорил сегодня?

— Жалуется, что слишком долго спит. Хочет встать, но тело его не слушается.

Оба мужчины одновременно удовлетворённо улыбнулись.

— Если вы примете снотворное, можно не бояться, что другая личность проснётся и начнёт действовать за вас. При такой дозировке ваше тело не отреагирует, даже если Лоренц возьмет верх.

И впрямь, как говорил профессор, снотворное надёжно усмиряло дьявола.

— А ещё он сказал, что ему надоело сидеть в доме и хочется побродить по улицам Ричмонда.

— Передайте ему, что он может отправиться на экскурсию по городу, покопавшись в моей памяти.

Профессор криво усмехнулся в ответ на этот решительный отказ.

Неужели я слишком неуступчив?

Если бы только можно было выдрать и выбросить его из головы, я без колебаний лёг на операционный стол хоть сейчас. Мне меньше всего хочется жалеть паразита, которого я мечтаю убить.

Но раз уж он умеет управлять телом и сознанием хозяина, остаётся идти на какие-то уступки.

— Если он не станет перехватывать управление, то, пожалуй, я могу позволить ему «гулять» по городу час в день.

Даже сделав шаг навстречу, Эдвин заметил, что горькая улыбка профессора Флетчера никуда не делась.

— Не в этом дело, милорд.

— Тогда в чём же дело?

Профессор замялся, причмокнул и только потом ответил.

— Мистер Лоренц хочет насладиться городом не днём, а ночью.

То есть, жаждал женщин. В кабаках, клубах, а может, и в куда более грязных местах.

— Передаю слово в слово: мистер Лоренц — бабник, без женщин жить не может. И удивляется, почему у вас, герцог, их нет.

— Раз жить без них не может, то лучше бы уж сдох.

Профессор расхохотался, услышав его едкое замечание. Эдвин тоже усмехнулся.

Абсурд.

Что? Бабник?

Лоренц фон Айзенхарт и правда был распутником, не мог жить без женщин. Значит, и паразит в голове, прикидывающийся им, тоже бабник?

У Эдвина не было никакого опыта с женщинами, значит, и у «Лоренца» — тоже. Вот и смешно до безобразия: без женщин жить не может, а прелестей женского тела и в глаза не видел.

Однако профессор не стал отшучиваться.

— Мне кажется, женщина могла бы стать для него хорошей уздой. Можно сделать из этого и пряник, и кнут. То есть днём вы живёте так, как хотите сами, а ночью мистер Лоренц встречается с женщинами, которых пожелает.

У пациента ответ был написан на лице, но профессор нарочно переспросил:

— Что скажете? По-моему, сделка неплохая и для вас, герцог.

— Это совершенно…

Он уже хотел резко отрезать — «невозможно», — но вдруг его осенила внезапная мысль и Эдвин замер.

Если у него появится другая женщина, может, он не потянется к ребёнку.

В самом деле: паразит родился в лагере военнопленных и до самого заточения женщин не видел. После возвращения Эдвин жил затворником, даже на балу с дамами не проронил ни слова.

Выходит, Жизель могла оказаться самой первой женщиной, с которой тот столкнулся.

«Вы сказали, что с нетерпением ждали этого момента».

Значит, тот ждал не встречи с Жизель, а вообще первой встречи с женщиной?

Может, и не собирался он всё это время вредить именно Жизель, а просто потянулся к ближайшей оказавшейся рядом женщине. Тогда это даже к лучшему.

Если у него появится другая, Жизель будет в безопасности.

— …Да, мысль недурная.

Тем более, отказываться от бесконечного сватовства тётушки уже изрядно утомило, а место герцогини оставалось пустым больше десяти лет — положение, мягко говоря, проблематичное.

Жениться-то всё равно придётся.

Эдвин уже решил, что нашёл выход, но, дойдя в размышлениях до этой точки, снова натолкнулся на тупик.

— Но какая женщина захочет выйти замуж за человека с раздвоенной личностью?

Найдётся ли хоть одна, кому вздумается иметь сразу двух мужей?

Какая жена стерпит, что её супруг время от времени превращается в вульгарного распутника?

К тому же один из мужей — ещё и проклятый герой вражеской страны…

Нужна женщина, которая будет любить так сильно, что унесёт эту тайну в могилу. Но разве любовь просто получить?

А отдать любимую женщину дьяволу, который обращается с людьми как с игрушками, — и вовсе ужас.

Чем дольше я думаю, тем явственней понимаю: мысль эта вовсе не хороша.

— А… вы, герцог, говорите о серьёзных отношениях. А я думаю, что мистеру Лоренцу и случайных связей с ночными девицами вполне хватило бы.

— …Пожалуй.

С самого начала профессор давал понять: тот хочет не брака, а «купить» женщину.

Но в лексиконе Эдвина подобных мерзостей попросту не существовало: он думал только о нормальных отношениях — о любви, о браке.

— Об этом я и думать не стану.

Это противоречило его убеждениям.

— Учитывая ваш долгий опыт на фронте, я думал, у вас не будет отторжения. Но, похоже, ошибся.

Профессор Флетчер и вправду удивился, что герцог так яростно отвергает идею о связях на одну ночь.

— Я дал обет целомудрия, когда мне было тринадцать. И храню его до сих пор. Своей будущей жене я останусь верен.

Совсем не по-экклстоновски.

Профессор вспомнил давнюю злую шутку — перелицовку детской песенки, что давно гуляла среди людей.

Из чего же, из чего же, из чего же

Сделаны мальчишки Экклстоны?

Выше пояса — джентльмен учтивый,

Ниже пояса — бабник похотливый.

Экклстонские мальчишки!

Прим. пер. если вы пропели на мотив советской песни, так и надо!

Так злословили о герцогском роде, где мужчины из поколения в поколение сходили с ума по женщинам и сотрясали страну своими скандальными похождениями.

Скандалы на почве интимных связей — единственный позорный шлейф великого рода Экклстонов и их самая уязвимая слабость.

К тому же, отец герцога и старший брат частенько становились объектами сплетен из-за своих любовных похождений. Поэтому принципы Эдвина Экклстона и непонятны, и в то же время объяснимы. Так или иначе…

— Вас ждёт непростое сожительство.

Две личности с такими разными склонностями, а тело одно на двоих.

— Скажу осторожно: есть теория, что раздвоение личности — это проявление подавленного желания.

Левая бровь герцога изогнулась дугой.

— Если слишком долго подавлять половое влечение, что присуще каждому человеку, оно в конце концов может вырасти в отдельное «я». И о чём же станет думать это «я», рождённое из подавленной страсти?

— О женщинах.

— Вот именно. Возможно, у вас по этой причине возникла вторая личность, совершенно противоположная вам: распутник, любитель женщин. А если дать выход этим желаниям, то, глядишь, Лоренц ослабеет.

— Хотите сказать, эта болезнь — не следствие войны, а результат того, что я слишком сдерживался?

Герцог, упершись пальцем в висок, нахмурился, словно услышал сущую нелепицу.

— Скажу так: такое тоже возможно. И это вполне рационально.

Профессор не отступил, хотя ясно видел, что его слова герцогу неприятны. Он ничего другого и не ожидал: человек, который сделал воздержание своим щитом, такую теорию легко не примет.

— Человек — это чайник на огне, — сказал профессор Флетчер, поднимая с кофейного столика фарфоровый заварник. — Если крышка плотно прижата, пар рвётся наружу, и вода выплескивается через носик. Но стоит крышку приоткрыть — пар выходит, и вода уже не переливается.

— Профессор, я никогда ничего не сдерживал.

Профессор Флетчер совершенно неправ.

— Я устал от этого ещё до того, как ощутил хотя бы мимолётное желание.

Мать, доведённая до нервного расстройства нескончаемыми изменами мужа, и потому всю жизнь болевшая. Отец, соблазнявший всех подряд — от тёти, заменившей детям мать, до гувернантки, в которую Эдвин когда-то тайком был влюблён. Старший брат, что презирал отца, но сам погряз в ещё более мерзких похождениях.

Эдвину с детства приходилось наблюдать, как люди, подчинённые похоти, деградируют до животных. Неудивительно, что он уже относился к удовольствиям плоти настороженно, ещё до того, как вкусил их сам.

— По вашей логике, все священники, которые живут в целомудрии, должны кончить так же, как я.

— А вы как думаете: много ли среди духовенства тех, кто и вправду подавляет своё влечение?

Эдвин хмыкнул и вернулся к теме, что прежде мелькнула у них в разговоре.

— В любом случае у «Лоренца» есть далеко не одни плотские желания. Но вы, профессор, зациклились именно на них.

Впервые этот тип выказал интерес к женщинам именно сегодня. Но куда раньше он уже вкусил другой, куда опаснейший вид наслаждения.

В лагере жертвой того дьявола стал не только доведённый до самоубийства надзиратель. Эдвин подозревал: и перестрелка между охранниками, случившаяся ещё до того инцидента, тоже была следствием его подстрекательства.

Этот дьявол получает удовольствие, играя человеческой психикой.

У Эдвина таких желаний не было. Значит, эта личность — не порождение подавленной страсти. Это искажённый продукт военных опытов по управлению разумом.

Скажи я это вслух, профессор бы не плутал в дебрях неверных предположений.

— Ваша Светлость, в сексуальных желаниях коренится куда больше психических расстройств, чем вам кажется. Как бы то ни было, даже если «Лоренц» — всего лишь последствие войны, я не думаю, что его невозможно искоренить. — Профессор поднялся, держа в руках пустой заварник, и сменил тему. — Прошёл всего месяц с начала лечения, а вы уже гораздо лучше держите его под контролем.

Эдвину оставалось только согласиться.

— Он появляется всё реже, и держит моё тело всё меньше. На этой неделе — только во время нашего сеанса.

— Мистер Лоренц, хоть и ворчит немного, но в целом нынешней жизнью доволен. В армию вам пока рано, но если равновесие сохранится, вы сможете спокойно общаться с людьми

— Хорошая новость.

И они подоспели вовремя: слухи о его пребывании в Ричмонде уже разлетелись, и просьбы о встречах сыпались отовсюду — отказывать всем подряд становилось неудобно.

— А не попытается ли он изощрённо издеваться над другими и причинять им вред?

— Нет повода для беспокойства. Мистер Лоренц выходит из себя, только когда речь заходит о лагере для военнопленных. Его агрессивность, скорее всего, была лишь временной стрессовой реакцией на опасную обстановку. Теперь, когда условия куда более комфортные, у него нет причин вредить другим.

Вернувшийся на своё место профессор наклонил чайник над чашкой, но вдруг, будто что-то вспомнив, замер.

— Но всё же… он всё ещё шепчет гневные слова, когда личность сменяется?

— Да, здесь без изменений.

— Откуда в нём такая ярость? — профессор непонимающе прищурился.

— Думаю, в лагере для военнопленных он злился на своё положение — на то, что был в заточении и страдал. Сейчас же он ни в заточении, ни не страдает, так что я и сам не знаю, с чего бы ему злиться.

— Вот это… немного настораживает. Во время консультаций он не производит впечатления столь разгневанного человека. Что ж… возможно, если вы сблизитесь с мистером Лоренцем, то сможете услышать ответ от него самого.

В пустую чашку полился тёплый чай.

— Настала очередь узнать, как поживаете вы, Ваша Светлость. Вы сегодня выглядите особенно уставшим. Прошёл уже месяц, побочные эффекты снотворного должны были уменьшиться.

— Быть может, появились новые.

— Какие же?

— В последнее время каждую ночь меня мучает один и тот же кошмар, я не могу толком спать. Это тоже побочный эффект снотворного?

— Хм… Что за кошмар?

Эдвин не спешил отвечать. Ему не хотелось вспоминать об этом сне и было неприятно о нём рассказывать.

Сон о Жизель, лежащей в той самой ледяной луже крови у деревенского дома, где он впервые встретил её.

На этот раз рядом не было трупа старухи. И всё же под Жизель растекалась кровь. И она была не чужая, а её собственная.

Жизель! Нет. Очнись.

В отчаянии Эдвин бросился к ней, подхватил на руки и в тот же миг увидел, как между бледных ног девочки струится алая кровь.

Кто посмел сотворить с тобой это.

В ту же секунду сердце разрывалось, кровь вскипала в жилах. Эдвин просыпался, охваченный яростью и жаждой убить того, кто совершил с его девочкой эту гнусность.

— Мне снится, что с девочкой, похожей на мою дочь, случается нечто страшное.

Вот и всё, что он в итоге сказал профессору.

— Я подумал, с чего бы мне видеть именно такой сон… Видимо, потому, что в последнее время она начала встречаться с мужчиной.

— А.

— Я боюсь, как бы с ней не случилось ничего дурного.

— Это страх любого отца, — согласно и даже с пониманием кивнул профессор, чья младшая дочь училась вместе с Жизель. — К тому же тревога часто проявляется во сне. Кошмары из-за снотворного тоже не редкость. Всё это абсолютно нормально, вам не о чем беспокоиться.

— Понятно…

Беспокойство по поводу кошмаров уменьшилось, но беспокойство, вызывавшее эти кошмары, никуда не делось.

— Её, кажется, зовут Жизель Бишоп? Та самая талантливая девушка, что недавно окончила Фуллертон с отличием?

— Верно. Собственно, именно поэтому я и пришёл к вам, профессор: опасался, как бы моя другая личность не причинила ей вреда.

— Он уже угрожал ребёнку?

— До угроз не доходило, но он появился перед ней на выпускном балу.

Эдвин не мог решить, стоит ли рассказывать историю о том, как он пришёл в себя и обнаружил на кончиках пальцев её помаду.

— Ах… вот оно как. А мисс Бишоп знает о вашем состоянии?

— Нет.

Разве можно поведать девочке историю, которую и взрослые-то едва способны принять.

— К счастью, больше им не доводилось встречаться. Но я всё равно беспокоюсь и хотел отослать её подальше, однако это не так-то просто. Я хотел отправить Жизель в путешествие, но она говорит, что у неё появился мужчина, и она хочет остаться здесь.

— Ха-ха, щекотливое положение.

Тогда Эдвин решил съехать из таунхауса, но и это не удалось. Хотел снять для себя отдельный дом или поселиться в отеле, однако…

— Она обижается. Говорит, что целиком увлечена своим мужчиной и всё равно редко бывает дома…

— И вам приходится выслушивать от дочери то же, что и мне от своей! Ха-ха! — профессор громко расхохотался и хлопнул себя по колену.

Герцог с видом человека, чьи нервы на пределе, поднял чашку. Кончики его ушей предательски покраснели.

Какой бы непререкаемый авторитет ни имел профессор Флетчер в своей области, в обществе он стоял ниже молодого герцога. То ли по врождённому положению, то ли по самой натуре Эдвин Экклстон был вежлив, но не дружелюбен.

Тот, кто спутает эту вежливость с дружелюбием и осмелится подойти слишком близко, скорее всего, столкнётся с тем, что вежливость герцога обернётся холодным и решительным отторжением.

Он — человек с чётко проведённой границей.

Но из тех, кто никогда не считает нужным заранее показать, где именно эта граница проходит. Просто потому, что не верит людям настолько, чтобы объяснять, и поэтому рядом с ним остаются лишь те, кто достаточно проницателен, чтобы самостоятельно увидеть эту черту.

Звание ведущего авторитета в своей области не даётся просто так. Проанализировав характеры бесчисленного множества людей, профессор Флетчер уже понял, к какому типу относится герцог Экклстон.

Даже когда нужда заставляла его самому обратиться за помощью, он не доверял профессору. Потому герцог оставался человеком трудным и недосягаемым, но стоило заговорить о ребёнке, как он превращался в самого обычного родителя.

— Похоже, вы и правда считаете мисс Бишоп своей дочерью. Сколько ей было, когда вы начали её воспитывать?

— Десять.

— Значит, вы растили её как родитель.

— На самом деле вместе мы были всего четыре года: остальное время я провёл на войне. Родители, которые воспитывали своих детей с рождения до взросления, наверное, посмеются, но я и правда растил Жизель как родную дочь.

— Кто посмеет смеяться над вами или недооценивать вас, Ваша Светлость? Конечно, если ребёнок твой по крови, твоя обязанность — заботиться о нём. Но взять и вырастить чужого ребёнка, да ещё и сироту войны — это уже подлинное самопожертвование.

— Самопожертвование…

Эдвин слышал это слово слишком часто и ненавидел его. Что же он, по их мнению, принёс в жертву ради этой девочки?

— Я никогда так не думал. Скорее наоборот, именно она всегда была для меня утешением.

— Хм… А в какие моменты?

— Когда я жалел, что стал солдатом.

Профессор склонил голову набок, не веря собственным ушам. Это было понятно: в обществе Эдвин считался образцом — герцог, отказавшийся от безопасной и спокойной жизни ради Родины.

— После того как я прошёл войну, я постоянно жалел, что выбрал путь военного. Но стоило увидеть, как она безмятежно улыбается, я снова думал: хорошо, что я стал солдатом.

Ведь я хотя бы тебя спас.

Жизель была живым доказательством того, что его выбор не был напрасен. Наблюдая за тем, как она растёт, он кожей чувствовал смысл солдатского долга — сражаться, чтобы защищать.

И вместе с тем укреплялась его вера в то, что человек — сильное существо.

«Солдаты силой повалили моего отца на тот камень и отрубили ему голову топором. Я с младшими братьями пряталась на чердаке и потому не видела этого… но всё слышала».

Эдвин до сих пор помнил, как она давала свидетельские показания.

С какой холодной отстранённостью девочка рассказывала о чудовищной трагедии, что выпала на её долю, не проронив ни единой слезы, — и как же тревожно было это видеть.

Тогда ему показалось, что её человеческие чувства разрушены безвозвратно.

— Когда я впервые встретил её, мне казалось: эта девочка никогда больше не сможет вернуться к нормальной жизни, а может быть, и вырасти обычным взрослым не сумеет. Но я ошибся.

Каждый раз, когда Жизель наглядно опровергала его поспешное заключение, Эдвин испытывал радость от того, что оказался неправ.

— То, что она выросла здоровой и сильной душой и телом, и теперь, как все, влюбилась — это прекрасно и вызывает гордость, но…

Эдвин горько улыбнулся. Ведь он пришёл решить проблему «Лоренца», но в итоге рассказывал о заботах, связанных с Жизель.

— Думал, что когда она повзрослеет, тревоги исчезнут, но оказалось — нет.

— У родителей тревоги бесконечны. Для посторонних ребёнок вроде бы уже взрослый, а для тебя он всё ещё несмышлёный, и потому страшно отпускать его в мир одного.

Эдвин кивнул. В душе он был полностью согласен. И вспомнил ту первую перебранку, когда Жизель стала встречаться с мужчиной.

— Жизель, я ведь сказал: без охранника к этому наглецу не ходи.

— Дядя, я не ребёнок.

— До твоего дня рождения ещё месяц, значит, по закону ты пока ребёнок.

— Тогда, может, лечь на пол и закатить истерику как маленькая?

— С удовольствием посмотрю на это. Лойс, немедленно принеси камеру!

— …Дядя, я вас ненавижу.

— А я тебя люблю.

— …

Эдвин умел уговаривать Жизель. Стоило спустя четыре года вновь прибегнуть к испытанному приёму, и он сработал даже лучше прежнего.

Но девчонка за эти годы тоже набралась опыта, и на следующий день, после двух часов жаркого спора, белый флаг пришлось поднять самому Эдвину.

Жизель угрожала: если за ней поставят слежку, она просто начнёт голодать.

Противная малявка, совсем не понимает, что у меня на сердце.

Он так долго терзал зубами нижнюю губу, что кожа вздулась бугристо, и наконец излил душу профессору.

— Я видел слишком много женщин, израненных подлыми мужчинами. Не могу отделаться от тревоги — а вдруг и моего ребёнка постигнет та же участь.

Видимо, поэтому и сниться стали такие сны.

— В последнее время я всё чаще ловлю себя на мысли: мне не по себе от того, что Жизель взрослеет.

Хочется, чтобы она навсегда осталась счастливой девочкой: чтобы кончики туфель были вечно в грязи от беготни по зелёным лугам, а пальчики зелёные от травы.

А не несчастной женщиной, что скрывает следы слёз, пролитых из-за мужчин, под слоем косметики, и, повернувшись к ним, вновь им улыбается.

— Я и сам разделял ваши чувства, — отозвался профессор. — Но взросление не остановить. И ребёнка не удержать в безопасном родительском загоне. Ведь нельзя же прожить всю жизнь за оградой.

Эдвин и сам это понимал. Ещё недавно думал точно так же.

Но теперь, глядя, как девочка ступает в опасный мир за пределами его ограды, он ловил себя на мысли: будь его воля, он бы оставил Жизель там навсегда.

— Ведь и раны — часть взросления, — продолжал профессор. — Задача родителей — не оберегать от каждой царапины, а дать силы подняться даже после боли.

— Согласен. Но плохие мужчины сюда не вписываются.

Когда он приказал проверить ухажёра Жизель, Эдвин ещё сомневался: а не чрезмерна ли его опека?

Однако, получив отчёт, понял: какая уж там чрезмерная опека — если бы он пустил всё на самотёк, случилась бы беда.

— Едва двадцать исполнилось, а он уже завсегдатай клуба «Золотая Орхидея».

Клуб «Золотая Орхидея» был всего лишь прикрытием для дорогого борделя.

— Господи… Совсем прогнивший тип. Вы сказали об этом мисс Бишоп?

— Разумеется. Но она меня не послушала и продолжает с ним встречаться.

Неужели её слова о том, что ей нравятся «опытные мужчины», — не пустое бахвальство?

Да ведь и у опыта есть предел.

Эдвин, пытаясь погасить внутренний огонь, одним глотком осушил чашку. Профессор смотрел на него с жалостью и пробормотал:

— В этом возрасте дети от запретов только упрямятся. Как старший товарищ в воспитании и психиатр советую: пока оставьте всё как есть. И уж точно не запрещайте.

Эдвин нахмурился: услышанное шло вразрез с его собственным убеждением.

— Запретите — она начнёт скрывать. И тогда, если случится по-настоящему страшное, дочь не придёт к вам.

Профессор сказал, что лучше стать тем взрослым, с которым ребёнок может обо всём говорить, чтобы не упустить момент.

— Даже если узнаете о проблеме, не спешите бросаться её решать. Вы же не сможете всю жизнь появляться и прогонять плохих парней всякий раз, когда дочь их встретит. Куда разумнее будет воспитать в ней умение мудро оценивать и самостоятельно справляться с проблемами. Вот и представилась прекрасная возможность — для мисс Бишоп и для вас. Воспользуйтесь ей.

— Хм…

Эдвин задумчиво погладил подбородок. Профессор, полагая, что тот обдумывает его совет, с блеском в глазах ждал ответа.

Вот уж нет.

Эдвин криво улыбнулся и признался:

— Скажу честно, я уже провалил этот экзамен.

— В каком смысле?

— Жизель не хотела расставаться с ним, и я сам заставил их разойтись. Только она до сих пор не знает, что это я их разлучил.

Тот тип, Босуэлл, ещё не прошёл обязательные шестинедельные военные сборы, которые обязан пройти каждый молодой мерсийский подданный.

Эдвин позвонил своему старому другу из военной академии, служившему в армейском учебном центре. И спустя несколько дней Босуэлла силком увезли в лагерь.

До конца лета ему оттуда не выбраться.

— Гордиться здесь, разумеется, нечем. Но и сожаления я не испытываю.

Профессор выслушал признание с широко раскрытыми глазами, а потом вдруг расхохотался:

— Не могу сказать, что это правильно, но и не могу назвать ошибкой. Как врач я обязан осудить, а как отец дочери — искренне завидую вашей возможности действовать столь решительно.

Профессор налил Эдвину ещё чаю и спросил:

— Мисс Бишоп не расстроилась?

Вспомнив реакцию девочки, Эдвин фыркнул. Он разлучил их, думая, что лучше короткая боль сейчас, чем долгие страдания потом, и переживал, что Жизель будет страдать, но…

— Передо мной она продолжает притворяться, что они встречаются.

Профессор недоумённо округлил глаза. Сегодня утром Эдвину тоже пришлось напрячь мышцы лица, чтобы не сделать такую же гримасу перед Жизель.

— Сегодня она сказала, что у них свидание, и ушла.

— Что?

— Вот я и проверил.

— Ни стыда ни совести. Даже элементарных правил не знает: за девушкой на свидание положено заезжать. В мои-то годы…

— Дедуля, сейчас уже не те времена. Никто пальцем не показывает, если девушка идёт куда-то одна.

Сделав его старомодным ворчуном, Жизель тут же юркнула прочь.

— Почему же она скрывает, что они расстались?

— Да, похоже, стыдится. Всё-таки первое увлечение, и продлилось всего несколько дней, — профессор тихонько рассмеялся.

— Но почему же ей стыдно передо мной…

Как Эдвин ни ломал голову, он так и не мог постичь её логику.

*****

Летний полдень в Кингсбридже разительно отличался от Фуллертона.

И не только потому, что на лужайках между зданиями разного стиля, сочетавшимися в дисгармоничной гармонии, лежали студенты, прикрыв лица книгами.

Проходившие мимо Жизель студенты, в отличие от одинаково подстриженных и одетых фуллертонок, уверенно шагали, демонстрируя индивидуальность разными стилями.

Как здорово.

Что обсуждают эти юноши и девушки, рассевшиеся вперемежку между величественными колоннами? Они держали в руках тяжёлые тома и с жаром, не уступающим солнцу, вели спор.

Они все такие взрослые.

Пусть разница в возрасте составляет от силы пять лет, но они кажутся куда более зрелыми, и гораздо естественнее смотрелись бы рядом с дядей, чем со мной.

Дядя…

До сих пор я приезжала в Кингсбриджский университет лишь на экзамены и собеседования. Так что впервые только сегодня могу вволю пройтись по кампусу, который осенью станет для меня вторым домом.

И всё вокруг завораживало, но внимание моё снова и снова цеплялось за совершенно посторонние вещи.

«Ни стыда ни совести. Даже элементарных правил не знает: за девушкой на свидание положено заезжать. В мои-то годы…»

Выходит, дядя в мои годы ходил на свидания?

Конечно, ходил!

Не понимаю, почему меня не отпускает эта глупая мысль. Я ведь и в детстве не раз видела, как дядя встречается с девушками.

Как только он унаследовал титул, его начали знакомить с подходящими невестами. Но вскоре грянула война, и ни одна из тех встреч так и не завершилась браком.

Но ведь теперь война закончилась. Значит, он женится?

И правда, дядя в последнее время часто уходит из дома. Может, у него уже есть женщина.

…Кто же она?

Шагая по дорожке между просторными лужайками, я почувствовала, как ноги вдруг налились тяжестью.

Если будущая герцогиня возненавидит меня, дядя отдалится от меня?

Разумеется. Так и должно быть.

Умом я понимаю, что это правильно, но…

Значит, мне всё равно суждено потерять его.

Плечи бессильно опустились. Я изображаю, что у меня есть ухажёр, только чтобы не потерять дядю, а выходит — всё это бесполезно.

— Какая же я дура. Что я вообще здесь делаю?

Нет. Если всё может так обернуться, то это вовсе не пустая трата сил.

Фух. Жизель тяжело вздохнула и сильнее надавила на ручку обеими руками. Застрявшее колесо снова покатилось по земле.

Весь мир чист и светел, а я одна иду, словно с тёмной тучей над головой.

В тот же миг на меня действительно падает густая большая тень.

Погоди, это же не туча.

Не может же туча быть твёрдой и хватать меня за плечо. И от неё не пахнет мятой. Я резко остановилась, поражённая…

— Говорила, что идёшь к мужчине, а почему одна? Он тебя кинул?

Жизель вздрогнула, услышав знакомый голос. Она резко подняла голову — и прямо за спиной, всего на расстоянии ладони, стоял высокий джентльмен, который смотрел ей в глаза.

— А… дядя? Что вы здесь…

Внезапно дядя отвёл глаза от её лица и посмотрел вперёд не менее ошарашенно.

— Это он твой кавалер?

— …

— Я-то думал, чего он за тобой не заезжает.

Он перевёл глаза на коляску, где безмятежно спал младенец, и ухмыльнулся.

— Так вот почему.

Жизель оказалась застигнута врасплох: вскрылось, что целый месяц она ходила не на свидания, а работала няней.

Она думала, дядя будет доволен, что она больше не встречается с тем парнем, которого он так ненавидел. И уж никак не ожидала, что он, наоборот, рассердится.

— Зачем ты втайне от меня зарабатываешь деньги?

Потому что жалко тратить время на прогулки, притворяясь, что у меня есть парень.

Но, не решившись выложить настоящую причину, Жизель только тянула время и добилась лишь того, что дядюшка всё неправильно понял и ещё и отругал её.

— Если чего-то хочешь — скажи, я куплю. Нужны карманные деньги — попроси больше. Но зачем вот так, из-за ерунды, сердце мне ранить?

От фразы «ранить сердце» Жизель оцепенела.

Да я же не спички на улице продавала и не телом торговала…

Работаю няней в богатом доме — а он произносит так, будто я вбиваю колья ему в грудь. И это сбивает с толку.

— Дело не в деньгах. Я ведь уже взрослая. Всё равно придётся работать, вот и решила набраться опыта.

Он сразу понял, что это отговорка: дядя сурово смотрел на неё, будто говорил «не городи чепухи».

Совсем забыла, что он знает моё прошлое…

Воспитывать ребёнка и работать до изнеможения — я вкусила это до десяти лет вдоволь. На что мне снова «опыт»?

— Жизель.

Дядя крепко обхватил её руки своими широкими ладонями. В детстве, когда Жизель упрямилась или молчала, он всегда так делал, чтобы призвать её к ответу.

— Говори начистоту.

Жизель судорожно сглотнула, подняла глаза и вгляделась в выражение его лица.

— Ты боишься, что я перестану тебя содержать, когда ты станешь взрослой?

Попалась. Это и впрямь одна из причин, по которой она работала нянькой.

— Я знаю, что вы будете помогать. Точнее… я понимаю, что это вовсе не само собой разумеется.

— Почему не разумеется?

— Потому что я вам не дочь.

Жизель нахмурила брови и торопливо принялась объяснять мужчине, который смотрел на неё с неподдельной обидой.

— Я знаю, что вы растили меня как родную. И что пока я не смогу сама встать на ноги, вы будете помогать.

— Тогда почему?

— Поэтому я и хочу скорее стать самостоятельной.

— Если всё понимаешь, то почему не понимаешь, что не нужно из-за этого чувствовать себя виноватой?

— Но ведь мне всё равно тяжело… что я могу поделать?

— Что в этом тяжёлого?

Пиявка.

Жизель сглотнула противное слово, вертевшееся у неё на языке, и промямлила:

— Это же не мои деньги, а ваши. И…

Слово «пиявка» осталось внутри, а на язык легло другое — горькое, как та глина, что в голодные годы она без разбора засовывала себе в рот.

— Если вы женитесь… мне будет неловко перед вашей супругой.

Даже выплюнув это, она не могла избавиться от терпкого послевкусия — такое чувство, будто и правда набрала в рот земли.

— Вот поэтому я и готовлюсь заранее к самостоятельной жизни…

— Это уже моя забота. Тебе не о чем тревожиться.

Он не говорит, что не женится.

Зачем я вообще жду иного ответа? Лишь подумав об этом, Жизель ощутила, как заливается жаром, и и она не смогла смотреть дядюшке в глаза.

— Ты же знаешь, что деньги, которые я на тебя трачу, для меня — сущие пустяки. Даже плата за университет, которая, к слову, не такая уж и большая, полностью покрывается твоей стипендией. Но почему же ты из-за этого испытываешь вину?

Годовая плата за учёбу в Кингсбридже равняется стоимости нового дома с тремя комнатами. Чтобы получить диплом, пришлось бы выложить целых четыре таких дома.

Но я знаю, что даже это не оставит и следа на состоянии дядюшки, что подобно неиссякаемому роднику.

Так почему же он не понимает, что я хочу стать самостоятельной не потому, что боюсь обременить его финансы?

— Если тебе уж так хочется испытывать вину, то вини себя за то, что лишаешь меня удовольствия тратить на тебя деньги и хвастаться этим.

Жизель, слушавшая, как дядюшка разошёлся не в ту сторону, не сдержала лёгкой улыбки.

— Думаешь, я слишком вмешиваюсь в твою жизнь, вот и спешишь от меня освободиться? Или я надоел тебе, и потому ты так хочешь стать самостоятельной?

— Н-нет, вовсе нет.

Она и не предполагала, что дядя воспримет её стремление к самостоятельности с такой обидой. Выходит, непонимание было обоюдным.

— Это вовсе не значит, что я хочу уйти от вас.

Я не хочу уходить. Для этого мне нужно найти другое место рядом с дядюшкой.

— Ведь нельзя же вечно оставаться избалованным щенком, дядя.

— Почему нельзя?

— Что?..

— Жизель, если честно, я вовсе не против, чтобы ты никогда не становилась самостоятельной. Живи так, как захочешь, а я всё равно буду поддерживать тебя во всём. Ну, кроме свиданий с плохими мужчинами и всяких опасных глупостей.

Жизель ошеломлённо хлопала ресницами, а дядя, как бывало в детстве, ущипнул её за кончик носа большим и указательным пальцем и слегка встряхнул его.

В его улыбке и во взгляде была та же самая нежность, что и прежде. И потому, когда он произнёс ещё более печальную просьбу, Жизель почувствовала, как сердце заныло.

— Мой непослушный щеночек, никогда не взрослей. Прошу тебя.

В былые времена она бы обрадовалась этим словам и громко пообещала бы так и сделать. Но теперь не могла.

Дядя… этот щенок не просто непослушный. Он так и норовит забраться к вам на колени. Знаете, что он хочет там делать?

О том, какие непристойные фантазии рождались у неё в голове, он и не догадывался. Он просто смотрел на неё с чистой, светлой улыбкой, а Жизель, глядя на эти губы, невольно и тихо вздохнула.

Жизель поклялась себе, что перед дядей не станет женщиной. Если бы не хотелось быть женщиной рядом с ним, то и клясться бы не пришлось.

Если стану женщиной, я потеряю дядю.

Но это не значит, что она хочет оставаться щенком. В глазах дядюшки она может быть милым щенком, но для других — всего лишь противная пиявка.

Я не останусь пиявкой.

Мечта Жизель — быть взрослой, которая стоит рядом с дядей достойно и помогает ему, а не высасывает его доброту.

Но разве дядя не хочет, чтобы я оставалась на своём месте и не менялась?

Не ведая её мыслей и по-прежнему шагая по тропе непонимания, он вдруг сделал странное предложение:

— Если у тебя будут личные средства, возможно, ты перестанешь чувствовать себя неловко. Ведь это будут твои деньги, а не мои, и ты сможешь тратить их без стеснения. Конечно, каждый раз объяснять, сколько и зачем нужно, действительно утомительно.

Единственный способ обзавестись собственными деньгами — это он сам. Иначе говоря, дядя предлагал выделить Жизель часть своего состояния.

— От ваших идей мне только тяжелее.

— Вовсе нет. Это необходимо и в образовательных целях. В твоём возрасте уже пора учиться приумножать и управлять состоянием. С чего хочешь начать? Недвижимость? Акции?

Обычные родители в таких случаях учат детей копить карманные деньги. А не вручают огромные суммы и не учат инвестировать в недвижимость или акции.

В такие минуты Жизель острее всего ощущала: как бы дядя ни растил её как дочь, между ними всегда лежит непреодолимая река социального статуса.

— Как насчёт того, чтобы заодно зайти в банк?

— Я вообще-то работаю.

Жизель резко развернулась и ухватилась за ручку коляски.

— У-а-а-а…

— Да-да, солнышко.

Ребёнок как раз проснулся и начал хныкать. Она покачала его и повезла коляску. Чувствуя на себе жгучий взгляд, Жизель ожидала, что за спиной посыплются нотации, но было тихо.

Краем глаза она заметила, что дядюшка закатал рукав сорочки и смотрит на наручные часы.

У него здесь встреча?

С кем?

Нет, мне не нужно знать. Не хочу знать.

Дядя отвёл взгляд от циферблата и посмотрел на Жизель, которая успела отойти на добрых десять шагов. Она решила, что он уже попрощается, и слегка кивнула.

Но его глаза вдруг сверкнули. Он в несколько широких шагов сократил расстояние, что она только что у него отвоевала. Более того, дядя просто перехватил у неё ручку коляски и сам повёл её вперёд, словно это его обязанность.

— А?

Жизель моргала, глядя на его спину.

Он не занят? И в последнее время он не разговаривал со мной подолгу.

Пока она стояла в оцепенении, мистер Лойс, следовавший за дядюшкой, тоже прошёл мимо неё. Только тогда она опомнилась и бросилась догонять.

— Вы не уходите?

— Если хочешь приказать мне убираться, сначала получи хотя бы звёздочку подполковника на плечо.

Прим, пер. обожаю Эдвинаааа

— Я не пыталась вас прогнать.

Жизель рассеянно уставилась на большую ладонь, сжимающую ручку коляски.

— Вы смотрели на часы, вот я и подумала, что вам куда-то нужно.

Дядя снова завернул манжет и глянул на часы, а потом обратился к Жизель с ещё одной странной просьбой.

— Если я начну говорить глупости или протяну к тебе руку — беги за Лойсом.

— Почему вы так говорите?..

— Я выпил.

— Среди бела дня?

Он ведь даже по вечерам почти не пьёт, а тут солнце в зените — и вдруг выпивка?

Жизель так поразили несвойственные ему слова, что она не стала раздумывать и перешла к делу: приподнялась на цыпочки и потянулась носом к его плотно сжатым губам.

Алкоголем не пахнет…

В дыхании, что выскользнуло из слегка разомкнутых губ, чувствовался лишь слабая аромат мяты.

— Ай.

До неё дошло, как со стороны выглядит её поступок, лишь когда дядя оттолкнул Жизель за плечо и отступил на шаг.

Наверное, думает, что я хотела его поцеловать.

— Мне просто интересно, пахнет от вас спиртным или нет.

Она поспешно нашла объяснение, но суровое выражение его лица не смягчилось.

— Чистая правда. Поверьте.

Я же не собиралась красть у вас поцелуй.

— Жизель Бишоп.

Но кто бы мог подумать, что он разозлился совсем по другой причине.

— Почему ты так свободно подставляешь лицо мужчине? Неужели и с тем «инвалидом по совести» тоже… (прим. пер: отсылка к ошибке, которую парниша допустил в письме в 20 главе)

— О чём вы? Вы же не мужчина.

Она мгновенно сообразила, чем парировать. Похоже, сработало: он запнулся, а потом рассмеялся так, что глаза превратились в щёлочки.

— Как и подобает лучшей выпускнице Фуллертона.

Он взъерошил Жизель волосы своей огромной ладонью, будто гладил смышлёного щенка.

Точно. Для тебя я не мужчина. Умница, что понимаешь.

Так думала Жизель, а Эдвин на самом деле всего лишь восхитился её находчивостью.

— Ы-ы…

Младенец снова начал капризничать, и Эдвин возобновил прерванную прогулку.

— Впрочем, и на балу я не пил столько, чтобы от меня разило алкоголем. Если снова покажусь тебе «не собой» — без разговоров зови Лойса.

— Да.

Она зашагала с ним в ногу и спросила:

— Но что вы здесь делаете?

— У меня была встреча.

Он неверно истолковал её молчание и поспешил оправдаться, совсем без надобности:

— Я не следил за тобой. Следил бы — давно уже понял бы, что ты меня обманывала.

Значит, он всё ещё считает работу няней предательством.

— Куда идти?

— Никуда конкретно. Просто гуляла, чтобы уложить малыша поспать.

Тогда почему помогает предательнице?

Они шагали вдоль улицы и вышли за пределы кампуса. Проходя мимо лавок у задних ворот, дядя заметил, как взгляд Жизель зацепился за витрины.

— Хочешь мороженое?

— Да.

— Какое?

— Лимонное.

Эдвин оставил коляску у свободного столика, велел Жизель подождать, а сам направился к палатке с мороженым.

Жизель покачивала коляску, чтобы ребёнок не проснулся, и следила за его спиной. Продавщица за прилавком, естественно, попала в поле её зрения.

Девушка лет двадцати с лишним накладывала шарик мороженого и при этом не замолкала, щебетала без конца, да ещё и всё время стреляла глазками.

Она же откровенно клеится к нему.

Жизель не могла ошибиться, поскольку слишком часто наблюдала, как женщины ведут себя с дядей, который им нравился с первого взгляда.

И прямо у меня на глазах?

Любая, кто пыталась кокетничать с ним, вызывала у неё раздражение. Но сегодня Жизель задело иное.

Значит, со стороны я совсем не похожа на его возлюбленную.

Продавщица в конце концов даже протянула ему рожок, хотя могла поставить его на стойку. Он попытался взять так, чтобы не коснуться её руки, но она, будто случайно, скользнула по нему кончиками пальцев.

Рука, качавшая коляску, застыла.

Интересно, какое у него сейчас лицо?

Она ни разу не видела, чтобы он поддался на женские уловки. Может, только из-за того, что рядом была она, его ребёнок?

И всё же Жизель завидовала всем тем, кого он отвергал. Ведь эти женщины могли смело выражать свои чувства.

Она снова почувствовала себя тринадцатилетней девочкой, проигрывающей потенциальным кандидаткам в герцогини.

Снова?

Нет, я и не выходила из этого положения никогда.

— Вот, лимонное.

Он вернулся и протянул ей вафельный рожок, а на столик положил мелочь, сложенную стопкой по размеру.

— Таким образом капитал мисс Бишоп увеличился ещё на девяносто шесть пенсов.

Дядя терпеть не мог возиться с мелочью, поэтому всякий раз, как у него оказывались монеты, он без раздумий отдавал их Жизель. В детстве она принимала их с чистой радостью.

Но теперь мне не нравится, что со мной обращаются как с ребёнком. Похоже, стала привередливой.

— Ты тоже хочешь карманных денег?

Проснувшийся малыш уставился ясными глазами на блестящие монеты и потянулся к ним ручками. Дядя вложил в его крошечную ладошку длинный палец и мягко пожурил:

— Попроси у своих мамы с папой.

Но как раз в этот момент мимо проходила дама, и, видимо, не расслышала его слов.

— Ах, какой ангелочек! Вылитый папа с мамой, просто прелесть.

Жизель, улыбавшаяся малышу, которому герцог так строго и ласково отказал в «пособии», вдруг замерла.

Мы с дядей похожи на супругов?..

В одно мгновение захотелось отдать незнакомке всё своё состояние из благодарности — и в то же время совсем не хотелось благодарить.

Она украдкой посмотрела на выражение лица дяди. Выглядел он так, словно услышал то, чего не должен был.

Наверное, ему неприятно это недоразумение. Сейчас придумает предлог и уйдёт. Я не хочу.

Встревожившись, Жизель поспешно вытащила из сумочки зеркальце и заглянула в него.

— Я слишком ярко накрасилась?

Дядя уставился на её лицо, затем наклонил голову с видом полного непонимания.

— Неужели я сегодня выгляжу такой… старой?

— Что? Старой? Я бы сказал — взрослой. Если ты считаешь себя старой, то настоящий старик вроде меня уже должен в гроб ложиться.

Они оба рассмеялись, и напряжение за столиком спало. Опасный момент миновал: дядя так и остался на месте, наблюдая за малышом, пока Жизель доедала мороженое.

— Ну, пойдём.

Она уже собиралась встать, но он не двинулся. Одной рукой дядя забавлял младенца, а другой подпирал подбородок и не сводил с Жизель глаз.

— Что… почему вы так смотрите?

— Вкусное было мороженое?

— Да.

— И помада тоже?

— Что?

Она поспешно выхватила зеркальце. Отражённое в нём лицо мгновенно залилось ярким румянцем. Из-за этого нежно-розовый цвет в центре губ стал ещё заметнее.

Помада стёрлась.

Опыта у неё не было — вот и съела вместе с мороженым всю помаду. Даже не подумала, что та могла стереться.

Теперь края губ красные, а середина — розовая: как нелепо это, наверное, выглядит в глазах дяди.

А он и правда любит поддразнивать.

Настоящему джентльмену следовало мягко намекнуть леди, что макияж подпорчен, — так, чтобы собеседнице не было неловко. Это непременная добродетель мужчины, умеющего держать себя в обществе.

Но дядюшка сказал прямо, да ещё с подтруниванием. Так он ещё раз подтвердил: для него она вовсе не женщина, а всего лишь ребёнок.

— Минутку…

Что бы он там себе ни думал, она — уже взрослая леди. А леди не красит губы прилюдно, значит, придётся зайти в уборную. Жизель уже собиралась подняться, как вдруг…

Кончики пальцев коснулись её губ.

Точнее, кончик указательного пальца дяди, обёрнутый шёлковым платком.

— Глупо, конечно, говорить это, учитывая, что помаду купил тебе я…

Он осторожно протёр платком уголки её губ, стирая остатки, и тихо попросил:

— Не спеши становиться женщиной.

Но Жизель уже стала ею, и это не обратимо.

Нельзя всю жизнь оставаться избалованным щенком, и ты тоже должен это понимать.

— Какая профессия могла бы быть полезной для вас? — спросила Жизель дядю по дороге к дому, где она работала няней. — Адвокат? Бухгалтер?

— Та, которая будет тебе самой по душе.

— И каким образом это поможет вам?

— Я буду спокоен, глядя на тебя. Кстати, раз уж речь зашла о пользе: хочешь действительно помочь мне — начни с того, чтобы научиться разбираться в мужчинах.

— А что не так с моим вкусом на мужчин…

Она вспыхнула и хотела возразить, но тут же вспомнила про «инвалида по совести» — и рот захлопнулся сам собой.

— Да что ты? Жизель, даже слепая не выбрала бы такого гнилого подонка. Этот смрад уж точно не спрятать. Ну, ладно, в первый раз можно ошибиться. Но если я говорю, что он гниль, разве не надо немедленно выбросить его к чёрту?

Из-за истории с Босуэллом дядя рассердился сильнее обычного — его слова и тон были резкими, непривычно грубыми.

— Так ты поверила не мне, а тому парню?

Он и вправду в ярости.

Когда Жизель услышала, что тот мужчина якобы завсегдатай клуба «Золотая Орхидея», она сначала изобразила удивление… а на следующий день прикрылась отговоркой — «Я спросила у мистера Босуэлла, и он сказал, что никогда не ходил в «Золотую Орхидею» — и продолжила делать вид, будто встречается с тем мужчиной.

— Ты меня сильно разочаровала.

Нет ничего страшнее, чем услышать, что дядя разочарован в ней. В конце концов Жизель призналась.

— На самом деле мы уже тогда расстались. Да и отношениями это не назвать — мы всего два раза пили кофе, вот и всё. Мне просто нужна была отговорка, чтобы тайком сбегать на работу.

Жизель поспешно перевела разговор, предчувствуя, что теперь настанет очередь услышать, что дядя разочарован тем, что она врала и тайком зарабатывала деньги.

— Да у меня же планка неприлично высока. На самой верхушке самой высокой горы висит.

Мой ориентир — лучший мужчина в мире. То есть дядя.

Вот почему ровесники её не привлекали и тем более не казались достойными. Манеры и сдержанная уверенность дяди — это опыт, который даёт только возраст, и ждать такого от сверстников с самого начала было невозможно.

Но значит ли это, что мужчины дядиного поколения ей по сердцу? Ничуть.

Представить, что кто-то из них попробует её поцеловать? В воображении Жизель уже врезала коленом им между ног.

К тому же разве достаточно просто того, что кто-то понравился и пришёлся по душе, чтобы влюбиться? Разве найдётся на свете ещё мужчина, способный подарить ей тот волшебный миг, когда она впервые влюбилась в дядю?

То странное чувство, возникшее в самой обыденной минуте.

Для Жизель это было неожиданным бедствием. Стихийное бедствие невозможно вызвать человеческой силой. Она верила, что больше такого с ней никогда не случится.

— Так что вам не о чем беспокоиться.

— Рад слышать, но я уже передумал. Теперь встречаться будешь только с моего разрешения.

— Хорошо.

Дядя, шагая рядом, скосил на Жизель взгляд и спросил:

— Чего ты такая понурая? Уже боишься, что я никого не одобрю?

— Нет.

Просто мне всё равно не разрешат быть с тем единственным, кого я желаю.

— А вы сами, дядя, разве не встречаетесь ни с кем?

Что он ответит? Жизель ждала его слов с замиранием сердца.

— Ну… Кто же захочет связываться с таким мужчиной, как я?

Такого нелепого ответа она не ожидала. Жизель сама не заметила, как усмехнулась и выпалила вслух то, что должно было остаться внутри.

— Да где в мире найти мужчину лучше вас!

Дядя нахмурился, словно услышал то, чего не должен был.

Неужели догадался, что я его люблю?

Испытывая укол вины, Жизель с тревогой ждала его следующей реакции. Но он лишь опустил взгляд на часы и с кривой улыбкой ответил:

— Думаешь, я хороший мужчина? Спасибо за похвалу, но до хорошего мужчины мне далеко.

Теперь уже Жизель возмущённо скривилась. Именно в этот момент им навстречу вышла женщина.

— Здравствуй, Жизель.

Жизель сбросила гримасу и ответила ей сияющей улыбкой:

— Здравствуйте, миссис Андерсон.

Это была пожилая женщина, жившая по соседству с домом, где она работала няней. Дама вела на поводке огромную собаку. Жизель невольно замерла.

— Проходите вперёд.

Тротуар был узким. Дядя остановил коляску у обочины, вежливо уступая дорогу.

— Ах, какой вы любезный, молодой человек.

Миссис Андерсон не отводила взгляда от Эдвина. Хотя понимала, что это невежливо, но всё равно поражённо разглядывала его.

Вряд ли она узнала в нём герцога Экклстона — его лицо не было широко известно. Скорее, ей было любопытно: почему соседская няня идёт рядом с таким представительным мужчиной.

Просто проходите мимо. Ну же, скорее. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

У неё не было ни причин, ни малейшей необходимости развеивать её любопытство. Жизель лишь мысленно умоляла, чтобы соседка поскорее прошла мимо.

Она продолжала неловко улыбаться, но за спиной переплела руки так, что пальцы судорожно сжимались, словно вокруг горла.

— Мам-мам!

Но, к несчастью, ребёнок в коляске протянулся к проходящей мимо собаке, и тем самым остановил их.

— Видно, Родди хочет поздороваться с нашей Вики. — Миссис Андерсон будто только этого и ждала, остановилась и обратилась к ним: — С Жизель мы уже знакомы, а вот вас, сэр, вижу впервые в нашем районе.

— Я её дядя.

— Ах, вот оно что.

Банальный ответ мгновенно охладил её интерес, и она уже собиралась идти дальше, но собака упёрлась и не двинулась с места. Ей хотелось поздороваться с каждым встречным. Она, весело виляя хвостом, вытянула длинную морду, сначала к ребёнку, а потом и к дяде.

— Ласковая, — сказал дядя.

И правда, собака была ласковой. Но Жизель оцепенела от ужаса.

Не подходи. Прошу, не ко мне. Не ко мне…

Это была бессмысленная мольба. С того самого мгновения, как она увидела собаку, перед глазами раз за разом вставала та сцена.

Думай о хорошем, думай о хорошем.

По спине скатилась тяжёлая капля холодного пота, и Жизель попыталась отогнать прочь страшные воспоминания и представила, будто это не пот, а кончики пальцев дяди, которые в этот момент гладили собаку.

Это дядя трогает меня вот так. Ах, если бы он и вправду прикоснулся ко мне так…

И прежде чем она успела заметить, как утонула в этой низкой фантазии, позабыв, зачем вообще её начала, собака резко повернула морду к Жизель.

Ах…

В тот миг, когда их взгляды встретились, она лицом к лицу столкнулась и с тем воспоминанием, которое тщетно старалась оттолкнуть. Перед глазами добродушная собачка виляла пушистым хвостом. В памяти же — иссохший хвост хлестал воздух.

Перед хозяйкой, которая собиралась его сожрать.

Жизель накинула петлю на шею псу, что тёрся мордой и выпрашивал еду. Она повесила его в сарае, чтобы никто не заметил и не отобрал. Перерезала горло, выпустила кровь, содрала шкуру. Распорола брюхо, вынула несъедобные части и целиком бросила в кипящий котёл.

Вкус любимого пса, которого она, обезумев от голода, убила и съела, до ужаса живо стоял на языке.

Укх…

Меня вырвет.

Если бы только можно было выблевать то мясо обратно и вернуть псу жизнь, Жизель сделала бы это без раздумий.

— Жизель?

Голос дяди разом стёр видение.

— Почему ты такая бледная? Тебе нехорошо?

Но тошнота не отступала, как наложенная тень воспоминаний, и Жизель смогла лишь слегка покачать головой, не открывая рта.

— О боже… ты, должно быть, собак боишься? — с виноватой улыбкой сказала соседка и поспешила оправдать своего питомца, что, весело виляя хвостом, тяжело дышал от радости. — Не стоит бояться моей Вики.

Собака-то тут ни при чём, так что оправдание бессмысленное.

— Да она только с виду большая, а на деле совсем добрая.

Да, собака добрая. Но вот я — нет.

— Приятно было познакомиться. Всего вам хорошего.

Дядя, сообразив всё быстрее неё, повёл Жизель прочь. Когда они отошли достаточно далеко, он убрал руку с её талии и спросил:

— Ты испугалась собаки?

— Нет.

Жизель не боялась собак. Она боялась себя — той, что при виде собаки всякий раз вспоминала, как сама съела пса, который махал ей хвостом.

А если бы не собака, кого бы я тогда съела?

И эта мучительная мысль неизменно преследовала её.

Может быть, это кара Бога — хозяину, предавшему своего пса? Жизель часто терзали эти жуткие вопросы.

Если бы голод тянулся бесконечно и я дошла до того, чтобы есть людей, стала бы я потом мучиться воспоминанием о том, как пожирала себе подобных, живя среди них?

То, что она осталась человеком, который съел собаку, а не человеком, который съел человека, было заслугой дяди.

Дядя — ангел.

— Дядя…

Жизель остановилась и уронила голову ему на плечо. Он вздрогнул, но не оттолкнул её, а легко и охотно прижал к себе.

— Тебе нехорошо? Наверное, от жары.

Неверный ответ, но Жизель кивнула.

Пусть он никогда не узнает правду.

С того самого дня, как она проболталась, что от голода съела своего пса, Жизель постоянно жалела об этом. С того дня, как захотела, чтобы дядя видел в ней не жалкую сироту войны, а блистательную женщину.

Дяде не следует знать, что у блистательной Жизель Бишоп под ногами всё ещё чёрной тенью лежит прошлое.

Причина, по которой я обязана скрывать от него свою тень, не только в этом.

— Здесь.

Мы подошли к дому, где я работаю. Для дяди толкнуть тяжёлую коляску по ступеням до самого крыльца оказалось делом совсем несложным.

— Спасибо.

— Что вы, рад помочь, для меня это честь, мисс Бишоп.

Тут же игривый джентльмен снова обернулся серьёзным дядей.

— Уверена, что всё в порядке?

— Всё хорошо. Голова больше не кружится.

— Но всё же не перенапрягайся, мало ли.

— Сидеть и кормить младенца яблочным пюре — много сил не занимает.

Он хотел сказать, что и это — слишком, но только сдержанно улыбнулся.

— Ну да, уж лучше милый работодатель, чем плохой парень.

Дядя протянул указательный палец к ребёнку, с которым успел сдружиться, и тот крепко обхватил его пальчик крохотной ладошкой, будто прощаясь.

— Если работа тебе по душе — я за, но если только ради денег — я решительно против. А вот если ты ищешь занятие, которое даст тебе более ценный опыт, я только приветствую это, и если захочешь, чтобы я помог с поиском, буду и вовсе счастлив.

Свою настойчивую просьбу он закончил лишь тогда, когда Жизель кивнула, показывая, что всё поняла и запомнила. Он уже спускался по ступеням, но вдруг оглянулся и сделал вид, будто приподнимает воображаемую шляпу.

Жизель улыбнулась этой дурашливой игре, но вместе с тем на лицо начала ложиться тень сложных чувств, и она поспешно отвернулась к двери. Девушка уже тянулась к звонку, стараясь придать лицу спокойствие, когда…

— Может, тебе это покажется банальным, но…

Голова сама собой повернулась на звук бархатного голоса. Дядя, засунув одну руку в карман брюк, стоял у подножья лестницы и смотрел на неё.

— Когда я впервые встретил тебя, я и представить не мог, что однажды буду тревожиться о тебе по таким мелочам. (Прим. пер. В оригинале стоит выражение “배부른 걱정” — буквально «сытая забота/беспокойство», используется для описания бесполезных, надуманных или излишних переживаний, которые возникают у человека, у которого нет реальных проблем или который находится в комфортных условиях. То есть не голод, не смерть, не война, а что-то простое, бытовое).

Его синие глаза сияли радостью, словно он любовался чем-то бесконечно дорогим.

— Тогда ты была похожа на надломленный росток, и я боялся, что он уже никогда не выпрямится и не зацветёт.

Лишь на мгновение моё сердце наполнилось волнением при виде его глаз.

Дядя всё ещё думает обо мне как о «сироте войны, которая съела собственного пса».

Я чувствовала себя маленькой, как в десять лет.

— Но ты выросла в крепкое, зелёное дерево и зацвела пышными, дивными цветками. Зря я понапрасну тревожился.

Дядина рука мягко скользнула по лепесткам розовой розы, отяжелевшей от росы и пышно цветущей за изгородью — словно он сравнивал этот куст роз с Жизель.

— Ты и представить себе не можешь, как я счастлив, что ты так выросла.

Но дядя не знает, что у этого дерева внутри гниль.

— Сегодня я, конечно, поучал тебя, но хотел сказать спасибо за то, что теперь ты даришь мне только эти… пустяковые заботы.

— Дядя…

— Я считаю счастьем, что мне довелось пройти через тот ад. Потому что там я встретил тебя, мой ангел.

Дядя, я не ангел. В аду ангелы умирают первыми. Там выживают лишь демоны.

— Это вы настоящий ангел, дядя.

Ангел, спасший меня, когда я в том аду превращалась в демона.

— Я не ангел.

Дядя горько усмехнулся, взглянул на часы на запястье и, бросив напоследок «Увидимся дома», ушёл.

Жизель всё ещё смотрела ему вслед, даже когда его фигура совсем исчезла вдали. Её не отпускал взгляд, которым он только что смотрел на неё.

Он смотрел на Жизель так, будто любовался предметом своей гордости.

Тем, чем можно гордиться. Орденом.

Без развитого чутья сироте не выжить. А потому я прекрасно знала: для майора Эдвина Экклстона Жизель Бишоп — это орден, которым он гордится.

Сияющее доказательство того, что он пошёл на бойню, называемую войной, не для того, чтобы убивать, а чтобы спасать.

Но орден обязан сиять безупречно. Если он узнает, что изнанка этого золотого блеска разъедена гнилью, взгляд дяди потускнеет.

И в этом тоже заключалась причина, по которой дядя никогда не должен узнать о тени Жизель.

— Жизель!

Эдвин поднял на руки ребёнка, лежащего на ледяной земле, и сдавленно, почти с ужасом выдохнул.

Почему снова этот сон? С тех пор как я узнал, что она больше не встречается с мужчинами, он ни разу мне не снился.

И всё же, даже понимая, что это всего лишь сон, Эдвина вновь охватил яростный порыв убить того, кто осмелился сотворить такое с его девочкой.

— Жизель! Очнись!

— Ха!

Во сне Жизель распахнула глаза. Обычно на этом всё заканчивалось, но почему же сегодня сон продолжался?

— Н-не хочу. Я больше не могу. Просто… хн… убейте меня.

Жизель задрожала в его руках, смертельно перепуганная, побледневшая, как в тот день, когда они встретились впервые, и попыталась вырваться из его объятий. Эдвин крепко прижал бьющегося ребёнка к себе, заставив смотреть ему прямо в лицо.

— Жизель, приди в себя. Это же я, дядя.

Я думал, она не узнаёт меня и попытается убежать, но в глазах Жизель, полных ужаса, блеснула ясная, сфокусированная осознанность.

— Отпустите! Вы опять хотите причинить мне боль!

— Что за бред? Я никогда тебя и пальцем не тронул.

И вдруг её отчаянная борьба тут же прекратилась.

— Лжёте. — Налитые кровью глаза сверкнули, и она указала вниз. — Это вы сделали, дядя.

Я слежу за её взглядом и вижу, как по бледной внутренней стороне бедра струится алая кровь.

Это я… сделал?

Выходит, тот мерзавец, которого я мечтал убить, — я сам?

Эдвин подозревал каждого мужчину, но только не себя. Ведь в его сердце никогда — ни на миг — не возникало порочной мысли о ней.

Сознание, что преступником оказался именно он, обрушилось с такой силой, что тело ослабло. В этот миг Жизель вырвалась и поползла прочь по лужице крови.

Пф.

В этот момент я услышал смех в своих ушах.

— Нет!

Его рука сама собой вытянулась и схватила Жизель за щиколотку. Девочка, не в силах вырваться из руки, которая не слушалась воли Эдвина, обернулась и с налитыми кровью глазами проклинала его.

— Ты — дьявол. Я расскажу всему миру.

Эдвин Экклстон приютил на войне сироту и вырастил её, а потом изнасиловал. Притворялся ангелом, а оказался дьяволом. Что с него взять: всего лишь пёс Экклстон. Нет, он самый мерзкий пёс из всех Экклстонов.

Так весь мир будет тебя клеймить. Вот так, вот так…

Некто невидимый заговорил издевательским шёпотом.

Не страшно тебе?

Даже если бы весь мир тыкал в него пальцем, он бы не испугался. Единственное, что внушало ужас, — это презрительный взгляд Жизель.

Неразборчивый шёпот зашевелился где-то рядом, и вместе с ним угас взгляд Жизель. Перед глазами всё померкло.

— Угх…

Ему казалось, что собственное тело вот-вот перестанет ему принадлежать, но в ту же секунду глаза распахнулись. Над головой простирался знакомый потолок спальни. Эдвин выдохнул с облегчением, но мысль, мелькнувшая в ту же секунду, заставила его резко подняться.

А что, если он взял моё тело, побродил вокруг, а потом вернулся в постель и притворился спящим?

Проверить это можно. Эдвин обратился к плотно закрытой двери:

— Пол, ты не слышал, чтобы я пытался выйти или в комнате что-то двигалось?

— Нет, никак нет, Ваша Светлость, — отозвался один из слуг, который, думая, что у хозяина начался лунатизм, дежурил каждую ночь у его двери.

— Ха-а…

Он шумно перевёл дух и провёл рукой по лицу. Ладонь тут же оказалась липкой от холодного пота.

Опустив взгляд на собственную руку, Эдвин внезапно понял: влажной была не только она. Приподняв одежду на бёдрах, он сдавленно прошипел сквозь зубы ругательство:

— Мерзкая пиявка, ублюдок поганый…

Эдвин всё понял. Этот сон родился не от тревоги — его породил демон, поселившийся в голове.

Не насытишь меня сам — я сорвусь на той девочке, что так тебе дорога.

Вот он шантаж.

Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так.

Звук секундной стрелки стал невыносимым. То ли из-за нервов, доведённых до предела, или же во всём виноваты стены убогой гостиницы, где даже часы звучали как дешёвый хлам?

Грохот локомотивного гудка за окном заглушил навязчивый стук секунд. Эдвин отвёл взгляд от часов и уставился на окно, завешанное ветхой занавеской. По ту сторону находился главный вокзал.

Дешёвая гостиница напротив вокзала.

Место, куда захаживают лишь случайные люди и где никто не запоминает новые лица.

Нищий квартал в самом сердце города, так что встретить здесь знакомых было невозможно.

И всё же на нём были очки, чтобы скрыть лицо, — а теперь он снял их и, зажав пальцами ноющие виски, прислушался к раздражающему тиканью.

Тук-тук.

В дверь его номера постучали.

Это наверняка Лойс.

Я поднимаюсь, и старое кресло стонет, как дряхлый старик. Вдруг стало любопытно, не будет ли скрипеть так же громко и кровать, такая же ветхая на вид.

Единственным утешением могло служить то, что мне самому не придётся слушать этот омерзительный звук.

Он посмотрел в дверной глазок и сразу же открыл дверь.

— А, здравствуйте.

Перед ним стоял не Лойс, а незнакомая молодая женщина, но Эдвин не удивился. Лойс разыскал и привёл её.

Иностранка, слепая, даже простого приветствия на мерсийском языке сказать не может. Значит, она никогда не узнает лицо герцога Экклстона из газет или телевизора и не станет разносить слухи о том, что её купил именно он.

И, скорее всего, эта женщина без венерических болезней.

Эдвин не давал Лойсу прямого указания, но тот не мог привести женщину, которая занесла бы заразу главе рода, лишённому наследников. Тем более, как личный камердинер, он долгие годы был рядом с прежним покойным герцогом.

Прежний герцог и старший брат Эдвина, Чарльз Экклстон, жил, как подобает мужчине из рода Экклстонов, — распутной жизнью.

Казалось, что к концу своих двадцати он наконец обрёл настоящую любовь и оставил за плечами безрассудные блуждания… Но Чарльз сунул в рот пистолет и нажал на курок.

Потому что расплата за разгульность настигла его: сколько бы денег он ни тратил, сифилис вылечить не удалось, а возлюбленная, от которой он был без ума, отвергла его предложение руки и сердца.

Эдвин не сочувствовал брату.

Из-за своей жалкой участи он покончил с собой? Но ведь эта участь — всего лишь его расплата за содеянное?

Эдвин и раньше не жаловал подобный уклад, но после этого возненавидел проституцию до тошноты.

— Заходи.

И всё же я впустил проститутку в гостиничный номер.

В конце концов, я сдался этой ничтожной пиявке.

Не то чтобы я сдался без борьбы.

Я расспрашивал профессора Флетчера, пробовал лекарства, которые, как говорили, подавляют влечение, даже прибегал к народным средствам. Но ничто не остановило гнусные угрозы того ублюдка в моей голове.

Когда кошмары стали повторяться, Эдвин почувствовал опасность.

Нужно отправить Жизель туда, где мои руки её не достанут.

Но стоило мне так решить, как паразит в мозгу насмешливо фыркнул. Смысл был ясен: одними её изгнанием дело не решится.

Вовсе не обязательно, чтобы она была именно той.

Он нацелился на Жизель лишь потому, что до неё проще всего дотянуться.

Этот демон, если я не исполню его прихоти, схватит любую женщину, что окажется под рукой, и, словно кобель в течке, будет насиловать её, лишь бы утолить похоть.

Стать демоном, насилующим женщин, хуже, чем превратиться в скотину, что покупает их.

В конце концов, чтобы избежать худшего, Эдвин выбрал неприятный, но всё же меньший грех.

Щёлк.

Он закрыл дверь на замок и обернулся. Впервые оказавшись в подобной ситуации, Эдвин не знал, что ему делать.

Разумеется, он понимал: женщину, которая не видит, придётся вести за руку. Но целью этого пути была кровать, поэтому сама мысль вызывала у него отвращение.

Пока Эдвин боролся с отвращением, женщина уже, ощупывая пространство тростью, нашла кровать и села на её край. Казалось, она была привычна к подобным обстоятельствам.

Она тихо уставилась в пустоту, ожидая его.

— Ха-а… — с долгим вздохом Эдвин подошёл ближе и сунул руку во внутренний карман пиджака.

На этот раз в ладони оказался не коробок с мятными леденцами, а жестяная баночка иного рода.

— Держи.

Даже не зная слов, женщина поняла смысл. Приняв баночку, она открыла её и на ощупь пересчитала три свернутых латексных кольца. Потом кивнула.

Уж лучше довериться случайной проститутке, чем ему.

Но недопонимания между людьми, не говорящими на одном языке, неизбежны. Женщина, решив, что Эдвину нужно, чтобы она сделала всё сама, положила ладонь ему на бедро и стала медленно подбираться вверх.

— Хватит.

Он оттолкнул её руку и отвернулся.

Скрип.

Старое кресло застонало, принимая его крепкое военное тело. Женщина, оставшаяся в стороне, моргнула в замешательстве.

Это не моё дело и не её дело.

Теперь всё зависит от тебя.

Эдвин, подперев лоб кончиками пальцев, смотрел на сидевшую на кровати женщину и мысленно шептал:

Сегодня это тело твоё. Делай с ним что хочешь.

Добровольно отдать себя оккупанту… Для военного подобное унижение было особенно горьким. Эдвин зажмурился, словно пленный, ожидающий казни.

Я поклялся себе, что не пойду по стопам отца и брата, что именно на мне закончится позор рода. И хотя бывало нелегко устоять, эту клятву я никогда не нарушал.

И всё же теперь, вынужденный чужой волей, он оказался низведён до того, что ненавидел более всего: до развратного пса Экклстонов.

Шорох.

Слыша, как женщина стаскивает одежду, Эдвин сжал кулаки. Отныне этими руками он больше никогда не сможет держать Жизель за руку.

Как он посмеет прикоснуться к ней грязными руками?

Пф.

Презрительный смешок пронзил мозг, как пуля.

Наконец-то явился.

Эдвин тяжело вздохнул, готовясь к тому, что сейчас послышится шёпот.

Поздней ночью такси остановилось у таунхауса семьи Экклстонов.

— Здесь, мисс?

— Да. Спасибо.

Пока Жизель расплачивалась за поездку, из дома выскочил слуга и распахнул дверь.

— Добро пожаловать, мисс Бишоп.

— Благодарю.

В тот же миг позади затормозило ещё одно такси. Слуга вытянул шею, посмотрел туда и тут же бросился открывать дверь. В окне она увидела пассажира — дядя.

— Дядя.

Она видела его утром, но почему-то теперь, поздно вечером, встреча показалась особенно радостной. Жизель подбежала к нему, когда он вышел из машины.

— Хорошо съездили?

Куда именно он ездил — я не знаю.

— Ах… Жизель. Э-э… да.

Неужели то, что мы вернулись домой одновременно, так уж удивительно? Дядя выглядит непривычно растерянным.

— Ты только сейчас приехала? — спросил он, глядя вслед уезжавшему такси, на котором она добралась до дома.

— Да.

— Почему так поздно?

— Засиделась с подругами и не заметила, как время пролетело.

Жизель возвращалась с вечеринки, устроенной одной наследницей, её бывшей одноклассницей по Фуллертону. Раньше девица ни разу не говорила с Жизель, а теперь, после выпуска, то и дело звонила, осыпала приглашениями почти каждый день.

На самом деле, после выпускного бала и церемонии, где показался дядя, Жизель оказалась предметом повышенного интереса не только у неё. Так что ей даже не нужно было нарочно ходить на свидания или браться за работу — вполне можно было изображать из себя «слишком занятую, чтобы уделять внимание даже дяде».

— Мужчин там не было. Так что можете быть спокойны.

— А водитель такси — не мужчина? Впредь, если возвращаешься после заката, звони дворецкому, пусть пришлёт машину. Больше никаких поездок в одиночку.

— Хорошо.

Дорога от ворот к парадному входу была настолько широкой, что трое могли идти рядом. Но дядя жестом велел Жизель идти первой.

— Мисс Бишоп?..

Стоило ей войти в освещённый холл, как навстречу вышел мистер Лойс. Он, как и дядя, заметно растерялся, увидев её.

— Каким образом вы вернулись вместе?

— Мы столкнулись перед домом, — ответил дядя, входя следом за Жизель.

Но где же ты был? Почему выглядишь не так, как обычно?

Дома он мог позволить себе непринуждённый вид, но выходя на люди, всегда аккуратно зачёсывал волосы с помадой. Сегодня же волосы лишь приглажены рукой. И пиджак, что он сейчас отдает слуге, я вижу впервые.

Жизель и вправду боготворила своего дядю, но не была безумной поклонницей, чтобы наизусть помнить весь его гардероб.

Однако в том, что этот пиджак чужд его привычному стилю, она готова была поклясться даже своим зачислением в Кингсбридж. Он был слишком прост и дешев для него.

— Дядя, где вы были? — не удержалась она.

Звяк!

Из пиджака, который принимал слуга, выпала жестяная коробочка. Ударившись о пол, она раскрылась, и наружу выкатились вовсе не мятные драже.

Презервативы?..

Три латексных кольца замерли на полу, и вместе с ними застыли все четверо человек.

— Про… прошу прощения, Ваша Светлость, — первым заговорил слуга.

А первым пришёл в движение дядя: собрал всё одним резким движением и, не сказав ни слова, направился к лестнице.

Дядя… неужели?..

Жизель не могла отвести глаз от его спины, пока он поднимался на второй этаж. Шаги его казались спокойными, но затылок предательски пылал, налившись багрянцем.

Вы встречались с женщиной? Причём… в постели?..

Губы Жизель, только что безжизненно опущенные, вдруг дрогнули и изогнулись вверх.

Раз. Два. Три. Ни одного пробела.

Она вспомнила тот миг, когда из банки вывалилась россыпь отвратительных колец.

Проклятая жестяная коробочка хрустнула в его кулаке. Уже на пороге спальни Эдвин замахнулся, чтобы бросить её в стоявшее в углу мусорное ведро, но в последний миг рука остановилась в воздухе.

Тук.

Изуродованная коробка из-под презервативов исчезла в ящике прикроватной тумбочки. Эдвин рухнул на край постели и закрыл лицо ладонями.

— Ха… чёрт…

Следом вошедший в спальню Лойс смотрел на хозяина с откровенным состраданием.

Разве не этот человек всегда был безупречно чист в вопросах женщин, почти до маниакальной щепетильности? Разве не он смотрел на тех, кто продавал себя, как на отвратительный сброд? А теперь — сам опустился до того, что всю жизнь презирал. И, хуже всего, это увидела мисс Бишоп. Как ему теперь не казаться самому себе грязным?

— Милорд, мисс Бишоп наверняка не знает, что это такое.

— Нет. Она знает.

Это случилось, когда девочка жила вместе с его отрядом. Как-то раз военным раздали средства контрацепции. Жизель, увидев коробку, приняла её за жвачку и приставала с просьбой дать и ей. А потом, видно, наткнулась на один из неосторожно брошенных кем-то экземпляров и открыла его. С того дня она долго не отходила от Эдвина, боясь мужчин, которые брали у офицеров «эти вещи».

Жизель рассказывала, что в её деревне они валялись повсюду, оставленные солдатами, и прекрасно знала, для чего они предназначены.

— Но ведь теперь мисс Бишоп взрослая, — мягко возразил Лойс. — Она поймёт.

Хотя выражение её лица было, конечно, ошарашенным.

Но в конце концов, наивная девушка наверняка решила, что милорд просто познакомился с красивой женщиной и вернулся после приятного свидания. Лойс не слишком тревожился. Куда больше его заботило другое: не стоит ли позаботиться о том, чтобы заткнуть рот той самой женщине, которая была рядом с герцогом?

Лойс служил прежнему герцогу Чарльзу и, к своему несчастью, достиг мастерства в одном весьма щекотливом ремесле — улаживать последствия любовных похождений своего хозяина.

Разве мог он предположить, что однажды придётся применить этот опыт и к самому Эдвину Экклстону?

— Ничего не случилось, милорд?

— Ничего.

— Что?..

Вот уж действительно неожиданный ответ.

— Мерзавец так и не появился.

Эдвин устало провёл ладонью по осунувшемуся лицу и горько усмехнулся.

Хочешь, чтобы я это сделал сам?

Да ни за что. Поэтому он до самой ночи просто сидел и сверлил взглядом ту проститутку.

После первой неудачи он ещё не раз наведался в дешёвые гостиницы, вызывал ту женщину, но человек, что грозил и требовал плотских утех, так ни разу и не показался.

В итоге первой сдалась, как ни нелепо это было, женщина. Сутенёр передал Лойсу её слова: этот господин только и делает, что сидит напротив и целый день смотрит, от этого жутко не по себе и она больше не придёт. Что ж, в этом они с Эдвином были едины.

Чего же ты добиваешься, сумасшедший?..

Однажды Эдвин не выдержал. На предплечье, где давно затянулись порезы, он вывел новую рану.

Скажи, что ты хочешь.

Говорят, Эдвин Экклстон изнасиловал сироту, которую подобрал и воспитал после войны. Ангел притворялся дьяволом. В итоге и он оказался всего лишь кобелём рода Экклстонов. Нет — самым зверским из его псов.

Весь мир будет так тебя клеймить. Ох, ох…

Не страшно тебе?

Нужно заставить замолчать Жизель Бишоп. Правда?

Способов заглушить чей-то голос полно, но есть только один по-настоящему надёжный.

Убить.

Ответ на выведенное на предплечье послание так и не пришёл.

Эдвин хотел узнать через профессора Флетчера, но незваный гость перестал являться даже во время сеансов.

— Понимаю, звучит нелепо… но он избегает меня? — спросил Эдвин, когда паразитирующая личность так и не появилась четвёртую встречу подряд.

— Оснований для этого вроде нет… Хм. А что, если, встретившись с женщиной впервые, он просто смутился, а признать это гордость не позволила? У неопытных мужчин такое нередко случается, — задумчиво проговорил профессор, затянувшись трубкой.

Затем добавил ещё одну версию:

— Или же, милорд, мистер Лоренц попросту захотел подшутить над вами. Ему доставило удовольствие смотреть со стороны, как вы мучаетесь.

— Если так — то это даже к лучшему… — пробормотал Эдвин.

Но если нет? Его всё чаще терзало смутное предчувствие: может статься, что вожделение той твари куда глубже и темнее, чем кажется.

— И всё же… трудно поверить в такой стремительный прогресс. Но если он и дальше не будет появляться — замечательно. Это станет первым в истории случаем столь быстрой ликвидации личности, — профессор не скрывал воодушевления. — Жаль только, что в таком случае мы никогда не узнаем, как это произошло. Для исследователя это, признаться, досадно.

А ведь всё, что сделал Эдвин, — перестал упираться и позволил дьяволу дергать за верёвочки.

В то время как профессор уже мысленно праздновал победу, Эдвин не позволял себе расслабиться. Но всё же, словно и впрямь растворившись, та тварь хранила тишину.

Ему больше не снились кошмары о Жизель, где она называла его дьяволом и осыпала проклятиями. Он сам перестал просыпаться с отвратительным жжением внизу живота.

И это было не единственное, что исчезло. Пропали те странные, бессмысленные шёпоты; затихла навязчивая солдатская песня; больше не слышалось издевательское хмыканье, которое иной раз перекрывало его собственные мысли.

Так, в полном молчании, минул целый месяц.

Лето, которое он провёл в ожидании худшего, обернулось пустой тратой времени: ничего не случилось.

Встреч с профессором стало меньше, а Эдвин понемногу возвращался к прежней жизни. Он вновь начал общаться с людьми и больше не пытался отдалять от себя Жизель.

Он корил себя, что поступал с ней холодно. И потому, когда подвернулся шанс всё исправить, тишина дьявола оказалась для него истинным подарком судьбы.

— Через несколько дней ты станешь взрослой. Как бы хотела отпраздновать? — спросил он, надеясь, что в такой особенный день девочка захочет чего-то не менее необычного.

— Я хочу провести его в Темплтоне.

Но желание Жизель оказалось на удивление скромным.

— Вместе с вами, дядя… Можно?

Эдвин понял: именно он виноват в том, что её мечты стали столь малыми. Она всё ещё помнила его слова о том, что должна ехать одна.

— Разумеется, я поеду с тобой. Как же я смогу праздновать твой день рождения без тебя?

Жизель расцвела, словно цветок под лучами солнца. Этот сияющий свет прогнал тень тревоги из его сердца.

К тому же профессор как раз уехал в летний отпуск, а значит, у Эдвина не было причин задерживаться в Ричмонде. Тем более, в поместье его ждали дела. Всё складывалось как нельзя лучше.

— Но всего лишь Темплтон?

Эдвину запоздало пришло в голову: а что, если всё-таки исполнить то заветное желание, о котором Жизель говорила с таким блеском в глазах — отправиться в далёкое путешествие? Но было слишком поздно. До начала учёбы в Кингсбридже оставалось всего каких-то десять дней.

— Для меня главное — чтобы вы были рядом. Куда бы мы ни поехали.

— И для меня, — мягко ответил он.

Так Эдвин сел в поезд вместе с Жизель, чтобы отметить её день рождения в фамильном поместье Экклстонов — в Темплтоне, единственном доме, который он называл своим.

Привезти её туда несколько лет назад было самым верным решением в его жизни.

Но тогда он ещё не знал: решение, принятое летом, когда девочка становилась взрослой, станет для него роковой ошибкой, о которой он будет ещё долго жалеть.

Небольшая сельская станция почти не изменилась за четыре года: лишь жестяная крыша да табличка с надписью «Темплтон» покрылись лёгкой ржавчиной.

Старинная деревушка и бескрайние золотые волны пшеницы, тянувшиеся вдоль дороги, выглядели точно так, как запомнила Жизель.

Когда поля остались позади, выросли целые ряды подсолнухов, каждый разного роста, и все они уставились на Жизель своими круглым жёлтыми лицами.

Дорога стражей.

Так когда-то маленькая Жизель нарекла путь, ведущий от деревни Темплтон к имению Экклстонов. Ведь стоило миновать хаотичный дозор подсолнухов, как вдоль дороги вырастали величественные платаны, выстроенные в стройный ряд, словно королевские гвардейцы.

Верные великаны воздвигали над дорогой густой зелёный шатёр. Стоило распахнуть окно и впустить ветерок, как августовский зной вместе с палящим солнцем отступал.

— Держи шляпу.

Когда Жизель высунулась в окно, дядя, сидевший рядом и задумчиво опершийся подбородком о ладонь, протянул руку и придержал её соломенную шляпку. Это тоже не изменилось за прошедшие четыре года.

Прим. пер. Платаны — это большие деревья с широкой кроной и гладкой, местами шелушащейся корой, напоминающей мрамор. В Европе их часто сажали вдоль дорог и на площадях: они создают густую тень, а стройные ряды платанов выглядят почти как колоннада.

Дядя никогда не отчитывал её за то, что она высовывается в окно. В этом просто не было нужды.

В прежние времена, когда вместо автомобилей ездили кареты, рыцари обязаны были сопровождать огромные экипажи с обеих сторон. Дороги прокладывали такими широкими, что по ним могли бежать рядом сразу четыре лошади. Так что даже если высунуться наружу по пояс, задеть что-то было решительно невозможно. Разве что выпасть.

— Упадёшь из машины — сама пешком дойдёшь, — предупредил дядя.

Жизель послушно втянула плечи обратно в салон. Но удержаться и не тянуться наружу ей было всё труднее: где-то впереди уже должен был показаться их пункт назначения.

Вижу!

Стоило машине вырваться из-под кроны платанов, как на горизонте поднялся величественный фасад здания, будто сияющее солнце взошло над равниной.

То было поместье Темплтон рода Экклстонов.

У герцогов Экклстонов имелись десятки особняков и вилл по всему континенту, но единственным местом, которое дядя называл домом, было именно родовое поместье, где он родился и вырос.

Пожалуй, поэтому и для Жизель настоящим домом всегда оставался только Темплтон.

Высоченные ворота, будто пронзающие небо, медленно распахнулись, приветствуя хозяина. Жизель поспешно втянула голову в салон ещё до того, как они въехали внутрь.

Перед парадным входом, по обе стороны до самого фонтана, выстроилась шеренга слуг. Она не могла позволить себе показаться перед ними десятилетней девчонкой, болтающейся в окне.

Пока автомобиль огибал фонтан размером с пруд и направлялся к крыльцу, Жизель проезжала мимо нескончаемого ряда прислуги, склонявшей головы в почтительном поклоне. Каждый раз это зрелище поражало её своим величием.

Если сейчас от него захватывает дух, то что же говорить о первом впечатлении? Тогда она, не ведая стыда, таращилась во все стороны с разинутым ртом, пожирая глазами всё сразу.

А потом едва не лишилась чувств от слов дяди:

— С сегодняшнего дня это твой дом.

— Вы называете это домом?..

Да ведь это не дом… а настоящий дворец.

В тот день, когда в лагерь ворвалась новость о перемирии и весь гарнизон утонул в праздничном веселье, Жизель и представить не могла, что дядин дом окажется дворцом.

Она помнила тот день до мельчайших деталей — даже треск старого радиоприёмника, из которого зачитали текст декларации о перемирии.

Солдаты вытаскивали из тайников припрятанные пайки и отмечали событие, а она смотрела на них сквозь окно, потом подняла взгляд на дядю, стоявшего рядом.

Он, заметив её пристальный взгляд, отвёл глаза от происходящего за стеклом и спросил:

— Что такое?

В одной короткой фразе слышалась чистая, неподдельная радость. Дядя был так же счастлив, как и солдаты за окном. Казалось, что я одна тревожилась, тогда как для всех остальных известие о конце войны стало поводом для ликования.

— Хочешь что-то сказать? — спросил он.

Я сглотнула тревогу и, собравшись с духом, дерзко вымолвила:

— Дядя, а куда мы теперь пойдём?

— Домой, конечно.

— Домой?..

В тот миг мне показалось, что он собирается вернуть меня в опустевший дом на родине, в ту самую призрачную деревню, где больше никого не осталось. От этого в груди похолодело.

— Не хочешь? Если мы пойдём в мой дом, то тебе никогда больше не придётся голодать, мёрзнуть или дрожать от страха.

— В… в ваш дом?

Неужели удача снова улыбнулась мне? Я не могла поверить. И, вспоминая, как тогда растерянно заикалась, сбросив всё своё нахальство, до сих пор краснею.

Дядя решил, что я переспрашиваю от нежелания. И начал добавлять всё новые и новые доводы — хотя для меня самого его присутствия, еды и тёплого, безопасного жилья хватило бы с избытком.

— Дом у меня огромный, в нём множество комнат, есть лошади… э-э, что ещё девочкам нравится? Ах да, красивые цветы, фонтаны, пианино. И вкусное угощение можно есть в любое время…

Вдруг он резко замолчал, нахмурился — я даже подумала, что он прикусил язык.

— Слушай, я прямо как похититель какой-то. Впрочем…

Он опустился на одно колено, чтобы встретиться со мной взглядом, и, как настоящий рыцарь, протянул руку:

— Наталия, пойдёшь со мной?

— Конечно! Конечно, пойду! Куда угодно!

Я помню, как меня переполняло счастье. Я подпрыгивала на месте, словно щенок, а потом кинулась прямо в его объятия.

А уже через несколько дней, когда я держала дядю за руку и впервые увидела дом, о котором он говорил, меня едва удар не хватил.

Неужели дядя… такой богатый?!

Среди солдат, одетых в одинаковую форму и получавших одинаковые пайки, различия в чинах бросались в глаза, но не в достатке. И всё же дядя выделялся из всех — и не только потому, что был до нелепости красив.

— Ты что, не знала, что майор страшно богат? От него прямо свет исходит. Вот что значит истинная порода и благородство, малышка.

Солдаты смеялись, когда говорили так. Я тогда лишь подумала: «Значит, он богат», — но не понимала, насколько.

— Ух ты, дядя, вы что, сами войну остановите? Здорово!

Когда он вошёл в состав делегации Мерсии на переговорах о перемирии, я по-детски решила: если он смог остановить бойню в Розеле, то, конечно, сможет остановить и войну.

— Эй, малявка, он ведь Экклстон.

— Ты что, даже про Экклстонов не слышала?

— Экклстон — это же его фамилия.

— Ты правда не понимаешь, кто он?

— Ну, я знаю, что майор выше капитана…

— Да не в этом дело! Чёрт, да ты и сама не понимаешь, какую рыбу поймала!

Тогда я ничего не поняла.

— Экклстоны — это герцоги, девочка.

Но откуда я могла знать? Я ведь росла в захолустье, где не было ни газет, ни радио, и никогда не слышала о герцогах Экклстонах.

— Что, майор… аристократ?!

— Аристократ? Да он не просто аристократ. Их род — бывшая королевская династия, знать из знати.

Только услышав это от солдат, я поняла: Экклстоны когда-то были королевским домом, и даже теперь их власть и влияние так велики, что их приглашают за стол переговоров о мире.

Но понять и осознать — разные вещи.

В её родных краях, где и землевладелец был не богаче батрака, не могло быть никаких аристократов. Для Жизель дворяне и королевские особы были существами не из этого мира — вроде драконов из сказок, что бабушка рассказывала на ночь.

Поэтому даже когда она слышала, что дядя — голубых кровей, эти слова не имели для неё настоящего веса. Что это значит и насколько велико его положение, до конца не доходило.

Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Ах… дядя ведь совсем из другого мира, да?

Дом, больше похожий на дворец, был только началом. Стоило Жизель шаг за шагом погружаться в новую жизнь, она раз за разом переживала потрясение, будто проваливалась в чужую реальность.

Почему у каждого своя комната? Почему кровать только для одного? Мне что, можно спать на ней одной?

Дочь бедного арендатора, привыкшая делить двуспальную кровать ещё с тремя младшими детьми, долго не могла осознать, что теперь у неё есть огромная постель, только её.

Есть человек, который стирает за тебя? А другой ухаживает за садом? Горничная ещё и помогает одеться? Волосы причёсывает?

Самым удивительным было то, что для каждого дела находился отдельный человек.

Тогда, может, есть кто-то, кто и суп за тебя ест?

Такого не оказалось, но нашёлся человек, который открывал ей двери.

— Добро пожаловать, герцог, мисс Бишоп.

Машина остановилась у парадного входа. Слуга распахнул дверь, и управляющий с величайшей почтительностью склонился в приветствии. Жизель оперлась на руку в ослепительно белой, без единого пятнышка, перчатке и вышла.

Даже слуги в этом доме были одеты лучше, чем самые богатые землевладельцы её деревни, и лица их словно светились изнутри.

Поэтому поначалу Жизель чувствовала себя скованно. В её глазах они стояли куда выше, чем сельские хозяева, а ведь эти почтенные люди относились к дочери бедного батрака как к принцессе.

Неужели они не знают, что я родом из Розеля?

Нет, дело было не в этом. Просто в стенах герцогского дома действовали иные законы. Стоило ступить за ограду — и прошлое социальное положение теряло всякий смысл. Здесь о твоём статусе говорило лишь то, как сам герцогский род относился к тебе.

— Добро пожаловать, мисс Бишоп, — обратилась к ней экономка, миссис Сандерс, когда они вошли в главный корпус.

— Мы рады вас видеть, — добавила она.

Радостно раскрасневшаяся горничная протянула Жизель букет в знак тёплого приёма. И тут же знакомые лица со всех сторон окружили её с приветствиями.

— Давно не виделись, мисс Бишоп!

— Здравствуйте! Как же давно это было.

— Когда вы уезжали, были совсем девочкой, а теперь — взрослая леди. Сначала мы подумали, что герцог привёз какую-то незнакомую даму, а не мисс Бишоп.

— Боже мой, так ведь прошло почти четыре года! Как же здесь было пусто без вас. Мы думали, хоть на каникулы приедете. Почему же вы не приезжали?

Потому что без дяди Темплтон никогда не был моим домом.

Жизель выбрала не правильный, а достойный ответ:

— Стоит разок побывать в раю, и возвращаться в ад с его экзаменами и провалами уже не хочется.

— Как вам жилось в интернате, мисс?

— Благодаря вам — хорошо. Я всегда делила с подругами те сладости и торты, что вы присылали на праздники, и мы были бесконечно благодарны.

Кухонные горничные сложили руки и с гордостью улыбнулись. Лишь старшая экономка, что стояла на шаг позади и украдкой следила за лицом герцога, мягко вмешалась в разговор:

— Поздравляю вас с тем, что поступили в Кингсбридж лучшей по конкурсу, мисс Бишоп.

Эти слова вызвали восторженный шёпот у собравшейся прислуги: кто-то прикрыл рот ладонью, кто-то ахнул вслух. В тот же миг улыбка герцога заметно просветлела.

Герцог всегда выглядел холодноватым, но никогда не казался мрачным человеком. И всё же после второго похода на войну он вернулся таким, словно его окутала тьма.

На этот раз он привёз с поля боя не ребёнка… а что?

Эта война отличалась от событий в Свонлейке. То был локальный конфликт, а здесь пламя разрослось в полномасштабное сражение и длилось целых четыре года.

Причиной всему стала смена власти в Констанце, перевернувшая политический расклад. Те, кто сидел за столом переговоров во времена Свонлейкского инцидента, были связаны друг с другом кровными и брачными узами: стоило пройти по цепочке в несколько имён — и оказывалось, что все они из одной семьи. Но прежних власть имущих вычистили, и на их место пришли чужаки.

Новая верхушка Констанца даже во время войны не соблюдала вековые традиции уважения и этикета среди правящей знати.

Наиболее наглядным примером стало то, что они удерживали в плену главу рода Экклстонов — человека, родственные связи которого тянулись от королевских домов до влиятельнейших фамилий всего континента, — и до конца отказывались его отпустить.

Война калечит не только тела, но и души.

Какие шрамы оставила жизнь в плену в сердце герцога? Вернувшись, он отвернулся от главного здания, где прожил всю жизнь, и затворился в отдельном крыле.

Даже число и время визитов прислуги туда были строжайше ограничены. Так что даже я, старшая экономка, подолгу не могла его увидеть — бывало, по нескольку дней подряд.

«Говорят, в армии Констанца был какой-то безумный доктор, ставивший опыты на пленных. То ли животной кровью людей колол… Может, и вампирской тоже?»

Юную горничную, что осмелилась пустить слух, будто герцог скрывается потому, что превратился в вампира, сурово наказали. Более того, всем строго велено было держать язык за зубами и не разглашать даже сам факт его затворничества.

Хотя миссис Сандерс, управлявшая вместе с дворецким целой армией слуг поместья Темплтонов, внешне держалась стойко, в глубине души и она тревожилась о переменах в герцоге.

— Значит, в Кингсбридже вы станете однокурсницей самой королевы. Невероятно!

— Я слышала, туда поступить труднее, чем нитке пройти сквозь игольное ушко. А вы ещё и лучшей оказались?

Служанки подхватили и раздули в целое пламя искру, брошенную старшей экономкой. Лицо герцога осветилось ещё ярче. И чтобы не дать их восторгам угаснуть, он сам подбросил полено в этот огонь:

— Она и Фуллертонскую академию с отличием закончила.

— Боже милостивый!

— Да вы гений, мисс Бишоп!

Миссис Сандерс, которая в иной раз непременно осадила бы девиц за пустое причитание, на этот раз лишь облегчённо наблюдала за ними.

И впрямь ловко справляется со своей ролью.

Это мысленное восхищение предназначались не горничным, а той самой девушке, которой герцог так дорожил.

Его единственным светом.

— Я с самого начала поняла, что мисс Бишоп — гений. — Старая горничная смахнула морщинистой рукой слёзы на глазах. — Ещё когда она только приехала… такая разумная, собранная, я сразу решила: вырастет большая особа.

Именно она первой увидела ту десятилетнюю девочку, что, улыбаясь, уходила в школу, а по возвращении домой и плакала в одиночестве.

По крайней мере в стенах герцогского дома Жизель не презирали за то, что она из Розеля. И дело было не только в том, что герцог велел относиться к ней как к своей гостье.

Даже у слуг, привыкших безоговорочно повиноваться приказам хозяев, есть сердце. Те, кто веками служил Экклстонам и гордился этим родом так, что их гордость могла затмить самих аристократов, ничем не отличались от прочих. Естественно, что они поддались жалости к сироте, детской наивности и очарованию маленькой девочки.

Думаю, и герцог точно так же пал перед её чарами.

С тех пор как скончалась герцогиня Роксворт, в этом доме не рождалось ни одной девочки. А в последние тридцать лет — и вовсе ни одного ребёнка.

Прежний герцог, Чарльз, не женился и долгие годы странствовал по миру. После смерти их родителей, старших герцога и герцогини, в этом особняке остался жить лишь юный лорд Эдвин — нынешний герцог.

Когда-то и он был обычным ребёнком. Но это длилось недолго. В то время как другие в бурю подростковых лет швырялись эмоциями на весь дом и устраивали хаос, его душа словно миновала и грозы, и отливы.

Не живущий, а лишь существующий.

Так описала его бывшая старшая экономка, свекровь нынешней служанки миссис Сандерс. Будто засохшее дерево, он стоял на месте, не устремляясь никуда дальше.

В те годы, когда в поместье жил один лишь юный Эдвин, оно больше напоминало монастырь…

«Чувствую себя смотрителем музея».

Когда разразилась катастрофа в Свонлейке и единственный хозяин поместья ушёл на войну, слуги шутили между собой, что дом и вправду превратился в музей. Но миссис Сандерс не могла отнестись к этим шуткам легко.

Шутка ведь когда-нибудь может обернуться правдой.

В те годы во главе рода стоял хозяин, которому приписывали распутство. Астрономические богатства могли в одночасье обернуться долговой ямой.

А куда вероятнее — в одночасье могла оборваться династия.

Тогдашний герцог Чарльз Экклстон и его единственный наследник-брат Эдвин Экклстон были холосты. Если бы оба погибли, титул и земли перешли бы к дальней боковой ветви.

Станет ли чужак дорожить историей и традицией Темплтона?

Большой особняк подобен ручному льву: великолепен, но бесполезен, и содержание его пожирает несметные средства. Если нет любви и привязанности, то такого зверя неизбежно продают.

И продать-то будет некому: чем дольше держишь, тем больше убытков. Новый хозяин постарается как можно скорее избавиться от этой обузы.

Не исключено было, что особняк отдадут в дар какому-нибудь благотворительному обществу — и он превратится в музей, куда любой сможет войти за несколько пенсов.

Миссис Сандерс всё больше захлёстывало отчаяние: дом, в котором прошла половина её жизни, грозил превратиться в мёртвый пережиток прошлого.

— Познакомьтесь. Это Наталия Рудник. Отныне она будет жить здесь. Относитесь к ней как к моей гостье.

Но хозяин вернулся живым. И не один.

— З-здравствуйте… Меня зовут Наталия.

Девочка, такая крошечная, что могла спрятаться за спиной герцога, принесла с собой перемены огромного масштаба.

Что с того, что она не принадлежала к их роду? Стоило поселиться в доме живому, растущему ребёнку — и стрелки, застывшие на циферблате, вновь пошли вперёд.

В этом месте всё и всегда было строго подчинено правилам — хозяева и слуги, каждый на своём месте.

— Миссис Сандерс, где за столом на завтрашнем ужине лучше посадить мисс Рудник?

— Пойду спрошу у его светлости, подождите.

Но девочка, ни к одной стороне не принадлежащая и чуждая всем правилам, постоянно создавала новые исключения. А от этих малых исключений рождались большие перемены.

— Его светлость решил устроить праздник в честь одиннадцатилетия мисс Рудник: в этот день сад откроют для местных жителей. Вам же позволено привести детей и внуков — такова его воля.

Ничто неподвижное не живёт. Это касалось и человеческих сообществ. Дом, который будто умер, вдруг ожил.

Словно высохшее дерево пустило новые ветви.

Жизнь герцога, застывшая в однообразии, обрела переменчивость, а его ровные, едва заметные эмоции начали подниматься и опускаться вместе с девочкой, что никогда не сидела на месте.

— В дом, где живёт ребёнок, привёл шлюх?! Чарльз Экклстон, ты окончательно потерял человеческий облик? Не желаю слушать жалких оправданий — убирайся со своими бабами в «Золотую Орхидею»!

Он умел улыбаться, но миссис Сандерс видела впервые, чтобы господин так яростно кипел от гнева.

Значит, однажды и на этом сухом дереве распустятся цветы, и появятся плоды.

Впервые она смогла представить себе день, когда время в особняке потечёт вперёд не благодаря посторонним, а вслед за новым хозяином.

Всё это — благодаря маленькой девочке.

Служанки любили её безоглядно: она радовалась цветам и печенью — и уже этим была им мила. Но старшая экономка, привыкшая ценить людей по их пользе и способностям, понимала: эта девочка обладала всем, чтобы вызывать истинное уважение.

Девочка сумела прекрасно выполнить свою роль — стать светом для увядающего дерева.

Это было не случайное чудо, а её осознанный выбор. Раз уж выжила в той резне, значит, умела быть сообразительной и чуткой. Она знала, что от неё требуется, и справилась.

В этом доме существовало только два сословия: хозяева и слуги. А ребёнок не принадлежал ни к тем, ни к другим. И разве не эта девочка больше всех ломала голову над тем, где же её место? Не будучи ни там, ни тут, она могла склониться в любую сторону.

Когда герцог начал заботиться о девочке, словно о собственной дочери, поначалу слуги не знали, как с ней обращаться. Но вскоре и они стали относиться к ней как к юной леди. Именно тогда миссис Сандерс насторожилась.

Если вдруг возомнит о себе лишнее и потянется к господскому месту — беда будет.

Но девочка оказалась умной: сумела отвоевать себе собственное пространство и, что поразительно, всегда держала положенную черту.

Более того, в ней рано проявилась взрослая рассудительность. Она умела капризничать ровно настолько, чтобы казаться ребёнком, и при этом так искусно скрывала эту игру от своего покровителя, что тот ни о чём не догадывался.

Её прихоти рождались не из ребячества, а из взрослого ума — и миссис Сандерс не раз умилялась этой не по-детски зрелой натуре.

Но теперь-то и тело у неё стало уже совсем не детским… вот это и тревожит сильнее всего.

«Сначала мы подумали, что герцог привёз какую-то незнакомую даму, а не мисс Бишоп».

Тогда миссис Сандерс похолодела: ей сразу пришло в голову, что пора приучить всех осторожно выбирать слова.

Теперь, когда её видят не девочкой, а женщиной — где же окажется место Жизель Бишоп?

Миссис Сандерс придётся вновь вернуться к тем раздумьям, что возникли у неё в первые дни Жизель в этом доме.

Лишь бы её выбор оказался мудрым, а не хитро-коварным.

Всего одна буква отличает ум от лукавства, но разница в них огромна. Как раньше от малейшего движения девочки расходились большие круги, так и теперь…

Изменения, рождённые умной девчушкой, можно встретить с радостью. Но то, что принесёт хитрая женщина, внушает лишь страх.

Прим. пер. 영리 (ум, смекалка) и 영악 (хитрость, коварство), не придумала, какую пару на ру подобрать, чтобы хотя бы одним слогом отличались.

— Комната осталась такой же, как и тогда, — сказала горничная.

И действительно, всё было почти в точности, как четыре года назад. Разве что теперь каждый предмет мебели утопал в цветах — их было так много, что у Жизель даже мелькнула тревожная мысль: не задохнусь ли я от этого цветочного изобилия?

— Боже мой… — вырвалось у неё.

Стоило Жизель переступить порог, как она почувствовала, что на неё устремились взгляды горничных, полные ожидания.

— Какая красота! Я подумала, что попала в оранжерею.

— Вам нравится, мисс?

— Ещё бы!

Она склонилась к каждому букету, к каждому венку и с восторгом вдыхала ароматы. И горничные, видя её радость, сами не находили себе места от счастья.

В этом огромном доме и без того всегда хватало свежих цветов. Но мужчина, который жил здесь, никогда даже не удостаивал их вниманием — и, конечно, не догадывался, сколько сил уходит на то, чтобы всё вокруг благоухало.

— Ах… даже люстра в цветах! Словно дождь из лепестков льётся. Вы должны непременно научить меня, как это делается.

— Хо-хо, это наш семейный секрет. Но для вас, мисс Бишоп, я сделаю исключение.

Замечать этот труд, давать людям почувствовать, что их усилия не напрасны, — это всегда было делом Жизель.

— Мы хотели обновить комнату к вашему приезду, — призналась горничная, — даже спрашивали у его светлости. Но герцог сказал: «Пусть мисс Бишоп сама решит, а потом сделаем так, как ей будет угодно».

Жизель отвела взгляд от цветов и неторопливо оглядела свою комнату.

Стены, отделанные резными панелями, были небесно-голубыми.

Мебель, хоть и стояла здесь уже годы, сверкала белизной, словно только что доставленная из мастерской.

А ткань — от аккуратно застеленного постельного белья и балдахина до кружевных занавесей, что смягчали летний свет, лившийся из высокого окна, — всё было нежно-розовым. Пышные оборки, бесконечные голубые ленточки…

В тринадцать лет я, должно быть, была одержима розовым и бантиками…

Хотя всё и выглядело как новенькое, Жизель теперь понимала, почему горничные спросили, не стоит ли всё же обновить обстановку.

Эта комната была девичьей. Она не вязалась с Жизель, которая уже стояла на пороге взрослой жизни.

— Мне нравится так, как есть.

Ну и что, если выглядит немного по-детски? Здесь она может снова почувствовать себя тринадцатилетней. К тому же оставалось всего неделя до возвращения в Ричмонд — зачем затевать перемены ради столь короткого срока?

На самом деле её обрадовало уже одно лишь предложение переделать комнату: это значило, что даже став взрослой, она остаётся здесь желанной, и дядя не собирается выставлять её за порог.

Но почему же он так стремился от меня отгородиться в таунхаусе в Ричмонде?..

Эта мысль снова и снова возвращалась к ней, мучила, и именно в этот момент горничная спросила:

— Вы ведь и сейчас пьёте на ночь жасминовый чай с мёдом?

На самом деле с тех пор, как она поселилась в пансионе, эта привычка канула в прошлое: возиться с посудой ей стало лень.

— Э-э… — замялась Жизель.

Но как отказать горничной, которая смотрела на неё с таким восторгом, в надежде снова позаботиться о ней, как прежде?

— Конечно.

— Я непременно приготовлю, не забуду.

Лицо горничной озарилось радостью.

— Сейчас вам ничего не нужно?

— Нет, совершенно ничего.

И делать было нечего: служанки уже успели разобрать и аккуратно разложить даже её немногочисленные пожитки. Стоять в стороне и только наблюдать за этим Жизель казалось неловким и немного странным, поэтому она спросила:

— А где герцог?

— Слышала, он направился в фотосалон… но хотите, я уточню?

— Нет, не стоит. Я сама схожу и посмотрю.

Дядя и вправду оказался в фотосалоне.

— Раз уж первым делом ты пришла сюда, у меня нет нужды проверять, не самозванка ли ты, — с лёгкой ухмылкой сказал он, сидя за огромным столом посреди комнаты и вставляя карточки в альбом.

Смущается?

В этом королевстве, пожалуй, нет человека, который бы не знал: камер у дяди было больше, чем женщин, которых он любил. Поэтому удивляться тут нечему.

Фотография была его страстью — настолько, что он отвёл под неё целую комнату.

На стенах, оформленных как галерея, висели чёрно-белые снимки в рамках — большие и маленькие. Половину другой стены занимал шкаф до самого потолка, и полки там были сплошь забиты альбомами.

Все эти снимки принадлежали дяде.

Оставшееся пространство от пола до потолка занимали камеры: каждая полка в застеклённых витринах была отдана одному аппарату. Он оберегал их, как драгоценности.

А за маленькой дверцей между «стеной альбомов» и «залом камер» скрывалась тёмная комната: дядя сам проявлял плёнки, настолько была велика его привязанность к этому делу.

Наверное, разбирает новые фотографии. Интересно, что он на этот раз снял? Я тоже посмотрю.

Жизель подошла к столу и наклонилась, заглянув через край. Её взгляд упал на стопку снимков, которые он перебирал. Девушка прищурилась.

— Но это же не ваши фотографии, а мои!

Ни резкости, ни горизонта, композиция кособокая, а главное — модель на них вышла нелепой и зажатой. Это были её снимки.

«На эту камеру снимай себя каждый день, а потом, когда я вернусь, покажешь мне. Если ещё и в письмах присылать будешь — вообще чудесно».

Перед уходом на войну дядя оставил Жизель в подарок фотоаппарат. С ним она и прожила все эти четыре года, снимая себя при каждом удобном случае.

Под густой листвой дерева, сидя чинно, со сведёнными коленями и раскрытой на коленях книгой — постановочный кадр, уж сразу видно. С гордой улыбкой и трофеем после теннисного турнира. А то и в компании Елены — обе в театральных костюмах, с нелепо раскрашенным гримом лицом, глядящие на своё отражение в зеркале.

— А почему за прошлый и этот год фотографий почти нет? — спросил дядя, разбирая снимки в хронологическом порядке.

Потому что после того, как вас взяли в плен, я уже не могла фотографировать. Ведь для меня объектив был вашими глазами, и, улыбаясь ему, я улыбалась вам. Но с тех пор, как вас лишили свободы, улыбаться больше не получалось.

Жизель не смогла ответить. Дядя, всё время смотревший на стол, вдруг поднял глаза на неё. В тот же миг он резко опустил взгляд, схватил со стола рамку, стоявшую у края, и поставил её ей под подбородок.

Что такое?.. Ах!

И тут Жизель вдруг поняла, что именно открылось его взгляду в вырезе её платья, когда она наклонилась.

Она стремительно выпрямилась. И без зеркала было ясно — лицо пылает алым.

— Это на тебя не похоже.

Нет… я вовсе не пыталась соблазнить дядю своим телом…

— Почему все фотографии такие чинные?

— Ах… — только и смогла вымолвить она.

Он имел в виду, что на снимках за последние четыре года Жизель выглядела уж слишком скромной, совсем не такой, как прежде.

— Я всегда была скромницей.

— Ха! — фыркнул он демонстративно, чтобы она наверняка услышала.

И, бросив недоделанную работу, поднялся из-за стола. Жизель уже собиралась спросить, куда он направился, как увидела: дядя потянулся к полке и снял с неё один из альбомов.

«Жизель Бишоп, 12 лет».

Так значилось на обложке альбома, который дядя раскрыл прямо у неё на глазах. Листая страницы, он показывал снимки один за другим, словно следователь, выкладывающий перед упрямым подозреваемым неопровержимые улики.

— Смотри внимательнее.

Вот она, подвязав юбку, как штаны, висит вниз головой на дереве и во весь рот скалится, сверкнув зубами.

Вот мгновение падения — Жизель, поскользнувшись на льду, валится назад, и кадр ловит её прямо в полёте.

А вот — комичный эпизод: она слишком усердно лизнула мороженое, и целый кусок откололся и рухнул наземь.

И так далее — один нелепый кадр за другим.

— И ты ещё говоришь, что была пай-девочкой?

Жизель стиснула зубы и больше не могла возражать.

— Как только вы отвернётесь, я всё это уничтожу.

— Пожалуйста. У меня плёнка осталась.

Бах.

Он демонстративно захлопнул альбом и самодовольно усмехнулся.

На самом деле в рамку следовало бы заключить не эти фото, а то, как вы улыбаетесь глазами.

Плохой мужчина, ну правда.

Он удалялся с лёгкостью победителя. Поставив альбом на место, направился к витрине с фотоаппаратами.

— Что бы сегодня взять с собой?

— Вы собираетесь фотографировать?

Эдвин кивнул, вертя в руках дальномерную камеру, которую купил сразу после выхода в продажу, но так и не успел использовать из-за войны.

— Погода хорошая, давно стоило сделать несколько твоих сним…

Договорить он не успел — брови его резко сошлись, лицо омрачилось.

Вдруг вспомнились слова герцогини Роксворт.

«Фотографии, которые не следовало снимать».

На прошлой неделе он был приглашён на её приём, и там знакомые обратились к нему с вопросом:

— Ваша Светлость, собираетесь ли вы и в этот раз открыть выставку военных фотографий?

Эдвин не расставался с камерой даже на фронте. Будь то миг гордости или мгновение боли — он отчаянно запечатлевал на плёнке жизнь и смерть, какими они являлись на поле боя. Ведь это были драгоценные, неповторимые мгновения, а иногда его снимки оказывались последними портретами сослуживцев.

Хотя Свонлейкская кампания завершилась меньше чем за полгода, отснятой им плёнки набралось три десятка катушек.

Кадры, которые могли подпадать под военную цензуру, он передал армии или уничтожил. Остальное сохранил как личный архив; фотографии товарищей отправлял им самим или их семьям.

Вскоре с ним связалось Министерство по делам ветеранов.

— Господин майор, как насчёт того, чтобы организовать с нами выставку?

Они предлагали открыть военную фотовыставку и направить вырученные средства на помощь инвалидам войны и семьям погибших.

— Прекрасная мысль, — ответил он.

Отказываться было не к чему. Так и состоялась та выставка.

Поначалу на неё заглядывали лишь немногие, движимые любопытством к имени Экклстонов. Но вскоре стало ясно, что людей влекут сами фотографии — без прикрас передающие надежду и отчаяние войны.

Когда посетители стали делиться впечатлениями и пресса разразилась хвалебными рецензиями, выставочный зал оказался переполнен до отказа. Выставка, первоначально запланированная на десять дней, обрела оглушительный успех и продлилась на целых полгода, путешествуя по всей стране.

Если в первую неделю восемь десятых собранной суммы составляли личные пожертвования Эдвина, то к завершению акции общий фонд превысил его вклад в сотню раз.

Это был триумф.

Для Эдвина та выставка осталась светлым воспоминанием: его фотографии были высоко оценены, а главное — принесли пользу боевым товарищам. Как он мог отказаться, если бы предложили повторить?

— Разумеется, в этом году выставка тоже состоится.

На самом деле совсем недавно Министерство по делам ветеранов снова обратилось к нему с этим предложением. Пусть камеру у него отняли во время плена, плёнку он отправлял домой по мере накопления, и снимков для экспозиции было более чем достаточно.

— В этом году мы приурочим выставку к Дню ветеранов и сделаем её куда масштабнее.

— Вот это новость. С нетерпением ждём, Ваша Светлость.

— Фотографии за четыре года — это же целое море! Отобрать из них кадры будет непросто.

— Но это труд, который стоит затрат.

Все приняли новость с воодушевлением. Лишь герцогиня Роксворт оставалась мрачной. Причину Эдвин понял лишь тогда, когда тётушка позвала его на пару слов.

— Эдвин, я бы не хотела, чтобы на этой выставке появились фотографии Жизель Бишоп.

На первой выставке Эдвин повесил снимки Жизель с её разрешения. Цель была ясна: напомнить о резне в Розеле и привлечь внимание к поддержке или усыновлению таких же сирот войны.

Фотография, сделанная в их первую встречу: худенькая девочка сжимает в руках жестянку с печеньем и с тревогой смотрит прямо в объектив.

Ребёнок, лежащий на мёрзлой земле, притворяясь мёртвым.

Крошечная сирота, потерявшая всю семью, собирает скудные пожитки в пустом доме.

А потом — кадры, где постепенно возвращается улыбка, и в финале — большое фото: Жизель на летнем поле Темплтона, счастливо улыбающаяся, с охапкой цветов в руках.

Другие сироты тоже могут обрести такое счастье. Если вы поможете.

Именно этот смысл он тогда широко донёс до всей страны. И вот теперь тётушка смотрела на те снимки неодобрительно. Какая уж тут причина — требование казалось совершенно нелепым.

— Но зачем мне выставлять Жизель? На этих военных снимках её и быть не может.

Она ведь всё это время жила в пансионе Фуллертона и близко не подходила к линии фронта.

Даже если бы на снимках она и оказалась, Эдвин больше не собирался включать её фотографии в экспозиции. Жизель выросла, у неё своя жизнь, репутация, и теперь, какими бы благими ни были намерения, он не хотел превращать её в символ, вывешивать как плакат.

— Я понимаю. Просто поберегись: вдруг опять пойдут странные слухи.

— Какие ещё слухи?

— Будто ты фотографируешь эту девочку.

— И что же тут странного?..

— Снимаешь фотографии, которые не следовало снимать. Тайком собираешь у себя её фотографии.

— В башке опарыши, что ли…

Эдвин не сдержался и выругался словами, которых не позволял себе даже среди самых отъявленных солдафонов в армии.

Как можно смотреть на ребёнка и думать о подобном.

Гнилые ублюдки.

Наверное, они искренне верят, что их взгляд особенно «здоровый», что они замечают то, чего не видят другие. Но на деле их собственные глаза замусорены, и потому чистая жизнь чужого человека им кажется грязной.

В этом мире полно сумасшедших, уверенных в собственной нормальности, и именно они навешивают ярлыки безумия на действительно здравомыслящих людей. И Эдвину становилось всё тяжелее оттого, что его профессия требовала защищать даже таких.

— Почему ты так оскорбляешь меня?

— Я ведь не вас, тётушка, ругаю. Подождите… значит, эти слухи ходят давно? Почему же вы только сейчас мне сказали? Неужели и вы в них верили?

— Ты ведь тоже Экклстон, не так ли?

Услышать такое от близкого человека было невыносимо. Ощущение предательства оказалось сродни тому, что он испытал в детстве, когда увидел, как обожаемая гувернантка, казавшаяся ему безупречной, спит с его отцом.

— По-вашему, выходит, что отныне имя Экклстонов станет синонимом кровосмешения?

— Что за мерзость ты несёшь?

— Жизель Бишоп. Подумайте, какой смысл я вложил, когда дал ей это имя.

В роду Экклстонов издавна существовали несколько имён, которые давали дочерям. Жизель — одно из них. А фамилия Бишоп была девичьей фамилией его матери.

Иными словами, он назвал девочку так, как назвал бы родную дочь.

— Да, пожалуй… Ты скорее Бишоп, чем Экклстон, — произнесла тётушка.

Род Бишопов из поколения в поколение славился военными: эта семья неизменно рожала полководцев. Верность текла у них в крови — мужчины рода Бишопов оставались преданны не только государству, но и собственным жёнам.

Эдвин тоже выбрал военную стезю скорее по материнской линии, чем по отцовской. По этой же причине герцогиня Роксворт особенно выделяла его среди племянников.

И всё же теперь она посмела заподозрить меня в том, что я — развратный кобель из рода Экклстонов…

Неудивительно, что сердце сжимало предательством.

— Я всё понимаю, Эдвин. Поэтому и думала, что слухи не разрастутся: никто бы в это не поверил. Так и оказалось. Сам факт, что я успела напрочь забыть о них, — лучшее тому доказательство.

Просто разговор о выставке вдруг всколыхнул воспоминание.

— Знаешь, против знатного человека всегда найдётся недоброжелатель. Но сражаться с каждой сплетней бессмысленно: иногда лучше позволить им угаснуть самим, — ты ведь тоже это понимаешь. Нет нужды снова подбрасывать дров. Вот и всё, я просто хотела предостеречь тебя.

Совет был ненужным, но он всё равно ощущал благодарность за её беспокойство. Правда, стоило тётушке начать тревожиться, как она уже не могла остановиться — и этим обесценивала своё доброе намерение.

— Но, Эдвин, в этой истории и твоя вина велика.

— Вина? В чём же?

— Ты до сих пор не женат! Вот и приписывают тебе дурацкие слухи. Пора бы уже жениться.

В итоге всё свелось к привычным укорам о браке.

— Я женюсь, когда придёт время, — отрезал он.

Когда буду уверен, что внутри больше не таится тот дьявол. Разумеется, тётушке, слышавшей только внешние слова, такой ответ показался неудовлетворительным.

— Ты-то знаешь, что чист, но остальной мир тебя не знает. Люди верят не в правду, а в то, во что им удобнее верить.

— Всё равно невозможно жить так, чтобы никогда не быть неверно понятым.

Отказываться от того, что считаешь своим, только из страха перед чужими пересудами? Глупее и придумать нельзя.

— Пойдём.

Эдвин взял камеру, плёнку и вместе с Жизель вышел в сад.

В конце концов, знаменитостей бранят не за ошибки, а за то, что они вообще знамениты. Если поводов нет — придираются к их успехам. А иной раз и сам факт, что человек жив, уже становится причиной для брани.

Но умирать же я не собираюсь.

Значит, придётся жить и спокойно выслушивать всё, что скажут.

Обычно он так и поступал, подчиняясь своему внутреннему упрямому протесту. Но…

«Один кинжал не причинит столько боли, сколько сотни человеческих языков. Ты-то привык к дурной славе и равнодушен к пересудам. Но сможет ли мисс Бишоп вынести то же самое?»

Если на плаху взойдёт Жизель, дело принимает совсем иной оборот.

После того разговора с тётушкой Эдвин вспомнил взгляды, что ощутил на себе на балу, и понял: речь идёт не о нём, а о чести Жизель. Потому единственным разумным выходом было держаться от неё на расстоянии.

Если мы продолжим жить вместе в таунхаусе, слухи снова расползутся.

Тем более что в последнее время все только и обсуждали, где учится Жизель.

— В общежитие?

Оказалось, пока его не было, эта чересчур самостоятельная девчонка успела поступить в университет и даже подала заявление на место в студенческом общежитии.

— Наверное, мне… лучше перебраться туда?

Только после разговора с тётей он понял, под какими косыми взглядами живёт Жизель, что аж решила уйти из дома.

— А вы что думаете, дядя?

В тот момент он ответил, что ему надо ещё подумать. Но время показало: выбора у него нет — придётся согласиться. И всё же он не мог представить Жизель в тесной и обшарпанной комнатке университетского общежития.

— Я всё обдумал. Лучше я дам тебе дом. Будешь жить там и спокойно учиться.

Как раз неподалёку от Кингсбриджа нашёлся небольшой пустующий коттедж. Самое то для одного жильца, к тому же район был тихим и безопасным — в основном там обитали профессора.

— То есть… вы хотите подарить мне дом? Или предлагаете просто бесплатно там пожить?

— Подарить.

— Тогда я не возьму.

— Почему? Боишься, что посланная мною горничная будет докладывать мне, когда ты приходишь домой?

— Как думаете, мудрый военный стал бы раскрывать врагу свои тактики?

Она свела разговор в шутку, но Эдвин подумал: возможно, и впрямь всё упирается в слухи. Стоит только подарить ей дом — начнут судачить и толковать, зачем, почему.

Знал бы, что так будет, купил бы ещё в детстве.

Хотя, нашлись бы поводы для пересудов и тогда. В любом возрасте — одно и то же.

Значит, лучше уж подарить его сейчас, чем оставить её без крыши и при этом с дурной славой. Пусть хоть дом будет.

Прогуливаясь по саду в поисках места для фотосессии, Эдвин спросил:

— Ты серьёзно хочешь жить в общежитии?

— Да.

Ответ прозвучал так решительно, что дядя скривился, будто в него вонзили нож.

— Мне удобнее в общежитии, — твёрдо повторила Жизель.

Уж лучше там, чем в доме, в котором неясно, с какими мыслями он её поселяет.

Значит, дядя не хочет, чтобы я оставалась в таунхаусе.

Вот почему она и заговорила о переезде. И если в ответ прозвучало бы лишь «покинь таунхаус», то это было бы равносильно признанию: ему тяжело жить с ней под одной крышей.

Тогда зачем он предлагает мне дом?

Если всё равно нельзя остаться рядом с ним, то для неё просторный особняк ничем не отличался от тесной и ветхой комнатушки в общежитии.

Она уже подумала, что дядя снова попытается её уговорить, но…

— Ты ведь знаешь, приличные дети никогда не отказываются от подарков на день рождения?

Что за странные речи.

— Жизель же воспитанная девушка. Если дядя подарит ей на день рождения дом, она примет его с радостью. Правда?

Она невольно рассмеялась. А по их правилам — кто засмеётся, тот и проиграл. Значит, белый флаг поднят.

— Но нельзя же заранее говорить, что подарите на день рождения. Так неинтересно.

— Не беспокойся. У меня ещё девять сюрпризов в запасе.

— «Девять»?

— А как насчёт этого?

Дядя остановился и указал кивком влево, по диагонали. Жизель проследила за его взглядом, и глаза её расширились.

— Вы хотите подарить… это?

Посреди озера лежал крошечный остров. Среди раскидистых ив, пустивших корни в землю, белел величественный павильон, словно античный храм.

Павильон Наяд.

(Прим. пер. божества в греческой мифологии, дочери Зевса, были нимфами рек, ручьёв и озёр).

Добраться туда можно было только на лодке, налегая на вёсла, — и потому остров казался запретной землёй, словно уголок богов, скрытый от людских глаз, полный тайной красоты.

Стоило раздвинуть занавеси из виноградных плетей и гроздьев глициний, оплетающих мраморные колонны, как впереди открывался зал с колоннадой. Внутри него пряталась комната — вся из стекла: из неё было видно всё вокруг, но снаружи в неё не проникал ни один взгляд. Лучшего места, чтобы спрятаться от взрослых и предаться воображению, не найти.

Если коснуться клавиш белого рояля, стоящего там, то на миг переставала существовать розельская сирота — её место занимала муза, живущая в озёрных глубинах и одаривающая мир музыкой.

Неудивительно, что это место Жизель любила больше всего в поместье.

— Вы сами сказали, что воспитанный человек не отказывается от подарков…

Она уже готова была принять его без колебаний, но вдруг заметила странное выражение на лице дяди — то ли изумлённое, то ли сдерживающее смех.

— Что с вами?

— Жизель.

— Да?

— Я имел в виду, что там неплохо бы провести фотосессию.

— А…

Лицо её моментально запылало; она отвернулась и почти бегом направилась к озеру. Дядя неспешно двинулся следом, весело улыбаясь.

— Куда же ты? Нам ведь вместе идти.

Вязко-тягучие интонации его голоса звучали зловеще. Жизель, прекрасно знавшая, что дядя не упустит случая поддеть её, решила напасть первой.

— Надо было высказываться точнее! Язык — это всегда контекст! Если вы говорите о доме, а потом спрашиваете: «А как насчёт этого?», — как я могла не подумать, что и павильон вы тоже хотите подарить?!

— А, понял. Одним словом, трёхэтажного особнячка тебе мало, подавай целый дворец?

— Нет, я имела в виду только…

Отдать именно этот павильон.

…Сказать это вслух Жизель не посмела. Звучало бы совершенно безумно.

Она упрямо сжала губы и торопливо зашагала вдоль берега к маленькому причалу, где покачивалась лодка. Сзади слышалось неторопливое шуршание шагов по гравию.

— Жизель.

— …

— Прекрасная мадемуазель Жизель.

— …

— Отзовётся ли та, что окончила Фуллертон с лучшими оценками? Ах, нет? Тогда, может быть, здесь присутствует будущая первокурсница, принятая в Кингсбридж первой в списке?

— …

— Ну, а если на этом берегу стоит любимый человек Эдвина Экклстона — не соблаговолит ли он остановиться?

Жизель не остановилась.

Да ведь тут больше никого нет!

Если бы речь шла не о береге озера, а о всём мире… нет, хотя бы о всём этом имении — она непременно остановилась бы.

Если бы я и правда была для него любимой, то бросилась бы в объятия без колебаний.

Любимая… Ха. Она и впрямь вела себя как избалованный, сытый щенок.

Шурх-шурх.

Она упорно не поддавалась на игру, и шаги позади стали быстрее.

— Ах…

Он настиг её мгновенно. Стоило ощутить за спиной его присутствие, как перед глазами вдруг возникли его руки. Жизель испугалась, решив, что он собирается заключить её в объятия, и сама невольно застыла на месте.

— Попалась.

Крупная ладонь дяди накрыла её щёку, будто поглотила её. Длинные пальцы скользнули под подбородок, заставив голову мягко откинуться назад.

— Жизель.

От лица мужчины, наклонившегося так близко, что дыхание касалось её кожи, невозможно было отвести взгляд. Щёки и без того горели, и она только молила про себя, чтобы он не заметил, как жар поднимается всё сильнее.

— Ты сердишься?

— Нет.

Она никогда по-настоящему не злилась на него. Ей просто бывало стыдно смотреть дяде в глаза, потому что всё время хотелось большего, чем ей позволено.

А когда дядя становился вот таким — дразнящим и в то же время заботливым, — злило уже не то, что она слишком многого хочет, а то, что именно он заставляет её хотеть невозможного.

— Зато теперь я знаю, что мой щеночек любит Наяд.

Он умел мастерски успокаивать Жизель, которая теряла контроль над своими чувствами, и в то же время чётко очерчивать границы. Сознательно ли он это делал или нет?

— Может, тогда сыграем твою свадьбу там? Что скажешь?

В любом случае — это было невыносимо.

****

Они добрались до острова на лодке, но внутрь павильона попасть не удалось — дверь оказалась заперта.

— А мастер-ключ?

— Чёрт…

У герцога всегда был ключ, открывающий любые двери поместья. Но Эдвин, решив ограничиться прогулкой по саду, не подумал прихватить его.

— Тогда в другой раз. А сегодня… как насчёт того, чтобы снять Жизель прямо на озере?

Я же не лебедь, скользящий по водной глади, и озеро вовсе не сковано льдом, чтобы я могла на него встать. В каком смысле «на озере»?

— Ну-ка, улыбнись.

— Вам кажется, я сейчас в том настроении, чтобы улыбаться?

Лишь потом она поняла, что дядя имел в виду: сидя в носу лодки, изо всех сил грести вёслами, пока он устроится сзади и будет её фотографировать.

— Представь себе: вся Вселенная мчалась миллиарды лет только ради этого мгновения. Миллиарды случайностей сложились в цепочку — и вот мы здесь. Разве это не делает тебя счастливой?

— Вы забыли мастер-ключ, и я не смогла поиграть на пианино. А потом вы решили пофотографировать, и мне пришлось грести одной, так что теперь я злюсь. И вы хотите сказать, что вся Вселенная неслась миллиарды лет, чтобы моё недовольное лицо осталось на снимке навеки?

Щёлк.

— Именно.

Эдвин не упустил секунду, когда её щёки раздуло от досады, и нажал на кнопку затвора.

— Значит, вся эта гигантская Вселенная существует только ради такой заурядной сцены? У неё, видимо, дел больше нет.

Щёлк.

— «Заурядной»?

Каждое мгновение неповторимо.

Даже если похожее повторится, то никогда — в точности то же самое. Потому что время течёт, и с ним меняются мир и люди. Необратимо.

Вселенная продолжает расширяться, и звёзды всё дальше удаляются друг от друга. А закон термодинамики гласит: всё сущее идёт от упорядоченного порядка к бессмысленному хаосу. Утраченный смысл невозможно вернуть.

Клетки тела беспрестанно умирают и заменяются новыми, и потому мы уже не те, кем были вчера.

В детстве он пытался примириться с этим, прячась за любимые научные теории. Люди, которых он любил, менялись не потому, что предали его, а потому, что так устроена Вселенная. Это закон, от которого не уйти. И если так, то, может, и не стоило страдать.

Но боль никуда не исчезала. Потому что человеческие чувства не подчиняются законам космоса.

Если все меняются, и это не остановить, он хотел хотя бы навечно сохранить любимых, запечатлеть их, какими они были до того, как изменятся. И именно поэтому Эдвин нашёл себе другое утешение — фотографию.

Щёлк.

Так он увековечивает Жизель на плёнке.

Хоть он и просил её не взрослеть так рано, не становиться женщиной, — Вселенная всё равно сделает своё и изменит её.

— Там, где кувшинки, красиво. Попробуй подойти ближе. Нет-нет, греби левым веслом.

— Вместо того чтобы только указывать, вам бы самому взять вёсла — дело пошло бы куда быстрее.

— Но я ведь не смогу вечно грести за тебя. Настоящая любовь — это не грести вместо, а научить грести самому.

— Так говорят не про вёсла, а про удочку и рыбу. И потом, если я не научусь грести, от этого никто не умрёт.

— Тише. Подними вёсла, сбавь скорость.

Жалуясь, но послушно выполняя его указания, она и сама не заметила, как лодка подошла к ковру из листьев кувшинок. Жизель остановилась и выпустила вёсла из рук.

— Фух…

Конец августа. Лето, налившееся спелостью.

Жизель повела лодку так, как он указывал, и, хоть они плыли всего лишь вдоль ивы, по её вискам всё равно катились капли пота.

— Жизель.

Она подняла руку, чтобы стереть пот со лба, и в тот самый миг, когда обернулась на его голос, всё ещё касаясь лица тыльной стороной ладони…

Щёлк.

Он нажал на спуск. Сначала она подумала, что дядя хочет снять кувшинки — ведь сам же сказал подойти поближе к ним, — но нет, в объективе оказалось её лицо, блестящее от пота.

Щёлк.

И даже тот сердитый взгляд, который она тут же бросила на него, тоже оказался запечатлён.

— Зачем вы снимаете такое?

— Потому что красиво.

Губы, наполовину скрытые вертикально поднятой камерой, сомкнулись и разомкнулись, выпуская щекочущие душу слова, и снова слились в мягкую линию. В это мгновение у неё перехватило дыхание.

Ш-ш-ш…

Подул ветер. Сквозь ветви ивы брызнули солнечные осколки и закружились в танце.

Щёлк.

В тот миг взгляд Жизель, словно объектив, наведённый на его губы, внезапно отъехал назад, и перед ней вспыхнуло лицо, сияющее, как осколки витража, — и врезалось прямо в сердце.

Она отстранилась, будто убегая от слишком близкого кадра, и тогда увидела мужчину перед собой: рукава рубашки небрежно закатаны до локтей, он сидит полулёжа, прислонившись к краю деревянной лодки.

Расслабленное тело ласкало солнце. На миг ветер стих, и через прореху в листве хлынул яркий луч — точно и прямо на него. Мужчина светился, ослепительный даже в полумраке.

Палец, привычно нажимающий на кнопку затвора, вдруг застыл. Ровные брови дрогнули, исказились в едва заметном движении. Для него это был пустяк, но в груди Жизель оно отозвалось зыбким волнением.

Он прищурился и поднял ладонь, заслоняясь от палящего света. Тонкие тени от пальцев легли на глаза.

Жизель снова ловила взглядом его глаза, скрывающиеся во тьме, и, не в силах сопротивляться, тянулась к губам, на которых играла улыбка.

Снова — приближение. Снова — отдаление.

Щёлк.

Мгновение, которое она уже не надеялась когда-либо испытать, вернулось к ней, словно по волшебству.

Ещё щёлк.

И исходило оно всё от того же мужчины.

Когда это случилось впервые, она горько сожалела: воспоминание, как ни перебирай его вновь и вновь, неизбежно тускнеет, стирается. Тогда ей пришла мысль:

Если бы я могла запечатлеть миг, когда влюбилась…

И вот этот миг снова настал. Стоило только вырвать камеру из его рук — и он остался бы на плёнке.

Щёлк.

Но Жизель этого не сделала.

«На фотографии остаётся не только объект, но и сердце того, кто снимает», — сказал он когда-то.

И если это правда, то на снимке момента любви увековечится не только его прекрасный образ, но и печаль той, кто никогда не сможет назвать этот образ своим.

Пусть всё уходит с течением времени.

Щёлк.

Затвор моргнул, словно веко, и Жизель тоже закрыла глаза.

— Слепит?

Свет падал на него. Не на неё.

— Смотри на меня, Жизель.

Какой же ты плохой… правда плохой.

Теперь она признаёт это.

Он совсем не из тех, кого называют хорошим мужчиной.

****

— Динь! Неправильно.

На виселице повисла голова. Но смерти не было — ведь тело ещё не дорисовано.

Жизель нарисовала кружочек на блокноте, лежавшем на высокой тумбе за диваном, вовсе не предназначенном для игры в «виселицу», и взглянула на мужчину, сидевшего напротив.

— Следующая буква?

— Следующая буква… — он лениво посмотрел на наручные часы и ответил так, будто всем видом показывал: скорее бы уже уйти.

10:11.

В последнее время он ложился спать до половины одиннадцатого. Жизель знала это, но именно сегодня не собиралась его отпускать.

— Пока не угадаете, уйти нельзя.

— После полуночи.

— Ну конечно, после полуночи — уходите, когда угодно.

Она и вправду собиралась отпустить его только после того, как этот миг наступит. Ведь именно тогда она впервые станет взрослой — рядом с ним.

— Нет. Я о том, что ты написала. «П-о-с-л-е-п-о-л-у-н-о-ч-и».

Как он угадал, ведь букв открыто всего две?

И всё же ответ оказался верным. Жизель с надутым видом размашисто изобразила на лице человека, едва избежавшего повешения, улыбку.

Чирк.

Жизель вырвала листок, смяла его и на новой странице начертила пустые клетки.

— Давайте ещё один раунд.

Сегодня она во что бы то ни стало собиралась удержать его до полуночи. Сегодня — особенный день.

Могла бы просто попросить: подождите ещё немного, — но не просила, потому что уже слышала отказ.

Четыре… пять…

Она пересчитывала, совпадает ли число клеток с задуманным словом, когда он неожиданно наклонился к самому её уху и прошептал:

— Ну что, давай угадаю?

— Я ещё даже не на…

— «Можно выпить?» В продолжение прошлой партии. «После полуночи — можно выпить?».

Он даже вопросительный знак не забыл — до того раздражающе точен в своей лёгкой, но непреклонной манере.

— Мой ответ: н-е-л-ь-з-я.

Он выхватил из её рук перьевую ручку и крупно, разборчиво вывел: «Нельзя».

— Почему нельзя? Я ведь теперь взрослая.

— Потому что первый раз ты должна выпить со мной. Не хочешь?

— Хочу...

— Тогда подождёшь, пока я не проснусь?

— Вот и вы дождитесь сегодня хотя бы до полуночи…

Эдвин сам до дрожи хотел дождаться полуночи и отпраздновать момент, когда Жизель станет взрослой. Но не мог.

Из-за снотворного.

Чем позже его принять, тем сильнее потом накроет затяжная одурь, хуже любого похмелья.

К тому же он не настолько себе доверял, поэтому передал пузырёк с лекарством Лойсу. Чем дольше Эдвин бодрствовал, тем дольше Лойс вынужден был оставаться на службе, и за это ему становилось неловко.

Можно было бы сделать исключение хотя бы сегодня. Но разве справедливо будет встретить полночь и тут же сухо поздравить её, а потом уйти спать? Нет. В полночь нужно поднимать бокал.

«После алкоголя вам нельзя принимать снотворное. Если уж выпили, то лучше вовсе не принимайте таблетки».

Он вспомнил предупреждение профессора.

А отказаться от них даже на одну ночь было немыслимо. Это всё равно что оставить клетку с чудовищем открытой настежь.

Поэтому, сколько бы Жизель ни упрашивала, Эдвин не поддался и поднялся.

— Завтра утром я встану пораньше и поздравлю тебя первым.

— Если, когда я открою глаза, первым окажетесь не вы — тогда я ничего вам не обещаю.

— Лойс, передай всему дому распоряжение, — его голос и тон внезапно стали жёсткими, как у полевого командира. — Пока я не дам отмашку, никто не имеет права поздравлять Жизель Бишоп с днём рождения.

— Это ужасно! Будь вы королём, наверняка стали бы тираном.

— Кроме того, объявляю Жизель Бишоп сухой закон. Вступает в силу сию минуту и будет действовать, пока я его не отменю.

— Пока вы будете спать, я устрою вечеринку и отпраздную с другими. Выпью всё вино, что есть в этом доме, а вы даже не узнаете.

— Скажешь тоже. Сделаешь один глоток — и тут же попросишь сок.

Он протянул руку, собираясь вернуть Жизель перьевую ручку, но, заметив выгравированное на чёрном гладком корпусе имя, передумал и оставил её себе.

— Э-э… это…

Отдайте, пожалуйста.

Но Жизель не смогла этого сказать. Ведь ручка принадлежала дяде.

«Не забывай, где бы ты ни была, я всегда рядом».

Это была перьевая ручка, которую он оставил Жизель, отправляясь на войну.

«Когда я вернусь, ты отдашь её мне».

Он тогда так сказал… Жизель знала, что ручка имеет для него особое значение — ведь он заказывал её вместе с однокурсниками, когда окончил военную академию.

Но я и подумать не могла, что он действительно захочет её обратно.

Попрощаться с предметом, который столько раз приносил утешение — с этой ручкой, на корпусе которой выгравировано его имя, — казалось почти невыносимым. В груди уже ощущалась пустота.

— Ах, тебе она нравится?

Увидев угрюмое выражение на лице Жизель, он лишь небрежно улыбнулся, ловко закрыл колпачок и сунул ручку в нагрудный карман пиджака.

— Не грусти. Завтра утром ты получишь новую — ту, что будет куда лучше тебе подходить.

Дядя не знал, почему Жизель так дорожила именно этой старой перьевой ручкой. Не знал, что если уж ей не суждено обладать им самим, то ей хотя бы хотелось иметь хоть что-то единственное и дорогое для него.

— Ступай уже в свою комнату.

— Я ведь не ребёнок…

Проворчав, что он обращается с ней как с девочкой, Жизель всё же поднялась.

— А ты и есть ребёнок. Ещё как минимум час с половиной — точно.

Значит, всего лишь этот час с половиной…

Ей до боли хотелось упрямо потянуть его за рукав, попросить остаться, но было ясно, что на этот раз уговоры не помогут. Пришлось смириться и последовать за ним в коридор.

— Выходит, сегодня — последний день, когда я могу считать тебя ребёнком. Надо воспользоваться этой возможностью сполна, пока ночь не кончилась.

— Знаю я вас. После полуночи вы всё равно будете обращаться со мной как с ребёнком.

Дядя улыбнулся, глаза лукаво прищурились — будто его поймали с поличным.

— И всё же вот такое прощание, пожалуй, будет у нас в последний раз.

Остановившись у двери в её спальню, он произнёс то самое пожелание на ночь, которым успокаивал девочку, что боялась спать одна.

— Под кроватью больше нет чудовищ, в шкафу — призраков, а за дверью — злых людей. Всё их прогнал я. Так что спи спокойно, моя любимая маленькая леди.

Он сказал, что воспользуется этой последней возможностью — и всё же упустил главное: поцелуй в лоб, которым всегда завершалось его пожелание спокойной ночи.

— Спокойной ночи…

Жизель смотрела на удаляющуюся по коридору спину мужчины — такую жестокую в своей холодной отчуждённости — и шептала про себя слова, которые с тринадцати лет тайком добавляла к его вечернему прощанию.

Мой любимый дядя.

Если он прощался со своей маленькой леди, значит, и ей предстояло отпустить своего любимого дядю.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

Во время сна герцога Экклстона необходимо строго соблюдать установленные правила.

Правило первое.

Пока герцог спит, у двери его спальни должен стоять наблюдатель. Если герцог попытается выйти наружу, наблюдатель обязан немедленно запереть дверь на замок и позвать главного дворецкого или Лойса.

За исключением чрезвычайных ситуаций — пожара или иной угрозы — никому не позволено выпускать герцога, что бы он ни говорил изнутри.

Если из спальни доносится какой-либо шум, наблюдатель должен внимательно прислушаться и сделать запись.

Правило, согласно которому за герцогом следовало неотлучно наблюдать во время бодрствования, было отменено спустя месяц после того, как тот дьявол перестал проявляться, но ночные предписания оставались в силе.

Убедившись, что слуга, назначенный на дежурство этой ночью, занял место в коридоре, Лойс вошёл в спальню герцога. Тот как раз выходил из гардеробной, завершив приготовления ко сну.

— Вот, пожалуйста.

Лойс протянул ему стакан воды и таблетку.

Правило второе. Снотворное может выдавать только Лойс.

Даже если сам герцог прикажет — передавать ему флакон нельзя. И если герцог попытается вернуть уже взятое лекарство обратно, этому тоже нужно воспрепятствовать: ведь дьявол может выдать себя за герцога и подменить препарат.

И ещё одно.

Лойс должен убедиться, что герцог действительно проглотил снотворное: проверить, что таблетка исчезла изо рта, даже из-под языка, что стакан осушен до дна, а рука, бросившая пилюлю в рот, пуста.

Когда проверка была окончена, Лойс кивнул — знак того, что всё в порядке. Герцог разрешил ему удалиться.

— Сегодня ты тоже хорошо потрудился. Ступай, отдохни.

— И вам спокойной ночи, милорд.

Погасив свет и закрыв за собой дверь, Лойс ушёл. Эдвин лёг в постель, позволяя телу наконец расслабиться.

Сегодня дьявол снова не появился. Ещё один день, ставший чуть ближе к нормальной жизни.

Пусть и завтра он не явится. Пусть когда-нибудь мне больше не понадобится это снотворное.

Дождавшись, когда подействует лекарство, он закрыл глаза.

Щёлк.

Снаружи повернулся замок.

Блеск.

Он распахнул глаза.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

— Спокойной ночи, мисс Бишоп. Увидимся завтра, когда вы станете уже взрослой.

— Спокойной ночи.

Как и каждую ночь, Жизель взяла жасминовый чай, принесённый служанкой, добавила ложку мёда и выпила. Обычно после тёплого, сладкого чая и мягкой, словно облако, постели тело и душа приятно расслаблялись, и сон приходил мгновенно.

Но сегодня, как она ни ворочалась, сон не шёл.

Почему он всё время ложится так рано?

Потому что она никак не могла выбросить его из головы.

Раньше-то он всегда засиживался допоздна.

В детстве, переполненная энергией, она не любила засыпать первой — ведь казалось, что стоит закрыть глаза, и непременно произойдёт что-то важное. Но даже тогда дядя был больше совой, чем она.

А с тех пор, как он вернулся с фронта, стал ложиться пораньше.

Может, его прокляли, как Золушку? После полуночи чары рассеиваются, и он превращается в другого человека?

Как и водится перед сном, в голове роились нелепые мысли.

А вдруг он просто звонит каждый вечер своей возлюбленной?

Порой именно в такие минуты в голову приходят особенно «проницательные» мысли — точнее, не мысли, а фантазии, от которых она сама смущённо морщилась.

Вот почему он уходит в комнату ровно в одно и то же время…

Чем больше она об этом думала, тем логичнее это казалось.

Та женщина… наверное, это она.

Жизель вспомнила вещицу, выпавшую из кармана его пиджака.

Женщина, ради которой дядя стал носить с собой такое… Кто же она?

Она хотела знать — и в то же время не хотела. Особенно в свой день рождения.

«Жизель, с днём рождения. Ах да, познакомься, это моя…»

Он, ничего не понимая, мог бы решить, что это замечательный случай — представить своей возлюбленной дорогую девочку, которую он опекает.

Вот поэтому я и хотела отметить в Темплтоне, без гостей, только вдвоём…

В день рождения она хотела, чтобы дядя принадлежал только ей. Но выходит, каждую ночь он болтает по телефону с другой.

Шурк.

Что-то вспыхнуло внутри, и Жизель, не выдержав, сбросила лёгкое летнее одеяло и резко села в постели… а потом бессильно упала обратно.

И что теперь? Ревновать? Какое я имею право злиться? Всё равно, даже став взрослой, я не смогу быть его женщиной. Значит, не думай об этом.

Она пыталась отогнать из головы образ дяди, находящегося совсем рядом — в другой спальне — и шепчущего нежные или страстные слова другой женщине.

Было так мучительно, что её била мелкая дрожь.

Бом. Бом. Бом.

Издалека донёсся глухой бой напольных часов. Полночь. Под одеялом Жизель прошептала:

— С днём рождения…

Но имя, которое должно было прозвучать вслед, так и не сорвалось с губ.

Тук. Тук.

Между тяжёлыми металлическими ударами часов раздалось лёгкое постукивание. Показалось, или кто-то стучит в дверь?

— Жизель.

Даже если голос был тише обычного, даже если звучал хрипло — она не могла не узнать голос дяди.

Неужели… неужели он передумал и пришёл первым поздравить меня?

Жизель вскочила, хотела броситься к двери, но застыла. На ней была лишь тонкая, почти прозрачная ночная сорочка. В таком виде перед ним не покажешься.

Она торопливо схватила лёгкий кардиган, висевший на спинке кровати, накинула его и, шагая к двери, поспешно сказала — боялась, что он уйдёт:

— Одну секунду!

Тук. Тук-тук.

Снаружи постучали снова, настойчивее.

Что это с ним?

Никогда ещё дядя не был таким нетерпеливым. Это на него не похоже.

Жизель вдруг подумала: а вдруг он пришёл не только поздравить её с днём рождения? Не успев даже застегнуть пуговицы на кардигане, она поспешно распахнула дверь.

За порогом высилась огромная фигура, чья тень перекрывала весь дверной проём. Из-за темноты лица было не разглядеть, но по высокому силуэту она безошибочно узнала — это был дядя.

— А…

Я забыла включить свет.

Стоило ей протянуть руку к выключателю у двери, как из темноты внезапно вынырнула чёрная ладонь и крепко схватила Жизель за запястье.

— Свет…

— Ш-ш.

Дядя отпустил руку и поднял указательный палец, прижав его к приоткрытым губам Жизель. Девушка, поражённая, тут же умолкла.

Холодные кончики пальцев медленно скользнули по её губам, затем едва заметным движением приподняли нижнюю, будто собираясь раскрыть рот, и тут же отпрянули.

Что?..

От этого непривычного, совсем не похожего на него прикосновения Жизель вдруг вспомнила тот вечер в тёмной галерее бального зала.

Неужели дядя тоже сейчас вспоминает ту ночь? Почему он так делает? Что теперь делать мне?

В темноте невозможно было разобрать выражение его лица, поэтому Жизель не знала, чего он хочет. Тем более не знала, как поступить правильно. Она затаила дыхание, ожидая, что он наконец заговорит, но…

Забыл, что сам торопил меня?

Дядя не шелохнулся и не произнёс ни слова. Лица его не было видно, но Жизель ощущала на себе его взгляд — такой пронзительный, что кожа под одеждой начинала покалывать. Он смотрел прямо на неё.

Дядя и правда видит меня в этой темноте?

Она в спешке запахнула распахнутый кардиган и потянулась застегнуть пуговицы.

Хрясь.

От резкого скрежета зубов Жизель вздрогнула и замерла, не успев застегнуть последнюю пуговицу. Звук исходил от дяди — в этом не могло быть сомнений.

Лишь когда он медленно выдохнул, и в воздухе повис густой запах мяты, Жизель поняла: это был не скрежет, а хруст мятной конфеты между его зубами. Вслед за свежим ароматом донёсся низкий, глухой голос.

— Не пригласишь меня войти?

— В-войти… хотите?

Жизель не стоило упрекать за растерянность — дядя ещё никогда не заходил в эту комнату.

— А что же мне, пить здесь, в коридоре?

Из-за его спины, доселе скрытая, вдруг появилась рука и оказалась прямо перед глазами Жизель.

— О…

— Ш-ш.

Если бы дядя снова не предостерёг её, восторженный возглас непременно разнёсся бы по безмолвному, спящему дому.

В его руке были бутылка шампанского и два тонких фужера.

— Проходите скорее.

— Ну, раз приглашаешь — не откажусь.

Жизель поспешно отступила в сторону, и дядя вошёл внутрь.

Щёлк.

Он тихо притворил дверь, которую всё ещё держала Жизель, и молча оглядел её комнату. Девушка, следя за чёрной фигурой в темноте, едва слышно сглотнула.

Он ведь почти ничего не видит… Но дядя не стал нащупывать путь и уверенно прошёл прямо к дивану. Он поставил на кофейный столик бутылку и бокалы.

Щёлк.

На столике вспыхнула лампа. И лишь тогда Жизель отчётливо увидела: посреди её спальни стоит дядя.

Первое, что бросилось ей в глаза, — он сам.

Знакомый, но в то же время какой-то чужой.

Одет дядя был так же, но без пиджака и галстука. Жилет, плотно обтягивающий широкую грудь, был застёгнут до самого верха — так туго, что казался почти стесняющим дыхание, — зато верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты.

Золотых часов, которые в последнее время не покидали его запястья даже в минуты отдыха, на нём не было. Даже на таком расстоянии Жизель заметила: дядя закатал рукава, оставив манжеты без запонок, и засучил их до самых предплечий.

Чёрные волосы, ещё перед сном приглаженные помадой до безупречной гладкости, теперь мягко волнами спадали на лоб и скользили под его рукой, когда он провёл по ним пальцами.

Он и правда принял душ.

То, что Жизель уловила от него запах мыла, когда он проходил мимо, оказалось не обманом.

На самом деле всё это — привычные, до боли знакомые черты, которые она видела тысячи раз. И всё же сейчас в них было что-то чужое. Наверное, дело в месте.

— Что застыла? Подойди ближе.

Он кивнул на шампанское.

И шампанское, и он сам были соблазном, от которого невозможно отказаться, но Жизель не двинулась с места.

— Вы ведь впервые в моей комнате.

— Да? Разве?

Он произнёс это небрежно, будто речь шла о пустяке. Но для Жизель это вовсе не было пустяком.

Он впервые пришёл ко мне. И ещё — так поздно. В ночь, когда я стала взрослой…

Нет. Нет, дядя не мог прийти ко мне с такими мыслями…

Жизель нервно теребила пуговицу, туго застёгнутую в петлю на кардигане.

Но ведь он только что касался моих губ.

То, как его пальцы медленно, настойчиво скользнули по ним, нельзя было назвать случайностью.

И всё же… даже если дядя и видит во мне женщину, он ничего не сделает.

Даже если ему этого захочется — он удержится. И у Жизель были основания верить в это.

Дядя ведь не экклстонский кобель.

Он, напротив, ненавидит их — этих «псов Экклстонов» — сильнее, чем кто бы то ни было. Он не станет таким же, как те, кого презирает: не опустится до того, чтобы наброситься на сироту, которую сам растил, едва она повзрослеет.

Дядя ведь ангел.

Жизель усмехнулась собственной нелепой фантазии и шагнула к нему.

— Вы с самого начала хотели меня удивить?

Не потому ли он не поддался на мои уговоры и настойчивые просьбы подождать до полуночи — возможно, с самого начала собирался устроить сюрприз?

Это так похоже на дядю — тогда он тоже притворялся, будто не сможет прийти на выпускной, а потом вдруг, раз! — и появился.

— Вы ужасны, дядя. Я и вправду поверила, что вы не придёте, и мне было очень обидно.

Забыв, что теперь она уже взрослая, Жизель по-детски надулась и подошла ближе. Когда они, как обычно, оказались на расстоянии одного шага, дядя распрямил руки, скрещённые на груди, и тихо спросил:

— Я ведь первый, да?

Да. Да, дядя, вы первый.

Щёки Жизель порозовели, округлились от застенчивой улыбки, и она утвердительно кивнула.

— Поздравляю тебя с тем, что ты стала взрослой, моя…

— Ах…

Он прошептал конец фразы так быстро, что она не расслышала, как именно он её назвал. Но в тот миг это уже не имело значения.

Дядя меня…

Произнося слова поздравления, он протянул к ней руку. Жизель подумала, что дядя, как всегда, собирается потрепать её по плечу или по голове.

Он… обнял меня.

Он скользнул к её талии и крепко притянул к себе, обвив обеими руками — так близко, что их тела соприкоснулись.

С тех пор как дядя вернулся с фронта, он ни разу не обнимал Жизель вот так, чтобы между ними не осталось ни малейшего расстояния. На выпускном — да, но тогда она сама к нему бросилась, а не он к ней.

Тук-тук, тук-тук.

Его тепло всегда заставляло сердце учащённо биться. Но теперь это волнение было иным. В нём не было прежней лёгкости.

Почему… почему он так делает?

Дядя обнял её так крепко, что грудь Жизель не просто коснулась его тела — она оказалась плотно прижата к нему. Если она это ощутила, значит, и он тоже. Но дядя не ослабил объятий.

Его ладонь, сжавшая её плечо, медленно скользнула вниз по руке. Другая — та, что лежала у неё на спине, — поднялась выше, затем нырнула под край кардигана.

Ч-что… что же делать…

Щёки мгновенно запылали. На руках, укрытых слоем плотной вязки, его прикосновения казались ещё терпимыми, но там, где ткань была тоньше — на спине, — пальцы ощущались так, будто касались обнажённой кожи. Мелкая дрожь пробежала по всему телу.

Это… странно.

Не только потому, что его рука скользнула слишком низко, или что их тела соприкоснулись слишком плотно. Объятие длилось чересчур долго, гораздо дольше обычного.

Дядя зарылся носом в её волосы, глубоко вдыхал их запах и выдыхал медленно, снова и снова. Это могло бы показаться проявлением нежности… но ведь…

Только ли нежности?

Внезапно он стал ей пугающе чужим. И стоило подумать об этом, как тело, не успев послушаться рассудка, само отреагировало: Жизель попыталась оттолкнуть его.

— Жизель, я больше не твой опекун.

Но в тот миг, как дядя произнёс это, силы в её руках исчезли. Она застыла, всё ещё упираясь в его грудь.

Что он имеет в виду?

Буквальный смысл ей был ясен: теперь, когда она совершеннолетняя, дядя больше не её опекун — ни по закону, ни по статусу.

Но сегодня это были, пожалуй, самые ненужные слова на свете. Даже если все и так знали об этом, услышать их от него сейчас было невыносимо.

Жизель не понимала, зачем он сказал это именно в этот миг. Что он собирался сказать ей дальше?

Тем более что в этот момент дядя ослабил объятие.

Отстранился.

Будто между ними теперь пролегла черта, за которой они — чужие.

— Дядя… — Жизель торопливо обняла его.

— Ух… Жизель? Что с тобой?

Теперь она прижимала его к себе, не давая отстраниться.

Пусть даже вы будете странно меня трогать, чуждо… как угодно. Только не отталкивайте меня.

Она вцепилась в него отчаянно, будто в последнюю опору, и дядя перестал пытаться её оттолкнуть. Жизель ощущала на себе его тяжёлый взгляд. Он просто стоял и смотрел на неё.

О чём вы думаете, дядя?

Сердце билось, как перед приговором. Она ждала, когда он нарушит тишину.

— Так нельзя.

Через мгновение послышалось тихое бормотание, будто он говорил сам с собой. Жизель подумала, что он укоряет её за упрямство, но…

— Мой щеночек.

Дядя ласково похлопал её по спине.

— Ты подумала, что я хочу выгнать тебя из дома, раз больше не обязан о тебе заботиться?

— А это… не так?..

— Я же уже говорил, что такого не будет. Знаешь это и всё равно так себя ведёшь?

— Правда?

Только тогда Жизель ослабила хватку и подняла голову. В её глазах отразилось лицо дяди с опущенными бровями, выражающее лёгкую обиду.

«Потому что я вам не дочь».

Дядя сейчас смотрел на неё именно с таким выражением, как тогда, когда Жизель сказала ему эти слова.

— Я хотел сказать, что раз я больше не твой опекун, не вздумай мечтать, будто теперь можно не слушать мои нравоучения. Разрешаю тебе пить и веселиться после полуночи только сегодня.

— А…

Жизель покраснела и поспешно отстранилась от него.

— Сядь, пока твой упрямый и обидчивый дядя не передумал и не забрал подарок обратно.

— Простите.

Мало того что она заподозрила, будто он хочет её бросить, так ещё и сама первая к нему кинулась, вцепилась, а потом… даже приготовилась к тому, что он может сделать с ней всё, что захочет. Ей стало так неловко, что она не могла поднять голову.

Постой…

Послушно садясь рядом с ним, Жизель вдруг вспомнила:

А тогда… почему он вообще меня обнял и трогал?

И это, возможно, тоже было всего лишь излишне чувствительное недоразумение. Просто дядя, растроганный тем, что ребёнок, которого он растил с малолетства, вдруг стал взрослым, обнял её чуть дольше и теплее, чем обычно, — а ей, увидев всё сквозь нечистую призму собственных мыслей, показалось, что в этом было что-то непозволительное.

У-у…

Неловкое ощущение вскоре растворилось в алкоголе. Дядя, скрестив ноги, наблюдал, как Жизель впервые в жизни пробует шампанское, и спросил:

— Мисс Бишоп, каково на вкус шампанское, которого вы так ждали?

Разочарование.

Горькое, кислое, вяжущее, жгучее. Да, сладость есть, но совсем не та, какой Жизель её себе представляла.

Это было не первое спиртное в её жизни — когда-то, во время службы в гарнизоне, она выпросила у солдат дядюшки глоток крепкого.

Они не заставляли её пить: просто Жизель сама допытывалась из любопытства, и они, посмеиваясь, налили чуть-чуть. Потом тех солдат молодой майор-деспот так отчитал, что они угодили на гауптвахту.

После того случая никто больше не решался предлагать Жизель выпивку. И она сама перестала просить.

На редкость гадкая дрянь.

До того горькая и едкая, что сперва она даже подумала: а вдруг те солдаты и правда дали ей яд.

Зачем вообще люди это пьют?

После того случая Жизель решила, что больше никогда не притронется к крепкому алкоголю.

Но вина и шампанское — напитки из винограда — ей всё же хотелось попробовать хоть раз в жизни. На вечеринках и в книгах женщины пили их с восторгом, восхищаясь вкусом.

Вот почему я думала, что шампанское должно быть сладким!

Тук. Тук.

Пальцы дяди, вытянутые за её спиной, постукивали по спинке дивана, подталкивая к ответу.

— Ну? Вкус хоть стоит того, чтобы не стыдиться ослушаться меня и выпить его тайком?

«Вот видишь. Невкусно же. А ведь ты снова не послушала меня…»

Она уже заранее слышала его нравоучения, и потому сама не решилась давать ему повод.

— Вкусно.

— Это всё? Что именно вкусно?

— Минутку. Сейчас пойму.

Из упрямства она сделала ещё один глоток — подольше подержала во рту и медленно проглотила, надеясь, что теперь-то уловит тот самый «изысканный вкус» шампанского. Но нет: неприятное ощущение стало лишь сильнее, отчётливее, и вкус показался ещё отвратительнее.

Жизель едва удержалась, чтобы не скривиться, и только быстро закатила глаза, будто смаковала. Для дяди, вероятно, это выглядело как сосредоточенная дегустация. А сама она лихорадочно думала:

Как вообще описывают вкус шампанского?

Впрочем, в школе их учили, как описывать музыку и живопись, но вот как говорить о вкусе алкоголя — никто никогда не объяснял.

— Эм… — после долгих раздумий Жизель наконец произнесла: — Вкус… взрослый.

Тем самым она фактически призналась, что напиток ей не понравился.

Дядя усмехнулся, словно и ожидал такого ответа, и забрал у неё бокал.

Сейчас скажет, что хватит, больше не пей…

Но вместо этого он взял чайную ложку, влил в шампанское немного мёда, оставшегося после жасминового чая, и тщательно размешал.

— А теперь?

— Теперь можно пить.

Пить можно — не значит вкусно. И всё же Жизель не выпустила бокал из рук. Не из упрямства — из-за цены.

Не верится, что одна такая бутылка стоит дороже, чем вся моя месячная зарплата за работу няней!

Как бы ни воспитывали её в доме богачей, родилась-то Жизель всё же дочерью бедных батраков. Ей бы ни за что не хватило смелости вылить дорогое шампанское.

Жалко ведь. Надо допить до конца.

Так она осушила один бокал, потом другой. Пила без остановки, но бутылка всё ещё была наполовину полна, потому что дядя не помогал ей.

Он тоже налил себе шампанского, но использовал бокал лишь для того, чтобы чокнуться с ней, — ни разу даже не пригубил.

— А вы почему не пьёте?

— Я тебе принёс.

Тем более теперь нельзя было оставлять ни капли. И всё же, чем дальше она пила, тем сильнее язык будто привыкал: шампанское, которое раньше можно было пить только с мёдом, постепенно стало терпимым и само по себе.

Наверное, просто вкусовые рецепторы притупились от опьянения…

Пьяной она была впервые в жизни. Всё вокруг стало одновременно слишком чётким и расплывчатым. Дядя, рассматривающий её комнату, казался теперь каким-то нереальным, словно во сне.

— Вот как… здесь я впервые… — пробормотал он, подойдя к окну и задернув тяжёлые шторы. Хотя с ослепительным утренним солнцем вполне справлялись и тонкие занавески.

— Такого ты, пожалуй, никогда не видел… — пробормотал он снова, наматывая на ладонь шнур, удерживавший шторы.

Щёки Жизель вспыхнули. Шнур для штор с небесно-голубой основой, густо усыпанной вышитыми алыми розовыми лозами и украшенный толстыми оборками, выглядел до невозможности безвкусно.

Дядя, наверное, нигде в жизни такого не видел.

Ей хотелось схватить тринадцатилетнюю себя — ту, что когда-то сочла этот ужас «красивым», — и как следует встряхнуть, чтобы вытрясти глупость.

Надо было послушать и тогда, когда он предлагал переделать комнату.

Конечно, за несколько дней не переделаешь всё, но хотя бы эту детскую кровать с рюшами и нелепые занавески можно было заменить.

Я ведь не знала, что дядя придёт…

Если бы только знала, что он будет стоять и смотреть на мою кровать, обтянутую розовым атласом с пышными кружевами, — выкинула бы её первой.

Скрип.

Глаза Жизель, до этого нахмуренные, распахнулись от изумления: дядя присел прямо на край её кровати.

— Что под этой комнатой?

— Галерея.

— Ах да, верно. Кровать, похоже, хлипковата. Будет шуметь.

А ведь с ней такого никогда не случалось. Видимо, всё дело было в его крупной фигуре.

Скрип.

Он лишь опёрся локтями на колени, подперев подбородок рукой и слегка подавшись вперёд, — а кровать уже застонала под ним.

— Хм… — тихо протянул он, глядя на прикроватную тумбочку. Пальцы потянулись туда, что-то взяли — и тут Жизель увидела, что он достал одну из книг, аккуратно стоявших рядом.

Её лицо побледнело.

Мой роман!

Тот самый — нелепая, приторная любовная история, которой она зачитывалась лет в тринадцать-четырнадцать.

Что у тебя тогда творилось в голове, а?

Жизель мысленно в который раз хотела отчитать себя — ту, в подростковом возрасте, а заодно и сегодняшнюю, что не догадалась убрать это всё подальше.

— Дядя…

— Так ты, значит, читаешь такое перед сном?

— Это… раньше, да. Сейчас уже нет, я такое не читаю.

— А что в этом такого?

Дядя, раскрыв книгу где-то посередине и бегло перелистав несколько страниц, нахмурился ещё сильнее.

— Там что, что-то такое, чего детям видеть нельзя?

— Нет же!

Максимум — поцелуй. Самая обычная подростковая романтика.

Ну… если не считать того, что где-то в середине главная героиня убегает, узнав, что беременна от мужчины, с которым у неё не могло быть будущего. Значит, поцелуем всё не ограничилось, но читателю это не показывали.

«Он повалил её на кровать. На следующее утро она проснулась одна. Тело, истерзанное им прошлой ночью, ныло».

Вот и всё, на этом намёке повествование обрывалось.

Но дядя решил, будто она тайком покупала пошлые книги, и теперь с предельно серьёзным видом перелистывал страницы одну за другой.

Нет… пожалуйста, нет…

Жизель едва сдерживалась, чтобы не вырвать у него эту книгу, хотя прекрасно понимала: если выхватит, то сама подтвердит, что читала «непристойное».

А ведь именно нас с дядей я тогда и представляла…

Хорошо хоть у неё никогда не было привычки делать пометки на полях, иначе была бы катастрофа. Теперь оставалось лишь выдержать неловкость, встретившись лицом к лицу с собственным прошлым. Но почему же это так мучительно?

Щёлк.

Почему он улыбается? Жизель, чувствуя, как пересохло в горле, поспешно сделала глоток шампанского.

Тук.

Дядя пролистал книгу от корки до корки, а затем закрыл её.

— Я ведь говорила.

Он, полулёжа у изголовья, кивнул, положил томик на тумбочку и выпрямился. Жизель подумала, что теперь он направится к письменному столу, но дядя вместо этого открыл дверь рядом с кроватью и скрылся во тьме.

Это же моя гардеробная.

Щёлк.

Яркий свет прорезался в щель на полу, и в ту же секунду щёки Жизель покраснели.

Я же не оставила бельё на виду?

Вспомнить не получалось. Она поставила бокал и потянулась, чтобы встать и броситься следом, но…

Щёлк.

Свет погас, и дядя вернулся в спальню. В длинных пальцах он держал нечто короткое, зажав, как сигару.

Лишь когда он сел рядом, золотистый отблеск позволил Жизель разглядеть, что это.

Моя помада?..

Он действительно держал её во рту, будто сигару, и, стиснув зубами кончик, выкрутил стержень из футляра. Из всех подаренных дядей помад эта была самой яркой, насыщенно-красной.

Для кого-то — чувственная. Для кого-то — вульгарная.

Как бы то ни было, Жизель не хотела казаться ни той, ни другой, поэтому ни разу ею не воспользовалась. Абсолютно новая, нетронутая помада теперь была в его руках.

Зачем он её взял?

Пока Жизель недоумённо хлопала глазами, дядя выплюнул крышку.

Тук.

Та покатилась по полу, беззвучно завертелась и замерла. Такой жест выглядел удивительно небрежным, особенно для него — человека, который был воплощением слова «аккуратность».

— Жизель, посмотри на меня.

Она всё ещё ошеломлённо глядела в пол, когда он скользнул рукой под её подбородок. Жизель вздрогнула, инстинктивно попытавшись отклониться, но он не отступил, а мягко и настойчиво поймал её подбородок.

Жизель не понимала: то ли у неё подбородок маленький, то ли у дяди слишком большая ладонь.

Он обхватил её лицо одной рукой, почти поглотив его, и повернул к себе. Теперь она смотрела прямо на него, но он всё ещё не отпускал.

Он смотрел так, будто хотел пронзить её насквозь. Может, из-за темноты в комнате, но его синие глаза казались бездонными.

Я всегда думала, что глаза дяди цвета неба перед рассветом. Как в нашу самую первую встречу.

А теперь она впервые подумала об их глубине. О бездне, в которую её затягивало. И если она попытается убежать — тёмная вода вырвется и утащит её за собой.

На самое дно, где неведомо, что скрывается.

Но если на дне скрывается именно то, чего я хочу…

То она не побежит прочь, а с готовностью прыгнет. И хотя Жизель пыталась сдержаться, из неё вырвался судорожный вдох. Грудь предательски затрепетала, распахивая перед ним суть её желания.

Мужчина оценивающе смотрел на неё и приподнял бровь. Потом скривил уголок губ в странной полуулыбке.

Что это за ухмылка?

Его глаза, ещё мгновение назад затуманенные жаром и вином, вдруг прояснились. Этот дерзкий, почти подлый взгляд, никак не вязался с дядей, которого она знала.

Я напилась, и теперь мне мерещится?

Может, так оно и было. Он моргнул, и холодное искажённое выражение исчезло без следа. Губы, плотно сжатые, но чуть приподнятые по краям, снова принадлежали тому самому строгому на вид, но на деле мягкому дядюшке.

— Ты меня слушалась?

Такой вопрос вполне в духе дяди. Если бы только он не держал её за подбородок и не поднёс к лицу ярко-красную помаду, словно собирался что-то ей нарисовать.

— Что… вы имеете в виду?

— Я просил не торопиться с превращением в женщину.

Слова прозвучали неожиданно. Жизель моргнула широко распахнутыми глазами.

Он серьёзно? Или шутит?..

Для сироты чуткость — это инстинкт выживания. Жизель всегда умела мгновенно уловить настроение дядюшки, но сейчас она не могла прочесть его — будто перед ней стоял совсем незнакомый человек.

Жизель перестала его понимать и молча кивнула, глядя на острый алый кончик, вставший клином между их взглядами.

С того самого дня, как дядя сказал ей эти слова, она больше не красила губы и не встречалась с мужчинами.

Она считала, что этого вполне достаточно, чтобы сказать — да, я слушалась.

— Ты ведь даже не поняла, что это значило.

Выходит, я ошибалась?

Жизель снова моргнула, широко распахнув глаза.

Вы сказали это не потому, что вам было жалко расставаться с девочкой, которую вы считали милой?.. И не потому, что вас смущало, как я становлюсь женщиной? Это всё не то?..

Она растерянно смотрела на него, а он, всё ещё удерживая её за подбородок, медленно скользнул пальцем по мягкой щеке, очертил плавную дугу и мягко надавил на нижнюю губу.

Пухлые губы дрогнули и приоткрылись, поддавшись лёгкому нажиму. Как будто этого он и добивался изначально. Палец снова скользнул вверх, к щеке, под ухо.

Жизель терпеливо ждала, пряча тревогу. Что теперь коснётся её губ?

Помада.

Разочаровывающе просто.

Гладкий стержень коснулся нижней губы и мягко размазался по коже. Даже лёгкое прикосновение оставляло яркий след. Помада с каждым движением всё плотнее ложилась на пухлые губы, скользя по ним медленно и уверенно. Теперь рот Жизель алел.

Сейчас я, должно быть, выгляжу вульгарно… или слишком чувственно. И то, и другое — отвратительно. Но сказать «хватит» она так и не смогла.

— Я сказал не торопиться, потому что время ещё не пришло.

В тот день он стер с её губ помаду, а сегодня сам их накрасил. И теперь раскрывал истинный смысл тех слов.

— А ты решила отдать возможность сделать тебя женщиной какому-то другому мужчине, пока я терпеливо ждал этого дня?

С губ Жизель, прижатых помадой, вырвался прерывистый, полный восторга выдох.

Тук.

Дядя поставил тюбик на стол и спросил:

— Отвечай. Ты целовалась с тем инвалидом по совести?

— Нет.

Она ответила мгновенно, даже не успев вдохнуть, и попыталась покачать головой, но не смогла: он всё ещё крепко держал её за подбородок.

— Другие мужчины были?

— Нет.

— Значит, я первый?

— Да!

Сделайте меня своей первой.

Молить об этом не пришлось — желание сбылось сразу. Он разжал пальцы, провёл ими по её волосам, крепко схватил за затылок и рывком притянул к себе. Жизель покорно поддалась.

Дядя припал к её губам — тем, что она безоговорочно отдала ему.

Если это сон… пусть я умру прямо сейчас. Лишь бы никогда не узнать, что это невыносимо прекрасное блаженство было всего лишь жалкой иллюзией.

Если бы это значило исчезнуть без остатка, раствориться без следа — Жизель всё равно бы верила до самого конца: «Дядя поцеловал меня. Я отдала ему свой первый поцелуй».

Губы, что должны были выплеснуть восторг, теперь были заняты его губами. И даже тяжёлого, частого дыхания было недостаточно, чтобы выпустить из груди захлестнувший её трепет.

Волнение поднималось всё выше, пока, переполнившись, не вылилось наружу — единственной слезой, скользнувшей по уголку глаза.

Она пыталась навсегда удержать этот миг и вцепилась в его плечи дрожащими пальцами. Тепло его тела всегда заставляло Жизель трепетать.

И всё же, казалось, ничто не могло сравниться с тем, что она чувствовала сейчас — с жаром, передающимся от его губ к её губам.

С тех пор как Жизель влюбилась в него, каждый раз, когда дядя целовал её в макушку или касался губами тыльной стороны ладони, она мучительно жаждала большего.

Если бы хоть раз его губы коснулись моих…

Она и представить не могла, что это когда-нибудь случится, поэтому могла лишь украдкой воображать. Перебирая в памяти прикосновение его губ к тыльной стороне своей ладони, она думала, что, наверное, поцелуй в губы ощущается так же.

Точно так же, как когда-то, отпивая виноградный сок, пыталась вообразить вкус шампанского.

Оба эти удовольствия были для неё запретными. Одно — потому что она ещё ребёнок, другое — потому что даже став взрослой, Жизель верила: оно останется для неё навеки под запретом. Потому даже простые фантазии уже казались ей грехом.

Как я могла осмелиться сравнивать дядин поцелуй с шампанским?

Теперь, когда познала оба вкуса, ей казалось святотатством ставить их на одну чашу весов.

Думать, будто мягкое, влажное соприкосновение губ к губам похоже на лёгкое касание губ к сухой коже, — тоже было святотатством.

Чмок.

Звук, который она считала невозможным между ними, вырвался сам собой. Как только дядя отстранился, Жизель обеими руками прикрыла рот.

Пока их губы были соединены, она осмелилась держать глаза открытыми — чтобы навсегда запечатлеть в памяти, как он её целует.

Но теперь, когда всё закончилось, она не могла на него взглянуть. Только краем глаза успела увидеть его безупречное лицо и губы, испачканные вульгарным алым.

В этот миг к ней вернулся рассудок, вытесненный желанием.

Я целовалась с дядей.

Поцелуй, воображая который она чувствовала вину, теперь стал реальностью. А значит, и вина — стала настоящей.

Это святотатство.

Разум внутри неё кричал.

Поцелуй с мужчиной, который растил тебя с детства, — это святотатство. Осквернение самой морали.

И что мне теперь… делать?

Причин, от которых сердце колотилось так сильно, стало две. В груди Жизель смешались два несовместимых чувства, как вода и масло, — и оттого она совсем растерялась. А вот дядя, похоже, ничуть не терял самообладания.

— Жизель, я ведь тоже мужчина. Прости, если ты всегда считала меня отцом…

— Нет. Я никогда не думала о вас как об отце.

Даже в смятении она могла это сказать без тени сомнения.

Он ведь и правда мне не отец.

Жизель внезапно почувствовала раздражение к самой себе и к вине, которую она упорно испытывала перед человеком, с которым её не связывают ни кровь, ни закон.

Она упрямо подняла взгляд, до сих пор опущенный в пол, и посмотрела в глаза мужчины перед собой. Губы, окрашенные её же помадой, уже не казались ей вульгарными. Его горячий взгляд, затуманенный жаром, идеально сочетался с отпечатками поцелуя.

— Ха-а…

Теперь Жизель знала, насколько обжигающим может быть дыхание, вырывающееся из этих алых губ. Девушка скользнула кончиком языка по нижней губе. Она всё ещё не знала, на что похож дядин язык.

Жизель понимала, что поцелуи бывают и другими — с языком, глубокими. Она знала это только в теории: в фильмах всё заканчивалось прикосновением губ и словами, а на улице никто не делал того, чего и в кино делать нельзя.

Как именно это происходит, каково это на вкус — она однажды слышала от одноклассницы, у которой был парень. Правда, как это делают, ей толком было непонятно, и в памяти остались только ощущения от тех слов.

«В голове будто колокола звенят, во рту фейерверки взрываются, а в груди бабочки порхают», — описывала знакомая.

Слушать было трудно, поскольку слишком абстрактно всё это звучало. Однако Жизель запомнила: это должно быть нечто сладкое, красивое и до дрожи волнующее.

Неужели и у нас с дядей когда-нибудь будет такой момент?

Один только поцелуй чуть не свёл её с ума; если случится нечто большее — она, возможно, и вправду не переживёт этого. Внутри неё одновременно появилось желание узнать это чувство и страх перед ним. И пока она колебалась, язык исчез за плотно сомкнутыми губами.

Кадык дяди резко дёрнулся, будто тоже сгорал от желания. Что он теперь собирается со мной сделать? Жизель последовала его примеру и сглотнула.

— Я хочу быть для тебя мужчиной. А ты хочешь навсегда остаться для меня девочкой?

Жизель, словно загипнотизированная, покачала головой.

— Хочешь, я сделаю тебя женщиной?

Не успев толком осмыслить, что значит «стать женщиной», Жизель кивнула.

— Значит, ты разрешаешь.

Мужчина протянул руку к её шее, но, прежде чем успел коснуться, Жизель сама потянулась к нему и поцеловала его.

На этот раз она сама бросилась ему навстречу.

Стоит один раз переступить черту — и второй шаг даётся куда легче. С ним приходит и смелость.

Одного простого соприкосновения губ ей уже было недостаточно. Жизель попробовала прикусить его нижнюю губу, потом, осмелев, украдкой втянула её в рот, заставляя поцелуй звучать лёгкими влажными звуками. Но чем больше она чувствовала вкус его губ, тем сильнее становилась жажда — словно она глотнула морской воды.

А он… и правда ни капли не растерян?

Он только гладил её по спине, словно успокаивая, и лениво принимал всё более нетерпеливые поцелуи. Когда Жизель вдруг поняла, что только она одна так теряет голову, ей стало неловко.

Чмок.

— Ха… мх…

Но стоило им разомкнуть губы, как он в одно мгновение изменился. Резко схватив её за затылок, мужчина прижался к губам так крепко, что они разошлись от усилия.

Жизель удивлённо выдохнула и этот звук утонул у него во рту. Его горячее дыхание ворвалось к ней, а следом — язык. Девушка распахнула глаза: это был тот самый глубокий поцелуй, о котором она только слышала.

И ощущался он совсем не так, как ей рассказывали.

Язык вторгся в рот и скользил по зубам, по дёснам, а затем задел нежную внутреннюю сторону щеки. Её собственный язык застыл в оцепенении, и чужой, тёплый, плотный кусочек плоти медленно тёрся о него.

Это не было ни сладко, ни красиво. Было страшно. Она чувствовала себя деревенской девушкой, которую преследовал солдат.

Дядя, заметив, что Жизель застыла и больше не реагирует, на секунду остановился, но продолжил исследовать её рот. Потом он медленно отстранился, но этот странный поцелуй не закончился.

— Высунь язык.

Что он собирается сделать?..

Смущённая и испуганная, Жизель не подчинилась. Мужчина, глядя на неё свысока своими горящими глазами, чуть постучал по её плотно сжатым губам — будто уговаривая открыть рот, — а когда она так и не подчинилась, тихо усмехнулся.

Так смеются, глядя на упрямого ребёнка.

— Ты ведь сама сказала, что хочешь, чтобы я сделал тебя женщиной.

Жизель покраснела ещё сильнее и молча кивнула, но рта так и не раскрыла. Она просто не понимала, какое отношение высунутый язык имеет к тому, чтобы «стать женщиной».

— Ты не понимаешь, — сказал он и скользнул ладонью от затылка вниз по спине, — что значит быть моей возлюбленной?

«Возлюбленной»?

Одной только мысли, что он видит в ней женщину, хватало, чтобы сердце трепетало. А теперь еще и возлюбленная?

Пока Жизель переваривала услышанное, он обнял её за талию и прижал к себе. Она, не сопротивляясь, позволила ему это сделать: теперь девушка стояла к нему спиной, а мужчина обнимал её сзади.

Как это делают влюблённые.

— Хочешь, я тебя научу?

Она думала, что уже знает, что значит быть возлюбленной, — и всё же кивнула. Ведь если дядя собирается её этому научить, значит, это не может быть неправильно.

Жизель даже не подозревала, что его представление о «любви» совсем не совпадает с её наивным пониманием.

А?..

Руки, тёршиеся о её талию, скользнули вверх по бокам и бесшумно нырнули под кардиган. Жизель распахнула глаза.

— Дядя? Подождите…

Но она не успела договорить. Он поднырнул под пижаму и без колебаний взял её грудь.

— А!..

От неожиданности девушка резко приподнялась, но он крепче сжал её и посадил обратно. Дядя не только не отпускал грудь, но и откровенно мял её, шепча ей на ухо:

— Вот что это значит.

Такого она даже представить себе не могла.

Для Жизель «быть его возлюбленной» означало нежно обниматься, целоваться и скрывать их связь. Вот и всё. Ни секунды она не думала, что это будет значить вот такое.

— Хн…

Когда дядя сжал и потянул сосок, будто пытался его вытянуть, всё тело Жизель дёрнулось, и она подпрыгнула.

— А… д-дядя…

Не то чтобы Жизель совсем ничего не знала о тайных делах между влюблёнными. Просто она не ожидала, что дядя, который всегда относился к ней как к ребёнку, так быстро захочет от неё такого.

— Не… слишком ли… быстро? — Каждый раз, когда он прикасался к ней, голос у неё срывался, пока она пыталась сдержать стоны, рвавшиеся наружу.

— Я и так слишком долго ждал. Терпел только ради этого дня.

— А-а… хн…

— Больше не могу.

Он не похож на себя.

Кардиган, который она надела, чтобы прикрыть грудь, стал бесполезным. Ткань топорщилась, повторяя форму его пальцев. Каждый раз, когда выпуклости меняли форму, Жизель не знала, что делать.

Дядя совершает со мной такие непристойные вещи…

Он принялся посасывать мочку, и в следующий миг она услышала тихий, сдавленный, срывающийся стон.

Дядя издаёт такие звуки…

— Ха-а… Жизель… Я ведь тоже мужчина.

— А-ах…

Жизель знала. Она и сама всегда видела в нём мужчину. Но она не представляла его как мужчину, который сжимает женскую грудь так, будто хочет её раздавить, и, не в силах справиться с возбуждением, стонет. Это не подходило к сдержанному образу дяди.

Дядя, презиравший тех, кто ослеплён похотью, внезапно ведёт себя со мной как похотливый развратник, у которого в глазах нет ничего, кроме желания. Он не тот дядя, которого я знаю.

— Ах… дядя…

Жизель начала бояться его, он стал не просто чужим, а пугающим. Она попыталась вытащить его руку из-под пижамы, но дядя даже не пошевелился.

— Хватит…

— Ты же больше не ребёнок. Ты взрослая.

— Но… а-ай!…

Он начал растирать сосок, успевший затвердеть. Жизель сжала губы, стараясь не застонать.

— Жизель… всё в порядке. Это же я, дядя.

Вот именно. Поэтому мне и странно.

Она попыталась подняться, не в силах вынести эту абсурдную ситуацию, в которой дядя возбуждался, трогая её грудь, но он не отпускал её. Из-за этого кардиган натянулся, и пуговицы, не выдержав натяжения, мгновенно одна за другой расстегнулись.

И тогда она увидела: сквозь тонкую белую ткань две руки с напряжёнными жилами мяли белоснежную плоть. Возбуждённые соски выскальзывали между его пальцев и, казалось, готовы были прорвать ткань.

Мысль о том, что нужно скрыться, заставила её невольно сгорбиться, и в итоге она оказалась в его объятиях.

— Вот так… — мягко пробормотал он.

Он, словно желая быть ласковым, поцеловал Жизель в лоб. А пальцы при этом демонстративно катали твёрдый розовый бугорок.

От взгляда, скользнувшего поверх плеча, в груди кольнуло. Я вздрагиваю и пытаюсь запахнуть кардиган, но он кусает мою мочку уха.

— Прятать нельзя.

Неохотно выпустив кардиган, Жизель беспомощно закрыла глаза.

— Почувствуй, что значит быть женщиной. Тебе тоже станет так же хорошо, как и мне.

Хриплый шёпот, щекочущий ухо, походит на шелест тонкой холщовой ткани, скользящей по груди, которую он мнёт рукой.

Что-то странное…

Когда глаза закрыты, прикосновения ощущаются сильнее. Я не вижу, куда он потянется в следующий момент — и каждый раз он застаёт меня врасплох. Нет ни малейшего шанса привыкнуть к этим ощущениям.

— Ах!

Каждый раз, когда он касается набухшего соска или крепко сжимает и выкручивает его, между бёдер пробегает дрожь. Когда он мнёт и растирает мягкую плоть, внизу становится горячо и щекотно.

— Хн!

Когда он набрасывается сразу отовсюду, я невольно вздрагиваю от пронзительного, незнакомого ощущения между плотно сжатых бёдер.

Жизель дёрнулась и случайно пнула кофейный столик. Бокал опрокинулся, дорогое шампанское пролилось.

— А, мм, дядя, пожа… пожалуйста, хватит…

Но он, будто ни видел, ни слышал всего этого, и продолжал спокойно ласкать грудь Жизель.

— Вот тут ты особенно чувствительная. По стонам сразу понятно.

— Ах, хн!

Дело не только в странных ощущениях между ног. Из самой глубины горла то и дело пытаются вырваться странные стоны. Я затыкаю рот двумя руками, пытаясь сдержать их, а он касается губами уха и тихо шепчет…

— Нравится?

Жизель привыкла врать, что ей нравится, даже если это было не так. Особенно ради него. Но сейчас она не могла лгать.

Я пыталась терпеть, потому что дядя сказал, что не может сдержаться, но больше не могу.

Напрягая все силы, чтобы оттолкнуть его руку, Жизель честно ответила:

— Дядя, мне такое не нра…

— Я тебя люблю.

В тот же миг Жизель перестала сопротивляться. Дядя обхватил её грудь обеими руками, провёл большими пальцами от верхней части груди до сосков и снова признался:

— Люблю тебя, Жизель.

Грудь задрожала. И голос, вырвавшийся из груди, тоже дрожал.

— Вы... имеете в виду... что любите меня как женщину?

— А ты как думаешь?

Он оторвался от груди, выскользнул из-под пижамы, схватил её за запястье и потянул вниз.

— Если бы я любил тебя как дочь, всё было бы вот так?

Под пальцами она почувствовала что-то плотное и твёрдое, обтянутое шерстяной тканью. Жизель машинально сжала его, и в ухо ударило горячее, сбивчивое дыхание.

Это… у дяди… Боже…

Стоило Жизель осознать, что за толстую штуковину она держит, как она с испугом отдёрнула руку. Не зная, куда себя деть, девушка застыла, а он вдруг крепко прижал её к себе и снова страстно прошептал:

— Люблю тебя, Жизель.

Губы, шептавшие признание, скользнули к шее и оставили за собой горячий, влажный след. Сердце бешено колотилось. Когда его губы достигли плеча, он стащил кардиган вниз и спросил:

— А ты меня любишь?

— Конечно.

Не раздумывая ни секунды, Жизель выдохнула ответ и горячо призналась:

— Я люблю вас, дядя. Люблю уже очень давно. Думала, это была односторонняя любовь…

Но нет. Она не односторонняя. Счастье было таким острым, что на глаза наворачивались слёзы. Из-за мутной пелены она не заметила, что он уже стаскивает с неё кардиган.

— Что бы вы ни подарили мне завтра утром на день рождения — ничего не сравнится с этими словами.

— А если мы сделаем твой день рождения нашей первой ночью?

— Что?..

Он поцеловал её обнажённое плечо и сладко прошептал:

— Мы разделим любовь. Сделаем твой день рождения незабываемым.

«Разделить любовь» — звучит куда более интимно и красиво, чем «заняться сексом».

Дядя разделит со мной любовь. От этих слов в Жизель вспыхнула жадность.

Мы с ним будем… любить друг друга?

Но наряду с жаждой эти слова вызывали у неё беспокойство.

Может, стоит подождать, пока я не перестану чувствовать отторжение? День рождения ведь будет и в следующем году. Да и необязательно ждать праздника: мы сможем разделить любовь, когда моё сердце будет готово.

Но…

Дядя держал Жизель в объятиях и наблюдал, как она мечется между жаждой и страхом. Потеревшись кончиком носа о её шею, он принялся упрашивать:

— Мисс Бишоп, моя любимая… Если ты позволишь, я буду счастлив.

Он волнуется из-за меня… Сердце забилось ещё сильнее.

Если дядя этого так хочет…

Жизель поспешила ответить, чтобы он не заметил, как у неё дрожит голос.

— Хорошо.

— Умница.

Дядя похлопал её по руке, покрытой мурашками, а затем полностью стянул с запястья кардиган, который до сих пор на ней болтался. Затем помог подняться — и Жизель решила, что он ведёт её к кровати.

Но вместо этого…

— Посмотрим, как выросла моя маленькая леди.

Он стянул с плеч лямки ночной рубашки. Ткань соскользнула в одно мгновение и тихо упала к ногам, как сброшенная кожа.

— А!

Жизель поспешно обхватила грудь руками. Дядя, стоявший напротив, цокнул, словно корил непослушного ребёнка, затем одной рукой схватил оба запястья Жизель и завёл их ей за голову.

— Дядя!

Ей было до смерти стыдно, и она пыталась вывернуть запястья, но он не отпускал. Обычно дядя озорничал, но никогда не был грубым.

Он не просто смотрел. Он разглядывал её с головы до ног. Её белые атласные трусики ничего не скрывали, и Жизель казалось, что она стояла перед ним совершенно голая. Дольше всего его взгляд задержался на округлой, тяжёлой груди с торчащими от возбуждения сосками.

— Выросла. И стала очень красивой.

Чувство стыда на мгновение сменилось лёгкой обидой. Но, увидев его довольную улыбку, она даже подумала, что хорошо, что выросла достаточно красивой, чтобы угодить дяде.

Он отпустил её запястья, но, не дав и секунды прикрыться, снова прижал к себе.

— Х… мм…

Прикосновение грубой шерсти к голой коже заставило Жизель вздрогнуть. Но ещё сильнее она содрогнулась от того, как он ласкал её рукой. Однако его жадные прикосновения не шли ни в какое сравнение с языком, внезапно вторгшимся в её рот.

В тот миг, когда язык проник внутрь, напряжённое тело Жизель понемногу начало расслабляться. Она даже обвила руками его шею и попыталась поводить своим языком вслед за его.

Стала ли я немного больше женщиной?

Глубокий поцелуй уже не казался ей таким страшным и странным, как в первый раз.

И потому Жизель сделала то, о чём он просил раньше. Высунула язык.

Что он собирается сделать?..

Жизель, затаив дыхание, ждала. И тут губы, которые впивались в её губы, вдруг сомкнулись плотнее и прикусили кончик её языка, робко проникший в его рот. В тот миг, когда язык оказался в плену, Жизель распахнула глаза.

Но шок длился недолго. Она быстро признала: это до дрожи приятно.

Когда дядин язык снова проник в её рот, Жизель уже сама его поймала, втянула и прикусила. Дыхание дяди, обрушившееся на неё, стало намного тяжелее, и она поняла, что ему тоже было приятно.

Они тёрлись языками, увлечённо исследуя новый для обоих способ быть ближе друг к другу. И пока они так целовались, не разобрать уже было, чья именно слюна просачивается сквозь слипшиеся губы. Но они были слишком поглощены поцелуем, чтобы обращать на это внимание, как вдруг дядя неожиданно отлип от неё.

Удивлённо моргнув, она посмотрела на него. Но дядя не смотрел Жизель в глаза. Его взгляд был устремлён гораздо ниже. Она с опозданием осознала, что он следил за каплей, которая катилась по её шее.

О чём он сейчас думает, глядя на это?

Он вдруг медленно, почти самодовольно улыбнулся — так, словно ему пришла в голову отличная идея — и потянулся к столику. В руке у него оказалась маленькая баночка мёда.

Что он собирается делать?

Жизель смотрела на него широко раскрытыми глазами. Дядя открыл крышку и наклонил баночку прямо у неё под подбородком.

— Ах…

Когда тёплая капля мёда упала на кожу, Жизель вздрогнула и отпрянула, но крупная ладонь легла между лопаток и мягко вернула её на место. Она больше не могла вырваться, а мёд всё капал и капал.

Что это ещё за игра?

Ведь дядя не из тех, кто балуется с едой… А пока Жизель смотрела на него в замешательстве, он неспешно вылил мёд от одного края ключицы к другому — поперёк груди. Только тогда он, наконец, отложил баночку в сторону.

Затем он один уселся на диван.

Жизель растерянно моргала, не понимая, что он задумал. Он же, подперев подбородок, смотрел на неё. Выглядело так, словно мужчина любовался ею.

И его взгляд, липкий, как мёд, прилип к её телу. Не в силах вынести стыд, она попыталась прикрыться, но он тут же перехватил её запястья.

Конец первого тома

Страница книги Любовь моя, я хочу убить тебя в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

О книге