Глава 1

Неизлечимая болезнь

Авторы: Нун Цзянь Сяохао

Аннотация:

Вольтер как-то сказал, что души людей различаются куда сильнее, чем их лица. И уродство души незримо.

Чу Цзянлай и не думал её скрывать.

— Верно, я душевный калека. Так что стань моим протезом, Чу Цюбай.

Он лгал, не моргнув глазом, и «убивал» без единой капли крови.

Он говорил:

— Чу Цюбай, ты поклоняешься не Будде, а своим желаниям. А все твои желания во мне. Так что не к Будде взывай, а ко мне.

Несчастный случай, смерть отца, похищение.

Чу Цзянлай гений, исчадие ада, ниспосланное небесами чудовище чтобы перевернуть жизнь Чу Цюбая с ног на голову.

Он отнял у Чу Цюбая всю способность любить и ненавидеть, но взамен получил его всепрощение.

Любовь до полного саморазрушения, ненависть до кровавого месива.

Лекарство от этой болезни давно известно, вот только сам больной не желает исцеления, упрямо затягивая недуг, пока тот не превратится в тайную, невысказанную, хроническую заразу.

Высокофункциональный социопат Х Кажущийся невозмутимым, но на деле не менее безумный врач.

Внимание! У главных героев одна фамилия, но нет кровного родства.

***

Глава 1

В эту ночь случилось невероятное. Дежурная медсестра не позвонила Чу Цюбаю с просьбой о помощи.

Но директор Чу всё равно не смог проспать до утра. Его разбудил кошмар.

Это пугало куда сильнее, чем срочный ночной вызов в операционную. К счастью, сон был тем самым, знакомым, который преследовал его больше десяти лет, настолько привычным, что прийти в себя не составляло труда. Чу Цюбай стряхнул с себя остатки тяжёлых видений.

Он потянулся к телефону на прикроватной тумбочке.

Всего три часа ночи.

Чёртов недосып.

Но Чу Цюбай отложил телефон и снова провалился в дрёму.

Второй сон оказался на удивление крепким; если бы девчонки из отделения не позвонили, он наверняка проспал бы.

Больше шести часов сна неслыханная роскошь. Чу Цюбай решил, что день задался.

Однако предчувствие его обмануло. Уже на первой плановой операции первый ассистент вел себя так, будто душу оставил где-то по дороге. Ни одно действие, ни вскрытие, ни тракция, ни фиксация целевой зоны, не удавалось как следует.

Стиснув зубы и сдерживая ярость, Чу Цюбай ловко отделял очаг поражения и молчал.

В операционной, где он был главным, редко стояла такая гнетущая тишина. Даже второй ассистент, чувствуя нарастающее напряжение, старательно держал ранорасширитель, боясь лишний раз вздохнуть.

К счастью, дальше всё пошло более-менее гладко. Когда пациенту закрыли брюшину и зашили, до этого момента не проронивший ни слова Чу Цюбай швырнул зажим и взорвался:

— Ты, чёрт возьми, в операционную без души пришёл?!

Первый ассистент, допустивший несколько опасных ошибок, побагровел. Он знал, что виноват, и под огнём гнева молодого заведующего не смел и пикнуть. Лишь молча опустил голову и терпел разнос.

Едва Чу Цюбай вернулся в кабинет и успел сесть, дверь отворилась. На пороге стоял заместитель директора Го Цзюньпин.

Чу Цюбай даже не поднял глаз, продолжая заниматься своими делами и полностью игнорируя вошедшего вымаливать прощение зама. Тот самый ассистент приходился Го Цзюньпину родственником.

Го Цзюньпин неловко постоял у стола самого молодого заведующего хирургией в их больнице. Видя, что Чу Цюбай и не думает с ним заговаривать, он не выдержал и наконец кашлянул:

— Директор Чу, заняты?

— Не занят, но и не свободен. — Чу Цюбай по-прежнему не смотрел на него. — Господин Го, говорите прямо, нечего тут у меня на посту стоять. Бесит.

Го Цзюньпин поперхнулся. Все слова, что он заранее отрепетировал, застряли комом в горле.

Чу Цюбай был прямолинеен, характер имел непростой, но профессионализм его выше всяких похвал, да и происхождение более чем знатное. В медицинских кругах Цзянху он в свои годы уже считался общепризнанным «первым скальпелем».

Инфекционное отделение больницы Юйминь, где работал Го Цзюньпин, славилось на всю страну, а вот хирургия была слабовата.

Поэтому то, что Чу Цюбай согласился приехать из первоклассной больницы Цзянху в пекинскую Юйминь на год по обмену, руководство последней восприняло как нежданную удачу.

Семья Чу в Цзянху занимала видное место. Нынешний глава группы компаний Юаньнань, двоюродный брат Чу Цюбая Чу Хуайнань, управлял компанией, выросшей из фармацевтической Юаньнань. Юаньнань Медикал, старейший гигант и безусловный лидер отечественного фармацевтического рынка.

Хотя ветвь Чу Цюбая не была прямой наследницей семьи, его отец, Чу Чжэньтянь, обладал незаурядной деловой хваткой и, опираясь на ресурсы Юаньнань, построил бизнес, который тоже нельзя было сбрасывать со счетов.

Чу Цюбаю не были нужны ни деньги, ни почести, он целиком отдавался профессии.

Слава и богатство, к которым стремились другие, для него если и не были совсем уж навозом, то близко к тому.

Ходили слухи, что много лет назад один коллега, желая подольститься к семье Чу, назвал Чу Цюбая «императором операций». Эта лесть вызвала у того лишь отвращение:

— Император операций? Мы хоть и медики, люди рациональные, но неужели обязательно придумывать такие безвкусные прозвища? — Он не любил пустую болтовню, но и от реальности не был оторван. Прекрасно понимал, какой подтекст скрывался за этими преувеличенными похвалами, и заявил прямо: — Мы все обычные врачи, не нужно навешивать на меня ярлыки. Приберегите своё красноречие для дома, жён и детей обманывать. Мне по душе люди с настоящим профессионализмом. Давайте лучше оттачивать мастерство и честно лечить людей, это куда важнее.

Директор Чу, не гонявшийся ни за славой, ни за наживой, мог быть резок и холоден, но коллеги в глубине души его уважали. Все понимали что перед ними редкий, первоклассный хирург.

Го Цзюньпин знал, что Чу Цюбай не станет кричать понапрасну. В операционной все видели, как первый ассистент Сун Жуэнь сегодня витал где-то в облаках. Выговор был заслуженным. Но ради мира в коллективе заместителю директора приходилось выступать миротворцем.

— Директор Чу, всё ещё сердитесь?

— Если ваш протеже способен оперировать без души и при этом выводить пациентов живыми-здоровыми, так с чего бы мне сердиться?

Ну и характер, — в мыслях ахнул Го Цзюньпин.

— На этот раз Сун Жуэнь действительно перегнул палку. Но, директор Чу, не опускайтесь до его уровня. Вы же в курсе его семейных обстоятельств, проявите снисхождение.

Не так давно жена Сунь Жуэня бросила его с десятилетней дочерью и сбежала с другим. В Юйминь это не было секретом.

Хирурги работали на износ, под постоянным прессом, с вечными переработками. Дней, которые можно было посвятить семье, за год набиралось раз-два и обчёлся. Проблемы в браке были делом обычным, но чтобы жена вот так сгоряча сбежала, как в случае Сунь Жуэня, такое случалось редко и мгновенно становилось притчей во языцех.

— У кого в жизни не бывает чёрной полосы? Не можешь собраться, так бери отпуск и сиди дома, не подвергай риску пациентов.

Слова Чу Цюбая были справедливы, но звучали безжалостно.

Го Цзюньпин лишь покачал головой:

— Вы только собираетесь жениться, ещё в медовом периоде, вам не понять господина Суня. Да и сами знаете, как у нас с кадрами туго. Где это видано, чтобы кто-то взял да в отпуск ушёл?

Чу Цюбай поднял на него глаза:

— А девчонки из отдела кадров у нас профессионально кадрами занимаются или профессионально сплетничают?

Он только подал заявление на свадебный отпуск, а Го Цзюньпин уже в курсе, что он женится?

— Готовиться к свадьбе, что в этом плохого, чтобы скрывать? Да и заявление всё равно ко мне на подпись попадёт. Какая разница, рано я узнал или поздно?

— Я не готовлюсь к свадьбе… — Чу Цюбай опустил голову, вновь углубившись в историю болезни. — Мы уже расписались. Вернусь из отпуска, ипросто проведём церемонию.

— О! Тогда прими мои самые искренние поздравления!

— Не надо поздравлений. Просто подпишите отпуск, и спасибо.

Го Цзюньпин наткнулся на мягкий отпор, но не обиделся. Ещё немного поболтал о своём, а затем осторожно вернулся к теме Сунь Жуэня.

— Господин Пан говорил, Сун Жуэнь сам себя изводит, рыдает, в раздевалке по лицу себя бил.

Чу Цюбай понемногу отходил:

— Ладно, я не бессердечный чурбан. Неужели вы думаете, я откажусь с ним работать дальше? — Он склонился над историей болезни, помечая особо важные показатели, и на прощание выпроводил Го Цзюньпина за дверь: — У вас ещё дела есть? Если нет, так идите, займитесь своими. Дайте мне хоть немного спокойно посидеть. Шумите, как мухи.

На утро была запланирована всего одна операция, ни приёма больных, ни совещаний. Но Чу Цюбай и не думал бездельничать. Развернув на столе «Сангхата-сутру», он принялся переписывать её от руки.

Переписывание сутр стало привычкой, выработанной за многие годы. От «Сутры сердца» и «Сутры врат всеобъемлющей мудрости» до «Алмазной сутры», за эти годы он переписал их все десятки, если не сотни раз.

Кошмары мучили Чу Цюбая долгие годы, и лишь к двадцати семи годам они начали понемногу отступать.

Но в последнее время эти старые, изводящие сны внезапно вернулись с новой силой, набирая мощь, чтобы обрушиться на него с ещё большей яростью.

Слова сутры сияли, каждое предложение пронзало насквозь. Чу Цюбай, склонив голову, переписывал, и когда рука вывела иероглифы: «Совершив все злодеяния, обрети сокрушение, затем давай милостыню и избавишься от всех страданий», кисть внезапно остановилась. Го Цзюньпин только что вышел, а дверь снова распахнулась, и в кабинет вошёл кое-кто другой.

Чу Цюбай подумал, что Го Цзюньпин забыл какую-то бумагу и вернулся. Он нахмурился, поднял голову и начал было:

— Господин Го, вы ещё что-то…

Но слова застряли в горле. Зрачки его резко расширились, в голове взметнулся вихрь мыслей, но на лице застыла ледяная маска бесстрастия.

— Как ты здесь оказался?

Если его память не изменяла, этот юноша должен был в данный момент находиться в Нью-Йорке.

Они не общались уже несколько месяцев. Их последний разговор состоялся два месяца назад.

Как раз тогда Чу Цюбай только перебрался в Пекин.

В хирургии Юйминь была острая нехватка кадров, здесь всех ставили на одну доску. Женщин не жалели, с мужчин шкуру драли.Едва приступив к работе, Чу Цюбай пропадал в больнице сутками, крутясь как белка в колесе.

Когда позвонила ассистентка Чу Цзянлая, он только закончил небольшую операцию.

Ещё во время неё она засыпала его сообщениями, настаивая, чтобы он забрал свои вещи, оставленные в квартире Чу Цзянлая в Цзянху.

Вообще, весь этот день телефон не умолкал ни на минуту.

Брови Чу Цюбая чуть дрогнули. Он только открыл чат, как аппарат снова завибрировал в руке.

Как он и предполагал, на экране горело имя личной ассистентки Чу Цзянлая.

Это был уже девятый звонок за последние два часа.

Чу Цюбай испытывал к ней странную, смутную жалость. Надо же, до чего можно довести человека, если он, как одержимый, долбит в одну и ту же точку, повторяя одно и то же.

Не желая больше тянуть эту канитель, он поднёс телефон к уху и чётко произнёс:

— Передайте Чу Цзянлаю, чтобы он больше мне не звонил.

Он потёр уставшую переносицу и добавил:

— Вещи мне не нужны. Пусть делает с ними что хочет.

На том конце провода явно опешили. Послышался шорох, видимо телефон переходил из рук в руки, и затем голос Чу Цзянлая прорвался сквозь помехи:

— Всё не нужно? Даже те картины, что ты мне вернул? И те, что так любил папа Чу? Ты же раньше их ценил, а теперь вот так просто взял и отказался?

Неизвестно, виной ли была плохая связь, но голос звучал искажённо. От этого знакомый тембр вонзился в сердце Чу Цюбая ещё больнее. Им овладело странное ощущение, будто грань между сном и явью стёрлась. Губы под маской сжались плотнее, а прямой жёсткий уголок рта выдавал всю твёрдость его решимости.

— А ведь когда-то я ценил куда больше.

Подтекст был ясен: и от тебя я тоже отказался.

Дыхание на том конце провода участилось.

Чу Цюбай, конечно, понимал, что это возможно, всего лишь очередной акт в спектакле под названием «глубокая привязанность». Но сердце его неумолимо подстраивалось под прерывистый ритм дыхания на том конце провода.

— Что это значит? Картины не нужны, дом не нужен, компания не нужна, и теперь даже меня отталкиваешь?

Гневные, обиженные вопросы обрушились на него тяжёлым грузом. Со стороны всё выглядело безупречно, без единой фальшивой ноты. Но Чу Цюбай чувствовал себя зрителем, заснувшим во время спектакля и знающим все спойлеры. Сюжет пресный, как пережёванная жвачка, и невыносимо утомительный.

Он не находил, что ответить, и просто молчал.

Уловив это, юноша на том конце глубоко выдохнул.

— Ладно, не буду больше давить. Возвращайся, когда захочешь. Но предупреди меня перед этим, хорошо? Ты уже так давно в Пекине, ничего с собой не взял. Ты бы хоть раз заглянул домой? Не злись на меня. Или хотя бы скажи, в чём я провинился? Брат Цюбай, ты даже не представляешь, как скучно в Нью-Йорке. Работа адская, я так вымотался. Я так по тебе соскучился...

Чу Цюбай, разумеется, знал, что все эти уговоры забрать «драгоценные реликвии», лишь предлог для звонка. Но внезапная мягкость, просочившаяся в голос Чу Цзянлая, всё равно застала его врасплох.

Согласно самой официальной версии семьи Чу, Чу Цзянлай не был их кровным родственником, просто взятый из милосердия приёмный сын. В семейных документах они с Чу Цюбаем значились на разных ветвях.

И всё же их связывали особо тёплые отношения.

Не родные по крови, но ближе, чем братья.

А недавно эти двое, казавшиеся со стороны образцом братской любви, внезапно поссорились. Обычно ленившийся даже сдвинуться с места, Чу Цюбай воспользовался отъездом Чу Цзянлая в заграничную командировку и стремительно перебрался в Пекин, за тысячу ли от дома.

Чу Цзянлай, находившийся в Америке, ничего не знал об этом, пока Чу Цюбай не устроился в Пекине окончательно.

Перед отъездом Чу Цюбай целую неделю не видел Чу Цзянлая.

Тот, заваленный работой и не имевший возможности вернуться, то и дело присылал голосовые сообщения с извинениями:

— Прости, брат Цюбай, ты обиделся, что я редко бываю дома? Правда, прости. Я каждый день думаю о доме, но дел невпроворот. Я не нарочно, не сердись на меня.

Чу Цюбай прослушал только одно из них на полной громкости, остальные перевёл в текст. Смысл был везде один и тот же, бесконечные извинения и признания в тоске.

Он не решался слушать больше, боясь, что сердце не выдержит.

Какой жалкий младший брат. Вкалывает на работе, а старший, безынициативный, цепляется к нему, затеяв ничем не обоснованную ссору.

Чу Цзянлай, конечно, заметил странную отстранённость Чу Цюбая. Но в тот момент он был поглощён битвой за акции, скупая на панике бумаги, чтобы захватить полный контроль.

Чу Цюбай уже давно не брал трубку, на сообщения отвечал редко, и брат, кроме как присылать эти голосовые в короткие перерывы, ничего не мог поделать. Дел было по горло, не до выяснения отношений.

Несколько лет назад отец, Чу Чжэньтянь, внезапно скончался, и семья Чу погрузилась в беспрецедентный кризис.

Тогда едва повзрослевший Чу Цзянлай совмещал учёбу с работой, взвалив на свои плечи тяжёлую ношу.

За эти годы Чу Цюбай оставил бизнес и ушёл в медицину, полностью погрузившись в хирургию, так что вся реальная власть в империи Чу постепенно сосредоточилась в руках одного юноши. Но тот никогда не выказывал брату и тени неуважения, оставаясь верным псом, который слушается только своего хозяина.

В попытке утихомирить внезапно взбунтовавшегося брата Чу Цзянлай, не имевший ни минуты свободной перед вылетом в Америку, сделал крюк и заехал домой.

Времени было в обрез. Он не успел даже войти, стоя в прихожей, и торопясь бросил Чу Цюбаю:

— Брат Цюбай, у меня срочная командировка, какое-то время не смогу вернуться. Умоляю, не сердись, подожди меня!

А до этого Чу Цюбай уже три дня с ним не разговаривал.

Глядя на этого спешащего, но исполненного искренности Чу Цзянлая, брат кивнул и произнёс единственную фразу за всю неделю:

— Счастливого пути.

Но он не стал его ждать.

Едва Чу Цзянлай скрылся за дверью, Чу Цюбай уже садился в самолёт до Пекина. Он собрался так быстро, что взял с собой лишь одну настольную лампу, даже сумку не захватил.

Со стороны могло показаться, что семья Чу переживает деликатный этап передачи власти.

На этой волне внезапный отъезд Чу Цюбая мгновенно породил ворох домыслов об их братских отношениях. Кто-то говорил, что благородный и великодушный Чу Цюбай добровольно уступил, чтобы избежать междоусобицы, а кто-то, что жёсткий и беспощадный Чу Цзянлай вынудил законного наследника бежать в Пекин, устранив его от борьбы за власть. Находились и те, кто считал, что этот отъезд, просто стратегический ход для поиска союзников.

Но на самом деле все эти версии были далеки от истины.

Власть в империи Чу была предрешена ещё тогда, когда Чу Цюбай выбрал медицину и с головой ушёл в хирургию.

Чу Цзянлаю никогда не приходилось бороться за неё. Напротив, стоило кому-то попытаться ущемить его интересы, как первым на защиту вставал старший брат Чу Цюбай.

Свой переезд из Цзянху он затеял с одной-единственной целью сбежать. Не от борьбы за власть, а просто от младшего брата.

Хотя сам Чу Цюбай отлично понимал, что в этом не было никакого смысла.

В последнее время, чтобы заполучить полный контроль над проектом по разработке нового лекарства, Чу Цзянлай, должно быть, работал на износ и физически не мог вернуться.

Но Чу Цюбай больше не мог оставаться в Цзянху. Он был не в силах даже переступить порог того дома, где они с братом прожили столько лет.

Он думал, что сможет быть решительным и твёрдым, таким, каким его все считали. Бесстрастным рационалистом, целиком поглощённым профессией. Но оказалось, это не так. Даже на то, чтобы начать эту ссору с Чу Цзянлаем, у него ушли последние силы.

На деле же Чу Цзянлаю стоило лишь вздохнуть в трубку, и у старшего брата сразу перехватывало дыхание.

Сердце казалось пронзила игла: крошечная точка входа снаружи, но внутри была гниющая, воспалённая рана. Стоило лишь тронуть её, и хлынет горячая, обильная кровь.

— Брат Цюбай, не сердись на меня, ладно? Давай помиримся. Умоляю! Я так хочу поскорее вернуться домой, поскорее увидеть тебя. А ты? Ты по мне скучаешь?

— Нет. Чу Цзянлай, мне ничего не нужно. И не звони мне больше.

Чу Цзянлай опешил, не успев и слова вымолвить, как брат резко положил трубку.

Не то чтобы он не умел быть твёрдым. Просто ему требовалось время. И, к счастью, следующие несколько месяцев Чу Цзянлай не напоминал о себе.

А сейчас Чу Цюбай наблюдал, как этот незваный гость, который по всем планам должен был оставаться за океаном, ловко закрыл дверь его кабинета и повернул ключ в замке. Кисть в его руке дрогнула, оставив на бумаге неаккуратную кляксу. Он изо всех сил старался сохранить маску хладнокровия:

— Зачем ты приехал?

Его отстранённый тон, казалось, ранил юношу. Тот, с лицом неземной красоты, обиженно скривил губы:

— Я приехал к тебе, брат Цюбай. Я так по тебе соскучился.

У Чу Цзянлая были невероятно выразительные глаза. Дуга век изгибалась плавно, кристально чистые зрачки, но когда он на кого-то смотрел, во взгляде проскальзывала неуловимая острота. Немного опущенные внешние уголки глаз, подобно ножнам, скрывали эту сталь, обволакивая её мягкими, нежными линиями, и получался наполненный теплом и преданностью взгляд.

Пальцы Чу Цюбая побелели, сжимая кисть. Чернильная клякса расплывалась на бумаге с сутрой. Он быстро накрыл её стопкой историй болезней и произнёс:

— Чу Цзянлай, я думал, всё объяснил предельно ясно.

— Но я не понимаю.

Чу Цзянлай упёрся руками в стол, наклонился и уставился ему прямо в глаза:

— Что именно я сделал не так? Скажи мне, я исправлюсь.

В его укоризненно-обиженном тоне сквозила детская непосредственность. И что удивительнее всего, сейчас, возвышаясь над Чу Цюбаем, он создавал полную иллюзию верного пса, с мольбой взирающего на хозяина.

Сидящий в кресле, Чу Цюбай отвернулся, избегая этого взгляда.

Он не сказал ни слова. Он не мог сказать.

О том, что именно натворил Чу Цзянлай, он даже не знал, с чего начать.

— Ты сердишься, что я без спросу взялся за дела в Северной Америке, да? Извини, прости, мне следовало посоветоваться с тобой!

Чу Цюбай, конечно, знал, младший брат мастерски плетёт интриги, виртуозно лжёт, артистично извиняется, методично наступает шаг за шагом. Но больше всего он мастерски заставлял его смягчаться.

Юноша с чистым, звонким голосом ловко уходил от сути, навешивая на Чу Цюбая ярлык человека, помешанного на власти. А сам в это время невинно распахнул глаза, и под тонкими веками блеснули жалобные, умоляющие слёзы. Будто не он сам выстроил эту грандиозную ложь, чтобы скрыть правду, и теперь требовал, чтобы Чу Цюбай поскорее вернулся в Цзянху, собрал манатки и убрался восвояси.

Когда правда открылась, Чу Цюбай какое-то время даже подозревал у младшего брата диссоциативное расстройство личности.

Как часто бывает в романах и фильмах. В одном теле сосуществуют две сущности, добрая и злая. Добрая пребывает в блаженном неведении относительно злой.

Жаль только, Чу Цзянлай был совершенно нормален. Многие годы он расставлял ловушки с изысканной тонкостью, почти не оставляя прорех.

Его стратегия «шаг за шагом» не оставляла Чу Цюбаю ни малейшей возможности придумать для него хоть какое-то оправдание.

Хотя Чу Цюбай был старше Чу Цзянлая на пять лет, строго говоря, он не рос с ним с самого детства. Они не были записаны в одних документах, у них даже были паспорта разных стран.

Впервые Чу Цюбай увидел Чу Цзянлая своими глазами, когда тому было уже семь лет.

Согласно единодушной версии родителей, Чу Цзянлай родился в эпоху строгого контроля над рождаемостью, и чтобы избежать проблем, его мать родила его в Америке.

— Его мама моя подруга. В их семье случилась беда, они не могли больше растить ребёнка. Так что мы с отцом решили взять над ним опеку. Ту тётю ты помнишь? Она тебя в детстве на руках качала.

Чу Цюбай не помнил никакой маминой подруги, но, когда ему внезапно объявили о появлении младшего брата, он не почувствовал отторжения.

Хотя в жизни он был человеком прямым, Чу Цюбай принадлежал к тому типу людей, кто не умеет выражать свои чувства. Со временем все привыкли считать его холодным. Лишь его привязанность к Чу Цзянлаю не была тайной.

Отчасти потому, что Чу Цзянлай с детства был невероятно обаятелен, особенно в глазах старшего брата.

Точнее, в те годы Чу Цзянлай напоминал щенка, полного неиссякаемой энергии, который вечно крутился вокруг Чу Цюбая, считая его центром вселенной и безмерно радуясь этому.

Хотя при первой встрече Чу Цюбай даже удивился, как у такого мальчика могут быть столь пронзительные, будто видящие насквозь глаза. Но вскоре он решил, что это ему показалось.

Чу Цюбай никогда не встречал столь искренне милого и умеющего кокетничать ребёнка. Ему потребовалось всего несколько дней, чтобы полностью принять этого «возвращенца» из-за океана, которого взяли под опеку его родители.

Но теперь, оглядываясь назад, он думал, что возможно, первое впечатление и было верным. Эти тёмные, глубокие глаза уже тогда начинали оттачиваться в оружие для решительных ударов, способное одним лёгким движением перевернуть всё с ног на голову.

Долгое время Чу Цзянлай оставался верным псом, кружащим исключительно вокруг брата. Его деловой талант проявился лишь несколько лет назад, после того как Чу Чжэньтянь погиб в автокатастрофе.

После смерти отца Хань Жуйцинь, женщина в мире бизнеса, еле-еле удерживала компанию на плаву.Как единственный законный сын Чу Цюбай полностью погрузился в клиническую работу и не помышлял о наследстве. Но разгребать завалы было кому-то нужно.

И вот, ко всеобщему удивлению, девятнадцатилетний Чу Цзянлай принял вызов. Он не только не дал компании, оставшейся без лидера, развалиться, но и за короткое время добился таких результатов, что даже закоренелые скептики из совета директоров вынуждены были замолчать. Любой, видевший это, не удерживался от похвалы, в семье Чу подрастает достойная смена.

И вот этот самый незаменимый Чу Цзянлай сейчас сокрушался о своей занятости, и это одновременно вызывало у Чу Цюбая и горькую усмешку, и слёзы.

Юноша с обиженным видом, казалось, всё ещё не улавливал сути, но продолжал искренне извиняться:

— Не сердись больше, брат Цюбай. Если захочешь, я могу прямо сейчас уступить тебе своё место. На днях мама Чу как раз обсуждала со мной акции, я сказал, что мне ничего не нужно, всё тебе…

— Довольно!

Он приблизился слишком близко. Горячее дыхание то ли случайно, то ли нарочно, коснулось шеи. Чу Цюбай по привычке почувствовал слабость во всём теле и вынужден был принять ещё более жёсткую позу:

— Ни слова больше.

Уже успевший сделать себе имя в деловом мире и заслужить всеобщее признание, юноша был так резко осажен, что мгновенно умолк. Как щенок с поджатым хвостом, он тихонько проговорил:

— Брат Цюбай, прости.

Как и следовало ожидать, с Чу Цюбаем не нужны были ни сложные доводы, ни громкие речи. Достаточно было одного тихого «брат Цюбай, прости», чтобы он был разбит.

Чу Цюбай заставил себя уклониться от потянувшейся к нему для объятия руки юноши и произнёс:

— В компании полно дел. Отца нет, нужно помогать маме. Я много раз говорил, бизнес мне неинтересен. Распоряжайся всем как хочешь и когда хочешь, я не против. Акции на твоё имя, место в совете тоже. Мне ничего этого не нужно.

— Тогда почему же... — В глазах Чу Цзянлая вспыхнула такая боль, что сердце Чу Цюбая сжалось. — Почему ты сердишься на меня?

Старший брат изо всех сил подавил желание дать ему пощёчину, чтобы прекратить этот спектакль, и лишь покачал головой:

— Я не сержусь.

Чу Цзянлай впился в него взглядом, казалось пытаясь прочесть тайные мысли. После недолгого молчаливого поединка красивый юноша горько усмехнулся:

— Не сердишься? Тогда зачем ты бросил меня и уехал в Пекин? Зачем вдруг собрался жениться на другой? Брат Цюбай, чего ты хочешь, я всё тебе отдам, только не отталкивай меня...

— Мне ничего не нужно.

— А я?

— Что значит «я»?

— Если ты с самого начала не был готов быть со мной до конца, зачем тогда вообще меня дразнил?

Глаза Чу Цзянлая налились кровью, крылья носа затрепетали. Его страдание выглядело столь искренним и глубоким, что на мгновение Чу Цюбай усомнился, не он ли здесь подлец, начавший всё и бросивший на полпути.

Но это было не так.

Не желая ввязываться в бессмысленный спор, он устало отвернулся, уклоняясь от обжигающего прямого взгляда:

— Цзянлай, три месяца назад, когда я уезжал из Цзянху, я всё объяснил предельно ясно. Мы навсегда останемся лучшими братьями и вместе будем заботиться о маме.

— Кому нужна твоя братская любовь!

В редком приступе ярости, Чу Цзянлай взорвался, и похоже, он действительно впал в панику:

— Чу Цюбай! Скажи, что тебе не нравится! Я исправлюсь!

— Всё прекрасно. Меня всё устраивает. — Чу Цюбай опустил взгляд и совершенно спокойно произнёс: — Чу Цзянлай, ты прекрасен. Но между нами всё кончено.

Чу Цзянлай опешил:

— Кончено? Ты хочешь расстаться?

Бесконечное противостояние изматывало Чу Цюбая до предела. Хотя прошлая ночь была одной из немногих, когда он выспался, усталость накатывала неумолимо. Он подумал, что наверное, он один из тех редких старших братьев, кому приходится обсуждать «расставание» с младшим, с которым вырос.

— Я не согласен!

Любовь требует согласия двоих, но для разрыва достаточно воли одного.

— Это не расставание. Цзянлай, ты навсегда останешься для меня самым важным младшим братом. — Кислая горечь подкатила к горлу, но мужчина сохранил маску безразличия, и от этой привычной личины на него вдруг накатило странное облегчение.

Но Чу Цзянлая, видимо, ранило это равнодушие. Внезапно он рванулся вперёд, прижал Чу Цюбая к креслу, с силой сжал его запястья и потребовал:

— Почему ты так со мной поступаешь! Что я сделал не так? Неужели я последний, кто должен узнать о твоей свадьбе?!

А ты почему так поступил со мной? — мысленно парировал Чу Цюбай.

Мёртвая хватка сковывала его, запястья ныли от боли.

Властно нависший над ним младший брат на мгновение окинул его тёмным взглядом, но голос его внезапно смягчился, стал приторно-сладким:

— Брат Цюбай, не отталкивай меня. Ты же говорил, что любишь меня больше всех на свете. Я ни за что не хочу с тобой расставаться.

Длинные, чуть завитые ресницы по-детски задрожали, а его щенячий взгляд был столь отчаянным и жалобным, что сердце разрывалось.

С момента посадки его самолёта прошло не больше часа. Он мчался прямиком из Нью-Йорка в Пекин, и все эти двенадцать часов в воздухе не сомкнул глаз ни на минуту.

В тот момент, когда он увидел Чу Цюбая, все тревоги и гнев растаяли, уступив место странному умиротворению и ещё более жгучему смятению.

Чу Цюбай поднял голову и посмотрел на него. Какое дивное, прекрасное лицо! Даже краснота в глазах от усталости лишь усиливала эту красоту, придавая ей оттенок искренней, нетерпеливой тоски.

И хотя именно он, без всяких объяснений, прижал Чу Цюбая к креслу, сам он выглядел столь невинным, измождённым и хрупким.

— Не женись, ладно? Умоляю.

Раньше Чу Цюбай всегда становился жертвой этой мнимой невинности.

Он не желал повторять ошибку, сурово нахмурился и жёстко напомнил:

— Кажется, мама ещё не сказала тебе, с точки зрения закона я уже женат. Мы расписались на прошлой неделе. Свадебная церемония всего лишь формальность.

В тот миг Чу Цюбаю почудилось, будто все волоски на его теле встали дыбом, ему показалось, что Чу Цзянлай сейчас задушит его.

Но брат не стал этого делать. Опасный, ледяной взгляд, как у гадюки, через секунду сменился выражением мучительного краха. Он отпустил запястье Чу Цюбая и издал стон, подобный тому, что издает брошенный зверёк. Как огромная преданная хозяином собака в растерянности от горя, не зная, куда деться, лишь чуть вздрагивая плечами от подавленных рыданий.

— Я правда не понимаю... — Чу Цзянлай всхлипнул. — Но это точно я во всём виноват. Я всё испортил, а хуже всего даже не знаю, в чём именно ошибся.

Будь у него склонность к актёрству, Чу Цзянлай идеально подошёл бы для кино. Внешность ослепительная, да и талант на зависть. Толпы зрителей сходили бы по нему с ума.

Но Чу Цюбай знал слишком много и больше не желал сидеть в зале.

— Не плачь...

— А ты? Не мог бы и ты не отталкивать меня? Твоего отца нет, твоя мама меня не любит. У меня остался только ты.

В полубреду Чу Цзянлай уже уткнулся лицом в его плечо, голос прозвучал приглушённо и слабо:

— Брат Цюбай, у меня есть только ты...

Он выглядел безобидным, трогательным до слёз. Но старший брат, глядя на его мягкие, пушистые волосы, в мыслях прокручивал другие кадры. Его силуэт в Нью-Йорке под руку с разными женщинами, и тот старый диск, пылящийся на верхней полке в их домашней кинотеке.

Глава 2

Внезапно как будто прорвало плотину. Все сдержанные слова и чувства хлынули наружу, сметая всё на своём пути.

— Чу Цзянлай, — позвал он.

Юноша в его объятиях ласково потёрся щекой о впадинку его плеча, тихо мурлыкая:

— Мм?

Почему ты так поступил? — стиснув зубы, в мыслях взревел Чу Цюбай.

Сдерживать ярость было нечеловечески трудно. Эти десять-пятнадцать секунд тягостного молчания истощили его.

— Что случилось? — глухо спросил тот, кого он держал в объятиях.

Чу Цюбай промолчал. В конце концов, он так и не сказал, что было на самом деле. Сжав челюсти, изо всех сил стараясь говорить ровно, он спросил:

— Кто сказал тебе, что мама тебя не любит?

Брат на мгновение опешил, затем ответил ещё более подавленным тоном:

— Разве не все это знают? Я ведь не её родной сын.

Он уткнулся лицом в плечо Чу Цюбая, а его ладонь мягко легла на его напряжённую спину:

— У меня остался только ты, брат Цюбай. Если я в чём-то провинился, я готов извиниться, честно. Прости меня, пожалуйста, умоляю.

Эта отчаянная, искренняя мольба обожгла Чу Цюбая, казалось его сердце окатили кипятком. Оно сжалось, запылало, и по груди разлилась парализующая, томительная тяжесть. Он с трудом выдавил:

— Я женюсь.

Тишина, последовавшая за этими словами, длилась целую вечность.

Чу Цзянлай стиснул зубы:

— Я знаю. Всё произошло так быстро, как во сне.

Он прижался носом к шее Чу Цюбая, а губы коснулись ямочки на плече, в любой момент собираясь укусить:

— Я всего лишь на шаг за порог, а ты уже сбежал. Телефон не берёшь, в WeChat не отвечаешь. Написал тебе кучу сообщений, и ни единого ответа.

Он тихонько рассмеялся, видимо, насмехаясь над собственной глупостью:

— Вообще-то ты странно себя вёл ещё до моей командировки, мне следовало бы заметить это. Я просто идиот.

Будь ты идиотом, на свете не осталось бы умных людей, — мысленно парировал Чу Цюбай.

Он попытался отстраниться, отодвинуть эту голову, так нежно прижавшуюся к его плечу.

— Я не сбегал. Меня перевели по работе.

Плечо сдвинулось всего на несколько сантиметров, но подбородок Чу Цзянлая тут же последовал за ним, больно стукнув Чу Цюбая. Тот поморщился.

— Значит, ты всё спланировал заранее? Давно хотел от меня избавиться? Я только улетел в Америку, так ты тут же перебрался в Пекин. Я тебе уже настолько противен?

Не то чтобы противен… Скорее, пугаешь. Это слово подходило куда точнее.

Стоило Чу Цюбаю вспомнить о том диске, как по коже бежали мурашки, а волосы вставали дыбом.

Он всегда считал себя человеком со стальными нервами, его чувства были приглушёнными, на грани равнодушия.

Не появись в его жизни Чу Цзянлай, она, вероятно, так и прошла бы без особых волнений и страстей. Он даже думал, что никогда и никого не полюбит.

Его родители, выходцы из знатных семей, были людьми, с детства привыкшими думать только о себе. Чу Цюбай рос без тесной родственной связи, близких друзей тоже не завёл. До появления Чу Цзянлая его эмоциональный опыт оставался совершенно нетронутым.

Чу Цзянлай подарил ему множество ярких переживаний.

Например, любовь. Заботу. Борьбу. И… страх.

Сейчас он бесконечно благодарил свою неспособность ярко выражать чувства. Благодаря этому даже в состоянии крайнего ужаса и душевной боли он выглядел абсолютно невозмутимым.

— Брат Цюбай, с тобой всё в порядке? Ты дрожишь.

— Просто немного зябко.

— У тебя ледяные руки.

В этой позе его прямые, одеревеневшие пальцы оказались заключены в мягкие тёплые ладони.

— Когда тебя нет, я каждую ночь плохо сплю. А ты хоть раз за всё время вспомнил обо мне?

— Нет.

Этот немедленный, без малейших колебаний ответ заставил нежные объятия превратиться в удушающие тиски. Обхват стал таким сильным, что перехватило дыхание. Чу Цюбай попытался вырваться:

— Сначала отпусти.

— Не отпущу.

Хватка не ослабла, а лишь усилилась. Чу Цзянлай впился в него намертво, злобно прошипев:

— Если только ты не возьмёшь свои слова назад и не пообещаешь расторгнуть помолвку. Ступай и скажи той женщине, что передумал! Что ты будешь только со мной!

— Чу Цзянлай, отпусти!

— Сначала расторгни помолвку!

— Хватит истерить!

Охваченный ужасом и нехваткой воздуха, Чу Цюбай с силой оттолкнул его:

— Ты что, по-человечески не понимаешь?!

Оттолкнутый юноша опустил голову, как бездомный пёс. В его миндалевидных глазах с опущенными уголками бушевало неудержимое, всепоглощающее страдание. Выражение его лица было настолько живым и искренним, что сердце Чу Цюбая вновь болезненно сжалось.

— Ты правда меня больше не хочешь?

Чу Цюбай опёрся о стол, поднялся на ноги, уклонился от ладони, которая осторожно потянулась к его щеке, и устало отвернулся.

— Всё, конец.

От его решительного, безжалостного тона юноша напротив снова превратился в брошенного, жалкого пса.

Тысячи вопросов застряли в горле, но ни один не срывался с губ. Чу Цюбай чувствовал себя беспомощным перед собственной трусостью. Как хирург, ежедневно вырывающий жизни из лап смерти, он преодолел немало трудностей и уж точно не был слабаком, неспособным встретить вызов лицом к лицу. Но глядя на это искажённое болью лицо, у него не находилось смелости разбить всё вдребезги. И он, меняя тему, спросил:

— Ты ел?

Юноша с подавленным видом на мгновение опешил, а затем поднял голову и серьёзно ответил:

— Нет.

— Тогда поешь и иди спать.

— Брат Цюбай…

— Замолчи!

Чу Цюбай нахмурился, пытаясь скрыть страх за маской суровости:

— Кончай разговоры и иди есть. Вернёшься после восьми часов сна, тогда и поговорим. А сейчас ты выглядишь так, будто готов рухнуть от усталости.

Юноша в смущении прикусил губу, обиженно кивнул, помолчал и затем неуверенно позвал:

— Брат Цюбай.

— Что ещё?

— Можно я переночую у тебя?

— Что, все отели в Пекине закрылись?

— Но…

— Никаких «но».

Опустив голову и продемонстрировав пушистый затылок, Чу Цзянлай ненадолго замолчал, а затем с сомнением спросил:

— Брат Цюбай, тебя что, подменили?

— Что?

— Ну, подмена же. — Чу Цзянлай со своим очаровательным, растерянным выражением лица приблизился: — Разве не так бывает в романах или сериалах? Героя подменяют, и его характер резко меняется…

— В реальной жизни такого не бывает!

Даже будучи человеком, верящим в сверхъестественное, Чу Цюбай с трудом верил в байки про одержимость. Но непринуждённый тон Чу Цзянлая и эта манера вести беседу, как за обычным столом, немного разрядили его напряжённые нервы. Невольно, лишь бы не касаться того, что пугало до дрожи, он ввязался в спор о чём-то совершенно незначительном.

— Хватит нести чепуху, иди лучше найди место и выспись как следует.

— А когда я высплюсь, ты поговоришь со мной по-настоящему?

— Посмотрим, как ты выспишься.

Незаметно для себя Чу Цзянлай, которого только что оттолкнули на расстояние вытянутой руки, снова придвинулся вплотную.

Чу Цюбай даже уловил знакомый, свежий аромат его одеколона. Лёгкий, но смешанный с теплом тела, этот запах заставлял опустить защиту, делал волю слабее, податливее.

Именно от этой неуловимой, разъедающей эрозии Чу Цюбай и бежал, выбрав внезапный отъезд без прощаний.

Слишком многое требовало от него самостоятельной проверки, в одиночку.

Близость Чу Цзянлая лишь подтачивала его решимость и затуманивала рассудок.

Среди многочисленных детей семьи Чу, если ранжировать по хитроумию и изворотливости, Чу Цюбай оказался бы в самом хвосте. Но это лишь потому, что в роду Чу было полно талантов, каждый как на подбор, с острым умом и гибкой моралью.

Он был прямодушен, но отнюдь не глуп. Его результаты в тестах на IQ стояли в одном ряду с тем самым двоюродным братом, Чу Хуайнанем, которого с детства называли вундеркиндом. Поэтому, столкнувшись с неопровержимыми доказательствами, он не мог, как законченный глупец, продолжать обманывать себя.

А до того диска, даже зная, что Чу Цзянлай за его спиной поддерживал близкие отношения с несколькими весьма состоятельными женщинами, Чу Цюбай легко убеждал себя, что у Чу Цзянлая наверняка были свои причины, свой план.

В его понимании, Чу Цзянлай, который столько лет не отлипал от него, просто не способен был тайно изменить свои чувства. Потому что тот юноша, которого он знал, не был таким человеком.

Это был самый честный и прямой человек на свете.

Да, у него была и другая беспощадная сторона, но Чу Цюбай никогда не требовал от него идеальной доброты.

Он мог быть резким, мог хитрить, ему даже дозволялись те мелкие, постыдные уловки, что не выносились на всеобщее обозрение.

Чу Цюбай любил его безмерно, почти безрассудно, и готов был принять любые его недостатки.

Но одно было неоспоримо. Чу Цзянлай не был тем, кто притворяется милым на виду у всех, а за спиной роет яму.

Даже если бы их отношениям когда-нибудь пришёл конец, разрыв должен был быть честным, прямым, лицом к лицу.

Однако тот записанный много лет назад диск разнёс в щепки все эти устоявшиеся за годы убеждения Чу Цюбая.

Он даже начал сомневаться в себе. Возможно, он никогда по-настоящему и не знал брата.

Чу Цзянлай, сгорбившись и уставившись в пол, казалось хотел что-то добавить, но в этот момент послышался стук в дверь.

— Директор Чу, родственники одного из госпитализированных пациентов хотят поговорить с вами.

Чу Цюбай ясно уловил на лице Чу Цзянлая мелькнувшую тень, похожую на снежный вихрь, пронёсшийся в лучах яркого солнца на мгновение, чтобы тут же исчезнуть. Её появление было стремительным, но эта краткость выглядела зловещей, жуткой, от которой бежали мурашки по коже.

Ощущение чего-то чужеродного снова накатило на него. Небрежно засунутые в карманы халата руки невольно сжались в кулаки. В висках Чу Цюбая запульсировало, он постарался сохранить бесстрастное выражение лица, обошёл стоявшего у стола как провинившийся школьник, юношу и открыл дверь.

Медсестра в очках с чёрной оправой, с милыми веснушками на носу, осторожно заглянула в кабинет:

— Вы отдыхали?

— Нет.

— Ах! — Убедившись, что не потревожила сон директора, она с облегчением выдохнула и продолжила: — Это родственники того пациента с тимомой.

Чу Цюбай хорошо помнил этого пациента по фамилии Чжан, он сам принимал его в VIP-амбулатории. Тому только-только исполнилось семьдесят, опухоль была небольшой, но располагалась крайне неудачно. План операции давно согласовали. Чу Цюбай лично будет оперировать, а команда торакальной хирургии «Юйминь» проведёт резекцию тимомы через однопортальную торакоскопию через подмечевидный доступ.

Подобные операции чреваты сдавлением межрёберных нервов, и малейшая ошибка могла привести к послеоперационным осложнениям вроде межрёберной невралгии. Задача стояла непростая. Но если операция в «Юйминь» пройдёт успешно, то минимально инвазивная торакоскопия под руководством Чу Цюбая выведет отделение на новый уровень.

Вся больница «Юйминь» относилась к предстоящей операции со всей серьёзностью.

Под любопытным взглядом медсестры Чу Цзянлай тактично отошёл в сторону и даже заботливо подвинул кресло Чу Цюбая на место.

Чу Цюбай принадлежал к числу людей, свято блюдущих личную жизнь, и яро придерживался принципа «сор из избы не выносят». В первые годы практики даже многие коллеги, работавшие с ним бок о бок, узнали из новостей, что его фамилия «Чу» из той самой влиятельной семьи, от одного упоминания которой в деловых кругах Цзянху земля тряслась.

Если проводить аналогию с животным миром, он напоминал моллюска в раковине: снаружи твёрдый, а внутри мягкий. Внешне он выглядел суровым и отстранённым, но на деле это была всего лишь оболочка из прочного карбоната кальция, под которой скрывалась ранимая душа.

Такой человек, если уж попадётся на удочку и раскроет сердце, мгновенно превратится из сомкнутой раковины в лёгкую добычу, как бесхозный кусок мяса, который рвут на части, забирая что хотят.

Лучшие моллюски раскрываются от ласки, а не от грубой силы. Чтобы открыть раковину, нужно то же, что и для ворот замка дракона, никаких таранов.

Ворваться в замок дракона в полном боевом облачении, с громом и молниями, это верный путь спровоцировать отчаянное сопротивление до последнего вздоха. Жаждавший покорить дракона принц с самого начала выбрал неверный путь. Чтобы проникнуть в его мир и разрушить его, хватило бы букета цветов и обычного стука в дверь.

Принцу вовсе не нужно было сражаться с драконом насмерть. Достаточно было создать иллюзию «тебя поймут и полюбят без условий».

Окружённый сокровищами дракон, но никогда не знавший безусловной любви, расплакался бы и сам, дрожащими руками, отдал бы всё.

Правила мира и впрямь просты, чтобы грабить, не обязательно быть завоевателем с мечом; сначала дай и заберёшь вдвое больше.

— Если ты занят, я пойду.

Перед тем как окончательно покинуть кабинет, юноша, от одного взгляда на которого у медсестры глаза на лоб полезли, обернулся и ещё раз напомнил:

— Не забудь, что обещал! И не думай, что сможешь от меня сбежать, я зайду за тобой после смены! Хорошей работы, брат Цюбай.

Чу Цюбай очень хотел сказать «я сам доберусь», но не успел он открыть рот, как дверь уже закрылась.

***

Родственник пациента оказался крепким мужчиной средних лет с угрожающим видом. Невысокий, но коренастый, с заметной татуировкой Цилиня*1 на шее. Медсестра явно побаивалась его и то и дело бросала на него украдкой взгляды.

Погружённый в историю болезни, Чу Цюбай не обращал на это внимания и терпеливо объяснил родственнику план операции, а заодно предупредил о возможных послеоперационных осложнениях.

— То есть даже после операции папа может постоянно мучиться от боли?

Этот молодой главврач перед ним, похожий на чистой воды новичка с протекцией, сидел в кабинете специалиста, хотя по возрасту был ещё зелен; манеры вежливые, но холодные, с таким видом, будто он король, от одного взгляда на него тошнило.

— Я говорю о наименее благоприятном сценарии, — терпеливо растолковывал Чу Цюбай. — Любая операция несёт риски, осложнения или последствия часто неизбежны. Опухоль у вашего отца небольшая, обнаружена на ранней стадии, но из-за неудачного расположения вероятность послеоперационной межрёберной боли всё равно высока.

— Что? То есть операция не поможет?

— Не совсем так. Всё-таки ранняя стадия, риск злокачественности низкий.

— Значит, это точно доброкачественное, да? Можно обойтись без операции? В таком возрасте, если во время операции что-то случится? Он ещё и завещание не написал!

Чу Цюбай выдохнул, стараясь этим глубоким вздохом вытряхнуть из себя напряжение и страх, что принёс с собой Чу Цзянлай.

Но мужчина напротив, похоже, что-то понял неправильно, лицо его мгновенно потемнело.

— Это ещё что значит?

— Мм?

Мужчина резко вскочил на ноги, лицо его побагровело от ярости, и он закричал на него, брызжа слюной:

— С того самого момента, как я переступил порог, ты только и делал, что третировал меня! Что, брезгуешь такими пациентами? Решил, что я тебя замучаю вопросами? Пару лишних слов сказать, и сдохнешь на месте, что ли?

— Эй, успокойтесь! — Та самая моллоденькая медсестра, что привела его в кабинет, всё это время стояла у двери. Увидев, как он грубо и бесцеремонно набрасывается на Чу Цюбая, она горько пожалела, что взяла на себя такую обузу.

— Директор Чу не имел в виду ничего подобного, сядьте и давайте поговорим спокойно!

Она шагнула ближе, пытаясь сгладить ситуацию, разрядить накалившуюся обстановку, но мужчина в ярости оттолкнул её. Та едва не врезалась в дверцу соседнего шкафа для документов, и из её груди вырвался короткий, испуганный возглас:

— Ай!

Увидев, как кто-то затевает драку в его кабинете, гнев Чу Цюбая, копившийся и сдерживаемый так долго, внезапно прорвался наружу.

Он поднялся:

— Взрослый мужчина, а на девушку руку поднимает. Это просто подло.

Сноски:

*1. Цилинь в Китайской культуре мифологическое существо. Выглядит примерно так:

Глава 3

Этот день и впрямь выдался на редкость паршивым.

С утра первый ассистент на операции витал в облаках, в обед Чу Цзянлай устроил ему засаду в кабинете, а под конец едва не вышло потасовки с невыносимым родственником пациента, который и слушать никого не хотел.

К концу смены Чу Цюбай был раздражён до предела. Он отказался от ужина с коллегами и в одиночестве направился к парковке. Пятнадцать минут назад Чу Цзянлай позвонил и предупредил, что уже ждёт у дверей кабинета.

— Понял, — ответил Чу Цюбай, как раз закончив обход.

Он обошёл административный корпус стороной, из стационара прямиком к стоянке. Всё ещё не зная, как вести себя при встрече, он предпочёл просто избежать её.

По пути к машине он размышлял, что домой ехать нельзя, лучше снять номер в отеле и перекантоваться там одну ночь.

Но Чу Цзянлай, как всегда, просчитал всё на шаг вперёд. На парковке чёрный внедорожник, на котором обычно ездил Чу Цюбай, был зажат плотным кольцом из четырёх незнакомых машин. А сам юноша, с полным кроткой безобидности лицом, от одного вида которого у Чу Цюбая всегда холодело внутри, стоял, прислонившись к двери машины, уткнувшись в телефон.

Увидев его, он мгновенно вскинул голову, и на юном красивом лице расцвела торжествующая улыбка.

— Я так и знал!

— Ты же сказал, что у кабинета?

— А иначе как бы я тебя выманил?

Полная задора и смеха шутка тем не менее пробрала Чу Цюбая до костей, заставив вздрогнуть.

Чу Цзянлай выпрямился, и его улыбка стала похожа на ухмылку озорного, но беззлобного мальчишки. Заметив дрожь, он решил, что тому холодно, тут же стянул с себя куртку и накинул на плечи брата ещё хранящую тепло тела одежду.

— Садись в машину, на улице мороз, я тебя подвезу.

Ещё пару дней назад стояла палящая летняя жара, а после нескольких дождей осень ворвалась в Пекин. Теперь по улицам сновали пешеходы, кутаясь в пальто и ёжась от пронизывающего ветра.

Больница Юйминь находилась в самом центре города, и как раз начинался вечерний час пик. Чу Цзянлай ловко маневрировал в сплошном потоке машин, перестраиваясь в узкие просветы. Видя, что Чу Цюбай молчит, он весело заговорил, пытаясь его развеселить.

— Я послушно отоспался целых четыре часа, прежде чем примчаться за тобой! Ну как, стал ещё красивее?

Но Чу Цюбай, похоже, не собирался подыгрывать его шалостям. Он сидел, откинувшись на спинку пассажирского сиденья, с закрытыми глазами, плотно сжав губы. Лишь кадык, скользящий вверх-вниз, да длинная, уязвимая шея выдавали внутреннее напряжение.

— Устал? — спросил Чу Цзянлай.

— Мм.

Чу Цюбай всегда был немногословен, а на людях и вовсе становился отчуждённым и холодным. Лишь с Чу Цзянлаем он оставался терпелив и снисходителен. Эта необычная молчаливость заставила то и дело косившегося на него юношу чуть нахмуриться.

Чу Цзянлай был утончённо красив. В отличие от спокойной, аристократической холодности Чу Цюбая, нижняя часть его лица отличалась невероятной плавностью линий: узкий подбородок, тонкие губы с резко очерченным, довольно суровым пиком верхней губы. Поэтому, когда он не улыбался, на него накатывала волна мрачной, давящей ауры.

Лишь Чу Цюбай на всём белом свете видел в нём солнечного, искреннего, бесхитростного мальчишку.

Пока юноша мотался по Америке, тамошний филиал компании казалось столкнулся с решительным богом войны, и все вокруг дрожали от страха. Его быстрый, безжалостный, лишённый сантиментов стиль и правда принёс семье огромные выгоды, но заодно нажил ему кучу врагов.

После того как на улицах Нью-Йорка его несколько раз подряд угрожал застрелить бездомный, охрана вокруг Чу Цзянлая неуклонно усиливалась. И теперь, даже в Пекине, где огнестрельное оружие под строжайшим запретом, этот привыкший наводить мосты парень вынужден был держать команду телохранителей наготове.

Те самые четыре чёрных Мерседеса, что на парковке окружили внедорожник Чу Цюбая, теперь плотно сомкнулись. Два впереди, два сзади.

Но окружённый такой тщательной защитой мужчина явно испытывал жгучую тревогу. Сначала он то и дело косился в боковое зеркало на машины позади, в напряжении вглядываясь минут десять, а потом лицо его внезапно побелело, губы потеряли цвет и задрожали.

Чу Цзянлай отлично знал, в чём дело. В двадцать четыре года Чу Цюбай пережил похищение, и эта колонна охранных машин сзади была точь-в-точь как та, что сопровождала его в тот день.

Позже Чу Цюбай чудом вырвался. Вернувшись домой, он стал панически насторожен ко всем, кто пытался к нему приблизиться, и лишь к младшему брату привязался с какой-то отчаянной зависимостью.

Чу Цзянлай упивался этим состоянием, когда Чу Цюбай полностью, душой и телом, полагался на него. Он ненавидел, когда тот заводил речь о расставании, ненавидел его предстоящую свадьбу, ненавидел, что брат больше не смотрит на него тем жадным, полным жара взглядом.

Он нарочно выстроил эту охрану, надеясь пробудить в старшем брате былую зависимость и любовь.

Но, увы, это не сработало.

На светофоре Чу Цюбай перестал коситься на машины охранников и просто закрыл глаза, откинувшись на подголовник с покорностью.

Он скрестил руки на груди в защитном жесте, и как ни старался Чу Цзянлай завести разговор, в ответ слышал лишь односложные, отрывистые звуки.

— Брат Цюбай, прости.

Это внезапное, ни с того ни с сего извинение заставило притворявшегося спящим мужчину вздрогнуть.

Он открыл глаза.

— Что?

— Мне не следовало оставлять тебя одного в стране.

Вот оно что.

Он ещё подумал, не раскаялся ли этот парень наконец, не готов ли к искреннему признанию. А оказалось, всего лишь очередное вымученное, поданное с уловками извинение.

— Это? Пустяки. — Чу Цюбай снова закрыл глаза.

Справа внезапно взвыли сирены, похоже, случилась авария. Этот раздражительный гул будил в душе злобу, и в груди Чу Цюбая зародилось дикое желание плюнуть на всё.

— На самом деле, извиняться должен я. — Чу Цюбай снова откинулся на спинку сиденья, скрестив руки. — Ведь это я, не спросив тебя, в одностороннем порядке решил разорвать всё между нами и вдобавок внезапно жениться.

— Прости, Цзянлай.

Он нарочно смягчил голос, произнося «разорвать» и «жениться» так, будто это нечто само собой разумеющееся, с той своей не оставляющей зацепок учтивой манерой. И всё равно выходило, что он полный подлец, цинично играющий чужими чувствами.

Юноша не проронил ни слова целых три минуты.

Чу Цюбай уже морально приготовился что вот-вот брат сорвёт маску, а то и прикончит его прямо здесь. Но когда он медленно приоткрыл глаза, то увидел лишь вцепившегося в руль мёртвой хваткой юношу, с устремлённым на дорогу пустым взглядом и со слезами, блестевшими на глазах.

На мгновение Чу Цюбай усомнился, не ошибся ли он, не оклеветал ли его зря?

Но он знал. Нет, не ошибся.

Их главное недоразумение заключалось в том, что Чу Цюбай принял за ручного щенка настоящего дикого волка.

Всю оставшуюся дорогу они молчали.

***

Войдя домой, Чу Цюбай наклонился, пытаясь в обувном шкафу найти для брата тапочки.

В этот раз он приехал в Пекин один, без прислуги. Конечно, он нанимал уборщиц, но, не будучи с ними близко знаком, не решался никого оставлять на ночь. Так и жил он уже несколько месяцев один в этой временно купленной квартире.

Бытовые навыки Чу Цюбая были обратно пропорциональны его врачебному мастерству, он перерыл весь шкаф, превратив аккуратный ящик в беспорядок, но так и не нашёл подходящей по размеру для Чу Цзянлая пары.

— Прости, гостевых тапочек не заготовил, заходи так.

Молча вошедший следом брат, стоял у него за спиной. Наклонившись через согнутую спину Чу Цюбая, он острым взглядом сразу углядел пару бледно-фиолетовых женских тапочек.

— А эти?

— Это для уборщицы.

— А эти?

Чу Цюбай выпрямился:

— Туфли Чу Жун. Хочешь примерить?

На хмуром и мрачном лице Чу Цзянлая мелькнула заискивающая улыбка:

— Разве я посмею надеть обувь тётушки?

С этими словами он скинул обувь с ног и шагнул вглубь квартиры босиком.

— Отопление ещё не включили, пол холодный.

— Ничего, мне не холодно.

Оглядевшись, Чу Цзянлай отметил, что мебели здесь кот наплакал. На двухстах с лишним квадратных метрах едва угадывались следы жизни. На обеденном столе валялась открытая пачка чипсов и недопитый стакан воды.

Чу Цзянлай мог ясно представить, как проспавший из-за забытого будильника старший брат, в спешке, без времени на завтрак, разрывает пачку чипсов и наспех жуёт, лишь бы заткнуть желудок.

Этот человек, который выглядел таким разносторонним и способным, кто за считанные годы пробился в элиту конкурентной хирургии и сделал себе громкое имя, на деле оказался полнейшим профаном в быту.

Без чьей-то заботы он, наверное, не протянул бы и трёх дней без еды. Так когда-то сказала Чу Жун, тётя Чу Цюбая, которая была всего на четыре года его старше и оставалась с ним в самых близких отношениях.

Простенько обойдя свою территорию, убедившись, что никаких подозрительных следов больше нет, Чу Цзянлай немного расслабился.

— Сходи, налей мне воды.

Едва устроившись на диване, он тут же получил от Чу Цюбая указание, произнесённое так, будто это само собой разумеется. Чу Цзянлай мгновенно вскочил:

— А где горячая вода?

— На кухне.

— Я понимаю. Где кулер?

— Без кулера. Вскипяти в чайнике, справишься?

До возвращения в семью Чу Цзянлай несколько лет жил самостоятельно, так что вскипятить воду для него труда не составляло. Припомнив, что голос у Чу Цюбая немного охрип, он на всякий случай разыскал в кухонном шкафчике пачку сушёной хризантемы и заварил чай.

Когда он вернулся с двумя чашками, Чу Цюбай сидел, откинувшись на спинку дивана, и рассеянно смотрел в пустоту.

Чу Цзянлай поставил чашку перед ним, и тот дёрнулся, резко повернув голову.

Взглянув на его серовато-бледное, измождённое лицо, младший брат после недолгого раздумья предпочёл промолчать. Он ждал, когда Чу Цюбай сам заговорит и всё объяснит.

Со стороны их ссора и впрямь была необъяснимой, возникшей на пустом месте.

Сначала Чу Цюбай просто неохотно отвечал на его сообщения, а через пару дней и вовсе перестал брать трубку. Чу Цзянлай был по уши в работе, спал урывками, высчитывая время с аптекарской точностью, но всё же быстро уловил эту перемену.

Перед ним был ключевой актив, на завоевание которого он потратил больше десяти лет.

Именно поэтому Чу Цзянлай не смел действовать опрометчиво. Он ломал голову, пытаясь понять, в чём провинился и что именно его брат мог раскопать. Однако, прежде чем он успел что-либо выяснить, на горизонте возникла срочная поездка в Америку.

Чу Цзянлай из кожи вон лез, чтобы выкроить время для встречи с Чу Цюбаем перед отлётом, и не подозревал, что тепло пожелавший ему счастливого пути брат в тот же вечер сам сел в самолёт до Пекина, а три месяца спустя молниеносно расписался с какой-то женщиной.

Чу Цюбай молча смотрел на роскошный узор мраморного пола, не произнося ни слова. В комнате повисла тягостная тишина. Оба они сидели на разных концах дивана с чашками в руках.

В этой гнетущей неподвижности сердце Чу Цюбая забилось чаще и яростнее. Жар от чашки просачивался сквозь керамику, обжигая ладонь. Он и представить не мог, что настанет день, когда просто сидеть напротив Чу Цзянлая станет настоящей пыткой.

— Всё, что я хотел сказать, я уже сказал, — наконец произнёс Чу Цюбай. — Раз ты приехал, значит, тебе есть что добавить?

Чу Цзянлай держал чашку, но не пил из неё. Пар окутывал его прекрасное лицо, и во влажном взгляде читалась нежность.

— Почему между нами вдруг всё стало так?

— А как ты думаешь?

Может, оттого, что включили отопление и в комнате стало жарко, на переносице Чу Цюбая выступили мелкие капельки пота. Когда он отвернулся, на его шее резко обозначились синие вены.

Давно не обнимавший его Чу Цзянлай внезапно почувствовал жажду и, опустив голову, отпил глоток.

— Не знаю.

На деле он уже не раз слышал от взявших в руки семейный бизнес дрзей, как они отзывались о его брате. Слова вроде «деловой», «безжалостный», «страшный в своей мощи».

А этот новоявленный тиран делового мира, «жестокий и бессердечный, сейчас сидел на диване, сжимая в руках чашку с мультяшным рисунком. Низко склонив голову, как ждущий, когда учитель вернёт сочинение с пометками, школьник, он потягивал воду.

Если даже эта порождённая заботой скованность была всего лишь игрой, то человек перед ним и впрямь был пугающим.

Чу Цюбай тупо смотрел на него.

— Брат Цюбай, — наконец отставил чашку Чу Цзянлай. — Ты ведь всё ещё любишь меня, правда?

Он и впрямь был мастером, попал в самую точку, одним ударом.

— А женитьба просто чтобы меня проучить. — До сих пор сидевший неподвижно юноша незаметно придвинулся ближе, и его пальцы уверенно легли на волосы Чу Цюбая, нежно перебирая пряди: — Ты ведь до сих пор любишь меня до смерти, да?

Чу Цюбай дёрнулся прочь от этой ласкающей его голову руки, и лицо его исказилось ещё сильнее.

Из-за того кортежа с охраной невольно всплыли воспоминания о тех ужасных днях, теперь он балансировал на грани нервного срыва.

Спокойный, но безгранично уверенный вывод Чу Цзянлая вновь угодил прямо в гноящуюся рану, став последней каплей.

Ибо умирающему верблюду как раз и требуется лечение, а Чу Цзянлай и был тем самым лекарством для Чу Цюбая.

— Хватит дуться, брат Цюбай. Что бы я ни натворил, я исправлюсь, прости меня. Даже если ты за моей спиной тайком женился на какой-то сомнительной женщине, я могу закрыть на это глаза. Лишь бы ты сказал, почему злишься, дал мне ещё один шанс, развёлся, и я изменюсь.

Легче горы свернуть, чем изменить свою природу. Даже не зная, в чём провинился, он самоуверенно сулит исправление. И кто же из нас глупее, Чу Цзянлай в своём наглом самомнении или я сам, всё ещё цепляющийся в глубине души за последнюю надежду, что, если он во всём честно признается я попробую простить его.

Глава 4

Этот день и впрямь выдался на редкость паршивым.

С утра первый ассистент на операции витал в облаках, в обед Чу Цзянлай устроил ему засаду в кабинете, а под конец едва не вышло потасовки с невыносимым родственником пациента, который и слушать никого не хотел.

К концу смены Чу Цюбай был раздражён до предела. Он отказался от ужина с коллегами и в одиночестве направился к парковке. Пятнадцать минут назад Чу Цзянлай позвонил и предупредил, что уже ждёт у дверей кабинета.

— Понял, — ответил Чу Цюбай, как раз закончив обход.

Он обошёл административный корпус стороной, из стационара прямиком к стоянке. Всё ещё не зная, как вести себя при встрече, он предпочёл просто избежать её.

По пути к машине он размышлял, что домой ехать нельзя, лучше снять номер в отеле и перекантоваться там одну ночь.

Но Чу Цзянлай, как всегда, просчитал всё на шаг вперёд. На парковке чёрный внедорожник, на котором обычно ездил Чу Цюбай, был зажат плотным кольцом из четырёх незнакомых машин. А сам юноша, с полным кроткой безобидности лицом, от одного вида которого у Чу Цюбая всегда холодело внутри, стоял, прислонившись к двери машины, уткнувшись в телефон.

Увидев его, он мгновенно вскинул голову, и на юном красивом лице расцвела торжествующая улыбка.

— Я так и знал!

— Ты же сказал, что у кабинета?

— А иначе как бы я тебя выманил?

Полная задора и смеха шутка тем не менее пробрала Чу Цюбая до костей, заставив вздрогнуть.

Чу Цзянлай выпрямился, и его улыбка стала похожа на ухмылку озорного, но беззлобного мальчишки. Заметив дрожь, он решил, что тому холодно, тут же стянул с себя куртку и накинул на плечи брата ещё хранящую тепло тела одежду.

— Садись в машину, на улице мороз, я тебя подвезу.

Ещё пару дней назад стояла палящая летняя жара, а после нескольких дождей осень ворвалась в Пекин. Теперь по улицам сновали пешеходы, кутаясь в пальто и ёжась от пронизывающего ветра.

Больница Юйминь находилась в самом центре города, и как раз начинался вечерний час пик. Чу Цзянлай ловко маневрировал в сплошном потоке машин, перестраиваясь в узкие просветы. Видя, что Чу Цюбай молчит, он весело заговорил, пытаясь его развеселить.

— Я послушно отоспался целых четыре часа, прежде чем примчаться за тобой! Ну как, стал ещё красивее?

Но Чу Цюбай, похоже, не собирался подыгрывать его шалостям. Он сидел, откинувшись на спинку пассажирского сиденья, с закрытыми глазами, плотно сжав губы. Лишь кадык, скользящий вверх-вниз, да длинная, уязвимая шея выдавали внутреннее напряжение.

— Устал? — спросил Чу Цзянлай.

— Мм.

Чу Цюбай всегда был немногословен, а на людях и вовсе становился отчуждённым и холодным. Лишь с Чу Цзянлаем он оставался терпелив и снисходителен. Эта необычная молчаливость заставила то и дело косившегося на него юношу чуть нахмуриться.

Чу Цзянлай был утончённо красив. В отличие от спокойной, аристократической холодности Чу Цюбая, нижняя часть его лица отличалась невероятной плавностью линий: узкий подбородок, тонкие губы с резко очерченным, довольно суровым пиком верхней губы. Поэтому, когда он не улыбался, на него накатывала волна мрачной, давящей ауры.

Лишь Чу Цюбай на всём белом свете видел в нём солнечного, искреннего, бесхитростного мальчишку.

Пока юноша мотался по Америке, тамошний филиал компании казалось столкнулся с решительным богом войны, и все вокруг дрожали от страха. Его быстрый, безжалостный, лишённый сантиментов стиль и правда принёс семье огромные выгоды, но заодно нажил ему кучу врагов.

После того как на улицах Нью-Йорка его несколько раз подряд угрожал застрелить бездомный, охрана вокруг Чу Цзянлая неуклонно усиливалась. И теперь, даже в Пекине, где огнестрельное оружие под строжайшим запретом, этот привыкший наводить мосты парень вынужден был держать команду телохранителей наготове.

Те самые четыре чёрных Мерседеса, что на парковке окружили внедорожник Чу Цюбая, теперь плотно сомкнулись. Два впереди, два сзади.

Но окружённый такой тщательной защитой мужчина явно испытывал жгучую тревогу. Сначала он то и дело косился в боковое зеркало на машины позади, в напряжении вглядываясь минут десять, а потом лицо его внезапно побелело, губы потеряли цвет и задрожали.

Чу Цзянлай отлично знал, в чём дело. В двадцать четыре года Чу Цюбай пережил похищение, и эта колонна охранных машин сзади была точь-в-точь как та, что сопровождала его в тот день.

Позже Чу Цюбай чудом вырвался. Вернувшись домой, он стал панически насторожен ко всем, кто пытался к нему приблизиться, и лишь к младшему брату привязался с какой-то отчаянной зависимостью.

Чу Цзянлай упивался этим состоянием, когда Чу Цюбай полностью, душой и телом, полагался на него. Он ненавидел, когда тот заводил речь о расставании, ненавидел его предстоящую свадьбу, ненавидел, что брат больше не смотрит на него тем жадным, полным жара взглядом.

Он нарочно выстроил эту охрану, надеясь пробудить в старшем брате былую зависимость и любовь.

Но, увы, это не сработало.

На светофоре Чу Цюбай перестал коситься на машины охранников и просто закрыл глаза, откинувшись на подголовник с покорностью.

Он скрестил руки на груди в защитном жесте, и как ни старался Чу Цзянлай завести разговор, в ответ слышал лишь односложные, отрывистые звуки.

— Брат Цюбай, прости.

Это внезапное, ни с того ни с сего извинение заставило притворявшегося спящим мужчину вздрогнуть.

Он открыл глаза.

— Что?

— Мне не следовало оставлять тебя одного в стране.

Вот оно что.

Он ещё подумал, не раскаялся ли этот парень наконец, не готов ли к искреннему признанию. А оказалось, всего лишь очередное вымученное, поданное с уловками извинение.

— Это? Пустяки. — Чу Цюбай снова закрыл глаза.

Справа внезапно взвыли сирены, похоже, случилась авария. Этот раздражительный гул будил в душе злобу, и в груди Чу Цюбая зародилось дикое желание плюнуть на всё.

— На самом деле, извиняться должен я. — Чу Цюбай снова откинулся на спинку сиденья, скрестив руки. — Ведь это я, не спросив тебя, в одностороннем порядке решил разорвать всё между нами и вдобавок внезапно жениться.

— Прости, Цзянлай.

Он нарочно смягчил голос, произнося «разорвать» и «жениться» так, будто это нечто само собой разумеющееся, с той своей не оставляющей зацепок учтивой манерой. И всё равно выходило, что он полный подлец, цинично играющий чужими чувствами.

Юноша не проронил ни слова целых три минуты.

Чу Цюбай уже морально приготовился что вот-вот брат сорвёт маску, а то и прикончит его прямо здесь. Но когда он медленно приоткрыл глаза, то увидел лишь вцепившегося в руль мёртвой хваткой юношу, с устремлённым на дорогу пустым взглядом и со слезами, блестевшими на глазах.

На мгновение Чу Цюбай усомнился, не ошибся ли он, не оклеветал ли его зря?

Но он знал. Нет, не ошибся.

Их главное недоразумение заключалось в том, что Чу Цюбай принял за ручного щенка настоящего дикого волка.

Всю оставшуюся дорогу они молчали.

***

Войдя домой, Чу Цюбай наклонился, пытаясь в обувном шкафу найти для брата тапочки.

В этот раз он приехал в Пекин один, без прислуги. Конечно, он нанимал уборщиц, но, не будучи с ними близко знаком, не решался никого оставлять на ночь. Так и жил он уже несколько месяцев один в этой временно купленной квартире.

Бытовые навыки Чу Цюбая были обратно пропорциональны его врачебному мастерству, он перерыл весь шкаф, превратив аккуратный ящик в беспорядок, но так и не нашёл подходящей по размеру для Чу Цзянлая пары.

— Прости, гостевых тапочек не заготовил, заходи так.

Молча вошедший следом брат, стоял у него за спиной. Наклонившись через согнутую спину Чу Цюбая, он острым взглядом сразу углядел пару бледно-фиолетовых женских тапочек.

— А эти?

— Это для уборщицы.

— А эти?

Чу Цюбай выпрямился:

— Туфли Чу Жун. Хочешь примерить?

На хмуром и мрачном лице Чу Цзянлая мелькнула заискивающая улыбка:

— Разве я посмею надеть обувь тётушки?

С этими словами он скинул обувь с ног и шагнул вглубь квартиры босиком.

— Отопление ещё не включили, пол холодный.

— Ничего, мне не холодно.

Оглядевшись, Чу Цзянлай отметил, что мебели здесь кот наплакал. На двухстах с лишним квадратных метрах едва угадывались следы жизни. На обеденном столе валялась открытая пачка чипсов и недопитый стакан воды.

Чу Цзянлай мог ясно представить, как проспавший из-за забытого будильника старший брат, в спешке, без времени на завтрак, разрывает пачку чипсов и наспех жуёт, лишь бы заткнуть желудок.

Этот человек, который выглядел таким разносторонним и способным, кто за считанные годы пробился в элиту конкурентной хирургии и сделал себе громкое имя, на деле оказался полнейшим профаном в быту.

Без чьей-то заботы он, наверное, не протянул бы и трёх дней без еды. Так когда-то сказала Чу Жун, тётя Чу Цюбая, которая была всего на четыре года его старше и оставалась с ним в самых близких отношениях.

Простенько обойдя свою территорию, убедившись, что никаких подозрительных следов больше нет, Чу Цзянлай немного расслабился.

— Сходи, налей мне воды.

Едва устроившись на диване, он тут же получил от Чу Цюбая указание, произнесённое так, будто это само собой разумеется. Чу Цзянлай мгновенно вскочил:

— А где горячая вода?

— На кухне.

— Я понимаю. Где кулер?

— Без кулера. Вскипяти в чайнике, справишься?

До возвращения в семью Чу Цзянлай несколько лет жил самостоятельно, так что вскипятить воду для него труда не составляло. Припомнив, что голос у Чу Цюбая немного охрип, он на всякий случай разыскал в кухонном шкафчике пачку сушёной хризантемы и заварил чай.

Когда он вернулся с двумя чашками, Чу Цюбай сидел, откинувшись на спинку дивана, и рассеянно смотрел в пустоту.

Чу Цзянлай поставил чашку перед ним, и тот дёрнулся, резко повернув голову.

Взглянув на его серовато-бледное, измождённое лицо, младший брат после недолгого раздумья предпочёл промолчать. Он ждал, когда Чу Цюбай сам заговорит и всё объяснит.

Со стороны их ссора и впрямь была необъяснимой, возникшей на пустом месте.

Сначала Чу Цюбай просто неохотно отвечал на его сообщения, а через пару дней и вовсе перестал брать трубку. Чу Цзянлай был по уши в работе, спал урывками, высчитывая время с аптекарской точностью, но всё же быстро уловил эту перемену.

Перед ним был ключевой актив, на завоевание которого он потратил больше десяти лет.

Именно поэтому Чу Цзянлай не смел действовать опрометчиво. Он ломал голову, пытаясь понять, в чём провинился и что именно его брат мог раскопать. Однако, прежде чем он успел что-либо выяснить, на горизонте возникла срочная поездка в Америку.

Чу Цзянлай из кожи вон лез, чтобы выкроить время для встречи с Чу Цюбаем перед отлётом, и не подозревал, что тепло пожелавший ему счастливого пути брат в тот же вечер сам сел в самолёт до Пекина, а три месяца спустя молниеносно расписался с какой-то женщиной.

Чу Цюбай молча смотрел на роскошный узор мраморного пола, не произнося ни слова. В комнате повисла тягостная тишина. Оба они сидели на разных концах дивана с чашками в руках.

В этой гнетущей неподвижности сердце Чу Цюбая забилось чаще и яростнее. Жар от чашки просачивался сквозь керамику, обжигая ладонь. Он и представить не мог, что настанет день, когда просто сидеть напротив Чу Цзянлая станет настоящей пыткой.

— Всё, что я хотел сказать, я уже сказал, — наконец произнёс Чу Цюбай. — Раз ты приехал, значит, тебе есть что добавить?

Чу Цзянлай держал чашку, но не пил из неё. Пар окутывал его прекрасное лицо, и во влажном взгляде читалась нежность.

— Почему между нами вдруг всё стало так?

— А как ты думаешь?

Может, оттого, что включили отопление и в комнате стало жарко, на переносице Чу Цюбая выступили мелкие капельки пота. Когда он отвернулся, на его шее резко обозначились синие вены.

Давно не обнимавший его Чу Цзянлай внезапно почувствовал жажду и, опустив голову, отпил глоток.

— Не знаю.

На деле он уже не раз слышал от взявших в руки семейный бизнес дрзей, как они отзывались о его брате. Слова вроде «деловой», «безжалостный», «страшный в своей мощи».

А этот новоявленный тиран делового мира, «жестокий и бессердечный, сейчас сидел на диване, сжимая в руках чашку с мультяшным рисунком. Низко склонив голову, как ждущий, когда учитель вернёт сочинение с пометками, школьник, он потягивал воду.

Если даже эта порождённая заботой скованность была всего лишь игрой, то человек перед ним и впрямь был пугающим.

Чу Цюбай тупо смотрел на него.

— Брат Цюбай, — наконец отставил чашку Чу Цзянлай. — Ты ведь всё ещё любишь меня, правда?

Он и впрямь был мастером, попал в самую точку, одним ударом.

— А женитьба просто чтобы меня проучить. — До сих пор сидевший неподвижно юноша незаметно придвинулся ближе, и его пальцы уверенно легли на волосы Чу Цюбая, нежно перебирая пряди: — Ты ведь до сих пор любишь меня до смерти, да?

Чу Цюбай дёрнулся прочь от этой ласкающей его голову руки, и лицо его исказилось ещё сильнее.

Из-за того кортежа с охраной невольно всплыли воспоминания о тех ужасных днях, теперь он балансировал на грани нервного срыва.

Спокойный, но безгранично уверенный вывод Чу Цзянлая вновь угодил прямо в гноящуюся рану, став последней каплей.

Ибо умирающему верблюду как раз и требуется лечение, а Чу Цзянлай и был тем самым лекарством для Чу Цюбая.

— Хватит дуться, брат Цюбай. Что бы я ни натворил, я исправлюсь, прости меня. Даже если ты за моей спиной тайком женился на какой-то сомнительной женщине, я могу закрыть на это глаза. Лишь бы ты сказал, почему злишься, дал мне ещё один шанс, развёлся, и я изменюсь.

Легче горы свернуть, чем изменить свою природу. Даже не зная, в чём провинился, он самоуверенно сулит исправление. И кто же из нас глупее, Чу Цзянлай в своём наглом самомнении или я сам, всё ещё цепляющийся в глубине души за последнюю надежду, что, если он во всём честно признается я попробую простить его.

Дорогие читатели, если сцены насилия или жестокости вам не по душе, лучше пропустить эту главу. Мы заботимся о вашем комфорте и заранее вас предупреждаем!

***

Чу Жун была на сто процентов права. Сплетни в самой природе человека, и едва ли найдется тот, кто их не любит.

Семья Чу была большой и влиятельной, с огромными владениями и сложными делами, а значит, и внутренних дрязг в ней хватало.

Пусть открытой, яростной борьбы за власть и не наблюдалось, но в глазах посторонних настоящий богатый клан просто не мог обойтись без грязных секретов.

Различные кровавые и драматичные истории из разных ветвей семьи Чу, приукрашенные и раздутые, на излёте эпохи бульварных газет и в расцвете интернет-медиа стали достоянием всей общественности, от мала до велика.

Стоило открыть любой поисковик и вбить «семья Чу из Цзянху», как на тебя обрушивался водопад сплетен, от которого у читателей разбегались глаза и рот разинулся.

Пользователи сети, изголодавшиеся по ярким краскам в своей серой повседневности, смаковали эти «деликатесы» высшего общества в Weibo, публичных аккаунтах WeChat и даже на Zhihu и Douban.

Время от времени они вставляли свои пять копеек: в эпоху больших утечек данных каждый человек прозрачен как стеклышко, богачам самое время вести себя прилично, поджать хвост, а то всё тайное станет явным! Шила в мешке не утаишь!

А правда ли, что шила в мешке не утаишь?

Чу Цюбай считал, что необязательно. По крайней мере, у него самого было предостаточно секретов, которые он все эти годы успешно хранил.

Один из них его сон.

Кошмар.

Случилось это много лет назад.

Но Чу Цюбай помнил всё до мельчайших деталей.

Был прекрасный летний вечер.

Чу Цзянлаю только-только исполнилось девятнадцать, а ему самому было двадцать четыре года. В те дни время текло не спеша, он мало что смыслил в жизни, но свято верил, что проживёт её как нельзя лучше.

В тот день водитель отвёз Хань Жуйцинь на званый вечер, женщины собирались играть в карты. Перед отъездом она велела Чу Цюбаю, у которого как раз был выходной, встретить в аэропорту возвращавшегося из командировки отца, Чу Чжэньтяня.

Чу Цюбай понимал, мать нарочно устроила всё так, чтобы у отца с сыном выдалась возможность спокойно поговорить.

Он тогда только получил права и водил крайне осторожно, так что сорокаминутная дорога растянулась больше чем на час. Его робкое вождение изрядно нервировало Чу Чжэньтяня, и на обратном пути отец настоял, чтобы за руль сел он.

Сын без возражений уступил место и перебрался на пассажирское сиденье. В мелочах он никогда не упрямился, всю свою неуступчивость приберегая для поистине судьбоносных решений.

С тех пор как Чу Цюбай, наперекор всей семье, отверг финансы и бизнес и с упрямством выбрал медицину, нормального разговора между отцом и сыном не получалось.

Пытаясь растопить лёд, Чу Чжэньтянь завёл беседу первым. Расспрашивал о работе в больнице, о быте. Сын прислонился лбом к прохладному стеклу и отвечал рассеянно, односложно, в мыслях уже решая, чем бы велеть служанке угостить Чу Цзянлая по возвращении.

У Чу Цзянлая в последнее время была сумасшедшая учёба, дома он почти не появлялся, и, едва переступив порог, наверняка бы поднял крик, что умирает от голода. Как будто в институтской столовой кормить перестали, и без брата он вечно ходил полуголодный.

Разговор ходил по кругу, пока не вернулся к главному. Чу Чжэньтянь, постукивая пальцем по рулю, тяжело вздохнул.

— То, что наш дом держится на медицинском бизнесе, ещё не значит, что тебе самому нужно пропадать в больнице. Я скоро уйду, компании нужен преемник.

Чу Цюбай опустил глаза, внимательно разглядывая бледно-розовый полумесяц у основания ногтя на большом пальце, и промолчал. Он подумал: не велеть ли кухне приготовить баскский чизкейк? Чу Цзянлай его обожает, в прошлый раз умял целую порцию, а потом повалился на диван, пыхтя и постанывая от тяжести в животе.

При воспоминании о том, как Чу Цзянлай, с глазами щенка, потирал живот, губы Чу Цюбая дрогнули в улыбке.

Эта улыбка заставила Чу Чжэньтяня поморщиться, для него она была символом пассивного сопротивления.

Отец начал всерьёз выходить из себя.

— Ты меня вообще слушаешь?

— А разве не подойдёт Чу Цзянлай? Он же как раз в бизнес-школе учится. — Чу Цюбай так и не оторвался от вида, равнодушно глядя, как в окне мелькают зелёные ограждения эстакады.

— И это одно и то же? — Чу Чжэньтянь разозлился силнее.

— А в чём разница? — прекрасно всё понимая, сын делал вид, что недопонимает. — Цзянлай умница, в школе учился лучше меня, ему и управлять компанией самое место.

От таких слов Чу Чжэньтянь онемел, его сжимавшие руль пальцы побелели, а на лице появилось выражение, будто у него вот-вот прихватит сердце.

— Отлично? Значит, по-твоему, я должен отдать компанию чужому?

Чу Цюбай лишь подлил масла в огонь.

— Чужому? — Он усмехнулся. — Жаль, что с мамой вам не удалось родить дочь. Будь у Цзянлая жена из семьи Чу, тогда бы он и впрямь стал своим.

— Что за ерунду ты несёшь!? — Лицо Чу Чжэньтяня потемнело.

Хотя Чу Чжэньтянь и вырастил Чу Цзянлая, дал ему кров и образование, прописку. Но по факту он был иностранцем.

Пусть старшие Чу и представляли посторонним Чу Цзянлая как всего лишь подопечного, которого они спонсируют, но проведённое вместе детство, и отцовская любовь, ничуть не уступавшая той, что доставалась родному сыну, давно стёрли в памяти Чу Цюбая истинное происхождение Чу Цзянлая.

Похоже, отец и впрямь разозлился не на шутку, после своей реплики он надолго замолчал.

Сын подпер подбородок рукой и, погружённый в тоску, уставился в окно. Его мысли умчались далеко-далеко, в тот день, когда он поставил точку в споре с отцом о выборе профессии.

***

— Поступай на коммерсанта.

Когда пришло время подавать документы в университет, отец высказал свою волю предельно чётко и жёстко.

Чу Цюбай же был рассеян, в голове у него стояла та самая картина.

Мышата под лупой, которые визжали, сгорая заживо.

Мышата были новорождёнными, размером едва ли в пятую часть ладони, эти крошечные существа даже не успели открыть глаза, чтобы увидеть мир. Шесть розовых комочков жались друг к другу, тонко пища и дрожа на цементном полу.

Август, самый знойный месяц в году, полуденное солнце раскаляло тёмно-серый цемент. Любой первоклассник наверняка видел в роликах по пожарной безопасности предупреждение: «Любая стеклянная линза может стать причиной возгорания».

Лупа под палящим солнцем способна поджечь даже пушистого зверька. Это был общеизвестный факт, знакомый любому девятилетнему ребёнку.

И уж тем более Чу Цзянлай, который стоял поодаль с бесстрастным лицом и наблюдал за всем происходящим. С детства в нём проявлялась пугающая рассудительность не по годам, и он не мог не осознавать чудовищной жестокости, стоявшей за этой расправой. Но он не остановил, напротив, не отрываясь смотрел на место казни, спокойно сложив руки на груди, с выражением на лице, граничащим с удовольствием.

Под лупой подожжённые сфокусированным солнечным лучом мышата отчаянно взвизгивали, корчась в огне, пока не превращались в почерневшие, обугленные комочки...

В это время настойчиво уговаривавший его выбрать бизнес, отец заметил его рассеянность и строго постучал костяшками по столу.

— Прости. — Чу Цюбай очнулся и покорно кивнул. — Ты хочешь, чтобы я учился на коммерсанта. Что ещё?

Чу Чжэньтянь нахмурился, но, вспомнив его блестящие результаты на экзаменах, смягчился.

— Ты уже достаточно отдохнул. Со следующей недели начинай стажировку в компании. Надеюсь, ты начнёшь с азов, пройдёшься по всем отделам, наберёшься опыта как будущий...

— Папа. — Чу Цюбай прервал его. — Я не очень-то хочу в компанию.

Тот едкий, специфический запах горелого белка, что стоял в воздухе, когда мышата обугливались, до сих пор будто витал у него перед носом. Чу Цюбая охватил приступ тошноты.

Он вспомнил буддийский алтарь в главном доме семьи Чу, вспомнил милосердную Гуаньинь, что проницательно взирала на мирские дела. Слова «карма» и «воздаяние» прозвучали в его ушах с оглушительной силой. Только что переписанный днём текст «Сутры сердца» сплёлся в голове в величественный, сияющий хор: Бодхисаттва Авалокитешвара, погружаясь в глубокую Праджняпарамиту, узрел, что все пять скандх пусты, и тем самым преодолел все страдания и зло... Шарипутра! Форма не отлична от пустоты, пустота не отлична от формы; форма есть пустота, пустота есть форма...

Чу Цюбай собрался с мыслями и твёрдо сказал отцу:

— Меня не прельщает бизнес.

— Не прельщает?

— Мм. Я хочу в медицину.

Чу Чжэньтянь на секунду задумался, затем кивнул.

— Хорошо, тогда выбирай научно-исследовательское направление. Наш американский филиал до сих пор не может собрать китайскую команду, способную самостоятельно вести проекты, но попыток было немало. В будущем неизбежно придётся перенимать лучшие западные наработки, чтобы быть сильнее них. Если готов вложить силы в смежные исследования, это вполне перспективно. Кстати, дядя Ван, тот самый, что теперь в академии, тоже с нами.

Тот самый дядя Ван был человеком, которого Чу Чжэньтянь лично продвинул в директора, его правая рука и доверенное лицо.

— Стартапы учёных это тренд, и в медицинской отрасли их потенциал огромен. Государство уже активно поддерживает исследователей, владеющих патентами...

— Нет, папа. — Чу Цюбай снова прервал его. — Я имел в виду, что хочу изучать клиническую медицину.

— Клиническую медицину?

— Мгм. — собравшись с духом, Чу Цюбай повысил ровный до этого голос. — Я хочу стать хирургом.

Чу Чжэньтянь отреагировал так, что услышал неудачную шутку и переспросил:

— Врачом? То есть, ты хочешь оперировать?

— Да.

— Чушь!

Реакция отца была ожидаемой.

Чу Цюбай сохранял спокойствие.

— Папа, это не блажь. Я всё обдумал.

Конечно Чу Чжэньтянь не мог позволить своему старшему сыну стать хирургом, который сутками пропадает в операционных, и заявил со всей суровостью:

— Ты не можешь решать такое сам.

— Почему? Это моя жизнь.

— У тебя нет своей жизни. — Чу Чжэньтянь с презрением посмотрел на него. — Ты родился в семье Чу. Ты мой первенец. А значит, с самого начала был обречён не иметь никакой «своей» жизни.

— Я с этим не согласен.

— Таковы правила этого дома, и твоё согласие ничего не меняет. — Гнев начал закипать в отце. — Раз уж ты родился здесь, пользуешься преимуществами нашей фамилии, то и интересы семьи должны быть для тебя превыше всего. Какую карьеру строить, на ком жениться, сколько детей растить, всё это должно служить семье.

— Папа, — Чу Цюбай немного помолчал, подбирая слова, и наконец выдохнул: — Я не твоя пешка для поддержания репутации семьи Чу.

Тот уставился на него, и его тон стал ещё жёстче.

— Ты уже не ребёнок. Пора бы усвоить простые истины.

— Я их не понимаю. Скажи, когда ты сам расширял отдел медицинского оборудования, когда женился на маме, разве ты делал это только ради интересов семьи Чу?

Точного ответа отца он уже не помнил.

Но он знал, что если бы он задал тот же вопрос сейчас, этому раздражённому Чу Чжэньтяню, что яростно давит на газ, оставалось бы только буркнуть: «Да».

Тот давний разговор закончился вынужденным компромиссом со стороны отца.

В ярости он заколотил кулаком по столу и закричал:

— У твоей матери ты один! Как ты думаешь, она согласится, чтобы её сын пошёл в какие-то врачи!

На что, с полными огня глазами, Чу Цюбай тут же ответил:

— Что значит «один»? Разве у тебя на стороне есть другие дети?

Чу Чжэньтянь решил не отвечать, обходя вопрос.

В конце концов отец, не в силах переубедить, с неохотой сдался:

— Ладно, учись, на кого хочешь. — И бросил, звучавшую как пророчество и проклятие одновременно, фразу: — Всё равно рано или поздно пожалеешь.

Именно тогда Чу Цюбай окончательно убедился, что отец, при всём множестве своих скандалов, не разводился с матерью лишь потому, что не хотел делиться акциями и терять контроль над семейным бизнесом.

К счастью, Хань Жуйцинь оказалась женщиной с широкими взглядами, она не лезла ни в дела компании, ни в личную жизнь Чу Чжэньтяня, все эти годы безмятежно пребывая в роли светской львицы.

Были у неё подруги, которые не могли на это смотреть и уговаривали её самой присматривать за активами мужа и его увлечениями на стороне. Но Хань Жуйцинь оказывалась куда беззаботнее их всех.

— Зарабатывать деньги, это мне ещё за них беспокоиться? В компании полно молодых, умных и дорогих специалистов, они что, зря деньги получают? А что до этих девушек... Ай, что поделаешь, такие сейчас нравы. Если не Чу Чжэньтянь к ним не пристанет, так они сами к нему прилипнут. А мне злиться, да только нервы портить. Мы-то в семье ничего не теряем. Да и если какая-нибудь из них забеременеет и родит, ребёнок всё равно будет звать меня мамой.

Её великодушие было столь безупречным, а её философия столь отточенной, что со временем никто уже не решался обсуждать при ней семейные дела.

Но действительно ли Хань Жуйцинь была безразлична ко всему? Этого не знал никто.

***

Дорога впереди оказалась такой же ухабистой, как и настроение обоих мужчин. Разговор с Чу Цюбаем отвлёк отца, он свернул не туда, скорость была слишком высокой, и когда он опомнился, лучший момент для манёвра уже остался позади.

Машина медленно катилась по узкому, незнакомому мосту.

Два гружёных полуприцепа, плотно прижавшись друг к другу, с трудом ползли впереди по той же полосе.

На душе у Чу Чжэньтяня было неспокойно, и он даже обрадовался этой вынужденной пробке, чтобы собраться с мыслями. Не стал, как обычно, сразу же обгонять, а просто покорно плёлся за ними. Но водитель сзади не обладал таким же терпением, раздражённые гудки звучали один за другим, заставляя Чу Цюбая на пассажирском сиденье нервно ёрзать.

Он лишь приоткрыл окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, как услышал голос отца:

— В дела Цзянлая не лезь. Компанию я ему не отдам. Ты мой сын. Даже если Чу Цзянлай захочет побороться, ты должен её удержать!

Окно опустилось на небольшую щель, и удушливый запах выхлопа мгновенно заполнил салон. Чу Цюбай быстро поднял стекло и спросил:

— Ты правда думаешь, мы оба рвёмся стать твоими преемниками?

В голове же крутилась ещё более неуважительная фраза, оставшаяся невысказанной: Ты кто вообще такой? Император?

Но и сказанного хватило, чтобы Чу Чжэньтянь рассмеялся, тому, как он умудрился произвести на свет столь наивного сына.

— Кто не любит деньги?

Чу Цюбай с равнодушием приподнял веки и уставился на отца пронзительным, острым взглядом.

— Думаешь, деньги могут купить вообще всё?

— А разве нет? Спроси свою мать, осталась бы она так же снисходительна к моим шалостям, не имей она безлимитной чёрной карты?

Готовый обнажить перед старшим сыном всю подноготную мира, Чу Чжэньтянь не стесняясь признал, что его брак с женой тоже держится на выгоде.

И в тот момент он совсем не походил на его отца.

Скорее, этот мужчина был всего лишь эгоистичным, расчётливым повесой, до мозга костей пропитанным духом наживы и власти.

— И в твои годы ты всё ещё веришь, что чувства стоят выше выгоды?

Выслушав отповедь, Чу Цюбай молча смотрел на отца, казалось видя его впервые.

Однажды Чу Цюбай случайно узнал, что клявшийся не оставлять семейное дело чужакам отец учредил отдельный трастовый фонд на сотни миллионов. Бенефициарами были Чу Цзянлай и некая женщина, предположительно, его биологическая мать.

Он думал, что этот документ главный секрет отца. Но нет, то оказалась лишь верхушка айсберга, капля в море его немыслимых тайн.

Чу Цюбай давно знал, его отец человек распутный, морально разложившийся муж. Но при этом смелый, проницательный, дерзкий в мыслях и действиях, в бизнесе обладавший неукротимым напором и ясным видением.

Это он привёл Чу Цюбая в этот мир, даровал ему жизнь, окружил роскошью, дал блестящее образование. В минуты хорошего настроения он подбрасывал маленького Чу Цюбая высоко-высоко, чтобы тот с визгом летел вниз, и всегда, всегда уверенно и легко ловил его.

Чу Цюбай презирал его, но в то же время боготворил.

Кто же он на самом деле, этот отец?

Запутанные, неясные мысли делали всё бесконечно сложным. Погружённый в раздумья, Чу Цюбай нахмурил брови, раздираемый противоречиями; его пальцы нашли брошь, подаренную Чу Цзянлаем.

— А разве не должен верить? Главное, что отличает человека от зверя, это мораль и чувства.

Чу Чжэньтянь обеими руками вцепился в руль, чуть повернул голову, и на его лице отразилось раздражённое разочарование.

— Хватит быть ребёнком! Пора бы уже повзрослеть. А Цзянлай...

В последующие годы Чу Цюбай часто возвращался к тому, что же именно хотел сказать тогда отец.

Цзянлай взрослее тебя?

Цзянлай смотрит на мир реалистичнее?

Или, может, он имел в виду: Цзянлай чужак, в отличие от тебя, моего законного наследника?

Но ответа он не получит уже никогда.

Слова Чу Чжэньтяня оборвало внезапное сотрясение.

Чу Цюбай, до того лениво развалившись у окна, резко выпрямился, в ужасе уставившись на дорогу впереди.

Всё произошло, как в замедленной съёмке, асфальт с грохотом разверзся, гружённая стальными рулонами фура опрокинулась прямо у него на глазах. В оглушительном рёве, будто обрушилось само небо, несколько многотонных дорожных фонарей, как воткнутые в песок спички, сгибаясь и скрипя, рухнули вниз, рассекая плотный поток машин надвое. Впереди громоздилась груда искорежённого металла, то были разбитые автомобили.

В клубах пыли и искр металлический оголовник фонаря внезапно вырос в его зрачках, как падающий с неба астероид, и с оглушительным треском врезался в лобовое стекло, покрывая его паутиной трещин. Та самая «пуленепробиваемость», которую так нахваливал продавец, с пронзительным, хрупким звоном разлетелась на осколки.

Скрип!

БАМ!

Вслед за стеклом обрушился и пролёт эстакадного моста, на котором они находились.

Охваченный парализующим ужасом, Чу Цюбай потянулся куда-то, но в следующее мгновение волна нестерпимой боли накрыла с головой, мир опрокинулся и померк. Он с нечеловеческим усилием разлепил веки, пытаясь разглядеть, что с отцом, но перед глазами распахнулась лишь бездонная, густая тьма.

Папа...

Цзянлай...

Это были последние пронёсшиеся в сознании Чу Цюбая мысли прежде чем тьма поглотила его полностью.

Когда он пришёл в себя, кругом было темно.

Где-то рядом тихо, навязчиво гудели механизмы, отчего в голове возникало странное ощущение.

Обоняние у Чу Цюбая было острым, и тяжёлый запах дезинфекции в воздухе заставил его невольно сморщиться. Но вскоре его пронзила настойчивая, неумолимая боль, та, что не скрыться. Каждая кость будто была раздроблена молотом и кое-как слеплена заново.

Пронизывающая агония подкатила от рук и ног к груди, сжимая лёгкие удушающей волной.

Особенно болела голова.

Те апокалиптические видения, что мелькали перед потерей сознания, теперь напоминали скомканные клочья бумаги, грубо заткнувшие мысли.

Набитая ими до отказа голова пульсировала. Он не знал, где находится, и не мог собраться

и понять, что же случилось.

В полубреду Чу Цюбаю почудилось, будто он лишился черепной коробки, иначе откуда бы взяться такой адской боли?

В этой кромешной тьме время текло невыносимо медленно.

Неизвестно, сколько прошло, когда рядом послышался голос, в которм смешались радость, тревога и растерянность:

— Доктор! Доктор! Мой сын пришёл в себя!

Знакомый тембр чуть прояснил мутное сознание, и Чу Цюбай узнал голос матери, Хань Жуйцинь.

Вслед за этим послышались торопливые, приближающиеся к койке шаги.

— Господин Чу, вы меня слышите? Я ваш лечащий врач, Тао. Как вы себя чувствуете?

Голос мужчины был незнакомым, но участливым.

Чу Цюбай попытался приоткрыть рот, но горло жгло, что казалось, голосовые связки были разорваны. Он с усилием выдавил из себя хриплый, едва слышный звук:

— Больно.

Рядом раздались сдавленные всхлипы. Хань Жуйцинь крепко сжала его пальцы руки, и в этом хватании за что-то безвозвратно утраченное и чудесным образом обретённое вновь, её прорвало.

— Цюбай, ты наконец очнулся... Как же ты напугал маму.

Рыдания матери, видимо, убедили врача, что перед ним избалованный отпрыск богатой семьи, и он заговорил ещё более осторожно:

— У вас серьёзные травмы, боль неизбежна. Но, к счастью, жизненно важные органы не затронуты. Вы поправитесь.

— Сейчас будет немного больно, но я вынужден попросить вас, господин Чу, выполнить несколько движений по моей команде...

Чу Цюбай с покорностью поднял ногу, согнул колено, сжал кулак, всё, как велел врач.

Тело ныло повсюду, но руки-ноги были на месте и слушались.

Врач с облегчением выдохнул.

— Предварительно можно сказать, суставы в порядке, двигательные функции сохранены. На коже ссадины и ушибы, они поболят, но заживут. Это настоящее везение...

Чу Цюбай рассеянно промычал что-то в ответ и, не открывая глаз, машинально повернул голову на звук.

Врач внезапно замолк, его речь о «везении» оборвалась на полуслове.

Затем Чу Цюбай почувствовал, как что-то мелькнуло у него перед лицом.

Один, другой раз.

Воздух сгустился, наполненный невысказанным.

— Цюбай...

Он услышал, как мать, сдавленно всхлипывая, неуверенно позвала его.

Чу Цюбай в непонимании моргнул, и вдруг до него дошло.

Волна неописуемого ужаса сковала его всего.

Чья-то рука вновь взмахнула прямо перед его глазами.

И Чу Цюбай услышал, как врач, тщательно подбирая слова, спросил:

— Господин Чу... вы видите мою руку?

В те дни по Цзянху поползли странные слухи, что могучая и несметно богатая семья Чу пала жертвой зловещего проклятия.

Первая беда, как водится, ударила по тем, кто стоял во главе главной ветви рода.

Державший в руках бразды правления всей империей Чу, Чу Чжэньтан и его супруга были известны крепкой любовью, той, что вызывала жгучую зависть. И кто бы мог подумать, что молодая, полная жизни госпожа Чу погибнет в уличной давке? Причём на пешеходной аллее дороги Цзяннин, которую построили на деньги самого клана Чу! Последствия были сокрушительными, акции клана Чу рухнули так низко, как не падали со дня выхода на биржу, раз за разом упираясь в лимит падения.

Сражённый горем Чу Чжэньтан так и не смог оправиться от потери. Всего через несколько лет его настигла внезапная, унёсшая в могилу болезнь.

А следом несчастье принялось косить боковые ветви семьи. Среди ровесников Чу Чжэньтана особенно выделялся хитроумный и расчётливый Чу Чжэньтянь, но и его настигла беда. Он погиб при обрушении эстакадного моста.

И как же мост смог рухнуть?

Общественное негодование взметнулось. Власти, не мешкая, создали специальную комиссию, которая быстро вынесла вердикт.

Корень зла был в перегруженных полуприцепах, ослеплённый жаждой наживы хозяин транспортной компании выпустил на дорогу гружённые на все четыре сотни процентов сверх нормы машины. Эти махины попросту перегрузили недавно укреплённый и отремонтированный мост.

Гибель члена знаменитой семьи придала скандалу новый, ещё более драматичный оттенок. Шептались, что алчный капиталист погубил другого капиталиста.

В куче самых невероятных слухов «осведомленные источники» утверждали, что законный сын Чу Чжэньтяня тоже оказался под обломками, получив тяжелейшие раны, и его жизнь висела на волоске.

Семья Чу проклята...

Мужчины в семье Чу не доживают до старости...

Семья Чу взрастила демона для защиты, а тот обернулся против них...

Любовница Чу Чжэньтяня, не сумев пробиться наверх, жестоко с ним расправилась...

Внутри семьи кипит борьба, и Чу Цзянлай что-то замышляет...

Самые нелепые теории плодились, и гремели на каждом углу.

Но Чу Цюбай, один из главных действующих лиц этой драмы, даже не подозревал, что оказался в эпицентре общественного мнения.

Да, он пострадал, но говорить, что его жизнь висела на волоске, было сильным преувеличением.

В конце концов, он был молод, крепок и здоров. Организм восстанавливался с поразительной скоростью, и никакой смертельной угрозы не было. Только глаза...

Глаза отказывались видеть.

Врачи диагностировали временную слепоту из-за черепно-мозговой травмы, состояние, которое, по их словам, могло пройти само. К счастью, внутричерепная гематома оказалась небольшой, кровоизлияние не превышало тридцати миллилитров, так что об операции речи не шло. Выбрали консервативное лечение.

Когда он пришёл в себя, зрачки были расширены, и в них не осталось ни проблеска света.

Даже спустя неделю зрение не подавало признаков возвращения.

Чу Цюбаю пришлось предстать слепцом на похоронах отца, Чу Чжэньтяня, опираясь на руки родных.

В день прощания, как первенец и законный наследник, он держал в руках портрет покойного, шагая во главе траурной процессии. Строгие охранники стеной отгораживали место от стаек журналистов.

Но по какой-то причине несколько сделанных кадров с церемонии всё же просочились в сеть, мгновенно разлетевшись.

На одном из них он на мгновение снял тёмные очки и склонился, опускаясь на колени перед гробом.

Этот пойманный под выверенным углом и в идеальный момент снимок обрушил на него лавину ярости в сети. Пустой взгляд и отстранённое лицо стали мишенью для беспощадной травли.

Чу Цзянлай сидел у его больничной койки, кипя от негодования, и зачитывал самые едкие комментарии:

— Да они ничего не понимают! Брат Цюбай, ты и так. Ты же больше всех скорбишь...

Голос его внезапно сорвался, и сердце Чу Цюбая отозвалось дрожью.

Но он собрался, сохраняя спокойствие, поднял руку и нежно погладил макушку Чу Цзянлая, этого неискушённого, наивного юнца.

— Не сердись. Сходи, налей мне воды. Столько наговорил наверное, сам тоже хочешь попить.

Волосы у Чу Цзянлая были невероятно приятными, такими же кроткими и податливыми, как он сам. Мягкими до такой степени, что хотелось оградить его от всей жестокости этого мира.

Эта мягкость заставляла Чу Цюбая тысячу раз клясться про себя, что он будет защищать его невинность и доброту.

Колкие комментарии действительно ранили, но это было неважно. Потому что младший брат, казалось, страдал ещё больше, злился яростнее и даже бросился в сеть, чтобы ввязаться в перепалку с обидчиками.

Чу Цзянлаю было всего девятнадцать. Он не знал житейских бурь, а уж тонкостей человеческих отношений и интриг, и подавно. Почему-то, распалясь, он и выложил перед Чу Цюбаем прямо у изголовья всю ту грязь, которую тому слышать вовсе не следовало.

Этот глупыш даже голосом дрожал, явно разозлился до белого каления.

Чу Цюбай ни капли не винил его. Напротив, в самом сердце этого шторма из сплетен и злобы он находил утешение в том, что у него есть такой живой, неугомонный младший брат. Тот то и дело навещал его, врываясь в палату с возмущённым фырканьем и принося в эту унылую, безжизненную башню из слоновой кости новости из внешнего мира. И это нельзя было назвать лишь проклятием.

Кругом было зло и тьма, но по крайней мере Чу Цзянлай оставался островком света.

Младший брат уткнулся гладкой щекой в его ладонь, чуть потеревшись о неё, как ищущий ласки преданный пёс, и прошептал:

— Брат Цюбай, когда же ты поправишься?

Этот полный тревоги вопрос каждый раз ранил Чу Цюбая острее шипа. Ведь он и сам изнывал от неопределённости, сбитый с толку своей болезнью.

Но он не хотел делиться этими терзаниями с Чу Цзянлаем. Поэтому собравшись, он ответил с улыбкой, успокоив брата:

— Должно быть, скоро.

— И врачи так говорят?

— Угу, врачи тоже.

— Вот и отлично!

Чу Цзянлай находился на грани между отрочеством и юностью, и когда он говорил, его голос взлетал вверх:

— Брат Цюбай, тебе нужно поскорее поправляться. Тогда мы ещё успеем на ту выставку, помнишь? Ту, которую так хотел посмотреть папа. Художник, которого он обожал...

Весёлая речь внезапно оборвалась. Чу Цюбай не видел, но отчётливо представил, как щенячьи глаза брата мгновенно распахнулись.

Чу Цзянлай понял, на второй день после похорон отца нельзя так беззаботно болтать о выставке, которую тот не успел посетить.

Бойкий юноша мгновенно смолк. Его ладонь в руке Чу Цюбая похолодела, пальцы судорожно сжались, впиваясь в кожу с отчаянной силой. Да и выглядел он растерянным.

Сердце Чу Цюбая ёкнуло. Он почувствовал, как задрожал сам, но даже сейчас не мог злиться на юношу, да и не мог проигнорировать эту грусть. Он любил брата больше себя. Поэтому, сделав вид что ничего не заметил, мягко спросил:

— Что случилось? Почему ты замолчал?

Чу Цзянлай большим пальцем нежно погладил его тыльную сторону ладони, которая незаметно дрожала:

— Брат Цюбай, прости меня.

— Пустяки.

На самом деле это было не так.

Оставшись один на больничной койке, его мысли неизбежно возвращались к той аварии, к ссоре, к компании, где после смерти лидера настали беспорядки. И конечно, к последним словам Чу Чжэньтяня.

В такие моменты настроение неминуемо катилось в пропасть, и в самых тёмных уголках сознания шевелилась зловещая мысль: а не лучше ли было бы умереть там, на месте? Одним ударом, без этих мук. Хотя бы не пришлось бы просыпаться каждое утро с гнетущим знанием, что ты всё тот же бесполезный слепец, лишь обуза для всех.

Чу Чжэньтянь в той аварии потерял жизнь, и эта трагедия такой тяжести заставила многих забыть о страданиях выжившего. Вместо этого люди, в своей слепой самонадеянности, объявляли его спасение редчайшей удачей.

Подобно той подушке безопасности, что спасла ему жизнь в катастрофе, Чу Цюбай теперь раздувался до предела в изнуряющей борьбе с обстоятельствами. Хоть и мягко, но решительно отражая все натиски, он проживал вторую неделю своего восстановления, балансируя между надеждой и отчаянием.

Пропитанные явным желанием прощупать слабости визиты акционеров… Их сменяли нашествия юристов и родственников.

В иные дни у его постели могло смениться с десяток таких визитёров.

Он вымотался до предела. Даже осторожный вопрос его матери, Хань Жуйцинь, отзывался

невыносимой болью.

— Цюбай, тебе сегодня полегче?

Нет. Нисколько.

— Угу, полегче.

— Правда?

Затем перед ним снова возникала та же махающая рука. И за ней следовал полный разочарования вздох:

— Ты всё ещё ничего не видишь?

Чу Цюбай не мог вынести мысли снова ранить только что потерявшую мужа мать. Поэтому сказал:

— Немного лучше.

— Уже не сплошная тьма?

— Угу.

Чу Цюбай не считал это ложью. Будучи новичком в мире слепоты, он, как и большинство зрячих, когда-то думал, что слепые видят лишь абсолютную черноту. Лишь потеряв зрение, он понял, насколько это заблуждение. Чёрный цвет, это тоже цвет. А он лишился не просто цвета, а всей способности воспринимать оттенки. Всей палитры жизни.

Поэтому перед ним расстилалась лишь пугающая, мертвенная пустота.

***

В последние дни Чу Цзянлай навещал его реже.

С тех самых неосторожных слов частота визитов заметно сократилась.

Мужчина предполагал, что тот просто очень занят, поэтому приходил и уходил не задерживаясь.

А он сам, скованный неудобствами и ещё не свыкшийся со своей новой ролью, почти не покидал палаты, предпочитая уединение.

Когда вокруг никого не было, он был как бездушная скульптура. Даже сиделка не выдерживала и уговаривала:

— Господин Чу, вам стоит выйти прогуляться. Подышать воздухом, погреться на солнышке.

Под окнами его палаты был небольшой садик. Но измотанный Чу Цюбай ни разу не спускался туда. Одна мысль о том, чтобы подняться с постели, вызывала у него одышку и смятение.

Однажды утром его состояние обострилось, дыхание участилось, уровень кислорода в крови упал. Врачи диагностировали дыхательный алкалоз.

В тот день, когда Чу Цзянлай толкнул дверь палаты, только что получивший успокоительное старший брат сидел, повернувшись к окну.

Его глаза были ясными, без малейшего намёка на отклонение. Лишь когда он поворачивал голову на звук, взгляд не мог точно найти Чу Цзянлая.

— Ты пришёл, — произнёс он привычным тоном, приглашая сесть, с той же невозмутимостью и теплотой, что и всегда. — Голоден? В холодильнике есть шварцвальдский торт. Хочешь?

Чу Цзянлай не ответил сразу. Его шаги были бесшумными, и лишь когда Чу Цюбай осознал это, его руки уже оказались в ладонях брата.

Он и впрямь был похож на верного пса, не способного скрыть радость при виде хозяина. То, как он прижимал руки Чу Цюбая к своему лицу, выдыхая на них тёплое дыхание, заставляло представить за ним пушистый, весело виляющий из стороны в сторону хвост.

— Специально для меня припас? Ты же сам торты не ешь.

Снова солгав в угоду, Чу Цюбай отмахнулся:

— Нет. Сиделка просто купила наугад.

Дыхание Чу Цзянлая обжигало кожу, но ладони его оставались прохладными. Чу Цюбай невольно забеспокоился, не слишком ли легко брат оделся, не простудится ли снова.

— На улице мороз. В следующий раз, когда выйдешь, обмотайся шарфом.

— Ты мне в прошлый раз уже говорил, — Чу Цзянлай придвинулся ближе, да так что его тёплое дыхание защекотало тыльную сторону ладони. Чу Цюбай резко отстранился. Брат послушно разжал пальцы, но его мягкие губы приблизились ещё больше, едва коснувшись мочки уха: — Брат Цюбай, я очень послушный. Особенно когда дело касается твоих слов.

Чу Цюбай не знал, сохраняет ли его лицо подобающее выражение. Подступившие слишком близко, губы Чу Цзянлая вспыхнули в его сознании, как поджигающая фитиль петарды искра.

Он с огромным трудом удерживал рассудок, не меняя позы.

А невольно разжёгший этот пожар в его душе Чу Цзянлай оставался в блаженном неведении о муках брата.

Он отодвинулся чуть-чуть, видимо сбрасывая пальто.

И в следующую секунду на плечи Чу Цюбая лёг мягкий кашемировый шарф ещё хранящий тепло тела и тот свежий аромат, что был присущ только Чу Цзянлаю. Шарф, который только что «обнимал» его шею.

— Я такой послушный, разве не заслужил награды? — Возможно, из-за недавних стрессов голос Чу Цзянлая немного охрип. Хотя он старался шутить, в интонациях всё равно слышалась усталость вынужденного повзрослеть за одну ночь человека.

— Чего ты хочешь? — Чу Цюбай слегка запрокинул голову.

В эти проведённые в постели дни он, привык «смотреть» вверх на того, кого ценил и лелеял. На своего младшего брата.

— Я хочу тебя...

Сердце Чу Цюбая ухнуло с такой силой, что на секунду остановилось, а потом сжалось.

— ...я хочу, чтобы ты поскорее поправился, — Чу Цзянлай улыбнулся. — Для меня нет награды лучше этой.

Слава богу. Он не понимал тех исковерканных, противоречивых чувств.

Чу Цюбай с облегчением выдохнул. Бешено колотившееся сердце наконец улеглось, и только тогда накатило запоздалое головокружение.

Кожа побелела, приобретя нездоровый оттенок.

Чу Цзянлай опустился на край постели и вдруг воскликнул:

— Брат Цюбай, тебе плохо? Почему сердце так сильно бьётся?

Собрав остатки самообладания, Чу Цюбай отмахнулся:

— Нет ничего.

— Как это нет? — Рука протянулась, сухая ладонь нежно притронулась к его лбу. Чу Цзянлай тут же цокнул языком: — Ты весь в поту!

Старший брат хотел возразить, но младший уже вскочил:

— Пульс за сто десять! Позвать врача?

Чёрт. Он забыл, что на нём всё ещё монитор сердечного ритма.

Чу Цюбай удержал его за руку:

— Не надо. Если что-то серьёзное, аппарат сам запищит. К тому же, мне только что вкололи успокоительное.

Чу Цзянлай послушно отозвался:

— А...

И снова сел, но беспокойство не уходило:

— Почему же так стучит? Это от успокоительного?

Сам учившийся медицине, Чу Цюбай солгал, не моргнув глазом:

— Угу.

Лекарство несправедливо взяло вину на себя.

— Какая дрянь! Такие побочки!

Брат не нашёл, что ответить, и лишь молча опустил голову.

Чу Цзянлай тоже замолчал.

С его точки зрения, Чу Цюбай исхудал до пугающей худобы.

Он отчётливо помнил, каким брат был раньше. Крепкое, ладное телосложение, широкие плечи, узкая талия, стройные ноги. Когда Чу Цюбай учил его каллиграфии, его длинные пальцы почти полностью накрывали тыльную сторону ладони Чу Цзянлая.

В его воспоминаниях Чу Цюбай всегда был воплощением силы, способной сдержать любой удар, как твёрдая раковина устрицы.

А Чу Цзянлай мечтал стать той песчинкой, что случайно проглочена. Острой крупинкой, которая вонзится в нежную плоть, причиняя жгучую боль. Хитро и скользко она обволакивается мягким телом устрицы, медленно растирая бесчисленные язвы, выедая одну за другой гноящиеся раны.

А в конце, вскрыть раковину и извлечь жемчужину. Никто не узнает, через какие муки прошла устрица. Все влюбятся лишь в эту сияющую, бесценную жемчужину, вечный трофей.

Но этот исхудавший и измождённый Чу Цюбай, заставил брата впервые засомневаться.

Помедлив несколько долгих секунд, он наконец решился задать тот жестокий вопрос:

— Брат Цюбай, каково это ничего не видеть?

Чу Цюбай опешил, затем погрузился в размышления так глубоко и надолго, что Чу Цзянлай уже почти уверился, брат отказывается отвечать.

— Попробуй открыть только один глаз.

— А? Ладно.

Чу Цюбай предположил, что брат мигом зажмурил один глаз, и не дожидаясь подтверждения, продолжил:

— Сосредоточься на том, что видит открытый глаз. И подумай, что ощущает закрытый.

Он чуть запрокинул лицо, делясь этими ощущениями, которые никогда прежде не доверял никому:

— Не видеть, это не сплошная тьма. Я только недавно это понял. Оказывается, чёрный цвет, это тоже видение, оттенок мира. А когда ничего не видишь... там просто ничего нет.

— Противоположность света, это не тьма, а полное ничто, — опустив голову, сказал Чу Цюбай с честностью. — Теперь я думаю, что слепые самые несчастные люди на свете. Ощущение «не видеть» ужасно. Просто ужасно.

Чу Цзянлай обнял его так крепко, так внезапно, что Чу Цюбай даже поморщился от боли, но не стал вырываться. Брат, видимо и сам был на краю отчаяния, ему отчаянно нужна была эта близость.

А Чу Цюбай в свою очередь жаждал этого. Жаждал той простой теплоты, которую дарил Чу Цзянлай, без уловок, без подтекста.

Это работало лучше любого успокоительного. Мгновенно унимало боль и смятение в груди.

Перед его лишёнными зрения глазами будто возводилась невидимая стена. Или всё затягивалось густым, бескрайним туманом.

Порой в этой тьме мелькали проблески света, но Чу Цюбай проверял десятки раз и убеждался, это не возвращение зрения, а всего лишь фантомы воспоминаний.

В роли слепца Чу Цюбай теперь со спокойной совестью позволял себе наслаждаться этой давно забытой близостью. Больше не отстранялся с той осторожностью, что была раньше.

Осознав в себе эти запретные чувства к Чу Цзянлаю, Чу Цюбай предпринял множество, как ему казалось, разумных мер.

Он выбрал общежитие в университете, чтобы свести контакты с братом к минимуму.

Избегал объятий, отталкивал любую близость.

Но наивный Чу Цзянлай вроде бы и вовсе не замечал этой отчуждённости. Напротив, он часто пользовался привычной снисходительностью брата, чтобы устраивать внезапные «атаки».

Эти внезапные объятия мгновенно повергали Чу Цюбая в панику. Эта невинность Чу Цзянлая, его безоговорочное доверие лишь усиливали в старшем брате ощущение собственной уродливости. Он становился похож на ежа, что в страхе мгновенно ощетинивается, готовый ранить любого, кто подойдёт слишком близко.

Эти милые, полные игривости «атаки» достигли апогея в первые дни после аварии.

Потеряв самого уважаемого старшего и едва не лишившись брата, Чу Цзянлай, наверное, был напуган до глубины души. Поэтому он удвоил ласку, стал ещё настойчивее в этих проявлениях привязанности, пытаясь вырвать у судьбы хотя бы крупицу безопасности.

А сам Чу Цюбай в те дни пребывал в шоке. У него просто не осталось сил, чтобы оттолкнуть брата.

К счастью, объятия, это всего лишь объятия. Ничего больше.

Они выросли вместе как братья, и между ними всё было естественно и само собой разумеющимся. Кроме любви.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum

Дорогие читатели, если сцены насилия или жестокости вам не по душе, лучше пропустить эту главу. Мы заботимся о вашем комфорте и заранее вас предупреждаем!

***

Чу Цюбай задержался в больнице ещё на целых десять дней. МРТ подтвердило, что внутричерепная гематома практически рассосалась, ссадины и порезы затягивались с удивительной скоростью. А вот зрение… Всё ещё не восстанавливалось.

Он все чаще и настойчивее предлагал выписаться и продолжить реабилитацию дома, в привычной обстановке. Но каждый раз Хань Жуйцинь отказывала.

— В эти дни у меня страшно много дел. Мне некогда за тобой присматривать.

В их огромном доме слуг было море, и даже в повседневной жизни Хань Жуйцинь никогда не опускалась до роли сиделки. Её отказ на поверку оказался не чем иным, как слепой верой в силу ежедневных капельниц и сеансов гипербарической оксигенации.

Чу Цюбай, будучи врачом и по призванию, и по опыту, прекрасно понимал свое состояние. Коллеги сделали все, что в их силах.

— Дома всё будет так же, я буду принимать лекарства строго по часам, — поклялся он, обещая стать идеальным пациентом. Но мать оставалась непреклонной.

Только что закончивший учёбу и примчавшийся в больницу навестить брата, Чу Цзянлай случайно уловил отголоски их разговора и без тени сомнения, встал на сторону Чу Цюбая.

— Мама Чу, отпустите брата Цюбая домой, — бил он в самое уязвимое место, и его звонкий голос как-то по-детски убедительно прозвучал: — Врачи то и дело повторяют, главное, хорошее настроение. А какое уж тут настроение, если целыми днями сидеть в этой больничной клетке? Напротив, такое затворничество только мешает выздоровлению.

Эта солидарность братьев, их неотступные уговоры в конце концов подточили решимость Хань Жуйцинь и заставили уступить.

В день выписки небо хмурилось, и лил сильный дождь.

Чу Цюбай устроился в инвалидном кресле, и сиделка осторожно покатила его обратно в палату.

Он только что прошёл финальный сеанс в барокамере, и не успел переступить порог, как его подкараулил терпеливо дежуривший у двери Чу Цзянлай. Брат тут же вручил ему букет лилий.

Специально прогулявший занятия в зимнем лагере Чу Цзянлай издал свой фирменный, преувеличенно-забавный звук:

— Та-да! Сюрприз!

Он был одним из тех немногих людей на свете, чья радость по поводу выписки Чу Цюбая была настоящей.

Чу Цюбай склонился к букету, вдыхая аромат, и на его лице расцвела живая улыбка, которую редко можно было увидеть в последнее время.

Младший брат протянул руку и ласково взъерошил ему волосы, пальцы запутались в блестящих, как шёлк, чёрных прядях.

Жаль только, что через парочку таких движений Чу Цюбай почувствовал неловкость и отвернулся.

Раньше он сам обожал гладить макушку Чу Цзянлая. Но теперь прикосновение брата вызвало в нём странное ощущение несоответствия.

Сердце бешено заколотилось.

И сквозь этот стук прорвался радостный, трепетный возглас:

— Брат Цюбай, поздравляю с выпиской!

Эта радость Чу Цзянлая была заразной, как простуда. И Чу Цюбай вдруг поймал себя на мысли, что выписка и вправду может стать поводом для счастья.

Быть везённым туда-сюда, теперь казалось пустяком, не видеть окружающего мира уже не такой острой пыткой. Даже неумолчный ливень за окном перестал раздражать.

Дождливый день таил множество мелких неудобств, парковка у больницы была открытой, и Чу Цюбай, сидя в кресле неизбежно намок. Обувь и носки пропитались водой, а на светло-каштановых брюках расползлись тёмные пятна от брызг.

Но по сравнению с возможностью открыто, без всяких укоров, упиваться объятиями Чу Цзянлая, эти помехи были сущей ерундой.

И когда Чу Цзянлай наклонился и обнял его, Чу Цюбай даже истолковал этот дождь как небесный подарок ко дню выписки.

Его нервы стали тоньше и чутче, он ощущал, как отдельные капли проникают под зонт, и одновременно стыдился за собственное радостное сердцебиение.

Он хотел сказать: Я всего лишь слепой, а ноги у меня в порядке, я могу идти сам.

Но Чу Цзянлай выполнял все эти заботы с теплотой, что любой отпор выглядел бы нарочитым, подозрительным.

Пришлось сидеть, покорно играя роль немощного старшего брата.

По крайней мере, на этот раз на нём не висел предательский монитор сердечного ритма, и никто, даже брат, не мог услышать, с какой бешеной скоростью бьётся его сердце.

Внезапно поднялся сильный ветер. Державший зонт, подчинённый не устоял под порывом, и тот накренился вбок. Хорошо, что Чу Цзянлай отреагировал мгновенно, чуть сгорбившись и подставив свою спину под ливень, и прикрыл брата от воды.

Это стёрло всякую дистанцию, которую Чу Цюбай так старательно держал. Его лицо оказалось прижато к груди младшего брата, и сквозь пропахшую стиральным порошком ткань одежды, хлынуло тепло тела Чу Цзянлая. Оно обволакивало, повергая разум в пустоту.

Очнулся он уже, когда его перенесли в салон автомобиля.

— Я поеду на другой машине, — произнёс Чу Цзянлай. Он промок с головы до пят, как нырнувший в воду ради хозяина и вылезший оттуда дрожа верный пёс.

Чу Цюбай ничего не видел, но легко представил картину как жалкий и мокрый брат стоит, а в его невинных, собачьих глазах плещется беспомощная досада.

— Не хочу, чтобы ты, только-только выписавшись, простудился из-за меня.

Сердце Чу Цюбая ещё не унялось, мысли ворочались в голове вяло, но он понимал, ему необходимо уединение, чтобы не выдать эту извращенную жажду братского тепла. Он кивнул:

— Ладно. Скорее садись в машину, вытрись, а то сам простудишься.

Пребывание в больнице затянулось так, что вещей набралось на несколько автомобилей. Четыре чёрных Мерседеса выстроились в кортеж, два впереди, два сзади, надёжно оберегая машину Чу Цюбая в центре, а Чу Цзянлай устроился в хвосте процессии.

Хотя брат изо всех сил старался его укрыть, под таким ливнем Чу Цюбай всё равно немного промок.

Водитель, судя по всему, был новичком, голос его звучал незнакомо, но манеры выдавали чуткость. Не успели они отъехать и пары километров, как на ближайшем светофоре он протянул молодому господину заранее приготовленный напиток:

— Господин Чу, выпейте горячего, согрейтесь.

В салоне вовсю гудел тёплый кондиционер, но Чу Цюбай всё равно ощущал озноб.

В ладонь ему вложили стаканчик горячего шоколада, от которой поднимался пар. Он сделал осторожный глоток и узнал вкус из самой любимой кондитерской. Тут же не удержался и отпил ещё.

Сжимая в руках этот стакан, Чу Цюбай начал привыкать к жизни слепца за пределами больничных коридоров.

С потерей зрения его слух стал необычно острым.

За окном дождь шуршал по стеклу, дворники ритмично смахивали воду. Он вслушивался, и даже гул воздуха из вентиляционных отверстий вдруг обрёл кристальную ясность.

Этот невидимый мир продолжал издавать свой размеренный, белый шум.

Чу Цюбай, чей сон в последние недели был довольно плохим, внезапно окунулся в густую дремоту. Он даже не успел опустить недопитый стакан шоколада в подстаканник, как сознание отключилось.

***

Когда он наконец пришёл в себя, то обнаружил, что лежит на кровати в полной прострации.

Глаза его не видели ничего, и потому определить местонахождение было невозможно. Но одно он понял сразу, его не привезли домой. Матрас под ним был жёстким, впивающимся в ягодицы и спину острыми выпуклостями.

В комнате было тихо. Чу Цюбай попытался приподняться на локтях, но тут же осознал, что запястья скованы. Он поднял руки и в волне неверия проверил их снова и снова, ладони были прижаты друг к другу, а запястья опоясывали мягкие внутри, но крепкие, шириной в половину ладони, кожаные манжеты. От них тянулись две массивные цепи.

Он вытянул руки, проверяя пределы, и понял, длина цепей была тщательно рассчитана, чтобы он мог лишь с трудом поднять руки вверх.

По спине Чу Цюбая пробежал холодок. Он осторожно пошевелил ногами, и там, на лодыжках, ждало то же самое коварное устройство. Он рванулся изо всех сил, дёргая руками и ногами, в отчаянной попытке освободиться, но цепи были тяжелы. При каждом усилии раздавался металлический лязг, эхом отдающийся в зубах и вызывающий мурашки по коже.

На лбу мужчины проступил холодный пот. Ещё затуманенный остатками забытья, разум внезапно прояснился.

Его похитили.

Как сын из семьи Чу, он с юных лет усвоил уроки самозащиты. Чу Цюбай был высок, с атлетическим телосложением, его физическая подготовка и навыки рукопашного боя превосходили уровень среднестатистического энтузиаста. Конечно он не мог тягаться с профессионалами, но в обычной стычке способен был выстоять.

Но теперь он ничего не видел, а руки и ноги были скованны. Он превратился в лишённую зубов и со сломанными лапами рысь.

Он лихорадочно пытался восстановить в памяти детали: тех акционеров, которые приходили в больницу чтобы выведать, как распределится завещание покойного отца; падающие акции компании; того водителя с незнакомым голосом и, наконец, тот стакан горячего шоколада...

Отец мёртв, и кто-то, воспользовавшись моментом его выписки, похитил мужчину и заточил в эту клетку.

Неужели обрушение эстакадного моста тоже не было случайностью? Или же кто-то с холодным расчётом стремился стереть их семью с лица земли?

Он вспомнил, как после кончины отца несколько акционеров устроили «переворот» и «осаду». Из глубин сознания полезли кошмарные картины.

Чу Цюбай ненавидел свою слепоту и в то же время терзался бессилием. Он заставлял себя дышать ровно, но тут же не мог удержаться от мысли о ехавшем в той же колонне Чу Цзянлае. Сердце сжималось от беспокойства, а вдруг и его схватили?

Эта мысль вновь разожгла в нём панику. В считанные секунды его тело покрылось липким холодным потом.

За дверью послышалась приглушённая возня, а после перешедший в крик, и даже в удар спор, но всё быстро стихло. В комнате вновь резко стало тихо.

Неизвестно, сколько длилось ожидание, как вдруг раздались шаги.

Скрип.

Донёсся звук старой деревянной двери. Сердце Чу Цюбая подпрыгнуло в груди.

Кто-то вошёл.

Человек переступил порог, и по ритму шагов Чу Цюбай понял, он один.

— Проснулся?

Голос был хриплым, искажённым, видимо пропущенным через модулятор, чтобы скрыть истинный тембр.

Сердце Чу Цюбая чуть успокоилось. Этот человек опасался, что его голос запомнят. Значит, он не планирует убивать. По крайней мере, не сразу.

— Кто ты?

— Угадай.

Холодный, механический тон нёс в себе безжизненную насмешку.

Чу Цюбай повернул лицо в сторону звука:

— Не угадаю.

Он помолчал и добавил:

— Но думаю, ты мужчина. И довольно высокий.

Незнакомец издал низкий смешок:

— Ещё и загадки разгадываешь? Похоже, не так уж и боишься?

Он поддразнил, смакуя эту наигранную невозмутимость:

— Кто бы подумал, что избалованный молодой господин окажется таким смелым.

Чу Цюбай не желал ввязываться в бесполезную перепалку. Он сразу перешёл к сути:

— Смелости во мне маловато, зато терпения хватит. Чего ты хочешь? Мы можем обо всём поговорить.

Незнакомец опешил, а потом, передразнивая его спокойный тон, повторил слова с издёвкой:

— Чего ты хочешь? Мы можем обо всём поговорить.

Он рассмеялся и дёрнул за прикреплённую к запястьям Чу Цюбая цепь. Металл натянулся с резким лязгом.

Чу Цюбай не стал тратить силы на бессмысленное сопротивление. Он позволил тянуть себя вперёд, подавшись всем телом навстречу грубой силе.

— Какой послушный, — похвалил незнакомец.

Но не успел звук затихнуть, как рука Чу Цюбая была рывком вздёрнута вверх. Не до конца зажившая рана в плече взорвалась агонией, раздирая мышцы.

Чу Цюбай нахмурился, стиснув зубы. В тусклом, желтоватом свете лампы он выглядел послушной марионеткой, выгибающейся под волей кукловода.

Превозмогая жгучую пытку, он произнёс спокойно и учтиво:

— Прошу вас, не надо так. Отпустите меня и назовите любую цену.

Похититель не ответил. Вместо этого он внезапно наклонился, почти касаясь, и дразня прошептал:

— Какой щедрый молодой господин! Любая цена? Хорошо, что это я, а не кто-то другой, а то бы ты просто так раздавал свои сокровища?

— Я...

— Ты хочешь сказать, что молодой господин Чу отдаст всё, что я пожелаю?

Эта близость не позволила Чу Цюбаю сидеть сложа руки. Он инстинктивно отшатнулся назад, пока спина не упёрлась в холодную стену.

— Прошу, отойди.

Брови Чу Цюбая сдвинулись, но голос остался на удивление спокойным.

Даже в этой гнусной ловушке он не позволил себе паники. В нём сквозило то врождённое достоинство, что не гнётся даже под грузом обстоятельств.

Но похититель не собирался отступать. Он приблизился медленнее, с похотливой усмешкой в голосе, играя с жертвой, загоняя в угол и смакуя её беспомощность.

Мужчина стиснул зубы, заставляя себя игнорировать наглую близость, и продолжил, как на деловых переговорах:

— У семьи Чу немало врагов в мире бизнеса. Но мы никогда не переходили черту, не совершали того, что оскверняет совесть. Думаю, ты привёл меня сюда не из мести. Ты хочешь сделки. Имя, слава, деньги, власть, всё ради чего люди идут на преступление, сводится к этому. Я хочу вернуться домой целым. Назови свою цену, обсудим быстро и по делу.

Его слова звучали логично. Но похититель не играл по правилам.

— Обсудим... — протяжный голос через модулятор прозвучал особенно мерзко.

Уже решивший, что имеет дело с психопатом, Чу Цюбай кивнул:

— Да. Обсудим.

— А если я не хочу обсуждать?

— Тогда чего ты хочешь...

Его чуть приподнятый в защитной позе подбородок внезапно сжала грубая рука. Пальцы впились в кожу с такой силой, что Чу Цюбай невольно вскрикнул. Похититель запрокинул ему голову.

Пронзённый болью, Чу Цюбай наконец не выдержал и выругался сквозь зубы. Он ждал пощёчины, удара, но вместо этого на него обрушился влажный, горячий поцелуй.

Он подозревал извращения, но не мог представить себе такого. Что этот человек внезапно возжаждет именно его губ.

В замешательстве он дёрнулся назад и яростно протёр губы тыльной стороной ладони. И саркастически рассмеялся:

— Похоже, я ошибся. Так ты не за деньгами и не за славой. Просто тайно влюблён и решил похитить?

Он не скрывал презрения:

— Жаль. Меня не интересуют мужчины. Убирайся.

Но похитителя не напугала эта вспышка ярости. Он отстранился, выпрямился во весь рост, возвышаясь над своей жертвой, и уставился на его покрасневшие, влажные от отчаянного трения губы.

От этой резкой тишины у Чу Цюбая пробежал холодок по спине.

Маньяк снова дёрнул за цепь, приблизившись вплотную. Его губы коснулись мочки уха, выдыхая горячее, прерывистое дыхание с низким смехом.

Отвращение и ужас сомкнулись вокруг похищенного, не давая дышать. Он чувствовал, как по рукам, одна за другой, бегут мурашки.

Мочку уха лизнули быстро, язык обвил её и тут же отпустил, будто пробуя на вкус, тающий в знойный день сладкий и липкий пломбир.

Искажённый модулятором голос вновь произнёс:

— А скажи-ка мне, молодой господин, как насчёт того, чтобы тебя трахнул мужчина? Это тебя заинтересует?

Охваченный панической дрожью, Чу Цюбай вдруг осознал, это и есть начало кошмара, что будет преследовать его всю жизнь.

Резкий лязг, цепи натянулись, зазвенев до предела.

— Странно, не открывается.

Похоже, этот извращенец забыл ключ. Он в ярости дёргал, пытаясь разорвать высокопрочную сталь, но все его усилия были тщетны.

Чу Цюбая тошнило от одного его присутствия. Он отчаянно отползал назад, извиваясь всем телом, пытаясь избежать оскверняющей близости. Но цепи сковывали его по рукам и ногам, оставляя для манёвра считанные сантиметры.

У двери снова раздались торопливые шаги.

Судя по всему, извращенец отступил на несколько шагов.

И тут из-за порога прозвучал чужой, хриплый голос:

— Ты кто такой? Откуда взялся!

— Тот, кто пришёл тебя прикончить, — медленно ответил извращенец искажённым модулятором голосом.

— Посмел тронуть мою добычу? Похоже, жить тебе надоело.

Этот бессвязный перепал, этот абсурдный диалог в данной ситуации.

Две банды похитителей, как в убогом фарсе, внезапно схлестнулись между собой. Воздух наполнился глухими ударами кулаков о плоть.

— Сопляк, хочешь жить, не высовывайся!

— А жить-то не лучше? Умрёшь, и не попрощаешься даже с теми, кто тебе дорог!

Сон перевернулся с ног на голову. Ощущения раздулись до гигантских размеров, время растянулось в вечность, а в ушах завыл пронзительный звук, как ток, с шипением и треском.

***

— Хочешь уйти отсюда живым?

То был шёпот дьявола.

Чудом вернувшись домой, Чу Цюбай так и не смог никому рассказать о пережитом аде. Он погрузился в долгий, вязкий период депрессии.

В те времена, когда слепота точила его изнутри, Чу Цюбай уже не отличал явь от сна, реальность от галлюцинаций. Он даже не был уверен, существовал ли на самом деле тот ужасный шёпот, тот вползший в его разум голос.

Но слова звучали так отчётливо, сея в душе мужчины бездонный ужас и смятение, заставляя даже не случившиеся кошмары казаться реальностью.

Из пустоты кто-то прошептал:

— Умоляй меня. Умоляй, и я отпущу.

В этом зловещем, бархатном, но угрожающем шёпоте, в мозгу Чу Цюбая вдруг мелькнуло лицо Чу Цзянлая с ласковой улыбкой.

Мысль о спасении, едва зародившись, вспыхнула ослепительным светом в кромешной тьме. Она размывала некогда твёрдую решимость умереть.

Схваченный дьяволом, Чу Цюбай задыхался от боли. Он стиснул зубы, глотая прерывистые вздохи и обломки собственной гордости. В безмолвной агонии его сердце разрывалось на части.

В смятении он уставился в пустоту, на невидимого врага, чей голос мог быть выдумкой. Опутанный кошмаром, Чу Цюбай выглядел потерянным, как белый кролик, продавший душу дьяволу в обмен на иллюзию свободы.

Его растоптанное достоинство, в вихре желания «увидеть его ещё раз», балансировало на краю пропасти.

Тот змей был самым ярким, самым соблазнительным и ядовитым в Эдемском саду. Он искушал Адама нарушить запрет, толкал Еву к падению.

Но это было падение, против которого невозможно устоять. Даже повторись всё тысячу раз, Ева вновь поддалась бы роковой уловке, всё из-за Адама, из-за яблока, из-за змея.

***

В удушающем спазме, с широко распахнутыми глазами, Чу Цюбай ничего не видел. И всё же он ясно ощущал, как его душа переворачивается и разлетается на осколки в агонии.

Он раскололся, как зеркало, разбитое ударом метеорита.

Он распался на соучастника собственного унижения, на того, кто сладострастно внимает своей гибели.

Он был окончательно сломлен.

***

И снова наступила одна из тех бесконечных ночей, когда кошмар не отпускал его.

Чу Цюбай, весь в холодному поту, стекавшем по вискам, резко открыл глаза и опираясь на дрожащие руки, приподнялся на кровати.

На прикроватной тумбочке стояла, залитая лунным светом, стеклянная лампа. Её отражение в зрачках Чу Цюбая мерцало двумя призрачными искорками.

Он уставился на лампу неподвижно.

Это была единственная вещь, которую он взял у Чу Цзянлая, творение нищего чешского художника.

Корпус лампы был сделан из прозрачного стекла и напоминал полурасплавленную глыбу льда. В ночной тиши, под лунным светом, она излучала странную, холодную, надломленную красоту.

Это произведение искусства называлось «Скрытые трещины». Стоило нажать на выключатель, и любой зритель замирал, поражённый этим парадоксом, лампой, что будто разлетелась на тысячи осколков, но при этом оставалась цельной.

Чу Цюбай испытал то же самое, когда увидел её впервые. Это был подарок на день рождения от Чу Цзянлая, в год той катастрофы.

— Брат Цюбай, у каждого из нас есть шрамы. Но это не мешает нам жить ярко. Я знаю, у тебя тоже есть скрытые трещины. Просто не знаю, дашь ли ты мне шанс их исцелить.

Всего одна фраза, и она как бальзам смягчила миллион трещин в его душе.

Оглядываясь назад, он понимал, эта лампа была как нельзя кстати.

Она вросла в его спальню, и каждую ночь напоминала, что у него тоже есть свои потаённые трещины.

Да, это были те самые трещины, на заживление которых ушло долгое, мучительное время, чтобы хоть как-то собрать себя воедино. Они таились в каждом луче света, и каждый шов сиял собственной болью.

Художник гордо заявлял, что «исцелил скрытую трещину», и Чу Цюбай поверил, но так и не задался вопросом: тот, кто разбил её, и тот, кто склеил, один и тот же человек.

Неделя пролетела в напряжённой работе.

Чу Цюбай успел на последний рейс в понедельник вечером, возвращаясь в Цзянху.

Работа хирурга адский груз, где каждая минута на счету, но для него она была бесценным даром. Даже в аэропорту, проходя контроль с билетом в руке, он все ещё отвечал на звонки, целиком уйдя в дела.

У одного из его пациентов подозревали рецидив, маркеры опухоли были в десятки раз выше нормы. Пациент был очень богат, но жизнь всего лишь одна, и он, вцепившись в врача как за соломинку, засыпал вопросами по телефону.

Чу Цюбай не был самым терпеливым врачом на свете, но на этот раз отвечал на всё. Ему нужно было забить сознание работой под завязку, чтобы не оставалось ни щели для иных мыслей.

Проведя почти без сна несколько ночей подряд и отказавшись от еды с напитками в самолёте, он наконец уснул под монотонный гул двигателей.

Вид у него, видимо был и впрямь жалкий, потому что встретивший его в аэропорту водитель уставился на него, как на привидение. Этот мужчина, отдавший семье Чу полжизни, был человеком простым и немногословным. Помолчав, он наконец выдавил:

— Вы так исхудали… Поберегите здоровье, прошу вас.

Если уж водитель это заметил, то Хань Жуйцинь и подавно заметит.

Мать, не снимая маски, открыла дверь с ворчанием, зачем мол, не воспользовался частным самолетом семьи? Но едва взглянув на него, она умолкла, и на смену упрёкам пришли суета и переполох, она тут же заговорила о вызове домашнего врача.

Чу Цюбай усмехнулся, с раздражением:

— Только с трапа сошёл и сразу к врачу? Что люди подумают? Я не в ссылку на край света ездил, а в командировку в столицу. Не драматизируй.

— Какое драматизирую! Ты в зеркало на себя посмотри! Это же полное истощение! Питаешься кое-как, спать, небось, тоже забываешь? Два года назад у меня то же такое было, доктор Чэнь выписал мелатонин, помогло на ура...

Снотворное не брало его бессонницу, так что мелатонин и подавно был бесполезен. Чу Цюбай прервал её:

— Мама, со мной всё в порядке. Просто в последние дни вымотался, забывал поесть. Но я ведь сам врач.

— Что ты понимаешь! — всплеснула руками Хань Жуйцинь. — Врач сам себя не может вылечить! У плотника дома табуретки шатаются, а продавец фруктов сам гнилые яблоки ест...

С годами она стала куда ворчливее, и никогда не умевший её переубедить, Чу Цюбай не стал и пытаться, просто позволил вызвать семейного врача.

Тот наполнял пробирку за пробиркой, беря кровь на анализы.

Знавший его с пелёнок Доктор Чэнь заметил синяки под глазами и улыбнулся:

— Говорят, от счастья хорошеют, а ты я смотрю, наоборот. Неужто невесту нашли, а жениться не хочешь?

Чу Цюбай, зажимая ваткой место укола на сгибе локтя, легко подхватил шутку:

— Доктор, не смешите. Впервые жениться собрался, вот и не сплю от волнения.

Стоявшая рядом Хань Жуйцинь лишь покачала головой:

— Взрослый мужчина, а о себе позаботиться не может. Вечно работа, одна работа... В нашем роду от тебя не ждут, что станешь светилом медицины или в учебники войдёшь... Напрасно я тебя в столицу отпустила.

Знать бы заранее, зачем тогда было начинать.

Чу Цюбай острее всех хотел обладать даром предвидения.

Вздыхая и охая, мать продолжила пилить:

— Рядом с тобой Цзянлай сама рассудительность...

Рука его дрогнула, вата соскользнула, и из прокола проступила крохотная алая капля.

Чу Цюбай небрежно прижал её и спросил:

— А где он?

— Только приехал и сразу обо мне спрашиваешь? Брат Цюбай, выходит, тоже по мне соскучился?

Помяни чёрта, вот он и появится. Чу Цюбай стоял спиной к двери и не видел, как в комнату вошёл кто-то.

В следующее мгновение на его плечи легла тяжесть. Длинная, сильная рука обняла его.

Облачённый в строгий костюм Чу Цзянлай, улыбнулся Хань Жуйцинь в знак приветствия, а затем повернулся к брату.

— Ты так редко приезжаешь. Я, конечно, примчался встретить тебя как положено, устроить настоящий прием!

В официальной одежде он смотрелся взрослее, хотя держался с милой, братской почтительностью:

— Брат Цюбай всегда обо мне помнит, а я о нём. Так что мы квиты.

Давно привыкшая к этой братской идиллии, Хань Жуйцинь смотрела на них с улыбкой. Но на словах, разумеется, не удержалась от шутливого укора:

— Сколько тебе лет, а всё цепляешься за Цюбая! Вот скоро у тебя, Цюбай, жена появится, будет тебя баловать, а Цзянлая закрутит в вихре забот. Только смотри не избалуй его совсем! Не то он окончательно с пути сойдет.

— Правда? — Чу Цзянлай всё так же улыбался, но теперь повернулся к старшему брату вплотную, и сказал: — Тогда, пожалуй, обойдёмся без невестки. А то я и впрямь стану совсем никудышным.

Рука на плече вдруг отяжелела, как налитая свинцом. Чу Цюбай стоял, окаменев, не в силах среагировать на эту близость и мог лишь молчать.

— Вечно ты дурачишься!

Хань Жуйцинь пропустила слова Чу Цзянлая мимо ушей.

Чу Цзянлай не стал настаивать, не подхватил шутку, и мать, не заметив подтекста, тут же обрушилась на Чу Цюбая с новыми упреками:

— А ты, Цюбай, тоже хорош! Целыми днями пропадаешь невесть где, забросил и семью, и компанию, себя загнал просто в хлам! Что, врачам теперь можно не есть, не спать? В вашей больнице, что ли, решили практику «жизнь за жизнь» ввести?

Чу Цзянлай поддакнул:

— Брат Цюбай и впрямь сильно похудел.

Но этот кроткий, заботливый тон разительно контрастировал с его же взглядом. Он не хотел оставаться здесь ни секунды больше.

Как мать, Хань Жуйцинь, конечно уловила неловкость сына, но списала всё на собственную болтливость.

С детства Чу Цюбай редко к чему-то по-настоящему прикипал душой. Лишь одна страсть у него была, медицина, которой он решил посвятить себя.

Поняв, что дальнейшие упрёки пустая трата слов, Хань Жуйцинь ловко сменила тему, перейдя к обсуждению деталей предстоящей свадьбы.

Стоявший рядом Чу Цзянлай больше не вмешивался. Он просто слушал.

А Чу Цюбай то и дело хмурился. Рука на его плече временами сжимала до боли, пальцы впивались в мышцы, но стоило ему дёрнуться, чтобы освободиться, как хватка тут же ослабевала.

— Когда вы с Инь-Инь пойдёте на примерку платья? — спросила мать.

Чу Цюбай оцепенел.

До этого вопроса он не только не планировал сопровождать невесту на примерку, но и понятия не имел о существовании такого этапа в предсвадебной суете.

Хотя родители с обеих сторон с нетерпением ждали свадьбу.

Но этот брак был для них всего лишь личным соглашением о взаимной выгоде. Девушка использовала этот союз равных, чтобы откупиться от семейных притязаний, а Чу Цюбай... он просто жаждал статуса женатого человека.

Однако, чтобы придать этой абсурдной помолвке видимость правдоподобия, он солгал, выдав выдумку за чистую монету:

— Договорились на завтра.

В душе он уже прикидывал, не стоит ли позвонить «невесте» заранее, чтобы синхронизировать легенду.

— У меня завтра свободно, поеду с тобой.

— Не надо...

Мать, обидевшись на отпор, нахмурилась, её глаза потемнели от неудовольствия:

— У тебя в голове одна работа, откуда тебе знать, что платье должно сидеть идеально? Если я не поеду и не дам совет, невеста может и обидеться!

Она очень переживала из-за этого барка.

С одной стороны, она была рада, её упрямый, неисправимый сын наконец-то обрёл пару. Но с другой, этот молниеносный брак, без предупреждения, без намёка на романтику, с готовым свидетельством в кармане, так не походил на привычный стиль Чу Цюбая.

Если бы не её собственное упорство и настойчивость родни невесты, молодожёны и вовсе обошлись бы без пышного банкета, скромно кивнув судьбе. Поэтому в вопросах церемонии она стояла насмерть, не желая ни малейшей уступки.

— Свадьба, дело всей жизни, нельзя халтурить! Вы, молодежь, всё равно относитесь спустя рукава, а кто, как не я, присмотрит? А то в семье Вэнь подумают, что мы, старшее поколение, наплевательски к ним относимся!

Чу Цюбай не хотел ввязываться в пустые споры, тем более продолжать разговор о свадьбе под прицельным взглядом Чу Цзянлая, и он просто кивнул:

— Ладно, как скажешь.

Ужин прошёл в полной рассеянности, без намёка на аппетит. Чу Цзянлай сыпал анекдотами, заставляя Хан Жуйцинь хохотать до слёз, но Чу Цюбай не мог ни улыбнуться в ответ, ни поддержать шутку. Он сидел, уткнувшись взглядом в тарелку.

После ужина Чу Цюбай укрылся в своей комнате и набрал номер жены.

— Госпожа Вэнь, добрый вечер, это Чу Цюбай.

Он представился с такой формальной вежливостью, будто на том конце провода была не его законная супруга, а случайная знакомая, и речь шла не о примерке свадебного платья, а о возврате потерянного кошелька.

Он и впрямь не был мастером светских бесед, но даже с коллегами по пекинской больнице, с которыми он проработал всего пару месяцев, он никогда не держался столь отчуждённо.

— Завтра у тебя будет время? Мы с матерью хотели бы поехать с тобой на примерку свадебного платья.

— Привет, Цюбай! Не надо так официально, зови меня просто Вэнь Инь, — голос девушки был довольно весёлым. — Мм, завтра утром не получится, у меня планы.

Она искренне извинилась, мысленно пробежавшись по своему расписанию, и тут же уточнила:

— А в два часа дня подойдёт?

Со стороны этот диалог мог показаться разговором двух малознакомых людей. Но для них обоих это было естественно.

— Хорошо, тогда во второй половине дня я заеду за тобой. Где тебе удобнее будет?

Вэнь Инь помедлила, явно чувствуя неловкость, но потом решила не юлить и выпалила правду:

— Извини, Цюбай, если ты заедешь, будет неудобно. Гу Минлян из-за моей свадьбы сильно расстроен, завтра мы будем вместе, так что я лучше сама приеду.

Гу Минлян, это имя её бывшего возлюбленного.

Но как новоиспечённый муж, Чу Цюбай не моргнул глазом. Напротив, он тут же утешил её:

— Ничего страшного, не извиняйся. Это моя оплошность.

Историю Вэнь Инь и Гу Минляна он знал с самого начала.

Её родители владели престижной международной частной клиникой. Не такой известной, как семья Чу. Но Вэнь Инь, единственная дочь, считалась девушкой из высшего света.

Как в тысячах романов, избалованная госпожа влюбилась в никому не известного юношу и поклялась, что выйдет замуж за него.

И пусть этот юноша был умён, трудолюбив и взобрался на самую вершину среди обычных людей, для снобов-капиталистов он так и оставался наёмным работником.

И вот они, как по сценарию дешёвого сериала, принялись крушить эту любовь, не давая влюблённым ни минуты передышки, и тут же начали подыскивать для дочери кандидата на замужество. И Чу Цюбай стал тем самым мужчиной.

Честно говоря, после того как Чу Цюбаю стукнуло двадцать, Хань Жуйцинь только и делала, что пыталась свести его с подходящими девушками. Но из-за своей потаённой, необъяснимой тяги он всегда отбивался, то работа, то командировки, то «нет времени на ерунду».

На союз с Вэнь Инь она уже и надеяться перестала.

Кто же знал, что этот закоренелый холостяк, бегущий от свиданий как от чумы, внезапно прозреет и накануне перевода в Пекин сам напишет Вэнь Инь в WeChat, добавившись в друзья.

Вэнь Инь ответила учтиво, но без заискиваний. Приняла запрос и тут же отправила первое сообщение.

[Привет, господин Чу. Я Вэнь Инь. Давно наслышана о ваших талантах, но, к сожалению, у меня есть парень.]

Чу Цюбай отреагировал мгновенно.

[Я в курсе.]

[??????]

Глядя на эту вереницу вопросительных знаков, Чу Цюбай, если память не изменяет, вроде бы улыбнулся, а может и нет.

В те дни нанесённый Чу Цзянлаем удар был сокрушительным. Теперь, оглядываясь, он помнил лишь тот удушающий страх, все прочие чувства были ничтожны по сравнению с этим.

Парень Вэнь Инь, Гу Минлян, тоже был врачом. Однажды на конференции Чу Цюбай случайно увидел их вдвоём в укромном уголке, они жарко спорили из-за родительского противодействия, но тут же помирились.

Мнение общества, давление семьи... Династия Цин пала больше ста лет назад, и Чу Цюбай полагал, что в современном мире эти пережитки не должны отравлять любовь, не должны диктовать сердцу свой выбор.

Любовь должна быть искренней, безудержной. Человеку и впрямь стоит быть смелее, как он сам, дерзким до безрассудства, способным на подобный роман. Любовь, это отвага на грани безумия, граничащая с самопожертвованием глупость. Перед её лицом даже мимолётное счастье стоит того, чтобы променять на неё всю жизнь.

Страница книги Неизлечимая Болезнь в интернете

Table of Contents

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

О книге