Annotation

Отважный боец невидимого фронта, секретный агент Стивен Дэйн не боится никого и ничего, он готов следовать в любую точку земного шара и идти на любой риск, чтобы выполнить задание. Теперь ему предстоит делать свою работу среди выжженных беспощадным солнцем пустынь Востока, карабкаться по горным тропам, пробиваться сквозь ураганные порывы песка и свинца. Но и в этих, мягко говоря, непростых для цивилизованного человека условиях Дэйн проявляет присущие ему бесстрашие и находчивость, ведь от него зависят жизни сотен людей, а порой - и будущее всего мира! Роберт Шекли в очередной раз доказывает, что настоящий талант никогда не замыкается в рамках единственного жанра - его шпионские боевики не менее увлекательны, чем принесшие писателю мировую славу фантастические произведения.

- Глава 1.

- Глава 2.

- Глава 3.

- Глава 4.

- Глава 5.

- Глава 6.

- Глава 7.

- Глава 8.

- Глава 9.

- Глава 10.

- Глава 11.

- Глава 12.

- Глава 13.

- Глава 14.

- Глава 15.

- Глава 16.

- Глава 17.

- Глава 18.

- Глава 19.

- Глава 20.

- Глава 21.

- Глава 22.

- Глава 23.

- Глава 24.

- Глава 25.

- Глава 26.

- Глава 27.

- Глава 28.

- Глава 29.

Глава 1.

Мой дом находится почти в центре Исфагана. Это небольшой, но уютный особнячок, позади которого разбит тенистый сад. Как-то во второй половине дня, когда я сидел в саду, читая газету, моя матушка выбежала из дома в крайнем волнении.

- Ахмед, - сказала она, - Кефтия хочет тебя видеть!

- Кто тебе это сказал? - спросил я.

- Сам Кефтия, начальник полиции!

- Ну что за нежданная радость, - отозвался я. - Пусть слуга проведет его в сад.

Услышав мои слова, матушка ударилась в слезы.

- Ох, господи, - запричитала она. - Что ты натворил, Ахмед? Что нужно от тебя полиции?

- Да ничего я не делал, - сказал я ей. - Речь, вероятно, будет идти о каком-нибудь общественном поручении.

Она мне, конечно, не поверила, и тут в сад ворвался мой отец.

- Ахмед, еще не поздно убежать через стену. Спрячься у Али в доме, а я использую все свое влияние в Тегеране...

- Ваши страхи совершенно беспочвенны, - заявил я. - Я не виновен ни в каком преступлении. Пожалуйста, проводите гостя в сад.

Некоторое время родители молча смотрели на меня.

- Ладно, - наконец сказал отец. - Может быть, лучше остаться и все отрицать. Да, я думаю, ты прав, Ахмед. Сейчас я его приведу.

Они с матерью ушли прежде, чем я смог вставить хотя бы слово. Никого из представителей старшего поколения невозможно убедить в том, что визит полицейского может означать нечто иное, нежели арест и заключение под стражу.

В бесшабашные дни моей молодости я совершил один-два неосторожных поступка, но это было очень давно. И теперь я не мог придумать никакой причины, которая могла бы привести ко мне начальника полиции. Так что я ждал его с некоторым опасением. Кефтия, говоря по правде, имел несколько зловещую репутацию. Он совершенно честный человек, но слишком хитрый. Его любовь к ненужным сложностям часто приводила к ненужным смертям. Зная это, я изо всех сил пытался разгадать истинную цель его визита...

***

Меня зовут Ахмед Аботай эд-Дин. Я родился здесь, в Исфагане, самом прославленном из великих городов Ирана. Мой отец происходит из старой семьи тегеранских землевладельцев, для которой с падением Резы-хана настали плохие времена. Моя мать - из бухарской знати, сильно поредевшей после смерти последнего эмира. Она дала мне монгольское имя Аботай и заставила выучить язык ее народа и ее родословную, которую она возводила к хану Узбеку.

Мои родители часто спорят об относительной чистоте и благородстве .своих родословных. Что касается меня, то, когда я вырос, меня перестали заботить древняя знатность или минувшая слава. Я решил проложить свою дорогу в этом мире, а не обитать в мире, давно исчезнувшем.

У меня были склонности к языкам и искусству, и я поступил в Тебризский университет. Я проучился там два года, но мое образование было прервано Второй мировой войной. Я способный переводчик и поэтому исполнял особые поручения вместе с разными британскими и американскими офицерами.

В те годы я много путешествовал - на запад до самого Стамбула, на восток до Кабула и даже дальше. Я научился разговаривать с турками, арабами, афганцами, армянами, туркменами и курдами, с киргизами и бактрийцами на их языке. К концу войны я скопил достаточно денег, чтобы купить домик с садом и нанять слугу. Мы с родителями наслаждались скромным процветанием, но конец войны означал конец моих перспектив. Неожиданно из Ирана исчезли молодые американские офицеры - вместе со всеми своими интригами, удивительным снаряжением, многозарядными ружьями, личными желаниями и любовью к приключениям. Стало трудно найти работу даже квалифицированному переводчику. Я довольствовался должностью переводчика в Абадане, где наставлял угрюмых арабов и немытых аборигенов в их новых обязанностях.

А теперь даже такая работа пришла к концу, поскольку большинство арабов были суннитами, и они заявили, что не желают иметь дело с шиитом, то есть со мной. Кроме того, они обвинили меня в нечестности. Я защищался до последнего, но меня все же уволили. Я вернулся в Исфаган, и опять у меня не было никаких перспектив. Я стал серьезно подумывать о том, чтобы заняться торговлей. Вот как низко я пал.

И вдруг я понадобился начальнику полиции.

***

Слуга провел его в сад и направился к дому. Я крикнул ему вслед, чтобы он принес чай, и поднялся навстречу гостю.

Начальник полиции Кефтия мало изменился с тех пор, как я видел его в последний раз. Это был невысокий лысеющий человечек, толстый, как турок, с холодными проницательными глазками. Из-за своей тугой портупеи он напоминал мне свинину по-польски. Однако я придержал эту шуточку про себя и гостеприимно осведомился о здоровье Кефтии.

- Я вполне здоров, мой дорогой Ахмед, - сказал Кефтия. - Если не считать случайных приступов астмы. Но, конечно, с годами мы не становимся моложе, увы.

- Печально, но это так, - поддакнул я. - Иной раз в холодное зимнее утро мне напоминает об этом ноющая рана на ноге.

- Ах да! - воскликнул Кефтия. - Я почти забыл об этом. Я был уверен, что ты получил эту рану, когда контрабандой перевозил золотые слитки через турецкую границу, а?

- Не совсем так. В то время я переводил армянских беженцев через азербайджанскую границу.

- Ну конечно! Должно быть, меня подводит память. Ну, Ахмед, как ты жил в эти скучные годы после войны?

Он знал это не хуже меня, если не лучше. Все это были пустые слова, но не в обычае Кефтии прямо переходить к делу, поэтому мы вспоминали о минувшем и пили чай. Наш разговор мог бы тянуться так часами, но я предположил, что начальник полиции приглашен на ранний обед, потому что он заговорил о причине своего визита через удивительно краткий промежуток времени.

- Ахмед, в войну ты превосходно работал на разведку. Не хочешь ли ты снова использовать свои таланты?

- Может быть, - сказал я. - И на кого мне придется работать?

- Твой наниматель - американский агент, который прибыл в Иран по особому делу. С оплатой проблем нет, ты должен помнить это по своим прошлым встречам с американцами.

- Мне всегда нравились американцы. Я буду рад помочь этому человеку, - заявил я.

- Отлично, - ухмыльнулся Кефтия. - И еще ты лишишь его толики имущества, будешь завышать цену на свои услуги при каждой возможности и вообще вести себя так же, как в прошлом?

- Богом клянусь! - воскликнул я. - Мои рекомендации военных лет говорят сами за себя. Моя верность, моя честность...

- Да-да, - сказал Кефтия. - Все твои наниматели хорошо отзывались о тебе. Но мы с тобой знаем друг друга, мой дорогой Ахмед, и мы знаем, как беспечны американцы с такими вещичками, как котелки, палатки, револьверы, одеяла, бинокли, мулы, верблюды, ружья, ботинки...

- За всю свою жизнь я никогда не украл и пары ботинок, - возразил я.

- Может, и не украл, - согласился начальник полиции. - Но все прочие предметы в ваших экспедициях удивительным образом терялись и не менее удивительным образом появлялись в продаже на базарах Исфагана и Мешхеда, а деньги каким-то образом шли в твой кошелек.

- Я обвиняюсь в краже? - спросил я.

- Вовсе нет! Я просто пользуюсь возможностью поздравить тебя с такой выгодой. Даже арабы из Абадана почувствовали, что должны отплатить тебе за твои последние услуги по переводу.

- Как я мог отказаться от подарков этих невежественных людей? - спросил я. - Они думали, что их подарки помогут им купить работу полегче. Бесполезно было их уверять, что у меня нет никакой власти над британскими нефтяниками. Они были настойчивы в своих попытках умилостивить меня, и я был вынужден принимать их подношения.

- И опять же - никаких обвинений. Всем известна щедрость арабов - они дают деньги так же легко, как сфинкс молоко. Поздравляю тебя со столь хитрым вымогательством.

- Бога ради! - вскричал я. - Я должен выслушивать оскорбления в собственном доме!

-Да никаких оскорблений, - возразил Кефтия. - Я просто подумал, что должен упомянуть об этом. Меня попросили найти в помощь американскому агенту надежного и сообразительного человека, который говорит на нескольких языках.

- И вот поэтому вы пришли прямиком ко мне.

- Да. Просмотрев свои списки мошенников, воров и бандитов, я наткнулся на тебя. Говорят, что ты верно служил американцам в годы войны и хорошо делал свое дело, несмотря на воровство и интриги. Этого, решил я, должно хватить. Из собственного печального опыта я знаю, что честнейший человек знает обычно только один язык, в лучшем случае - два. Только авантюристы учат пять или даже шесть и больше. Только вор знает, где скрываются другие воры, и только убийца может отыскать других убийц. Поэтому я выбрал тебя. Но слушай меня внимательно, Ахмед Аботай эд-Дин.

- Я слушаю.

- Правительство в Тегеране хочет помочь этому американцу чем только возможно и оказывает ему всяческое содействие. Он наш почетный гость, наш друг, наш помощник. Кроме того, его правительство дает Тегерану много денег. Поэтому Тегеран будет крайне огорчен, если миссия американца провалится. Они перенесут свое недовольство на меня, - тут начальник полиции впился в меня взглядом, - а я перенесу свое недовольство на тебя самым прямым и недвусмысленным образом.

- Поскольку вы мне не доверяете, - оскорбленно произнес я, - забирайте свою работу и предложите ее погонщику верблюдов. Не нужны вы мне вместе с вашим американцем.

- Не будь смешным, - отеческим тоном пожурил меня Кефтия. - Любой в Исфагане знает, что ты самый подходящий человек для этого дела. Твой успех принесет почет и уважение твоим родителям и городу. Удача может улыбнуться тебе. Поверь мне, Ахмед, вознаграждение будет немалым.

- Ну, может быть, я и возьмусь за эту работу.

- Конечно, возьмешься, - заверил меня начальник полиции. - Разве я не говорил, что ты единственный, кто для нее пригоден? Просто помни все, что я тебе сказал. И помни, что американцы - очень странный народ, склонный к внезапным вспышкам энтузиазма и поспешным решениям. Но под твоим присмотром он наверняка добьется успеха.

- Что это за человек и с какой миссией он прибыл в Иран? - спросил я.

- Его имя Стивен Дэйн. А что касается миссии, он скажет тебе сам - столько, сколько сочтет нужным. Вы встретитесь с ним сегодня вечером в отеле "Шираз".

Начальник полиции ушел, а я рассказал родителям о своей новой работе. Их радость не знала границ. Отец немедленно решил купить садовый участок за городом и весело рассмеялся, когда я сказал ему, что плата за мою работу может не покрыть подобных расходов.

- Ты сделаешь все, как надо. Я верю в тебя, - заявил отец.

Я ничего не мог сказать на это. Привычки и ожидания старых землевладельцев невозможно изменить за одну ночь.

Глава 2.

Вечером начальник полиции привел меня в отель "Шираз" и представил Стивену Дэйну. Я с живым любопытством разглядывал агента. Мое первое впечатление о нем - высокий мужчина с властным взглядом серых глаз и продолговатым худым лицом. У него были сильные руки - твердые и сухощавые. Шея в распахнутом вороте белой рубашки была мускулистой, а это верное свидетельство физического состояния человека. Вообще же выглядел он суровым, неторопливым и церемонным. Мне показалось, что он не часто смеется, и, судя по его выражению лица, я решил, что он склонен к аскетизму. Помимо этого, он сильно напоминал мне других американских офицеров, с которыми я познакомился во время войны.

- Итак, мистер Дэйн, - сказал Кефтия, - позвольте мне представить вам Ахмеда Аботая эд-Дина, переводчика необыкновенных достоинств, моего старого друга. Ни один местный житель не знает о здешнем преступном мире больше, чем мой дорогой Ахмед. А то, чего он не знает, он, вероятно, способен узнать.

Я попытался вставить слово, потому что он говорил обо мне, словно об овце на базаре, но Кефтия с силой схватил меня за локоть и продолжил:

- Ахмед - это сокровище, мистер Дэйн. Он знает все, что можно знать о контрабанде, ворованных вещах и вымогательстве. А такое знание достается нелегко. И, как я уже упоминал, он замечательный переводчик и такой человек, к которому без опаски можно повернуться спиной. В один прекрасный день Ахмед разбогатеет, если только прежде его не повесят. Кроме того, он может сохранить в тайне все, что вы посчитаете нужным ему доверить. Я лично гарантирую вам это - клянусь именами почтенных родителей Ахмеда.

Я принял во внимание эту угрозу. Ничего, придет час, когда мы с Кефтией уладим наши дела.

Кефтия поклонился и испросил разрешения удалиться, весьма довольный тем, что оказывает услугу и Тегерану, и Вашингтону, причем с двойной выгодой.

Мы с Дэйном остались наедине, к обоюдному нашему смущению. После устроенного мне Кефтией представления было трудно установить хорошие деловые отношения.

- Не хотите ли кофе? - спросил Дэйн, нарушив молчание.

Я кивнул.

Дэйн приготовил кофе, и мы молча выпили по первой чашке. За второй Дэйн, как будто читая мои мысли, проронил:

- Пусть Кефтия вас не беспокоит, Ахмед. Он полицейский, а они совершенно одинаковы во всем мире.

- Все полицейские одинаковы, только преступники разные, - откликнулся я, на ходу сочинив афоризм, подходящий к теме.

- Преступники тоже различаются не очень сильно, - задумчиво возразил Дэйн. - Они не сильно отличаются от полиции. Я заметил, что они поразительно похожи.

Для американского агента это было странное высказывание.

- В самом деле? - осторожно спросил я.

- В определенной степени, - подтвердил Дэйн. - Я думаю, это вид симбиоза. Или, возможно, некоторых людей просто тянет к преступлениям. И на какую сторону они встанут - всего лишь дело случая.

- Выходит, есть склонные к преступлению полицейские и преступники-законолюбы?

- Я в этом уверен, - сказал Дэйн.

Я рассмеялся, довольный этим весьма вольным выводом. Разумеется, я принимал во внимание, что Дэйн выказывает мне симпатию чисто автоматически, но все же он сразу мне понравился. Мало того, этот человек снискал сразу мое доверие и восхищение.

- Ну, а как обстоит дело с вами? - спросил я. - Вы вроде бы полицейский, так вы тоже причисляете себя к преступникам?

- Разумеется, - ответил Дэйн. И он пустился в рассуждения об определении природы закона, и о двойственном отношении к закону полицейских, и о великом множестве прочих тем. Это было весьма приятно, но я не имел понятия, насколько Дэйн во все это верит. Но в конце концов результат этих рассуждений меня успокоил.

- Ахмед, - сказал Дэйн, наливая себе третью чашку кофе, - мне не нужны были рекомендации начальника полиции относительно вас, и я их не требовал. Сегодня я позвонил двум людям, которые работали с вами во время войны и которых я знаю лично.

- Вы спросили их, можно ли мне доверять?

- Нет. Я просто сообщил им, что собираюсь работать с вами, и внимательно выслушал их после этого.

- И что же?

- Им было что сказать. Во время войны вы совершали удивительные вещи, Ахмед, в частности эти путешествия в Узбекскую и Киргизскую Республики. И еще вы провели одного нашего человека в Бухару и Самарканд.

- В этом не было ничего трудного, - скромно ответил я. - Русскую разведку в Центральной Азии переоценивают.

- Я бы хотел повидать те места, - произнес Дэйн с тоскливой ноткой в голосе.

- Если хотите, я могу это устроить.

- Нет, - печально откликнулся Дэйн. - Боюсь, не сейчас. У меня есть дело здесь, в Иране. - Он помолчал. Возможно, он думал о Золотом Самарканде, о гробнице Тимура и о древней Бухаре, в которой высится Башня Смерти. Со своей стороны, я бы предпочел увидеть Нью-Йорк или хотя бы Лондон.

Дэйн снова обратил на меня внимание.

- Я доверяю вам без вопросов, - заверил он ровным голосом. - Но скажите, Ахмед, можете ли вы доверять мне?

Это застало меня врасплох, но его вопрос многое сказал мне о его проницательности.

- Интуиция велит мне доверять вам абсолютно, - заявил я. - А я всегда следую своей интуиции. То есть - если я решу работать с вами, я буду вам доверять.

- Разумеется, - кивнул Дэйн. - Я должен рассказать вам, зачем меня послали в Иран.

Мы переместились в удобные кресла, и Дэйн начал:

- Мое задание касается производства и контрабанды героина.

Я кивнул, и он, должно быть, заметил мелькнувшее на моем лице выражение легкого разочарования, потому что тут же сказал:

- Это выглядит не столь романтично, как тайная миссия в Советскую Азию, но я думаю, что вы найдете эту работу достаточно привлекательной. Это очень серьезное дело.

- Героин, - задумчиво произнес я. - Этот наркотик производят из опиумного сырья.

Дэйн кивнул.

- Что еще вы о нем знаете?

- Полагают, что он вызывает крайне скорое привыкание. Я уверен, что в большинстве стран он запрещен. Я не думал, что в Иране находится центр его распространения.

- В Иране - никогда. Героин обычно производили в странах Средиземноморья из турецкого и египетского опиума и контрабандой доставляли в Соединенные Штаты через Нью-Йорк. Не так давно торговлей героином занялся коммунистический Китай - они доставляют наркотик через Гонконг в порты Западного побережья. И недавно Иран неотвратимо стал также весьма важным перевалочным пунктом. Вам что-нибудь известно об этом?

Я покачал головой.

- Мистер Дэйн, если вам нужна информация о местном производстве опиума, я могу вам помочь. Есть опиум арабский, хорасанский и самый чистый - черный опиум из Белуджистана. По большей части его производят нелегально.

- Я интересуюсь героином.

- Об этом у меня никакой информации нет.

- Ну, зато кое-какая есть у меня, - сказал Дэйн. - В прошлом году в Мешхеде был обнаружен тайник с героином высокой степени очистки. Судя по настойчиво распространяющимся слухам, этот наркотик был произведен где-то на севере, затем переправлен через Иран в один из портов Персидского залива для отправки в Соединенные Штаты. Мы узнали все это, но не смогли выяснить подробности. Поэтому один американский агент был отправлен в Иран, чтобы расследовать этот случай совместно с местными властями. Примерно за неделю он выяснил, что одним из главных пунктов переправки наркотика была деревня Имам-баба.

- Он быстро сработал, - сказал я. - И что еще он выяснил?

- Я не знаю. Вскоре после того, как он отправил первый рапорт, его убили. Возможно, он слишком торопился с работой.

- Как он был убит?

- Несколько свидетелей говорят, что это была ссора из-за женщины.

- Ну... Возможно, они говорят правду.

- Я так не думаю. Я хорошо знал этого агента. А еще я знал его жену и детей. Это был не тот человек, чтобы его убили из-за женщины.

- Понимаю. Вы узнали что-нибудь еще?

- Только слухи - тысячу разных слухов. Я надеюсь, что вместе мы сможем раздобыть хоть немного информации. Возможно, мы сможем отыскать ее в Мешхеде или Имам-бабе.

Я поднялся на ноги и поклонился.

- Мистер Дэйн, я сохраню все сказанное в тайне. Если я что-нибудь узнаю, я вам сообщу. Но боюсь, что не смогу сопровождать вас.

- Почему же?

- Потому что я не самоубийца, - ответил я. - Вы сказали мне, что первого агента раскрыли и убили за неделю. А как вы думаете, сколько времени понадобится убийцам, чтобы выяснить, кто вы такой, и затем избавиться от вас - и заодно от меня?

- Первый агент был неосторожен, - сказал Дэйн. - Мы с вами не будем столь легкой мишенью.

- Я вообще не собираюсь становиться мишенью, - заявил я. - Вам известно, что собой представляет страна к северо-западу от Мешхеда? Правительственные войска патрулируют долины большими отрядами и стараются держаться подальше от Хорасанских гор. Вам известно, что Имам-баба находится высоко в горах, возле границы между Ираном, Афганистаном и Туркменской Республикой? А знаете ли вы, что этот городок считается пристанищем бандитов и головорезов?

- Я уверен, что вы найдете способ, как безопасно выполнить задание, - сказал Дэйн.

- Напрасно уверены, - возразил я. - Эта часть работы не по мне.

- Стыдно, - укорил меня Дэйн. - Я так много слышал о ваших талантах и знаю, что никто не может вас заменить.

- То, что вы слышали - верно, - ответил я. - И тем не менее, поскольку я предпочитаю остаться в живых, меня может заменить кто-нибудь другой, менее достойный.

- Что ж, так и быть, - заключил Дэйн. - Но мне будет неприятно сделать богатым человека менее достойного.

- Что вы имеете в виду?

- Мое правительство сильно озабочено появлением нового источника героина, - сказал мне Дэйн. - И поэтому вознаграждение человеку, который поможет мне отыскать этот источник, будет весьма щедрым. Ну, а поскольку вы не заинтересованы...

- Минуточку, - прервал я его. - Я не говорил вам, что я не заинтересован. Я только сказал, что это не мой профиль. Но ведь может же человек сменить профиль работы - особенно если для этого имеется веская причина.

- Я не могу просить вас об этом. Как вы говорили, это слишком опасная работа.

- Вы полагаете, это меня волнует? - спросил я. - Меня, который всю войну выполнял самые рискованные поручения? Опасность меня не волнует. Я просто не люблю рисковать ради самой опасности.

- Целиком и полностью с вами согласен. И уверяю вас, если вы захотите мне помочь, мы не будем рисковать понапрасну.

- В этом можете положиться на меня, - сказал я. - Ну, а что касается точного размера вознаграждения...

- Мы обсудим это завтра к вашему вящему удовольствию. У нас будет достаточно времени, чтобы прийти к соглашению на пути в Мешхед.

- В Мешхед? Завтра?

- Конечно. Чем раньше мы начнем, тем раньше закончим и тем скорее вы разбогатеете. До завтра, друг мой.

С этими словами Дэйн проводил меня до двери, с чувством пожал руку и пожелал спокойной ночи.

Оставшись один, я обдумал все это дело. В разговоре с Дэйном я несколько преувеличил опасности, ожидающие нас непосредственно в Мешхеде и Имам-бабе - это был законный предлог для торговли. Я был уверен, что Дэйн это понял. Но даже если не принимать в расчет преувеличения, риск был. И возможно, даже слишком большой.

Однако я был намерен работать на Дэйна, имея в виду возможность сбежать, если дела пойдут из рук вон плохо.

А вот о большом вознаграждении следовало подумать. Кроме того, стоило подумать о самой работе, которую я полюбил во время войны. Интриги, хитрость, секретность - свои таланты в этих делах я не использовал со времени ее окончания. Но теперь я мог снова воспользоваться ими, да еще под началом специалиста в деле лжи.

Потому что Дэйн знал так же хорошо, как и я, что тот героин, который он ищет, не был произведен в Иране. Никто не смог бы построить здесь фабрику без ведома Тегерана, особенно фабрику по производству героина. Тегеран слишком ценил щедрую американскую помощь, чтобы допустить существование такой фабрики.

Так что нам наверняка придется пересекать границу с Афганистаном или Туркменской Республикой, возможно - нелегально. Но Дэйн, видимо, не хотел до такой степени посвящать меня в свои планы.

Все равно. Я разглагольствовал об опасности лишь для видимости - и еще для того, чтобы набить себе цену, а не из страха. Если Дэйн решил мне лгать, то это было совершенно естественно. Помимо всего прочего, если того потребуют обстоятельства, мне тоже придется лгать ему.

Глава 3.

На следующий день мы со Стивеном Дэйном вылетели в Мешхед. Вылетели мы рано утром и к полудню уже пролетали над голыми солончаками Дешт-и-Кавир, большой пустыни на севере Ирана. Во второй половине дня впереди показались минареты Мешхеда, а вскоре мы были уже в городе.

Мы договорились встретиться вечером у Синей Мечети. Затем Дэйн отправился заказывать комнаты в отеле, а я - собирать информацию, какая попадется.

На этот случай я придумал себе легенду прикрытия - я, мол, торговец из Исфагана, предлагаю лучший вышитый лен. Прежде чем отправиться в дорогу, я купил - по сходной цене - целый чемодан прекрасных образцов исфаганских вышивок. С ним я отправился на базар и там воспользовался всеми трюками торговца, пристраивающего свой товар. С божьей помощью я сумел продать большую часть привезенного, потому что с искусством исфаганских мастеров не сравнится ничто в мире. Я переговорил со множеством людей, обменивая слухи из своего родного города на сплетни из других мест.

Этот способ, к моему величайшему сожалению, принес мне очень мало информации. Разговор вертелся в основном вокруг засухи, русских радиопередач и обещаний шаха насчет земельных реформ.

Я пошел в кофейню, но там тоже не добился успехам об убитом американском агенте ничего не было слышно. Тогда я решил начать разговор об этом сам, но косвенным образом, и посмотреть, к чему это приведет.

- В Тебризе, - сказал я рослому молодому кузнецу, - ходят слухи о странных делишках турок.

Кузнец подался вперед и спросил, что это за слухи. Прислушались и еще несколько человек, потому что истинный мешхедец всегда поверит во все, что вы скажете о турках.

Но меня не так-то легко было разговорить, и с околичностями и многозначительными кивками я сообщил, что близятся события странные и недобрые и что турок надо опасаться больше, чем русских или афганцев.

Как я и ожидал, это вызвало спор. Мешхедцам нравится верить, что они живут, постоянно окруженные опасностями, но от их города до турок расстояние куда больше, чем до русско-афганской границы, до которой отсюда около девяноста миль.

- Вы не знаете, о чем говорите, - подал голос угрюмый белудж. - Хотя турки - люди злые и безбожные, американцы их сдерживают. Но здесь, на северо-востоке, где наши горы переходят в туркменскую равнину и встречаются с афганскими высокогорьями, наши враги строят против нас тайные козни.

Я посмеялся над белуджем и сказал ему, что он не знает, где кроется настоящая опасность, и что он не узнает ее, пока она не дернет его за бороду. Он потемнел лицом и пробурчал:

- Вы, исфаганцы, все поголовно глупцы. Аллах всемогущий! Ты думаешь, я не чую, где таится угроза для нас? Что в Мешхеде не слыхали о чертовом грузе, который пришел через горы из Имам-бабы...

Тут его толкнул локтем приятель, и он умолк. Я понял, что они считают меня полицейским шпиком, и принялся хохотать, чтобы проверить их подозрения. Посетители кофейни умолкли, и мне стало ясно, что они не доверяют мне. Поэтому я придумал историю о заговорах и интригах на юге, где Шатт-эль-Араб разделяет Иран и Ирак. В моей истории полно было контрабандного оружия, суннитов и тайных заговоров арабских стран против Ирана.

Немногочисленные арабы стали косо на меня поглядывать, но зато эта история принесла мне некоторое доверие со стороны иранцев. Я вышел из кофейни, пообещав завтра вернуться сюда.

Уже темнело, когда я встретился со Стивеном Дэйном у Синей Мечети. Я вкратце рассказал ему, что удалось узнать, и мы пошли в отель.

По дороге мы миновали Старый Город, где еще сохранились крытые базарные улочки, узкие и извилистые, как горная дорога. Эти базары поразительно воняли верблюжьим, конским и коровьим навозом и человеческим дерьмом, были полны потными немытыми телами, вонючими хлопковыми одеждами, обрезанными гирьками на весах, открытыми сточными канавами и всеми прочими прелестями, и все это мешалось с запахом седельной кожи, необработанной шерсти и приправ. Настоящая клоака! Однако издали, особенно с наветренной стороны, Старый Город выглядит очень живописно. Европейцы любят смотреть вниз на таинственные улочки, по которым ходят местные жители в длинных халатах, тюрбанах и войлочных шапках.

Все это весьма привлекательно, но для современного иранца вроде меня Старый Город Мешхеда напоминает о живучести старины. Очень ностальгический вид, несомненно, но он напоминает каждому иранцу о тех днях, когда русские и англичане швыряли нас, словно игральные кости, в своих имперских играх, когда туркмены и курды ходили на нас набегами и когда пришельцы с Запада считали нашу древнюю цивилизацию и наш национальный дух не более чем лепетом неграмотных дикарей. Старые базары - это позор, и нынешний шах совершенно справедливо намерен их модернизировать. А еще - это очень опасные места,

Мы влипли в неприятность, как только зашли достаточно далеко в лабиринт узких извилистых улочек. Началось все на пустом месте - толпа спорящих мужчин, по виду - сартов, двигалась прямиком на нас. Они зло и возбужденно переговаривались и толкали друг друга. Я сразу почуял опасность и повернулся к Дэйну. Но Дэйн увидел все раньше меня. Он схватил меня за руку и утянул в угол, образованный двумя домами.

Сарты приближались, споря все громче и громче, как будто они были навеселе. Пошатываясь, они как бы случайно приближались к нашей оборонительной позиции. Я вытянул из рукава маленький автоматический пистолет итальянского производства, который мне во время войны подарил один английский офицер.

- Уберите это, - сказал Дэйн.

Я начал спорить, но Дэйн меня оборвал:

- Мы не можем стрелять по людям в таких городах, как этот. В лучшем случае дело обернется тюрьмой и бесконечными объяснениями, и все дело рухнет.

- Но разве ваше правительство за вас не вступится?

- Мое правительство находится за шесть тысяч миль отсюда. Это мое задание, моя ответственность и моя голова.

Я хотел указать ему на то, что мою голову тоже неплохо было бы принять в расчет, но сарты были уже рядом. Их было пятеро, а может и шестеро, и выглядели они сущими головорезами. Они шли прямо к нам, делая вид, что пьяны, но поглядывали на нас вполне трезво. У одного или двух были дубинки, и мне показалось, что я заметил проблеск стали.

- Держите мне спину, - сказал Дэйн. И не успел я осознать это предложение, как он сделал три длинных шага вперед. Я двинулся следом с нехорошим предчувствием.

Убийцы отбросили всякую маскировку. Шедший первым занес свою дубинку, но, прежде чем он смог ее опустить, Дэйн ногой ударил его по тому месту, которое мужчина бережет более всего. Не задержавшись для того, чтобы убедиться в очевидном, Дэйн развернулся к следующему, который отпрянул назад и оказался вне его досягаемости. Но это движение Дэйна было обманным, потому что он тут же развернулся вправо. Человек, стоявший с той стороны, взмахнул дубинкой и нанес ему удар по тому месту, где шея переходит в левое плечо. Это был болезненный удар, но он не достиг цели, потому что просвистел мимо ключицы. И тут Дэйн ударил, но не так, как бьют обычно люди Запада. Он нанес удар ребром ладони, попав нападавшему точно пониже носа.

Только не подумайте, что я стоял без дела, пока все это происходило. Двое выбыли из драки, но мгновением позже мне пришлось драться не на жизнь, а на смерть с двумя другими громилами. По счастью, сходящиеся под острым углом стены за моей спиной не давали им напасть на меня одновременно. Они пытались прикончить меня, а я отбивался, пустив в ход руки, зубы и небольшой, чрезвычайно острый нож, фамильный талисман, который я всегда ношу с собой.

У того сарта, который лез первым, тоже был нож, но я недаром горжусь своим скромным умением владеть клинком. Я использовал этот свой талант, полоснул его по руке с ножом, а потом по брюху.

Толстая шерстяная куртка остановила смертельный удар, и он схватился за порезанную руку скорее от потрясения, чем от боли. Бешенство перевесило мою обычную осторожность - то бешенство, которое я относил за счет своих монгольских предков со стороны матери. С окровавленным ножом я бросился на врага.

И тут же кто-то сыграл марш дубинкой на моей голове. Я упал, ошеломленный, и увидел, что дубинкой противника завладел Дэйн.

Трое нападавших выбыли из строя, а трое других, хотя и продолжали нападать, начали выказывать признаки растерянности. Причина была очевидной, потому что Дэйн использовал свою дубинку невиданным образом.

Он ни разу не нанес удара, ломающего кости. Вместо этого он орудовал ею, как мечом, целя сартам по глазам и животам. А когда он бил, то не вкладывал в удары особой силы - ровно столько, чтобы разбить лоб или колено, но зато эффект был поразителен.

Я поднялся, с ножом в руке, хотя в голове у меня все еще звенело, готовый выпустить кишки из оставшихся врагов. Однако такой возможности мне не представилось - трое уцелевших сартов, обнаружив, что противостоят они двум столь замечательным противникам, дали деру. Раненый последовал за ними.

Одержав полную победу, мы с Дэйном остались на темной улочке одни. И направились в отель.

Глава 4.

В номере гостиницы я оглядел свой набор царапин и синяков и не нашел ничего серьезного. Благодаря крепкому черепу - еще одному наследию моих монгольских предков со стороны матери - я вышел из драки невредим. И все же я был потрясен. На нас напали в самом начале нашего расследования, и, если мы будем упорствовать в его проведении, нас ждут большие неприятности. И что хуже всего, сражаться нам приходится с тенями, а нашим врагам известно, кто мы такие.

Любая темная улица может стать нашей могилой - так я и сказал Дэйну.

Он ответил:

- Будем держаться подальше от темных улиц.

- Тогда они будут стрелять в нас с вершины холма или попытаются задавить автомобилем.

- Мы примем меры предосторожности, - сказал Дэйн.

- Да чтобы убить нас, найдется сотня разных способов!

Дэйн пожал плечами. Я смотрел на него, пытаясь справиться с раздражением. Он сидел в кресле, откинув голову на спинку и закрыв глаза. Меня раздражало отсутствие всякого выражения эмоций на его худом лице. Я знал, что он, как многие англосаксы, был склонен скрывать свои чувства за маской иронии или безразличия и что, несмотря на его невозмутимый вид, он должен, также, как я, испытывать сомнения и страх. Он выглядел спокойным и невозмутимым. Возможно, это был стоицизм. Но, с другой стороны, это вполне могло оказаться следствием невежества и недостатка воображения, которые позволяют некоторым выказывать неуместную и ложную храбрость.

- Мистер Дэйн, - сказал я. - Я бы хотел услышать об этом деле больше.

- Что вы хотите знать? - спросил Дэйн, приоткрыв глаза.

- Все.

- Зачем?

- Затем, что я хочу знать точно, во что я ввязываюсь.

- Достаточно честно, - отметил Дэйн. - Но большую часть дела вы уже знаете.

- Тогда расскажите мне все остальное.

Дэйн кивнул и закурил сигарету. Затем он прочитал мне лекцию о торговле наркотиками, ее международном размахе и легальном прикрытии. Этот общий обзор, сказал он, необходим, чтобы понять наш частный случай, но когда он это говорил, в глазах его мерцал сардонический огонек.

Я сделал вывод, что торговля наркотиками - это главный источник средств для организованной преступности в Европе и Америке. Доходы от нее в сотни и тысячи раз превышают расходы. Эти доходы так велики, что в дело иной раз бывают вовлечены полицейские чины и правительственные чиновники. А иной раз в этот бизнес вступают целые правительства, и самый недавний пример тому - коммунистический Китай.

Героин, запрещенный законом наркотик, вызывающий быстрое привыкание - самый частый товар. Главным рынком его сбыта являются Соединенные Штаты.

Борьбой с контрабандой героина в Соединенных Штатах занимается несколько организаций. Это, разумеется, таможня, которая должна проверять слишком много кораблей и самолетов силами слишком малого количества людей. Это ФБР, пограничная служба, береговая охрана и полиция. Но на передовой линии борьбы стоит Бюро по борьбе с наркотиками, самостоятельное подразделение министерства финансов.

В сотрудничестве с полицейскими службами всего мира агенты Бюро пытаются пресечь пути торговли наркотиками, собирая доказательства причастности к этой торговле коррумпированных чиновников в Америке и за рубежом и выявляя новые пути контрабанды.

Но преступники не склонны поступаться столь прибыльным бизнесом. Поэтому если в одной стране им приходится туго, они переносят свои операции в другую. Агенты по борьбе с наркотиками следуют за ними, и все начинается снова и снова, и так без конца.

Нынешнее дело Дэйна возникло в результате наступления полицейских на торговцев наркотиками в странах Средиземноморья. В Италии и Франции было арестовано несколько ключевых фигур и закрыто несколько лабораторий, производящих героин. Но торговля не прекратилась - она просто перестроилась.

Большая часть героина по-прежнему производится и отгружается в Европе. Но в Иране образовался новый важный источник наркотика.

О нем известно очень мало. Местоположение фабрики, производящей героин, пока не установлено, хотя Дэйн не без оснований полагал, что он найдет ее в северо-восточном Иране, или в Хорасанских горах, или по ту сторону границы в Афганистане, или в Туркменской Республике. Но это было только начало. Дэйну нужно было узнать, как наркотик пересекает Иран до места погрузки и кто его перевозит. Ему предстояло выяснить, какой порт используется для отправки наркотика, и, что еще более важно, он должен был раскрыть способ, которым героин столь успешно ввозили в Соединенные Штаты. И наконец, в его задачу входило разоблачение организатора этой трассы.

- И это все, что вы должны сделать? - спросил я.

- Где-то так, - ответил Дэйн.

- Очень хорошо. Груз героина обнаружен в Мешхеде, американский агент убит, некоторые слухи указывают на Имам-бабу как место встречи, а другие слухи указывают на некий порт в Персидском заливе. Вы можете добавить к этому еще что-нибудь?

- Мы совершенно уверены, что иранская торговля контролируется американцем, - сказал Дэйн. - Его обычно называют мистер Смит. Вовлечен в нее и некий арабский чин. Но как его зовут - мы не знаем.

- И все?

- Об этом - все.

- Маловато, - сказал я.

- Для начала достаточно, - возразил Дэйн.

- Вы не знаете, какой именно порт в Персидском заливе они используют? Это может быть Хормуз, Бушир, Кувейт или Абадан?

- В слухах упоминаются все они. Любой из них может оказаться тем самым.

- А лаборатория по производству героина? Что, если она находится по ту сторону границы, в Советской Азии?

- Об этом мы будем думать, когда придет ее черед, - заявил Дэйн. - Наша первая задача - получить информацию. Как вы думаете, вы сумеете отыскать человека, который заговорит?

- Люди всегда говорят за соответствующую цену, - сказал я ему. - Каждый второй в Мешхеде думает, что у него есть секрет на продажу, а те, у кого ничего нет, готовы его выдумать. Ваш приезд явно заметили, мистер Дэйн, и все, что нам нужно - это подождать до завтра. А там посмотрим.

Глава 5.

Мое предсказание подтвердилось очень скоро. На следующий день, сразу после утреннего намаза, к нам стали приходить информаторы. Некоторые входили смело, заявляя, что они друзья американцев, другие проникали в отель через черный ход. В большинстве своем это были иранцы, но навестили нас и несколько человек из бахтиярских племен, несколько арабов, один русский эмигрант и даже пара сартов, соплеменников тех самых головорезов, которые напали на нас накануне вечером. Я исполнял роль переводчика, Дэйн сидел в большом кресле в номере отеля, слушал, подперев голову рукой и цинично щуря глаза.

В этой комнате было шепотом рассказано немало тайн. Дэйн вознаградил двух первых информаторов, и это воодушевило остальных. Нам намекнули на то, что в Таджикской Республике устанавливаются русские ракеты, что в русском Азербайджане скапливаются большие вооруженные отряды, что Афганистан и Россия тайно сговариваются о чем-то, что Советы планируют объединить Персию и афганский Белуджистан в одну республику под своим контролем. Дэйн давал деньги тем немногим, кто говорил о северо-восточной границе Ирана, поскольку интересовался именно этим районом. Но ни один посетитель не сообщил ему ничего нужного.

Информаторы шли весь день. Даже управляющий отелем имел секрет на продажу, не говоря уже о посыльных. Заявился и седобородый старик, впавший в старческое слабоумие, который путал это столетие с прошлым и говорил о российских претензиях на Хайберский перевал и о том, что афганские племена вот-вот поднимутся и хлынут в Британскую Индию. Мы обращались с этим старцем вежливо, но постарались поскорее избавиться от него.

День прошел, и поток посетителей стал убывать. Это было печально. Каждый посетитель давал мне небольшое вознаграждение за мои услуги переводчика, и к концу дня у меня скопилась некоторая сумма. Но Дэйн не получил нужной ему информации. Он сидел и размышлял над своей неудачей, а я питался развеселить его.

- Клянусь Аллахом! - сказал я. - У кого из нас исполняются все желания? Мистер Дэйн, сегодня вы услышали по меньшей мере сотню тайн. Почему бы вам не привезти в Америку самые достойные внимания из этих секретов, чтобы ваше правительство записало их в секретных бумагах и успокоилось?

- Мое правительство не успокоится на этом, - ответил он.

- Это их успокоит! - заявил я. - Поверьте мне, сэр, я работал в прежние годы со многими американскими агентами, и все они возвращались домой с кучей подобных секретов.

Дэйн улыбнулся.

- Вы правы, Ахмед. Если бы я приехал в Иран за секретами, я собрал бы все это и довольный вернулся бы домой. Увы, я должен заниматься героином.

- Ни один из наших сегодняшних посетителей даже и не упомянул о нем, - печально проронил я.

- В таком случае мы должны подождать, - сказал Дэйн, - пока кто-нибудь упомянет.

- А может, никто не захочет об этом говорить.

- Конечно, захочет! Героин - это секрет, а секреты нужно продавать. Это вопрос времени.

***

Мы ждали три ночи и три дня. За это время ничего не произошло, так что мы с Дэйном наслаждались теми немногими развлечениями, которые мог предложить Мешхед.

Жизнь в этом городе, особенно после наступления темноты, не имеет ничего общего с приятным ночным временем в Исфагане, или Ширазе, или даже в Тегеране. Так и должно быть - не стоит ждать от города шиитов особых удовольствий. И однако умная лошадь всегда знает, где лежит овес, так что я сумел разыскать для мистера Дэйна весьма рафинированный клуб, о котором мне как-то рассказали.

Там были певицы и танцовщицы. Там была одна афганка, которая исполняла египетский танец живота лучше любой прирожденной египтянки. То, что она проделывала, было поразительно - ее тело оставалось неподвижным, а груди вращались, как крылья ветряной мельницы - по часовой стрелке, против часовой стрелки и обратно. Но хотя танцевала она весьма искусно, для меня в этом представлении было что-то отталкивающее, потому что она обращалась со своим телом как с занятным механизмом, а ее душа в этом не участвовала.

Мистер Дэйн, должно быть, чувствовал то же самое, потому что вскоре отвлекся от представления и заговорил с одной из здешних девиц. Должен признаться, я позавидовал ему. Это была девушка с пушистыми черными волосами, точеным личиком, прекрасной осанкой, высокой грудью, тонкой талией и изящными лодыжками - я бы с удовольствием выбрал ее для себя. Напрасно я указывал Дэйну на женщин с пышными формами - как и я, он не разделял с турками их предпочтений. А девушка, которую звали Лейра, казалась совершенно очарованной этим американцем, на языке которого она не знала ни слова.

Я. с трудом скрыл свое раздражение. Этим двоим для общения хватало не более десятка слов по-английски и по-персидски, и они не нуждались в моих услугах переводчика. Девушка уже показывала знаками, что считает это любовным увлечением, а не сделкой. А Дэйн, с лица которого исчезло каменное выражение, смотрел на нее с дурацким сияющим видом так, как будто эта общедоступная шлюшка была настоящей Шахерезадой.

Раздражение мое усилилось настолько, что я встал из-за столика, отрывисто бросив Дэйну, что увижусь с ним завтра утром в гостинице, если только он будет в состоянии заниматься делом. Он кивнул с отсутствующим видом.

Я направился к выходу не в самом лучшем настроении. Но в дверях меня остановила одна из женщин. Она была дородной и живой и прекрасно выглядела, несмотря на то что была на несколько лет старше меня.

- Вечер только начинается, - сказала она мне.

- По-моему, уже достаточно поздно, - ответил я.

- Мой дорогой, ты расстроен тем, что Лейра выбрала иностранца, не так ли?

Я воззрился на нее, пораженный ее проницательностью. Затем я пожал плечами и открыл дверь, заявив ей, что дела Лейры меня вовсе не касаются.

- Хорошо сказано! - воскликнула женщина, хватая меня за рукав. - Я уверена, что ты расстроился. Это дело не стоит таких чувств, поверь мне.

- Откуда ты все это знаешь? - спросил я.

- У меня что, глаз нет? - вопросом на вопрос ответила женщина. - Или у тебя нет глаз? Посмотри на нее внимательней!

- Ну и что?

- Да она слишком тощая даже на утонченный вкус. А это ее миленькое личико выдает холодность и порочность натуры. Разве это не видно?

Посмотрев еще раз, я разглядел в лице Лейры что-то похожее.

- Далее, - продолжала женщина, - эти ее груди, которыми ты так заметно восхищался - скажи мне, где они принесли бы ей успех?

- Нельзя сказать, что это такой уж секрет, - ответил я.

- Конечно, нет, - поддержала меня женщина. - Подобные хитрости можно продавать в Тегеране, да еще среди йездов, в обители вероломства.

- Удивительно! - воскликнул я. - Мне это не приходило в голову!

- Конечно же, не приходило, - сказала женщина. - Ты добрый человек, это всякий может увидеть. Считай, приятель, что тебе повезло! Ночь с этим мешком костей запомнилась бы тебе только полученными синяками. Эта девка холодна и небрежна, ей удается только головы морочить. Прислушайся к совету женщины! А еще...

- Моя дорогая, - сказал я, - будь осторожна и не преувеличивай.

- Я ничего не преувеличиваю. Я говорю только то, что знаю. Но о ней такие слухи ходят...

- Какие слухи?

- Ну как ты думаешь, какого сорта девки бывают из племени йездов? Какие девки выглядят, как эта?

Я смотрел на нее, открыв рот. Затем быстро сделал знак от дурного глаза.

- Так она из йездов? - спросил я.

- Я никого не обвиняю, - сказал женщина. - Насколько мне известно, она такая же добрая шиитка, как ты или я. Видит Аллах, она прикидывается, будто стоит десяти таких, как мы. Больше я ничего о ней не скажу. Ты должен рассудить сам.

- То, что ты мне рассказала, очень интересно. Но я ничего не знаю о тебе, даже твоего имени не услышал.

- Меня зовут Соэра, - представилась женщина. - Обо мне сказать нечего. Но если ты будешь столь любознателен и пожелаешь что-либо узнать обо мне, то не выпить ли нам по чашечке кофе в моей комнате?

- Веди, - сказал я. Когда мы уходили, я еще раз взглянул на Дэйна и Лейру. Я напомнил себе, что мне повезло и я не связался с этим мешком костей и холодным личиком, да притом предположительно йездкой. И вот такими делами мы продолжали заниматься в эту ночь, да и в следующую тоже.

Глава 6.

На третью ночь нашего пребывания в Мешхеде, именно тогда, когда я начал от души наслаждаться в этом благословенном городе, Дэйна наконец нашла та информация, которую он искал. Точнее, она нашла меня. Дэйн отдыхал в своем номере - должно быть, после утомительной ночи с Лейрой. Я возвращался от Соэры, которая оказалась крайне приятной женщиной, хотя очень дорогой и требовательной. Едва я ступил на лестницу, из темноты протянулась рука и ухватила меня за рукав.

Первая моя реакция была схватиться за нож, потому что у меня еще болела голова после нападения тех сартов. Но тут раздался голос, который произнес по-тюркски:

- Это ты покупаешь секреты?

- Выйди на свет, - сказал я, крепко сжав рукоять своего ножа.

- Я никуда не двинусь, - ответил этот человек сердито и раздраженно. - Сначала скажи мне - вы с тем иностранцем все еще покупаете секреты или уже купили все, что вам было нужно?

Я сдержал свое нетерпение и сказал:

- Мы еще покупаем секреты, если это те секреты, которые нам нужны. А теперь выходи на свет, или ты боишься показать свое уродливое лицо?

Это его задело, и он дошел вместе со мной до края веранды. Это был желтолицый молодой человек с тонкими черными усиками. В свете единственной голой лампы я разглядел высокую черную шапку из овечьей шкуры, потрепанный халат, на груди - две портупеи крест-накрест, за спиной винтовка, на ногах - поношенные сапоги из мягкой кожи. Я почуял запах овечьего загона и лошадиного пота и понял, что передо мной туркмен.

- Ну, теперь ты меня увидел, - сказал он. - Давай, веди меня к твоему господину, чтобы он мог купить мой секрет.

- Этот иностранец мне не господин, - сказал я. - Мы с ним друзья и вместе занимаемся важными делами.

- Ну так отведи меня к нему.

- Возвращайся к своей лошади, - сказал я. - Я не стану тратить его время и его деньги на туркменские выдумки. У любого бродяги Мешхеда есть секрет на продажу, но туркмены всегда опаздывают, а потому лгут пуще всех остальных.

Он свирепо глянул на меня, по туркменскому обыкновению скорчив рожу - они думают, что этим можно напугать. Я пожал плечами и отвернулся.

- Ради Аллаха! - сказал туркмен. - У меня есть настоящий секрет - секрет, который стоит много денег и жизней многих людей. Я смертельно рискую, явившись сюда, чтобы поговорить с иностранным шпионом... И вот как меня здесь принимают!

Я помедлил, разглядывая его, и дернул себя за нижнюю губу. Наконец я сказал:

- Несомненно, твоя история лжива, как все туркменские истории. Но я сначала выслушаю тебя, а потом буду решать. Если история будет чего-то стоить, я вознагражу тебя.

Туркмен разразился горьким смехом.

- Ты в самом деле думаешь, что я поведаю свой секрет двуличному персидскому горожанину?

- О Аллах! - воскликнул я. - По крови я монгол с материнской стороны, прямой потомок эмиров Бухары. Ты, глупец, подумай сам - откуда я, по-твоему, знаю твой язык?

- Всякий может выучить язык. Как тебя зовут?

- Ахмед Аботай.

- Я как-то знал в Мерве одного свинопаса по имени Аботай, - заявил он.

Такие штучки сходят у туркменов за юмор, и этот юноша казался себе весьма остроумным.

- Пошли, - повторил он. - Веди меня к своему господину.

- Сначала открой мне свой секрет.

- Никогда.

- Тогда дай мне хотя бы намек, чтобы я смог оценить его важность.

Обычное выражение лица туркмена - усмешка, но этот так нахмурился, что я испугался - не парализовало ли ему лицо от напряжения. Он подумал - что для туркмена всегда дело непростое - и наконец проговорил:

- Мой секрет касается города Имам-баба и одного вещества, которое называют Белым Порошком.

Я приложил все усилия, чтобы по моему лицу ничего нельзя было прочесть, но напрягся.

- Дальше, - произнес я усталым голосом.

- Это мое последнее слово, - заявил туркмен. - Прежде чем разговор пойдет дальше, я должен получить деньги.

Я зевнул.

- Твой так называемый секрет может оказаться совсем не важным, но я предоставлю моему другу возможность решить это лично. А тебе я дам возможность увидеться с ним.

Сказав это, я замер, как статуя, а туркмен молчал и нервно переплетал пальцы. Он ждал. Я тоже ждал.

- Ладно, - наконец проронил он. - Пойдем.

Я задумчиво сказал:

- Возможно, мне не стоит беспокоить моего очень богатого друга сегодня вечером. Может быть, лучше сделать это завтра или послезавтра.

Туркмен очень хорошо знал, чего я хочу и что было вполне естественно. Но, как и все их племя, он скорее проглотил бы свои деньги, чем расстался с ними. Он обозвал меня некоторыми непочтительными словами, продемонстрировав таким образом все свои грязные мысли и недостаток воображения. Я не обращал на него внимания, пока он не сделал паузу, чтобы набрать воздуха, и тогда я сказал, что, может быть, встречу с моим американским другом будет лучше отложить до следующей недели. Однако, добавил я, к тому времени у моего друга может остаться очень мало денег.

Туркмен застонал, как раненый зверь. Скупость боролась в нем с жаждой наживы. Наконец он достал из-под полы своего халата кошель. Он открыл его, как будто открывал рану в собственном теле, и с ругательством заплатил мне.

- Очень хорошо, - сказал я. - Теперь ты можешь встретиться с ним. Я уверен, что ты привел с собой переводчика.

- Переводчика? - переспросил туркмен. - Ты демон, ты ублюдок, ты что же, думаешь...

- Я делаю только то, за что мне заплачено, - сказал я. - Ты заплатил за то, чтобы встретиться с иностранцем, и ты с ним встретишься. Но насчет разговора с ним - может, ты знаешь английский? Если нет, я уверен, что он сумеет понять твой немецкий, или французский, или даже испанский.

Туркмен, который и свой родной язык знал едва-едва, от ярости совершенно онемел. Он почти прошипел:

- Клянусь Аллахом, горожанин, как ты мне услужил, так и я тебе услужу. Мой час еще придет, не сомневайся.

- Один Аллах знает будущее, - заметил я. - Все мы в его руках.

Туркмен справился со своей яростью и заплатил мне еще раз. Я же потребовал у него двойной платы только ради того, чтобы научить его вежливости, а не ради грязных монет из его кошелька. Этим косматым кочевникам недостает такой добродетели, как смирение. Я забрал у него деньги, отчего у него чуть сердце не разорвалось, и повел его вокруг отеля к черному ходу. Мы тихо проскользнули внутрь и, никем не замеченные, поднялись по задней лестнице.

Дэйн с легким удивлением взглянул на этого неумытого парня.

- С огромными усилиями я нашел ключ к вашей загадке, - гордо заявил я по-английски. - Но не выказывайте особой заинтересованности, иначе этот жадный сын шлюхи потребует все ваше золото, включая золотой зуб.

Дэйн кивнул, оглядел туркмена, отметил выражение его лица и посмотрел на меня. Затем изящно указал туркмену на кресло, но этот немытый дикарь глянул на мебель и решил остаться стоять. Затем он вдруг заговорил.

- Я уже говорил об Имам-бабе и Белом Порошке, - переводил я за ним. - Но прежде, чем я скажу еще хоть слово, я хочу получить деньги - не бумажки, а золото или серебро. А если моя история вас заинтересует, я хочу получить еще денег за ее продолжение.

Дэйн был к этому готов. Он дал ему пять мелких серебряных монет, пообещав потом дать еще. Туркмен попробовал на зуб каждую монетку, упрятал их к себе в кошелек и стал рассказывать.

Его имя, как он нам сказал, Хитай, и он из рода душак текке-туркмен. С утомительными подробностями он пересказал нам историю туркменских войн в Иране, Афганистане и Туркестане, сообщил о том, как текке-туркмены доблестно сражались против русских, иранцев и афганцев, об их превосходстве над их родичами - казахами, узбеками и киргизами и об их возродившемся боевом духе, их храбрости и неукротимости.

- Об этом я только упомянул, - заявил Хитай, завершая предисловие к рассказу, - чтобы вы знали, с какими людьми вы имеете дело.

Это, по-моему, было уж слишком. Я спросил:

- Скажи мне, мой неукротимый друг, как же так вышло, что русские уничтожили само название Туркестан, создав новое государство под названием Туркмения, захватили без особых усилий Мерв, а ваших неукротимых воинов послали в колхозы копаться в земле?

Хитай потянулся за ножом, я тоже, но Дэйн успокоил нас обоих, велев мне не оскорблять нашего гостя. Туркмену же он велел продолжать. Но Хитай не проронил ни слова, пока его не утихомирили еще четыре серебряные монеты.

- Нас одолели благодаря измене и нехватке снаряжения, - наконец сказал он. - Может, это и правда, что некоторые туркмены забыли свою кровь и историю и работают в колхозах. Но текке не забыли, и род душак не умрет, пока под рукой Аллаха существуют горы и солончаки!

Похвалившись, Хитай почувствовал себя лучше и вернулся к самому секрету.

Туркмены в Хорасанских горах, сказал он нам, очень бедны, и у них нет сил для успешных набегов на поселения в долинах. Поэтому они стали искать другой источник средств к существованию.

Тут Дэйн, несмотря на все мои предупреждения, проявил искру интереса, и нам пришлось дать этому туркмену еще несколько монет.

Эти горцы, сказал нам Хитай, идеально подходят для такой работы, поскольку многие роды текке жили в Хорасанских горах и на Копетдаге, а также в горах Памира к северу от Герата. Поэтому они могут беспрепятственно преодолевать горные пути там, где сходятся границы России, Афганистана и Ирана.

Сначала они занимались контрабандой оружия, потом - шерсти, потом - специй, доставляя их покупателям во всех трех странах. Работа распределялась по родам - чем сильнее род, тем более выгодную контрабанду он перевозил. Это всегда было занятием рискованным, тяжелым и малооплачиваемым.

Потом, два года назад, вождь алтаев, большого рода текке в Афганистане, нашел крайне прибыльную область контрабанды. Дело касалось Белого Порошка - вещества, которое туркмены прежде никогда не видели, но о котором слышали. Этот порошок, как выяснилось, был необходим жителям Запада, он был редок, дорог и запрещен властями.

Некоторые роды текке под предводительством рода алтай доставляли контрабандой этот порошок от его источника в Копетдаге до нескольких пунктов сбора в северо-восточном Иране, иногда - вблизи от Калат-и-Надири, иногда вблизи от Турбат-и-Шайх, а иногда еще дальше на юг, в обширную Соляную Пустыню.

Тут туркмен снова остановился и сказал, что ждет, чтобы ему заплатили за то, что он столько рассказал, и тогда он продаст нам больше подробностей.

Дэйн молча посмотрел на Хитая, - похоже, он пытался понять, что собой представляет этот туркмен. Затем Дэйн достал из нагрудного кармана свой бумажник, открыл его, нахмурился и закрыл снова.

- Почему вы оставили этот прибыльный бизнес и пришли ко мне? - спросил его Дэйн при моем посредничестве.

Туркмен с трудом отвел взгляд от бумажника Дэйна и ответил:

- Сначала в этом деле были заняты пять родов, и алтаи были главными, потому что это они первыми его начали и еще потому, что их было больше. Так продолжалось год, но потом многие алтаи из Афганистана и Таджикистана, прослышав о таком прибыльном промысле, присоединились к ним. Из-за этого доходы алтаев уменьшились. И они решили вытеснить из этого промысла другие роды. Они предательски обвинили душаков в немыслимом преступлении, и так началась вражда.

- А потом? - спросил Дэйн.

Хитай пожал плечами.

- Мы сражались и все еще сражаемся. Но алтаи - сильный род, у них есть новые ружья и много патронов. К тому же они забрали себе всю торговлю Белым Порошком и так разбогатели, что нанимают курдов и сартов для войны с нами. Пока алтаи возглавляют торговлю Белым Порошком, для моего народа надежды нет.

- И что вы об этом думаете? - спросил меня Дэйн.

- Туркмены солгут вам при первой же возможности, - ответил я. - Просто из любви к выдумкам. Но этот не солжет правдоподобно, потому что ему не хватает воображения. История этого человека вполне может оказаться правдивой.

Дэйн прикинул что-то в уме и заплатил Хитаю тысячу риалов новыми банкнотами. Это меньше восьми долларов, но для дикого кочевника - огромная сумма. Тем не менее Хитай насмешливо посмотрел на деньги и потребовал пять тысяч риалов.

- Сначала скажи мне вот что, - ответил ему Дэйн. - Откуда поступает Белый Порошок?

- Обычно мы брали его в горах, поблизости от персидского города Имам-баба, - сказал Хитай.

- Белый Порошок делают там?

- Нет. Мы просто там назначали встречу. Там алтаи должны передавать порошок душакам, а душаки должны доставить его туда, куда им скажут. Так было до начала раздора.

- А где алтаи берут Белый Порошок? - спросил Дэйн.

- Не знаю. Алтаи держат это в тайне. Но я знаю тропы, которыми они ходят, и могу проследить за ними до нужного места.

- Куда вы доставляли порошок?

- Мы переправляли его всего за несколько сотен миль и отдавали иностранцам, с которыми встречались в условленных местах.

- А что это за иностранцы?

- Арабы. Но не спрашивай меня, иранские это арабы, иракские или саудовские - для меня все арабы одинаковы.

- Кто первый вовлек алтаев в этот промысел?

- Этого я тоже не знаю. Алтаи могут сказать только то, что это богатый иностранец. Но они намекали мне, что он американец.

Дэйн заплатил Хитаю еще несколько тысяч риалов и задал еще несколько вопросов. Но он исчерпал до дна знания этого человека. Можно было выяснить подробности участия в этой торговле душаков, но об источнике порошка и о конечной точке его следования он ничего не знал. Равно как и о некоем американце, который контролировал все это дело. Разговор подошел к концу, вопросы кончились, а за окнами стали заметны первые проблески рассвета. Видя это, Хитай собрался уходить.

Прежде чем он ушел, Дэйн спросил, не пожелает ли он или кто-то из его соплеменников провести нас через горы за Имам-бабу, по тропам алтаев до источника Белого Порошка. Хитай сказал, что, возможно, желающий найдется, но дело это очень опасное и плата потребуется соответствующая.

Мы договорились, что обсудим соглашение на следующий вечер. И Хитай ушел.

Мы с Дэйном оба устали и решили поговорить обо всем после того, как выспимся. Я был рад этому, потому что мне было трудно сказать Дэйну одну вещь. Он мог, если у него было такое желание, лезть в горы с кучей сумасшедших туркменов и сложить там голову, как ему заблагорассудится. Но я не собирался идти с ним. Я сделал уже достаточно и теперь хотел получить свое вознаграждение. А потом вернуться в Исфаган.

Глава 7.

Мы проснулись к полудню и вышли к ленчу в столовую отеля. За десертом я сказал Дэйну, что не собираюсь сопровождать его в горах.

- Почему? - спросил Дэйн.

- Потому что не намерен покончить жизнь самоубийством - ни за какие деньги.

- Это совершенно понятно, - сказал Дэйн. - Но в предстоящей поездке нет ничего опасного. С нами будут вооруженные люди, и идти мы будем осторожно.

Тут я презрительно рассмеялся.

- Поможет ли нам все это, если мы попадем в засаду? И какие предосторожности помогут нам в горах Копетдага? Вы же видите, как вас встретили в Мешхеде. И что, по-вашему, будут делать алтай-туркмены, когда вы приедете в Имам-бабу?

- Всегда можно найти способ сделать свое дело, - сказал Дэйн, что я счел совершенно неудовлетворительным ответом.

- Может быть, - возразил я. - Но вы можете и не найти то, что ищете.

- Думаю, что найду. Но я не вижу способа убедить в этом вас.

- Это действительно невозможно.

- Я собираюсь дать Хитаю две сотни долларов за то, что он будет моим проводником, - сказал Дэйн. - И еще сотню тем душакам, которые пойдут с нами. Как вы думаете, этого хватит?

- Более чем.

- Вам я собирался дать тысячу долларов.

На мгновение названная сумма ошеломила меня. В Исфагане тысяча долларов - это фантастические деньги, с ними можно постепенно возместить все утраты моей семьи. Я заколебался было, но все же справился с собой.

- Это превосходная сумма, но извините, я не намерен идти в горы с вами и этими изменниками-туркменами.

Я ждал его следующего предложения. Но его слова меня удивили.

- Хорошо, - сказал он.

- Прошу прощения, мистер Дэйн.

- Я сказал - ладно, - повторил Дэйн. - Я заплачу вам за уже проделанную вами работу и попрошу сделать для меня еще кое-что.

- Что именно?

- Я хочу, чтобы вы нашли человека вместо себя. Мне нужен человек, который знал бы английский и турецкий, умел обращаться с оружием и пошел бы со мной в горы. За это я заплачу ему полторы тысячи долларов - и ни на пенни больше. Вы можете найти такого человека?

Я подумал и понял, что могу найти десятка два таких людей, и все это будут недостойные воры и бродяги. Мне было очень неприятно думать, что мои полторы тысячи долларов могут достаться таким людям - да и вообще могут достаться кому-либо, кроме меня. Меня огорчало расставание с человеком, в распоряжении которого находилось такое богатство. Если я останусь с Дэйном и потом останусь в живых, я могу сделать себе состояние. Но если я вернусь в Исфаган сейчас, то не получу ничего, кроме нескольких сотен долларов - а этой суммы мне было явно недостаточно.

- Итак? - спросил Дэйн. - Вы можете мне кого-нибудь назвать?

- Такие люди есть, - сказал я. - Но они ограбят вас и сбегут при первой возможности.

- Я рискну. Назовите мне их имена.

Я надолго задумался и понял, что не могу упустить такую возможность. Шанс разбогатеть выпадает очень редко и неизбежно сопряжен с риском. Если я хочу когда-нибудь возвысить свою семью, я должен принять участие в этом безнадежном деле.

- Мистер Дэйн, - сказал я. - Я трижды дурак. Но я предпочту пойти с вами сам, положившись на вашу сообразительность и предусмотрительность, чем оставить вас на волю кого-либо из этих людей.

- Спасибо, Ахмед.

Я сурово кивнул.

- И за свою службу я попрошу всего лишь пять тысяч долларов.

- Я заплачу полторы тысячи. Но если вы останетесь со мной до конца, пока мы не выясним, как и кем героин вывозится из Ирана, я заплачу вам еще полторы тысячи.

Мы торговались еще полчаса, но Дэйн проявил твердость адаманта. Все, чего я от него добился - это обещания дополнительного вознаграждения, если я хорошо сделаю свое дело. Пришлось остановиться на этом, но даже три тысячи долларов перевешивали опасности, с которыми мы могли встретиться в горах. Итак, я принял предложение Дэйна и отправился закупать припасы для путешествия.

Вечером в гостиницу снова пришел Хитай. Он и его соплеменники были уверены, что смогут выследить алтаев до того места, где они получают героин, и сделать это, не подвергая нас всех опасности. За это они потребовали восемьсот долларов для себя и еще две с половиной сотни после окончания дела.

Я не был уверен в том, что Хитай сможет выполнить все свои хвастливые обещания. Но нам, кажется, не оставалось ничего другого, как продолжать дело, и на следующее утро мы отправились в Имам-бабу.

Дэйн взял напрокат древний "Ситроен", на котором мы поехали на юг, к Турбат-и-Шейх, что на основной дороге в Герат. Это было сделано с целью ввести в заблуждение сартов и алтаев. Не очень надежно, но в наших обстоятельствах ничего лучше предпринять нельзя было.

От Турбата мы повернули на северо-восток, на проселочную дорогу, которая вела в Карцеллиас. Эта дорога постепенно привела нас в более высокогорную и неприветливую местность, и "Ситроен" стонал и скрипел, когда мы вели его между холмами Хорасана. Хитай тоже стонал и скрипел - он был непривычен к машинам и отказывался расстаться с ружьем и прочим снаряжением. Поэтому каждый рывок машины стоил ему синяка на боку или спине, и он твердил, что будет избит до смерти раньше, чем мы встретим врага.

Не доезжая до Карцеллиаса, мы по компасу свернули на север, остановились на ленч, а потом снова пустились в путь. Дорога наша лежала вдоль реки Кашаф, по которой проходит северо-восточная граница между Ираном, Афганистаном и Туркменской Республикой. Однако реки нам видно не было, она была в нескольких милях к востоку от нас и на несколько тысяч футов ниже плоскогорья, которое мы пересекали. Мы ехали дальше и за весь день не встретили ни души.

Еще до заката мы оказались в самих горах. Дорогу указывал Хитай, который сказал, что хорошо знает эти места. Весь в синяках, он был еще способен смеяться над теми штуками, которые выделывала наша машина. Эта местность предназначена для ног, а не для колес, сказал нам Хитай. Он, качалось, получал большое удовольствие от того, с каким трудом наш "Ситроен" карабкался на становившиеся все круче склоны. Я видел, что он ненавидит машину нерассуждающей детской ненавистью и что он хочет, чтобы машина не выдержала, даже если это означало, что дальше придется идти пешком. На его желтом лице отражалось злорадное ожидание каждый раз, как машина натужно одолевала подъем, хрипя мотором и отчаянно цепляясь всеми четырьмя колесами за голый гранит. Усы его топорщились, узкие глаза зло сверкали, когда машина теряла сцепление и сползала обратно по каменному крошеву.

Но "Ситроен" не сдавался, и мы остановились вечером из-за темноты, а не из-за состояния дороги. Лагерь мы разбивали уже ночью. Я побаивался, что Хитай под покровом ночи прострелит двигатель - из одного злорадства, и присматривал за ним, пока он не заснул.

С первыми лучами рассвета мы продолжили наш маршрут. Дэйн снова сидел за рулем, положив одну руку на рулевое колесо, а другую на рычаг скоростей. Мы ехали самым легким путем, который только могли найти. Долгое время нам это удавалось. В душе этот "Ситроен" явно был лошадью, потому что выделывал такие штуки, которые не под силу автомобилю. Дважды в низинах мы вязли в грязи. Тогда приходилось выходить из машины и толкать, причем машина сама пыталась освободиться, как живое существо. Хитай тем не менее только делал вид, что толкает, хотя время от времени вкладывал в удар всю силу, как будто хотел сокрушить металлическую обшивку.

Мы продвигались по пересеченной местности, поднимаясь все выше, "Ситроен" фыркал и кряхтел, словно вот-вот развалится на части. Затем уклон стал круче, мы одолели еще сотню ярдов, и вдруг все четыре колеса заскребли по скале, потеряв сцепление с поверхностью, а перегретый радиатор выпустил в небо клуб пара. Мгновение машина удерживалась на месте, пытаясь одолеть непосильную крутизну, потом покатилась назад, набирая скорость.

Дэйн сражался с тормозами и рычагами, но "Ситроен" был уже на пределе. Не реагируя на усилия водителя, он продолжал соскальзывать вниз, раскачиваясь из стороны в сторону на камнях, набирая скорость и катясь к скальному обрыву. Радостный вопль Хитая оборвался - он осознал опасность и теперь молил машину удержаться, собраться с силами и поехать вперед.

Я крикнул ему, чтобы он открыл дверь и прыгал, и то же самое повторил Дэйну. Но Дэйн был слишком занят попытками удержать машину, а Хитай в ужасе застыл на своем месте. И что хуже всего, я оказался зажат между ними и не мог дотянуться ни до той, ни до другой двери.

Край обрыва был уже совсем рядом. Я закрыл глаза, ожидая ужасного падения. Хитай прекратил упрашивать машину и сидел, крепко сжав в руках винтовку, как будто таким образом можно было отвести беду. Двигатель взревел. И тут, не успел я осознать, в чем дело, как мы покатились вдоль обрыва, менее чем в футе от края.

Я понял, что Дэйну удалось справиться с машиной. Он снова управлял ею и пытался затормозить. Но нажимавшая на педаль нога уперлась в пол - тормоза отказали.

Несколько ужасных секунд мы катились вдоль края обрыва, потом Дэйн резко повернул руль. Мы повалились друг на друга, когда машина резко вильнула, потом ткнулись в лобовое стекло, потому что машина задом наехала на здоровый булыжник, затормозивший ее наконец, при этом едва не сломав нам шеи.

Мы выбрались наружу. "Ситроен" не получил особых повреждений, но явно был непригоден для дальнейшего путешествия. Поэтому мы достали из багажника свое оружие и снаряжение и оставили машину на этом месте. Прежде чем мы ушли, Дэйн сказал, что "Ситроен" совершил невозможное, доставив нас так далеко, но туркмен злобно пнул машину и заявил:

- Эта мерзкая четырехколесная тварь хотела нас убить и только ждала подходящего случая. Ни одна лошадь не соскользнула бы так далеко!

После чего мы пошли пешком через горы в сторону Имам-бабы. Дэйн проявил свою чисто американскую любовь к технике, Хитай - типично туркменскую ненависть ко всему иностранному и непривычному. Мне, единственному умеренному в пристрастиях человеку, осталось вслух согласиться с тем, что в пристрастиях обоих есть доля правды.

Ни тот ни другой не пожелали к этому прислушаться, и мы шли на север в молчании, под ярким полуденным солнцем, через скалы и снежники, приближаясь к Имам-бабе и таким опасностям, перед которыми проделки нашего "Ситроена" были просто подарком.

Хитай задал нам быстрый темп. Хотя он был так же тяжело нагружен, как мы, туркмен карабкался по скалам и валунам с быстротой горного козла. От него и пахло, как от козла, да и вел он себя временами так же, картинно замирая на очередной вершине в ожидании, пока мы с Дэйном его догоним. Никакого сомнения - Хитай был в горах у себя дома, и, когда день стал угасать, а я совсем выдохся, я уже ненавидел изо всех сил его нелепую овечью шапку, ремни крест-накрест, его мягкие сапоги - короче, я ненавидел это чудовище в человеческом облике. Ноги мои горели, и я начал ненавидеть даже Дэйна, который шел молча, выказывая необыкновенную выносливость. Он больше нравился бы мне, если бы проявил хоть малюсенькую слабость, как всякий нормальный человек.

Так мы и шли. В сумерках Хитай сказал нам, что до Имам-бабы осталось миль пять или шесть по холмистой местности между горами и рекой Кашаф. В угасающем свете мы пошли дальше, двигаясь по самой настоящей тропе, извивавшейся между скалами. Потом я услышал шум и замер.

Ошибки не было - это был отчетливый и ясный щелчок затвора, досылающего патрон. Я посмотрел в том направлении, откуда послышался звук. Не далее чем в десяти ярдах от меня, между двумя валунами, виднелся тонкий ствол винтовки.

Раздалось клацанье стали о сталь, и я увидел, что мы окружены. Над нами, под прикрытием скал, стояли люди, и винтовки их были направлены вниз. Я торопливо оглянулся по сторонам в поисках укрытия и не нашел ничего подходящего. Засада была устроена со знанием дела, в таком месте, где невозможно отбиваться.

Молчание тянулось невыносимо долго. Ни Дэйн, ни Хитай не двигались, я тоже стоял спокойно, ожидая выстрела, который оборвет мою жизнь. Сидевшие в засаде стали осторожно приближаться к нам. Я вспомнил старые истории о применяемых туркменами пытках. И тут раздался голос, нарушивший молчание.

Шедший первым сказал по-туркменски:

- Ты уже давно должен был быть здесь.

- Мне пришлось идти медленней, - ответил Хитай. - Чтобы эти иностранцы поспевали за мной.

Хитай подошел к этим людям. Затем обернулся, небрежно направив на меня свою винтовку. Я замер и приготовился схватиться за собственную винтовку, хотя она и висела у меня за спиной.

Хитай засмеялся.

- Это мои сородичи! - воскликнул он. - Это душаки, которые пришли нам на помощь! Они тебя напугали, Ахмед, бедняга! Клянусь Аллахом, если бы ты видел, какое у тебя сейчас лицо!

Хитай упал на землю, дрыгая ногами и разрываясь от хохота. Я утешился тем, что сообщил Дэйну, что эти убийцы, очевидно, наши друзья и что они сыграли с нами обычную туркменскую шутку. Хитай явно шепнул словечко-другое своим родичами и они, вместо того чтобы выйти нам навстречу и поздороваться, как это принято у порядочных людей, решили пошутить на свой лад.

Душаки отложили оружие и развели костер. Вскоре запахло жареной бараниной, а возле огня расстелили плащи из козьей и верблюжьей шерсти. Туркмены веселились - как всегда, когда им удается выставить кого-нибудь на посмешище. Я сидел у огня и жевал жирную баранину. Последующие два часа Хитай насмехался надо мной и без конца повторял, какое именно у меня было лицо, когда я увидел винтовку, и как тряслись у меня руки, и как я испачкал одежду, и прочее в том же лживом духе. Он пытался отыграться на мне за ту неловкость, которую сам испытывал в Мешхеде, но я не обращал на него внимания.

Наконец он выдохся, огонь угас, и мы стали устраиваться на ночлег. Надо мной опрокинулся величественный купол звездного неба, воздух был чист и прозрачен, как бывает только в Центральной Азии. Несмотря на оскорбления Хитая, ноющие ноги и ожидающие впереди опасности, я был доволен. Я понял, что слишком долго сидел дома, слишком долго не покидал город. Я вспоминал войну и свои тогдашние походы. Это были самые счастливые дни моей жизни, и сейчас я был так же счастлив, как тогда.

Глава 8.

На следующий день мы опять пустились в путь, и вели нас туркмены-душаки самыми окольными из возможных путей к холмам, за которыми лежала Имам-баба. Вся моя радость прошлой ночи испарилась. Я устал до смерти от карабканья вверх-вниз по отвесному граниту и от тропок, по которым и коза не пройдет. Честно говоря, я скучал по Исфагану, городу равнинному. А еще меня до смерти утомили тщеславные и хвастливые туркмены, которые производили на меня впечатление переодетых детишек-переростков, играющих в разбойников. Я знал, что теперь принято рассуждать о достоинствах тех или иных кочевников, в то же самое время заставляя их жить оседло, но, по-моему, о них уже и без того сказано много. Видит бог, я прочел и услышал множество хвалебных слов о кочевниках, написанных по большей части англичанами. Авторы этих исследований восхищались туркменами, курдами, бедуинами, патанами и дюжиной других племен, у которых не хватило ума научиться обрабатывать землю, чьи представления о военном деле не идут далее засады, которые торговлю представляют воровством и культура которых состоит из перевранного Корана. Разумеется, кочевники могут быть людьми храбрыми и независимыми, но таковы же и нищие Исфагана, которые отказываются сменить это древнее, доставшееся по наследству призвание на что-либо более достойное.

Наконец мы добрались до того места в горах, откуда могли обозревать Имам-бабу и ее северо-восточные окрестности. Хитай сказал мне, что здесь мы можем спрятаться и ждать, когда алтаи-текке отправятся на север за очередным грузом Белого Порошка. Когда же это случится, мы сможем проследить за ними до источника этого порошка.

Я передал это Дэйну, добавив, что подобная идея напоминает самоубийство.

- Почему? - спросил Дэйн.

- Алтаи наверняка приняли в расчет такие элементарные вещи. Они вполне могут подстроить нам засаду.

- Душаки должны были об этом подумать, - предположил Дэйн. - Спросите об этом у Хитая.

Хитай сказал:

- Алтаи не станут устраивать засаду. Во-первых, они так надуты спесью, что думают, будто никто не рискнет проследить за ними от Имам-бабы. А во-вторых, никто из них не отстанет, чтобы устроить засаду. Потому что отставший будет исключен из раздела барыша, а остальные сочтут это веселой шуткой.

Дэйн кивнул, и на этом дискуссия завершилась. Я подумал, что душаки слишком уж уверены в благоприятном исходе, но не стал возражать, потому что никакие доводы не поколебали бы решимости Дэйна.

Мы разбили лагерь и стали ждать. Ждали мы два дня, питаясь холодной копченой бараниной, потому что разжигать огонь опасались. За подходами к Имам-бабе наблюдали по очереди через бинокль Дэйна. Ночью в городские предместья ходили разведчики, чтобы убедиться, что алтаи не проскользнули незамеченными. Проделывалось это с основательностью и упорством, поразительными в туркменах. Я должен был учесть, что мечта о мести сделает этих людей упорными.

Время шло. Дэйн выучил несколько слов по-туркменски, и мы обсуждали с Хитаем, что следует предпринять в возможных ситуациях. Летели дни, а мы сидели в своем лагере, питаясь холодной бараниной. Я смертельно заскучал, почти заболел от подобной пищи, но пуще всего мне надоело непрерывное хвастовство этих дикарей. Постепенно я разговорился с одной туркменкой по имени Лера, самой привлекательной из пяти или шести женщин, сопровождавших нашу экспедицию. Я узнал, что она помолвлена с огромным краснолицым хвастуном по имени Азиз, но она, кажется, не относилась к этому серьезно.

Мы нашли уединенное местечко на площадке в сотне ярдов от лагеря и там узнали друг друга получше. Лера была молода, но крайне соблазнительна. К несчастью, она была еще и крайне грязна, и ее хихиканье стало меня раздражать. Если говорить начистоту, я еще и боялся подцепить от нее какую-нибудь болезнь. А потому я решил продолжать свое воздержание и не позволять себе ни единого намека на интимность по отношению к ней. И вот поэтому-то мы всего лишь спокойно болтали, когда явился Азиз.

Этот отвратительный грубиян впал в неистовую ярость под влиянием собственного грязного воображения, убежденный, что я занимаюсь с Лерой тем же, чем он занялся бы с любой женщиной, молодой или старой, больной или здоровой, уединись он с ней хотя бы на три минуты. Как правило, надо просто подождать, пока туркмен не прекратит изливать свою ярость, сотрясая воздух, но мне не повезло, потому что я сказал ему, что скорее выбрал бы себе в любовницы свинью, чем коснулся бы его заразной милашки. Услышав это, Лера зарыдала, а Азиз потянулся за ружьем.

Я схватил его, чтобы не быть убитым на месте, и мы стали кататься по площадке взад и вперед, пытаясь схватить друг друга за глотку. И что хуже всего, Лера ухитрилась поднять огромный камень. Она покачивалась, как перегруженный мул, ее глаза сверкали, волосы развевались, и она выискивала возможность размозжить мне голову. Ухватив Азиза покрепче, я извивался, как дервиш. Он, увидев, что его возлюбленная так неосторожно подняла огромную каменюку, испугался за свою собственную голову и тоже покрепче ухватил меня. В этот миг он мне почти понравился.

Азиз, в полной амуниции, с ружьем, патронташем и прочей утварью, катался в обнимку со мной. Лера следила за нами, руки у нее дрожали, и камень мало-помалу выскальзывал из них, грозя убить нас обоих. Но все же я не решался отпустить Азиза, потому что мое ружье осталось в лагере. Мы бы могли трижды прокатиться по площадке туда-сюда, преследуемые Лерой, если бы Дэйн с несколькими туркменами не услышали шум и не поспешили мне на помощь.

Я поднялся на ноги. У Леры отобрали камень, и она снова зарыдала. Азиз снова схватился за ружье - возможно, рефлекторно, был брошен на колени перед ханом своего племени и стал всхлипывать. Я принялся отряхиваться, когда меня вдруг схватили и довольно основательно затрясли.

Схватил меня Дэйн. Лицо его было бледно от ярости, и он в гневе оторвал меня от земли - к удивлению свидетелей-туркмен. Он зарычал на меня, не дав возможности объясниться. Он описал мне мою тупость и несдержанность, приказал оставить туркменок в покое и пригрозил немедленно уволить меня, если я буду доставлять ему неприятности. Затем он обозвал меня по-всякому, причем некоторые ругательства явно были позаимствованы у туркмен. Все это происходило под громкий и неестественный смех душаков. Наконец Дэйн тряхнул меня в последний раз и отпустил.

Мне хотелось ответить ему в том же духе, бросить эту экспедицию и вернуться в Исфаган. Но я решил не делать этого. Дэйн нуждался во мне, знал он это или нет, и десяти туркменских слов явно не хватит, чтобы изложить план боя. Кроме того, я предполагал, что такое обращение со мной было просто спектаклем для туркмен, чтобы превратить их ярость в смех, И наконец, я нуждался в американских долларах куда больше, чем Дэйн в моей помощи. И все же я был несколько оскорблен его недостойным поведением.

Так закончился этот инцидент. Вняв предупреждению Дэйна, я решил оставить Леру и ее подруг-коровушек в покое - это оказалось не так уж трудно. С Азизом мы даже стали вроде как приятелями. Он поведал мне, что испугался булыжника в руках Леры куда больше, чем десятка вооруженных мужчин. А поздно ночью даже предложил раздобыть мне женщину за умеренную цену - каковое предложение я отклонил, рассыпавшись в благодарностях.

Еще до рассвета наши дозорные вернулись и сказали, что заметили большой отряд вооруженных всадников, направляющийся в Имам-бабу с юга. С первыми проблесками зари мы их увидели. Это были алтаи. Даже с такого расстояния можно было разглядеть, что у них прекрасные лошади и новые ружья - результат процветания. У некоторых были даже автоматы. Их было человек пятьдесят, да еще десятка два сартов.

Сарты свернули в Имам-бабу. Алтаи, не торопясь, объехали город и направились в горы. Мы оседлали лошадей и молча пустились по их следу, держась в миле-другой позади. Наши ружья, патронташи и все прочие металлические части снаряжения были замотаны, чтобы не блестели на солнце, и даже копыта лошадей мы обмотали тряпками. Алтаи не озаботились тем, чтобы принять такие же меры предосторожности. Мы следовали за ними, видя отблеск солнца на их оружии. Любой производимый нами шум тонул в цокоте копыт их коней. И все же сегодня наши душаки не хвастали своей доблестью. У нас было пятнадцать бойцов против пятидесяти с лишним алтаев, и наши ружья смотрелись бледно на фоне их карабинов и автоматов. И теперь, когда мы ехали в глубь гор, к афганской границе, кое-кто из нас начал беспокоиться насчет возможной засады.

Глава 9.

Несмотря на многочисленные препятствия, мы без особого труда выслеживали алтаев. Углубившись в горы после Имам-бабы, они стали чересчур самоуверенными, и клацанье их оружия и звуки голосов далеко разносились в тишине. С равным успехом они могли бы гнать стадо увешанных колокольчиками верблюдов, груженных котлами. Однако их уверенность в собственной безопасности отнюдь не основывалась на умении метко стрелять по всему, что попадется на пути. Туркменские налетчики всегда ведут себя таким образом - они считают себя орлами, и им никогда и в голову не приходит мысль, что кто-то может заслонить им солнце.

На второй день мы достигли цели. Шум, поднимаемый алтаями, затих где-то впереди. Очень тихо мы пробирались дальше, пока не смогли заглянуть с перевала в следующую долинку. И там перед нами предстало самое странное и неуместное зрелище, какое только мне доводилось видеть.

Посреди диких гор, отвесных ущелий и узких расселин, где не было никаких дорог, кроме редких тропок, едва пригодных для всадника, более, чем в тысяче миль от города большого или малого, среди девственных зарослей елей и сосен, посреди небольшого луга, на берегу речушки мы увидели фабрику.

Мы моргали и терли глаза, но это был не мираж. Тут она и стояла - в миле впереди и в тысяче футов внизу, квадратная, угрюмая современная небольшая фабрика, над которой поднимался в небо дым. Это было так же удивительно, как мечеть, перенесенная целиком из Тегерана в середину Соленой пустыни.

При помощи биноклей мы увидели, как последние из алтаев скрываются за воротами фабрики. Поверху на стенах виднелись пулеметные площадки. Фабрика была построена как крепость.

Понаблюдав немного, Дэйн спросил у меня:

- В какой мы сейчас стране?

Я не знал и спросил об этом хана душаков. Он сказал, что в этих местах, где встречаются три страны, граница не определена. Мы могли по-прежнему находиться в Иране, могли сместиться к востоку на расстояние, достаточное, чтобы попасть в Афганистан, или к северу, чтобы очутиться в Туркменской Республике. Странно, но такой ответ вполне удовлетворил Дэйна.

- Значит, невозможно определить, какой стране принадлежит эта фабрика? - спросил он.

- Совершенно невозможно, - подтвердил хан. Его звали Норотай, и он был высоким стариком с необыкновенно узкими глазами. - Я сам видел карты, на них не было определенной границы.

- Превосходно, - заявил Дэйн. - Значит, ни одна страна не станет возмущаться, если мы уничтожим эту фабрику.

Норотай дважды моргнул, дернул себя за усы и посмотрел вниз на фабрику. Хитай, стоявший рядом с ним, сказал:

- Никого не возмутит уничтожение фабрики - или наша гибель.

- Ты боишься напасть на одинокое строение? - спросил Дэйн.

- У них пулеметы, - заметил хан.

- Зато у нас - внезапность, а вскоре станет темно.

- Мы не боимся сражаться, - сказал хан. - Даже против пулеметов. Но мы враждуем с алтаями, а не с фабрикой. Мы должны остаться здесь и устроить засаду на них.

Другие душаки присоединились к нему, но Дэйн рассмеялся.

- Допустим, вы убьете двадцать или тридцать алтаев, - сказал он. - У них что, нет родичей в Афганистане и Туркменской Республике? Или у них меньше родичей, чем у вас?

- Больше, - ответил Норотай. - Поэтому смерть двадцати или тридцати имеет огромное значение.

- Куда большее значение будет иметь уничтожение фабрики.

Хан пожал плечами и отвернулся.

- Послушайте, - сказал Дэйн. - Эта фабрика - источник богатства алтаев. Благодаря ей и торговле героином они могут покупать автоматы и нанимать сартов и курдов. Но без фабрики - что им делать?

Это была разумная мысль, и душаки обсудили ее. Гордость не позволяла им соглашаться с мнением соседа, и казалось, что они никогда не придут к согласию. Затем хан высказал вслух то, о чем многие думали.

- Если мы убьем достаточное число алтаев, - сказал Норотай, - то мы сами можем возглавить торговлю Белым Порошком и разбогатеем!

Это вызвало хор согласных голосов. Душаки притихли, задумавшись о богатстве, которое сможет дать им эта торговля. Некоторые искоса глянули на меня и на Дэйна. Ради того, чтобы захватить в свои руки выгодную торговлю, им пришлось бы перерезать нам глотки. Таким образом тайна фабрики не будет раскрыта, и им осталось бы только устроить на алтаев успешную засаду.

Я отступил к скале, и тут некоторые душаки положили руки на ружья.

- Только не стрелять! - крикнул хан.

- И не хвататься за ножи, - добавил Дэйн, когда я ему это перевел. - Ты в самом деле думаешь, что все так просто, хан?

- Может, и непросто, - ответил хан. - Но совершенно ясно, в чем заключается наша выгода.

Дэйн рассмеялся, показывая, что он презирает его измену.

- Тайна фабрики! - воскликнул он издевательским тоном. - Как ты думаешь, насколько это тайна? Или ты предполагаешь, что я забрался в эти горы, чтобы за оленем гоняться?

- Ты хотел проследить за алтаями, - сказал хан.

- Да, - промолвил Дэйн с таким терпением, как будто объяснял ребенку. - Но ПОЧЕМУ я захотел проследить за алтаями? Почему я не сделал так, чтобы иранская полиция арестовала их в Имам-бабе? Потому что я хотел найти источник Белого Порошка. И, поскольку героин надо где-то производить, я ожидал, что найду фабрику.

- Так ты предвидел это? - спросил хан.

- Разумеется. Героин ведь надо где-то делать. Мое начальство тоже так считает. Вот почему они согласились с моим планом пойти вместе с душаками на северо-восток и поискать в горах за Имам-бабой.

Дальше объяснять было не нужно. Примерное расположение фабрики было известно, известна была и связь Дэйна с душаками. Если с Дэйном что-нибудь случится, на душаков ополчатся не только алтаи, но и вся иранская полиция. Разумеется, наши коварные союзники подозревали, что Дэйн мог и солгать насчет своего предвидения - лично я в этом сомневался. Но душаки не могли быть в этом уверены, и ошибка могла оказаться для них роковой. Дэйн добавил еще несколько убедительных подробностей, и душаки решили согласиться с ним.

Далее Дэйн привел доводы за уничтожение фабрики. Это было нетрудно. Фабрика была источником богатства алтаев - то есть у душаков ничего такого не было, и они хотели ее уничтожить. Дэйну стоило только намекнуть на их хитрость и отвагу и на то, что фабрику будет легко уничтожить, невзирая на пулеметы. От его слов они словно опьянели, и мы все в наилучшем расположении духа уселись и принялись составлять план атаки.

Глава 10.

Туркмены любят поговорить о сражениях, в которых они побывали и в которых будут участвовать. Прежде чем они занялись обсуждением предстоящего дела, они должны были дать волю своей фантазии, рассказывая побасенки о былых схватках и своей древней славе в Мерве, Бухаре и Самарканде, пересказывая свои сомнительные претензии на происхождение от Бату-хана и Золотой Орды. Это обычно отнимает довольно много времени. В нашем случае - большую часть тех пяти часов, которые ушли на то, чтобы выработать простейший план.

Даже тут были разногласия. Дэйн хотел, чтобы целью нападения стало полное уничтожение фабрики. Но туркмены, взбудораженные предстоящим сражением, настаивали на таком плане, который позволил бы им уничтожить еще и полсотни алтаев. Дэйн счел это дурацким упрямством, а я - самоубийством, но выбора у нас не было. И наконец мы пришли к единому мнению.

Мы подождем, пока алтаи покинут фабрику, поскольку нападать на фабрику с нашими малыми силами, когда там полно вооруженных людей, было опасно. Мы выждем полдня, чтобы алтаи оказались подальше от нас на западе. Затем мы нападем на фабрику под покровом темноты. Если все пойдет хорошо, мы развернемся и двинемся вслед за алтаями, настигнем их в марш-броске и будем надеяться на внезапность. Или - еще лучше - нападем на них ночью, когда они будут спать.

Итак, мы ждали, наблюдая за фабрикой, пока не село солнце. В сумерках показались алтаи. Дэйн в свой бинокль разглядел, что они везут множество туго набитых седельных сумок, которых раньше у них не было. Хитай сказал, что в таких сумках перевозят Белый Порошок.

Алтаи ушли в горы той же тропой, которой приходили. Мы прятались на возвышенности, и они проехали в полусотне ярдов от нас. Это было большое искушение, да и позиция чрезвычайно удобная, и пара душаков схватились за ружья. Но мы с Дэйном напомнили им о том, что уже говорили, и они недовольно отложили оружие.

Алтаи ехали беспорядочной толпой, и мы еще долго слышали производимый ими шум. Потом наступила тишина. Вскоре настала ночь. С приходом темноты фабрика ожила. Из труб повалил дым, многочисленные окна ярко осветились.

Душаки становились все нетерпеливей, но Дэйн заставил их ждать. Они ворчали, но до захода луны никто не двинулся с места. Хитай вернулся из разведки и сказал, что по углам фабрики расставлены на площадках четыре пулемета и у каждого по два человека. Но охранники не сидят все время возле пулеметов, а расхаживают по крыше, болтают, пьют чай и вообще ведут себя довольно беспечно. Внешней лестницы на крышу нет.

Это были важные сведения. Мы поняли, что охранники на крыше держатся как люди, которые вынуждены долго стоять в карауле, когда нападения явно не ожидается. Но мы не знали, сколько охранников может быть внутри фабрики. Успех нашего предприятия зависел от того, сможем ли мы быстро занять крышу и одолеть пулеметчиков, прежде чем они сумеют обратить свое оружие против нас.

Наконец луна зашла, стало совсем темно. Алтаи опередили нас в продвижении на запад на много часов, каждому душаку раз по десять повторили, что именно он должен делать. Мы взяли ружья на изготовку и тихо спустились к фабрике. Нападение началось, и, каков бы ни был его исход, туркменам будет чем хвастаться у своих очагов.

***

Спустившись в долину, мы залегли в темноте. Медленно, молча мы ползли к фабрике. Впереди и вверху, на фоне звездного неба, виднелись толстые пулеметные стволы и заправленные ленты. Мы слышали неразборчивые разговоры охранников. Подходы к фабрике простреливались как минимум из одного пулемета - здесь не было ни камня, ни дерева, и мы представляли собой идеальную мишень.

Наши ружья были обернуты овечьими шкурами, все металлические детали замотаны, и все же мне казалось, что мы издаем столько шума, что можем разбудить мертвого. Мы ползли, едва отваживаясь дышать, не отрывая взгляда от торчащего в небо ствола ближайшего пулемета. Любой шум казался слишком громким. Когда я задел дулом винтовки о камень, показалось, будто рядом кто-то прикоснулся лезвием ножа к точилу. А когда у Хитая нож выпал из-за пояса и упал на цементную площадку, опоясывающую фабрику, звук был такой, как будто изо всей силы ударили в барабан. По счастью, нервы охранников не были напряжены так, как наши, и они ничего не слышали - или не прислушивались.

Но среди этих глухих и слепых нашелся один зрячий. Когда мы были уже в двадцати ярдах от фабрики, мы услышали лай и замерли на месте, не отрывая глаз от проклятого пулемета. Я молился - остальные, должно быть, тоже - чтобы поганый сторожевой пес подавился и сдох, или чтобы ему попался кот, или нашлась сука, чтобы отвлечь его. Но проклятая тварь не унималась, она приближалась, и вскоре мы увидели здоровенного пса, несущегося прямо на нас. Он увидел нас и завыл, как душа грешника в аду. Мы услышали, как зашевелились охранники на крыше.

В этот ужасный миг я увидел, что Норотай и еще кое-кто разворачивают свои ружья и берут на прицел пулемет. Двое или трое были готовы пристрелить пса, но Дэйн велел им пока не стрелять.

На крыше охранник перегнулся через перила и закричал, чтобы пес угомонился. Тот продолжал лаять, и охранник с руганью исчез.

Я был ошеломлен таким поворотом событий и не мог понять, почему охранники не обратили внимания на поднятую собакой тревогу. Но потом я понял. Несомненно, с момента постройки фабрики здесь ничего не происходило, зато в окрестностях было полно кроликов, на которых пес охотился и лаял. Поэтому охранники привыкли не обращать на него внимания. Но если собака продолжает лаять, почему они не посветили вниз или не спустились посмотреть?

В нескольких футах от нас пес вдруг перестал лаять. Вероятно, он был озадачен, когда увидел пятнадцать человек, которые лежали на земле, как мертвые, и подошел поближе, чтобы присмотреться повнимательнее. И обнюхать первым он решил меня.

- Быстро режь ему глотку, - зашептал Хитай.

Я стол на ощупь искать свой нож, не обращая внимания на прикосновение мокрого собачьего носа к моему уху. Ножны были на поясе, но, пока мы ползли, пояс перекрутился, и теперь ножны оказались где-то за спиной, и достать нож в такой позиции мог только циркач. Я чуть не вывихнул себе руку в попытках дотянуться до рукояти, а душаки все это время шипели мне советы, словно клубок разъяренных змей. Им было хорошо советовать мне задушить пса или свернуть ему шею - они-то были далеко. Заставить собаку умолкнуть казалось невозможно, и вдруг я воспрял духом.

Я залез за пазуху и вытащил припрятанный кусок баранины. Пес подозрительно понюхал, потом вцепился в него. Он мигом заглотил мясо и потребовал еще. Я нашарил еще кусок, потом нашел лепешку. Пока он жевал, я трепал его за уши, и через несколько минут мы стали друзьями.

Дэйн велел душакам ползти дальше. Я тоже пополз, а пес шел рядом и тихонько поскуливал, выпрашивая добавку. Мне больше нечего было ему дать, так что я полз вперед, опасаясь, что он залает опять. Но он все шел за мной, поскуливая и сопя, и таким образом мы наконец добрались до стены фабрики. Здесь мы были в относительной безопасности, потому что для пулеметов это была мертвая зона.

Тут мы собрались вместе и развернули ружья. Душаки шептали в мой адрес оскорбления, говоря, что я скоро прославлюсь тем, что сражаюсь куском мяса вместо более привычного оружия. Хитай достал свой нож и нагнулся, намереваясь перерезать псу глотку, но я гневно оттолкнул его. Пес нам ничем не навредил, и я не собирался вознаграждать его на туркменский лад. Дэйн вернул нас к предстоящему делу, и мы цепочкой двинулись вдоль стены. Пес шел рядом со мной.

Мы подошли к двери и долго стояли рядом. Мы слышали, как внутри шумят машины и иногда раздаются негромкие реплики. Двери были не заперты, и мы легко приоткрыли их. Видны были только какие-то приборы, поэтому мы распахнули дверь настежь и ворвались внутрь.

Как и было решено, восемь душаков нашли лестницу наверх и быстро взбежали по ней. Остальные рассредоточились по помещению, двигаясь вдоль стен и целясь из ружей. Мы были готовы стрелять в любой момент.

Но наше нападение удалось. Захваченные врасплох полтора десятка человек посмотрели на нас с потрясенным видом, потом медленно подняли руки. Сопротивлялся только один. Он схватился за карабин, но стоявший рядом Дэйн оглушил его прикладом.

Потом мы услышали на крыше ружейные и револьверные выстрелы. Послышались вопли, потом наступило молчание, а затем застрочил пулемет. В ответ раздались выстрелы из ружей. Мы стояли и слушали, ругаясь, что наши восемь человек оказались не способны быстро смести охранников. К первому пулемету присоединился второй, и винтовки умолкли.

Затем все стихло.

Мы ждали, направив ружья на лестницу и опасаясь худшего. Охранники явно победили. Если так, дела наши были плохи. Мы не могли покинуть фабрику, пока пулеметы оставались в руках врага.

Люк в потолке открылся. Мы стали целить в темный квадрат, и Хитай пробормотал:

- Может, они не будут стрелять. Они поубивают своих людей внизу.

- Несомненно, им приказано охранять этих, - сказал я. - И все-таки мне кажется, что они будут стрелять.

Однако ничего не происходило, и ожидание становилось мучительным. Норотай заметил в отверстии люка какое-то движение. Он прицелился - и взвыл, как медведь, когда Дэйн отклонил ствол его ружья в сторону.

Из люка донесся смех. Поначалу тихий, он вскоре превратился в неудержимый хохот. Потом насмешливый голос крикнул

- Норотай! Ты собрался убивать собственных родичей?

Смеясь над нашим испугом, восемь душаков спустились по лестнице, неся тяжелый пулемет. Они ворвались на крышу, как лавина, сказали они нам. Каждая пара устремилась на заранее выбранную пулеметную позицию, а там пустила в ход сначала ножи, потом ружья. Охранники совершенно растерялись. Тех, кто не был убит сразу, оттеснили на середину крыши, и пулеметы достались душакам. Охранники схватились за револьверы и открыли огонь. Их расстреляли сначала из ружей, потом из пулеметов, разорвав в клочья. Когда бой кончился, душаки подошли к люку - и оказались на мушке у Норотая!

Норотай зло обругал своих людей за опасные шутки, но они продолжали настаивать на том, что наслаждались они не дольше, чем резали глотки охранникам. Оправдание было слабенькое, но Дэйн привлек внимание Норотая к работникам фабрики, которые сбились в кучку и стояли, подняв руки. Лица у них были белее их рабочих халатов. Очевидно, они думали, что настал конец света и что их убьют на месте.

Боялись они не зря - наши туркмены выглядели сущей бандой дьяволов и были в два раза опасней обитателей преисподней. Но сейчас они были возбуждены и счастливы, и им больше не хотелось убивать. Сначала мы решили осмотреться и узнать кое-что о фабрике, которую захватили.

Глава 11.

Эта небольшая фабричка в горах была удивительным местом. Она выглядела куда современней тех заводов, которые я видел в Тегеране и Стамбуле. С одной стороны стояли печи, от которых вдоль стен тянулись трубы. Другие трубы были подведены к сверкающему оборудованию. Там были точные приборы со шкалами, трубками, ретортами, горелками, мензурками и прочими штуками. Там были металлические коробки с каким-то белым гранулированным химикатом, который, по словам Дэйна, использовался в процессе получения героина. С другой стороны были устроены сушилки, странной формы сосуды и мензурки со спиртом для очистки опиума. Мы нашли лари, заполненные круглыми темными головками размером с большой кулак. Это был опиум, и по его цвету я опознал, что он происходил из Хорасана, Белуджистана, Афганистана и Турции. А в самом дальнем конце лаборатории мы нашли конечный продукт, героин, часть которого еще оставалась в плоских резиновых лотках, но большая часть была запакована в маленькие металлические контейнеры.

Все это было необыкновенно интересно, и мы обратились за разъяснениями к техникам. И тут перед нами возникло неожиданное препятствие - все они говорили на странном и непонятном языке. Это были невысокие кривоногие люди с широкими бесстрастными лицами и раскосыми глазами. Я задавал им вопросы на разных языках - и наконец обнаружил несколько слов на знакомом мне диалекте тухоло. Основываясь на своем открытии, я определил в этих людях западных монголов, из Улангома или Узун-Булака, а то и из самого Улан-Батора. Но кое-кто из туркменов со мной не согласился. Они сказали, что эти люди действительно монголы, но они явно олоты из пустыни Синкьянг, Другие настаивали на том, что это уйгуры с гор Каракорума, а третьи были уверены, что они с Кашгара. В ответ на все это рабочие отважно кивали, соглашаясь со всем, и непрерывно лопотали на своем неведомом языке.

Я продолжил расспрашивать их, пустив в ход все свои познания в тухоло. Но говорили они правду или врали, а казалось, что понимают они только отдельные слова. Я спросил у них, как мог, прибыли ли они из Улан-Батора. Они с готовностью закивали. То же самое они сделали в ответ на предположения, что они из Кашгара, Синкьянга и Каракорума. Наконец, выйдя из себя, я спросил, уж не из Нью-Йорка ли они приехали. Они согласились и с этим, причем непрерывно что-то втолковывали мне на своем наречии.

- Что вам удалось узнать? - спросил меня Дэйн.

- Я узнал, что эти люди прибыли отовсюду - какое место ни назови, они соглашаются, - угрюмо ответил я. - Они говорят на языке, которого не понимает никто, кроме них самих - если только они сами могут понять друг друга. По облику и речи они монголы. Но нельзя с уверенностью сказать, из Монголии они, Синкьянга, Китая или Тибета.

Хитай дернул меня за рукав и горячо зашептал на ухо. Я повернулся к Дэйну:

- Обычно идеи, возникающие у туркмен, бесполезны. Но Хитай, кажется, додумался до дельной мысли. Он считает, что наилучший способ получить от кого-нибудь информацию - это раскалить шомпол докрасна и прикладывать его к телу, пока допрашиваемый не заговорит на понятном языке.

- А если предположить, что допрашиваемый не знает ни одного из известных вам языков? - спросил Дэйн.

- Судя по опыту туркмен, - серьезно ответил я, - человек, подвергнутый такому допросу, обязательно найдет способ пообщаться.

Дэйн задумался, что меня удивило. Я ожидал, что он с порога отвергнет эту идею, потому что для серьезного допроса у американцев и англичан кишка тонка, хотя они невероятно усердны, когда дело касается уничтожения вещей. Но Дэйн идею допроса обдумал. Наконец он покачал головой.

- Мы не будем их пытать, - сказал он. - Собственно говоря, мы даже не будем больше задавать им вопросы.

- Сэр?

- Вы слышали, что я сказал, Ахмед. Меня не интересует, откуда они прибыли.

- Мистер Дэйн, вы в самом деле хотите узнать об этом заводе, кто им владеет, кто его построил...

- Нет, - сказал Дэйн. - Эта территория на стыке трех стран никому не принадлежит, здесь работают люди из четвертой страны - или вообще без гражданства. Это меня устраивает как нельзя лучше.

- Боюсь, что я не понимаю, сэр.

- А я уверен, что понимаете. Если эта нелегальная фабрика принадлежит русским, афганцам или иранцам, то я должен покинуть ее и послать официальную жалобу по дипломатическим каналам. Опять же, если рабочие скажут мне, что они жители Монголии, Китая или Тибета, приехавшие сюда с разрешения правительства, у меня не будет права держать их на мушке или убивать их пулеметчика. Теперь вы понимаете?

- Кажется, да.

- А сейчас мы обнаружили нелегальную фабрику неизвестно на чьей территории, на которой работают люди неизвестной национальности, да еще к тому же неизвестно, кому она принадлежит. И все ясно.

- Да, сэр, - сказал я, поражаясь его глубокому пониманию тонкостей международных отношений. - Мы уничтожаем эту фабрику, которая никому не принадлежит, и никто не может пожаловаться.

- Вот именно. Выведите этих рабочих из здания и приступайте.

Двое туркмен выгнали рабочих с фабрики, а шестеро других залезли на крышу и спустили вниз оставшиеся пулеметы. Остальные готовили фабрику к сожжению. Сделать это было легко, поскольку в цистернах тут хранилось изрядное количество спирта. Мы обрызгали им все вокруг и вышли из здания. Честь зажечь огонь Дэйн предоставил Норотаю.

Фабрика занялась ярким пламенем, и мы радостно закричали, когда огонь взметнулся в небо. Даже рабочие-монголы радовались этому зрелищу - для них оно означало всего лишь временную потерю работы. Туркмены знали, что они нанесли тяжелый удар по своим врагам. Дэйн знал, что он пресек источник местной торговли героином. Эта фабрика, по частям переправленная через горы, пустыню и степь, вполне возможно, никогда больше не будет восстановлена. А даже если и будет, то иранская полиция станет теперь приглядывать за окрестностями Имам-бабы.

И я тоже чувствовал глубокое удовлетворение от сделанного, потому что доллары Дэйна были, считай, уже у меня в кармане, и я мог подумать о новом доме для себя и своих родителей, о доме с садиком и виноградником, прохладными стенами и приличной обстановкой. Я смогу жениться на девушке из хорошей исфаганской семьи - древность моего рода и нынешнее богатство делали это вполне возможным. Моя жена будет смуглой, стройной и красивой, спокойной, хорошо воспитанной и бесконечно очаровательной. С ее приданым и моими деньгами мы сможем открыть дело, достойное моего нового положения. Очень похоже, что я смогу стать богатым, иметь много детей, снискать большое уважение в Исфагане...

Эти восхитительные мечтания прервал Хитай, который грубо дернул меня за рукав.

- Хватит мечтать, - сказал он. - Есть еще работа.

- Какая работа? - спросил я.

- Такая. Мы должны сейчас же уйти отсюда, перехватить алтаев в горах и устроить им засаду.

Я совершенно забыл об этой части плана. И, вспомнив, не испытывал особого энтузиазма. Тем не менее я напомнил о нем Дэйну.

- Я тоже не в восторге от этой идеи, - сказал он. - Но я хочу перехватить последний груз героина, прежде чем он покинет пределы этой страны. И еще я должен выяснить, как его вывозят из Ирана и доставляют в Соединенные Штаты.

- Но как вы сможете это выяснить? - спросил я.

- Придумаем, - пообещал Дэйн.

Это означало, что мое вознаграждение еще не упало в мой карман. Дэйн велел мне сказать туркменам, чтобы те готовились выступать, и привести к нему Норотая и Хитая.

Что и было сделано. Дэйн подробно выяснил, что они знают о том, куда девается героин с фабрики. Но они мало что могли ему сказать. В их задачу прежде входило встретить алтаев у Имам-бабы, принять героин и отдать его группе арабов в окрестностях Турбат-и-Шейха. Что эти арабы делали потом с героином, кому его передавали, кто вывозил его из Ирана и как его переправляли в Америку - этого туркмены не знали.

Пока приходилось довольствоваться этим, но мы надеялись узнать больше от алтаев.

Пожар еще бушевал, когда мы собрались уходить. Сначала туркмены хотели убить монгольских рабочих. Никакой особенной причины для этого у них не было - просто привычка. Но Дэйн их отговорил, сказав, что убивать беззащитных не по-мужски. И застыдил туркмен до такой степени, что они отпустили рабочих восвояси.

Мы направились в горы по той тропе, по которой десять часов назад ушли алтаи. В свете догорающего пожара нам было видно, как монголы о чем-то разговаривают, казалось, они не знают, что им делать. Я думаю, что, если бы они могли говорить на нашем языке, они присоединились бы к нам. Как бы то ни было, посовещавшись, они пошли на восток. Они вполне могли дойти до Афганистана. Но до ближайшего поселения им предстояла прогулка в сотню миль.

Нас тоже ожидал утомительный бросок. Туркмены забрали с собой все четыре пулемета с фабрики. Даже разобранные на части, которые раздали пятнадцати человекам, эти пулеметы были тяжелым грузом. Но туркмены сказали, что смогут продать их в Афганистане за пятьсот долларов каждый, и были полны решимости тащить их по крутым горным тропам.

Глава 12.

Мы превосходно провели время в горах. Туркмены шли с перекошенными от напряжения бледными лицами, сгибаясь под тяжестью дополнительного веса стволов, треног, жестянок с патронами и тому подобного. Но шли они быстро, и на рассвете мы остановились только для того, чтобы быстро перекусить, затем снова двинулись в путь. В середине дня мы сделали такую же короткую остановку, а после нее еще прибавили шагу.

Я поневоле восхищался этими туркменами. Это были великие хвастуны и крайне неотесанные люди, но, кроме того, они были выносливы и невероятно упорны и способны совершить марш-бросок в условиях, которые убили бы человека цивилизованного. Такие солдаты сделали бы честь любой стране, если бы какая-нибудь страна сумела найти цель, за которую они согласились бы сражаться.

В середине дня мы нашли следы алтаев, а еще часом позже обнаружили навоз их мулов, который был еще теплым. Они не могли оторваться от нас больше, чем на несколько миль, и мы выслали вперед дозор и назначили человека, чтобы высматривать снайперов. Без всякой команды душаки прекратили разговоры, и мы укутали свое снаряжение, чтобы не звенело.

Вернулся дозор уже в сумерках. Они заметили алтаев в полумиле впереди, насчитав сорок три человека, расположившихся лагерем прямо на тропе, кажется, нам удалось застать их врасплох, и теперь туркмены быстро двинулись вперед, чтобы напасть на них.

Спустились сумерки, когда мы заняли позицию для атаки. Алтаи были в пятидесяти ярдах от нас. Некоторые еще ели и болтали, другие уже легли спать. Мы молча подкрались поближе, пока лагерь не оказался в пределах досягаемости всех пятнадцати винтовок в руках душаков. Ни я, ни Дэйн не принимали активного участия в этом смертоубийстве. Это была свара сородичей, которая нас не касалась.

Все взгляды были прикованы теперь к Норотаю, который должен был дать сигнал к атаке. Душаки вскинули ружья к плечу. Хан поднял руку и, выдержав драматическую паузу, резко опустил ее. И тут же лагерь алтаев накрыло залпом, за которым последовал беглый огонь. Я видел, как пули взбивали фонтанчики пыли. Ответный огонь алтаев был недружным и редким. Застав врага врасплох, душаки были готовы перезарядить ружья.

В этот момент Дэйн схватил меня за плечо.

- Прикажи им развернуться и искать укрытия! - сказал он.

Я не мог понять, что его встревожило, но он тряхнул меня так яростно, что я передал его приказ Норотаю. Сначала хан оставил приказ без внимания, но тут до него дошло - как и до меня - что сопротивление алтаев слишком слабое и что легкость, с которой мы застали их врасплох, слишком подозрительна. Он медлил, Дэйн кричал на меня, а я кричал на Норотая.

Норотай отдал приказ, и вовремя. Как только душаки стали искать укрытия, сверху и сзади на нас обрушился огонь из пулеметов и ружей. И одновременно впереди стрельба стала более организованной и массированной.

Роя яму другим, мы сами ухитрились в нее ухнуть.

***

Мы с Дэйном бросились наземь. Кругом свистели пули, и мы укрылись за валуном. Но это было ненадежное укрытие. Мы снова привстали, и тут пуля ударила в камень в дюйме от моего лица, осыпав меня осколками. Один порезал мне лоб, и кровь залила мне глаза. Она текла так, что я не успевал вытирать ее. Я сделал пару шагов вслепую, уверенный в том, что пришел мой час. Тут Дэйн ухватил меня за руку и за ногу, и я ощутил, что лечу. Я заорал - мне показалось, что он сошел с ума и сбросил меня с обрыва.

На самом деле он почти забросил меня под прикрытие крутого горного склона. Он перевязал мне рану, и я увидел, что четверо наших душаков убиты, захваченные врасплох этим нападением. Другие одиннадцать смогли добраться до склона. Все мы залегли в ряд под обрывом, который прикрывал нас от огня сверху и защищал от алтаев спереди и сзади. Но эта безопасность была временной.

В этом положении мы могли отстреливаться только из двух стволов. Стрелять мог только тот, кто стоял первым в ряду, и тот, кто был последним, что они и делали. По приказу Норотая они вели беглый огонь, а остальные перезаряжали им оружие. Мы удерживали позицию, но не могли сменить ее, и вскоре решительная атака алтаев должна была сокрушить нас.

И тут в человека, замыкавшего наш строй, попали. Он рухнул на колени, получил еще одну пулю и упал, оказавшись за пределами укрытия. Его прикончили из пулемета. Его место занял другой. Тот, который находился во главе колонны, был защищен лучше, но пули рикошетом отлетали от скалы и свистели рядом с его головой. Такими темпами нас могли перестрелять одного за другим в течение часа.

- Что там с пулеметами? - спросил Дэйн.

Я перевел его вопрос. Норотай быстро огляделся и покачал головой.

Душаки побросали унесенные с фабрики пулеметы, когда по ним стали стрелять. Пулеметы лежали на земле, вне пределов досягаемости. Но даже если бы мы могли их достать, они бы нам не помогли. Это не было легкое ручное оружие, которое использовали алтаи. Это были тяжелые пулеметы, предназначенные для стрельбы со стационарных позиций. И однако они казались нашей единственной надеждой.

Некоторое время Норотай отказывался говорить о пулеметах. Он был слишком огорчен тем, что попал в ловушку, и тем, что приказал стрелять по свернутым тряпкам, которые выглядели как устроившиеся на ночлег люди. Но в конце концов он прекратил проклинать свою злую судьбу и занялся пулеметами.

Их невозможно было достать, но без них наше положение становилось безнадежным. Было темно, но алтаям, которые стреляли по всему, что движется, хватало и света звезд. Норотай шепнул что-то одному из своих людей, тот в ответ храбро кивнул головой. Затем он сказал что-то Хитаю, который пожал плечами и передал мне свою винтовку.

Он лег на землю и пополз к пулеметам. Наши стрелки еще яростней стали перестреливаться с алтаями, и под свист пуль Хитай пополз.

Он добрался до пулемета и медленно стал тянуть его за собой обратно к укрытию. Он едва отполз на три ярда, как алтаи стали стрелять по нему. Хитай вскочил на ноги, получил пулю, проковылял три шага по направлению к нам и упал. Душаки подхватили его, не дав упасть на открытом месте. Хитай был ранен в плечо, а еще ему задело бок. Раны не были серьезными, но из боя он выбыл.

Это нас напугало, и мы попросту жались к скале, как бессловесные животные, а кругом свистели пули алтаев. Сделать ничего было нельзя, потому что вражда у туркмен не знает пощады и милосердия. А эти четыре пулемета так и лежали у нас перед глазами, дразня своей недоступностью.

Дэйн, однако, не собирался пускать дело на самотек. Он долго смотрел на пулеметы, прикидывая расстояние до них. Потом сказал мне:

- Добудь мне веревку.

Я перевел это Норотаю, который вытянул из своего мешка черную веревку из конского волоса. Дэйн измерил ее рукой и сказал, что нужно еще. Однако больше веревки не было, поэтому Дэйн забрал у троих туркмен их кушаки из плотного шелка и связал вместе. Получилась веревка длиной футов в двадцать, и Дэйн проверил все узлы на прочность.

Затем он намотал веревку на руку. Я ждал, что он попробует набросить петлю на пулемет на манер техасских лассо. Но намерение его было совсем другим. Вместо этого он вручил мне один конец веревки, дождался усиления стрельбы и с душераздирающим воплем ринулся вперед.

Это застало нас всех врасплох, и некоторые бросились вперед помочь ему, но град пуль заставил нас отпрянуть обратно. Мы поняли, что он не убит и даже не ранен. Он упал менее чем в десяти футах от ближайшего пулемета. И теперь незаметно, дюйм за дюймом, придвигался к нему.

Все мы пытались догадаться, что он собирается делать, и молились за успех. Очень медленно Дэйн полз к пулемету, разматывая веревку. В ночной темноте не было видно, движется он или нет. Главной опасностью была случайная пуля. Алтаи, не видя подходящей цели, бесприцельно палили по трупам.

Минуты шли, и Дэйн дотянулся до ствола пулемета. Напрягая зрение, мы увидели, что он обмотал его веревкой и пополз дальше, к треноге. Я хотел крикнуть ему, чтобы он возвращался, но ствол сам по себе, без треноги и боеприпасов, ни на что не годен, и Дэйн это знал. Несколько мучительных минут - он добрался до треноги и зацепил ее. Затем он пополз дальше, на этот раз пытаясь добраться до цинки с патронами.

Но не успел он дотянуться до нее, как застрочил ручной пулемет, и трупы задергались под ударами пуль. Дэйн замер на месте, а мы в ужасе следили, как пули ложатся все ближе и ближе к нему. Тут со стороны алтаев раздался яростный вопль, и пулемет смолк. Дэйна так и не обнаружили, и вождь алтаев приказал своему пулеметчику не тратить понапрасну ценные боеприпасы на мертвых.

Дэйн снова пополз и добрался до цинки. Мы воспряли духом, но тут увидели, что длины веревки не хватает. Мы ждали, затаив дыхание, пока Дэйн подтягивал цинку дюйм за дюймом к тому месту, где ее можно будет крепко привязать. Теперь ему оставалось только вернуться под прикрытие скалы.

Он снова медленно пополз, нас разделяли уже всего десять футов. И тут алтаи заметили движение и открыли огонь. Дэйн, в отличие от Хитая, не стал вскакивать и бежать. Вместо того чтобы попытаться проскочить под огнем, он подполз к ближайшему трупу. Он закинул руки мертвеца себе на плечи, взвалил труп на спину и снова пополз к нам.

Теперь ружья и пулеметы стреляли по нему, обнаружив подходящую цель. От трупа летели клочья, и каждый раз при попадании Дэйн вздрагивал, как будто попали в него. Но он не останавливался, защищенный мертвецом. Наконец он добрался до укрытия, и мы втащили его в безопасное место.

Тело отпихнули на простреливаемое место, и алтаи разразились воплями, уверенные, что убили еще одного из нас. Дэйн стоял, закрыв глаза. Я подумал, что ему нехорошо, но он собрался, потер глаза и приказал как можно осторожнее тянуть пулемет.

Втроем мы ухватились за веревку и стали тянуть. Тяжелый ствол сдвинулся с места. За ним потянулась тренога, а потом и цинка с патронами. Нам не нужно было приказывать тянуть медленнее - в таком положении, да еще с таким тяжелым грузом, мы просто не могли иначе.

Мы тянули медленно, проклиная каждую пядь расстояния. Дважды ствол сам по себе зарывался в землю, как якорь, отказываясь двигаться дальше. Приходилось осторожно тянуть в другом направлении, высвобождая его.

Когда пулемет одолел уже половину пути, мы увидели, что один узел распускается - только сам дьявол мог бы связать веревку из конского волоса с шелком так, чтобы узел не скользил. Мы продолжали тянуть, и нам казалось, что мы слышим шорох, с которым шелк выскальзывает из волосяной петли. Мы проклинали Норотая за то, что у него не оказалось веревки достаточной длины, ругали Дэйна за то, что он не знает, как вязать прочные узлы. Но мы тянули, и узел распускался, пули алтаев свистели совсем рядом, и мы ждали, что вот-вот одна из них попадет в цель. Наконец мы вытянули и ухватили этот узел прежде, чем он распустился, а в следующий миг в наших руках оказался драгоценный пулеметный ствол, тренога и полная цинка патронов.

Мы возблагодарили за это Аллаха и поздравили Дэйна с успехом. Но радоваться было рано. Этот пулемет, разрешив одну проблему, поставил перед нами другую.

Для начала мы должны были его собрать, при этом прижимаясь к прикрывающей нас скале. Если кто отклонялся чуть дальше, он попадал под обстрел. Но наконец ствол был установлен на треноге, лента извлечена из цинки и заправлена куда следует. Но, даже собрав пулемет, мы еще не могли им воспользоваться. Поспешно составив план действий, мы из рук в руки передали пулемет первому в ряду.

Просто чудо, что во время этой операции никто из нас не был задет. Тяжелый пулемет, раскачивающийся на треноге, нужно было поднимать вдвоем. А подняв, передать дальше, не высовываясь. Но в конце концов мы справились и с этим, и пулемет оказался впереди.

Теперь мы сомкнулись так тесно, как только смогли, используя мертвые тела вместо мешков с песком для защиты. Пулемет был установлен и загрохотал.

Несколько долгих секунд пулеметчик поливал свинцом пространство перед собой, вынудив алтаев отойти. Они понимали, что мы собираемся сделать, но были не в состоянии нам помешать. Большая часть их отряда находилась позади нас, и душаки удерживали противника на расстоянии ружейным огнем. Впереди алтаи, отрезанные от своих товарищей, попадали на землю под градом пуль.

И тут Норотай отдал приказ об атаке. Два человека подхватили пулемет, третий схватил треногу, четвертый - ленты. Остальные прикрывали их, паля во все стороны из ружей и вопя, как стая демонов.

Мы не дали алтаям подняться. С пулеметом во главе отряда мы прорвали их ряды. Они дрогнули и пропустили нас, убираясь с дороги. Прорыв удался.

И тут предостерегающе закричал Азиз. Мы обернулись и увидели, что с тыла на нас надвигаются основные силы алтаев, рассчитывая застать нас врасплох.

Две минуты назад они бы в этом преуспели, но мы уже расчистили себе путь, и у нас было время развернуть пулемет. Из-под прикрытия скал мы поливали свинцом алтаев, едва они высовывались на открытое место - точно так же, как стреляли они в нас несколько раньше. Мы убили их с полдюжины, пока они не поняли, что засада не удалась, и не отступили в безопасное место.

На этом бой кончился. Погибли шесть душаков, в живых осталось девять, из которых трое были ранены. Вместе со мной и Дэйном нас было одиннадцать. Времени мы не теряли. Под покровом тьмы, волоча за собой пулемет, мы поспешили уйти по тропе. Одного человека мы оставили в арьергарде, чтобы он предупредил нас в случае, если алтаи нападут еще раз. Но алтаи, у которых было больше десятка убитых и еще столько же раненых, не были склонны соваться под наш пулемет. Раздалось только несколько ружейных выстрелов, и все смолкло.

Мы продолжали шагать, хотя шатались от усталости. К рассвету мы покинули высокогорье и были в безопасности от неожиданного нападения. Но Норотай заставил нас идти, пока мы не увидели впереди Имам-бабу. Тогда мы наконец остановились, разбили лагерь, перевязали раненых и оплакали мертвых.

Глава 13.

Туркмены не любят думать о поражениях, это их вгоняет в тоску. Поэтому вскоре наша провалившаяся засада в горах превратилась в стратегический ход, а наш отчаянный прорыв виделся уже проявлением прославленной хитрости и храбрости туркменов-душаков. Это все мне поведал на следующий день Хитай по пути к Имам-бабе. Тот факт, что они потеряли более трети своего отряда, померк в сиянии их самодовольства. И кроме того, напомнил Хитай, они уничтожили фабрику, которая была источником богатства алтаев, и теперь окажутся в Имам-бабе раньше, чем алтаи, и тем предотвратят дальнейшую передачу Белого Порошка по контрабандной цепочке.

Но, к сожалению, мы обнаружили, что последнее не соответствует истине. Горожане сказали нам, что группа человек в десять алтаев прошла через Имам-бабу накануне, задержавшись только для того, чтобы нанять лошадей. Они направились на юго-запад, к Турбат-и-Шейху.

Дэйн подробнее расспросил барышников, наградив их за правдивые ответы. Мы узнали, что эти алтаи были из той компании, которая приходила с гор раз в месяц или около того. Они были вооружены и несли небольшие набитые кожаные сумки.

Сопоставив это с информацией из других источников, мы вычислили, что их послали вперед, доверив груз героина. Они явно не знали о сражении в горах и делали свое дело как обычно. Они опередили нас на целый день, и у них были лошади. Тем не менее Дэйн решил нагнать их.

Мы поспешно принялись искать лошадей. Но подходящих не было, потому что туркмены забрали всех приличных жеребцов. В конце концов мы договорились об использовании древнего "Мерседеса", собственности одного местного землевладельца. Машина была под стать хозяину, узкоглазому маленькому человечку. Мы торговались за эту развалину битый час, и он стойко отказывался дать нам напрокат свою машину за любую цену. Он хотел ее продать. Совершенно справедливо рассудив, что мы очень спешим и машина нам очень нужна, он задрал цену весьма высоко и не торопился ее снижать. Еще через два часа я сбил цену наполовину, но Дэйн велел мне покупать, и я ее купил - за сумму, достаточную для того, чтобы свозить новый "Мерседес" на Северный полюс и обратно. Но последними смеялись все же мы, потому что Дэйн дал ему государственное обязательство вместо наличных, и старый прохиндей понял, что он может ждать своих денег от Тегерана до конца света.

Теперь мы были готовы выступать и попросили душаков сопровождать нас. Но Норотай сказал, что их дело с алтаями закончено и что маленький отряд, ушедший вперед, их не касается. Он и его люди спешили пересечь границу с Афганистаном и продать пулеметы, а еще, как я подозревал, они спешили увеличить расстояние между собой и оставшимися в горах тремя десятками алтаев.

Даже Хитай не пожелал идти с нами. Однако он сказал, что будет держать глаза и уши открытыми, и если что-нибудь узнает, то присоединится к нам. Так что Дэйн заплатил туркменам - деньгами, а не бумажками - и мы отправились в путь вдвоем, как в самом начале.

Мы покинули Имам-бабу и двинулись с хорошей скоростью по Хорасанским холмам. Я сидел за рулем и вскоре обнаружил, что наш "Мерседес" имеет пару незначительных дефектов - например, в нем не было тормозов. Я сумел справиться с этой трудностью, в нужное время снижая скорость и поворачивая и при этом управляясь с рычагами с искусством автогонщика. С зажиганием тоже не все было в порядке. Его приходилось долго терзать, пока вся машина не начинала трястись и дребезжать. При этом у машины был на удивление хороший акселератор, которым я и пользовался больше всего.

Пару раз Дэйн просил меня ехать помедленнее, но я объяснил, что справиться с недостатками этой машины можно только скоростью и быстрыми поворотами. Дэйн велел мне прекратить объяснения и смотреть на дорогу. Он хотел сам сесть за руль, но я отказался от этого, заявив, что хочу привыкнуть к автомобилю этой марки. После этого Дэйн умолк. Я подумал, что он недоволен, когда дорогу перекрыла телега, и мне пришлось вилять, как сумасшедшему, чтобы ее объехать. Но Дэйн не произнес ни слова. Он сидел рядом со мной, закрыв глаза, с видом полной покорности судьбе, что было очень необычно для американца.

В предместьях Турбата наш "Мерседес" потерял крышку радиатора и лишился охлаждения. Я сумел остановить автомобиль, переключившись на первую скорость, а затем протащившись вдоль какого-то сарая. Мы осмотрели машину и обнаружили, что, помимо всего прочего, коробка скоростей почти развалилась, а передние колеса вот-вот слетят.

Так окончилась наша поездка на автомобиле. Поскольку его можно было починить, Дэйн через полицию отослал его обратно прежнему владельцу вместе с платой за аренду. С его стороны это было очень великодушно, поскольку мы купили машину за настоящее правительственное обязательство.

Мы расспросили местных жителей и обнаружили, что отстаем от туркмен только на полдня. Они ушли меньше шести часов назад и направились на запад, к Султанабаду. Мы были уже рядом, но снова у нас не было средства передвижения.

Мы теряли драгоценное время в Турбат-и-Шейхе, споря с начальником полиции. Этот человек, не в пример начальнику полиции в Имам-бабе, не был склонен оказать нам помощь. Он с подозрением просмотрел наши документы и вообразил, что мы русские шпионы. Мы упрашивали этого нелепого служаку позвонить в Тегеран или Мешхед, но он отказывался, твердя, что его начальство ждет от него самостоятельных решений. Потом он разозлился, а мы сказали ему, что именно высокие чины из Тегерана с ним сделают, когда узнают о том, как он с нами обошелся. Угроза, очевидно, дошла до его крохотных мозгов сквозь кость и жир, потому что в конце концов он стал звонить в Тегеран.

Пока он дозвонился, прошел еще час - он тряс свой телефон, рычал в него приказы и угрозы, его соединили не с тем отделом, потом соединили с тем, но связь прервалась, и наконец он таки дозвонился.

Должно быть, инструкции из Тегерана были получены весьма выразительные, поскольку начальник полиции стал рьяно нам помогать. Он предложил нам свою собственную машину, но с первого взгляда было видно, что она не намного переживет несчастный "Мерседес". Это был тупик, потому что в Турбате не было другого транспорта, кроме нескольких мелких ишаков. Я начал уже терять надежду, но вдруг проблема решилась сама собой.

С востока подкатил огромный новенький дизельный грузовик. Начальник полиции приказал ему остановиться, и мы узнали, что грузовик принадлежит шведской строительной компании, которая строит дамбу на реке Кашаф.

- В чем дело? - спросил водитель. Это был высокий костлявый светловолосый швед, и говорил он по-немецки.

- Превосходная машина! - воскликнул начальник полиции. - Господа, она вас устроит?

- Какого черта? - воскликнул швед по-французски.

- Вполне устроит, - ответил Дэйн.

- Тогда возьмите ее вместе с моими наилучшими пожеланиями, - сказал начальник полиции, низко поклонившись.

- В чем дело? - взревел швед по-испански. - Что вам нужно?

Дэйн по-французски объяснил ему, в чем дело. Швед ударил кулаком по сверкающему красному борту своего грузовика и заявил, что он гражданский служащий, который работает на правительственный проект под эгидой нейтральной страны, и он не позволит нам забрать его машину.

Когда я это перевел, начальник полиции достал из-за пояса громадный автоматический пистолет и стал им бешено размахивать. Швед нахмурился и схватил огромный гаечный ключ. Начальник полиции отскочил, выкрикивая приказы, и ради пущей безопасности еще резвее замахал своим пистолетом.

Я успокаивал его, пока Дэйн объяснялся со шведом. Видимо, его объяснения вполне удовлетворили шведа, потому что он отложил свой ключ, подумал, покусывая губу, а потом заявил, что это забавное дело. Он попросил Дэйна объяснить все это его компании, и Дэйн пообещал. Мы забрались в кабину, попрощались с начальником и покатили по дороге на Султанабад.

***

Костлявый швед оказался непререкаемым владыкой своей огромной машины, что было нелишним на извилистой дороге в Султанабад. Дорога извивалась и вилась, как умирающая змея, обвивалась вокруг отвесных скал, тянулась вдоль глубоких ущелий, потом круто карабкалась на откосы и спускалась по сухим речным руслам. Изредка по краям дороги попадались кусты, борющиеся за существование, а разок мы увидели ферму - расположенную там исходя скорее из необоснованного оптимизма, чем из здравого смысла - медленно умирающую под яростным солнцем. Мы были на краю Дешт-и-Кавир, большой северной солончаковой пустыни. Кроме редкой травы и ящериц, выжить здесь не мог никто, и на протяжении еще сотни миль мы вообще ничего и никого не встретили.

Наш водитель, которого звали Хансен, был серьезным человеком, постоянно имевшим вид хмурый и озабоченный, как, впрочем, и подобает человеку, занятому важным делом. Его мрачные голубые глаза и выпяченная нижняя губа показывали, что он не занимается всякой чепухой, он был на стороне здравого смысла, противником всяческих романтических глупостей. Однако он сам находился далеко от своей родины, сидел за баранкой грузовика в Дешт-и-Кавир. Он был европейцем того типа, который я часто встречал в Азии - смущенный романтик.

Я уверен, что такие люди, как Хансен, оставляют свою скучную родину под влиянием некоего неосознанного побуждения - ради жизни под синим небом и горячим солнцем среди смуглого или чернокожего народа. И все было бы прекрасно, но многие из этих людей, выросшие в атмосфере буржуазной морали, голого утилитаризма и здравого смысла, не могут принять ужасающей простоты своих желаний. Поэтому они скрывают свои мечты от мира и от самих себя. Они говорят о высоком заработке, потому что этот довод неоспорим, и мирятся с грязью азиатских городов, плохой пищей и скукой. Они расскажут вам, как хорошо будет вернуться ДОМОЙ. Но, конечно, смущенные романтики вроде Хансена никогда не возвращаются ДОМОЙ. Они под тем или другим предлогом продолжают свои скитания по залитому солнцем театру своей мечты.

Во всяком случае, такая у меня теория. Поведение Хансена, кажется, подтверждало ее, потому что он сначала захотел присоединиться к нам, а потом стал думать о нашем деле вообще.

Он спросил о нашей работе, но Дэйн сказал ему только то, что мы ведем совместное с иранским правительством расследование. Дальнейшие расспросы ничего не прояснили, и Хансен остался явно недоволен этим. Поскольку его командировали в эту поездку, он хотел ясности. А так как ответы Дэйна были слишком туманны, он начал изобретать собственные объяснения.

- Ну ладно, - сказал он. - Это все достаточно очевидно. Вы из ЦРУ, верно?

- Нет, - сказал Дэйн. - Я не имею к ним никакого отношения.

- Это вы так говорите, - возразил Хансен. - Секретность прежде всего, верно? Но где секретность, там, сразу видно, есть что прятать.

- Правда?

- Ну конечно! Я полагаю, что ваше дело как-то связано с Россией. Вы в ЦРУ всегда занимаетесь Россией. Вероятно, вы хотите разузнать о ракетах в Центральной Азии или поднять восстание в Туркменской Республике. Я угадал?

- Нет, - ответил Дэйн.

- Уверен, что угадал. Может, вам это неизвестно, но вообще-то в мире не приветствуют такую провокационную деятельность. Этот "У-2", десант на Кубу... Когда вы прекратите это безобразие? Вы нас всех втянете в ядерную войну. И кто тогда будет победителем? Нет, вы мне скажите - кто?

Дэйн тяжко вздохнул. Швед сказал:

- Пожалуйста, не поймите меня неправильно. Я хотя и человек западной культуры, но с Россией мне делить нечего. Это понятно или как?

- Да, - сказал Дэйн.

- Так почему вы продолжаете придерживаться этой опасной тактики?

Дэйн закрыл глаза, потом открыл их и обронил:

- Политика.

- Политика?

- Конечно, - произнес Дэйн подозрительно мягко. - Учитывая сложившуюся политическую ситуацию, я не вижу, как мы можем действовать иначе. Единственная наша надежда - что результаты будут стоить риска.

- Так вы все-таки из ЦРУ! - торжествующе воскликнул Хансен. - И вы здесь для того, чтобы шпионить и подстрекать!

- Только не в Иране, - твердо заявил Дэйн.

- Конечно же не в Иране. Но вот в Туркменской Республике...

- Там готова почва для революции, - сказал Дэйн.

- Правда?

- Да это известно всякому мало-мальски информированному человеку. Я не выдам тайны, напомнив вам о восстании, которое месяц назад произошло в Таджикской Республике. Может быть, вы читали о нем в газетах. Менее известны, но отмечены в заслуживающих доверия международных журналах волнение в Синкьянге и неурожай в Киргизской Республике. Припомните еще о беспорядках в Западной Гоби, которые вызвало Монгольское Народное Движение за Независимость, а также о кочевниках-тюрках в горах Тянь-Шаня. И что мы имеем, учитывая все это?

- И что же?

- Превосходную возможность поднять мятеж по всей Центральной Азии, - важно проронил Дэйн.

Хансен нахмурился и закусил губу.

- Мятеж... Но это может вызвать всеобщее термоядерное побоище.

- Ну, мы так не думаем, - утешил его Дэйн.

- Но вы не можете быть полностью в этом уверены!

- Не разбив яиц, омлета не сделать, - с нездоровым смешком проговорил Дэйн. - Кроме того, если усиление военной напряженности окажется неизбежным, мы всегда сможем предложить русским несколько концессий.

- И какие же концессии вы можете им предложить? - спросил Хансен.

- Ну, я не вправе вам это открыть, - ответил Дэйн. - Это государственная тайна, вы же знаете. Но я полагаю, что вы читали Клаузевица.

- Нет. А что он написал?

Дэйн хихикнул и пояснил:

- Клаузевиц определил нейтральную страну как ту, которую можно отдать врагу без смущения.

- Это ужасно! - возмутился Хансен. - Но я полагаю, что вашим союзникам есть что сказать насчет этого.

- Полагаю, что так. Если мы им позволим.

Настало молчание. Потом швед изрек:

- Я не могу поверить, что вы настолько циничны. Заставить замолчать ваших союзников...

- Союзник, - сказал Дэйн, - это солдат на линии огня. Его достоинство в том, что им можно пожертвовать. Ну, как бы там ни было, а через несколько лет нам уже не понадобятся нынешние союзники.

- Почему же?

- Этого я вам сказать не могу. Я только напомню вам о том, что подтвержден факт существования разумной жизни на Марсе.

Хансен открыл рот. Потом он осознал, что над ним издеваются, и разразился потоком ругани. Выплеснув таким образом ярость, он некоторое время вел машину в угрюмом молчании. Наконец он с усмешкой сказал Дэйну, что это был отличный розыгрыш. В таком веселом расположении духа мы и въехали в Султанабад и обнаружили, что наконец-то догнали алтаев.

Глава 14.

Они расположились отдохнуть в лучшей кофейне Султанабада - пятеро беззаботных желтолицых туркмен. Перед ними горкой возвышалась жареная, с приправами говядина, дорогая городская роскошь. Седельных сумок при них не было, и они только посмеялись, когда мы спросили у них насчет Белого Порошка.

По счастью, нам на помощь пришли горожане, которые не питали любви к заносчивым туркменам. Они рассказали, что алтаи продали свои седельные сумки за серебро где-то на окраине города. Покупатели были арабами, их было пятеро - высокие, вооруженные ружьями и револьверами.

Единого мнения насчет того, что же это были за арабы, не было. Одни говорили, что они откуда-то из южного Ирана, другие настаивали, что из Ирака, а кто-то утверждал, что это были саудовцы. Но все единогласно заверяли нас, что у их джипа были специальные шины для езды по пустыне и дополнительные баки для воды и газолина. Они приехали предыдущей ночью на прекрасном новеньком джипе из Турбат-и-Хайдари или еще откуда-то с севера. Здесь они получили седельные сумки и поехали на юг, к Таббасу, что в пустыне Дешт-и-Кавир.

Мы проследили еще один участок переправки героина. Он начинался в горах Копетдага и извивался по всему Хорасану. Теперь мы знали, что он ведет на юго-запад через Дешт-и-Кавир. Это было важное открытие, но оно не доставило мне удовольствия. Я ожидал, что контрабандисты направятся на юг в Белуджистан или на запад через горы Эльбурс. То, что они выбрали дорогу через пустыню, грозило осложнениями.

Дэйн хотел сразу же пуститься им вслед, но Хансен отказался ехать дальше. Он боялся за свой грузовик в предстоящем тяжелом пути.

Дэйн обратился ко мне:

- Ахмед, что скажете вы? Сможет ли этот грузовик пройти там?

- Полагаю, слабая вероятность имеется, - ответил я. - Но я не думаю, что мы должны так рисковать.

- А что же нам делать?

- Ехать в Мешхед и лететь на самолете в Йезд, где у нас появится шанс перехватить арабов.

- А как мы узнаем, в Йезд ли они поедут? - спросил Дэйн.

- Никак. Они могут свернуть на юг. Но в Йезде вероятность успеха больше.

- Это не очень хорошо, - сказал Дэйн. - Мы отстали от них всего на шесть часов, мы знаем, по какой дороге они едут, и у нас отличная машина. Лучше всего последовать за ними.

Я покачал головой.

- Извините, мистер Дэйн, но я не собираюсь идти в пустыню. Вы не знаете, что это такое, а я знаю, и у меня есть такое простое желание - остаться в живых.

Он думал, что я преувеличиваю, когда я сказал ему, что арабы поехали в самое сердце самой страшной пустыни мира. Но я говорил чистую правду и пытался заставить Дэйна понять это.

Дорога, по которой они поехали, идет по южному краю пустыни Дешт-и-Кавир, где та переходит в Дешт-и-Лут. В древние времена это был караванный путь, но такой, которого по возможности избегают. Это был кратчайший путь от Персидского залива до Тартарской возвышенности, но лишь один из десяти выживал в буранах, зыбучих песках, обвалах и прочих прелестях этого маршрута.

Это самая страшная пустыня в мире. В Сахаре и Гоби есть оазисы, но в пустынных просторах Центрального Ирана нет ни единого источника воды, кроме как в Таббасе. В других пустынях есть животные и растения - но в солончаковых пустынях Ирана не может существовать ничто живое, даже ящерицы или песчаные блохи. Трава и кактусы умирают, стервятники получают солнечные удары, и даже скорпионы издыхают на перегретых камнях.

Пересекать эту пустыню я не хотел.

Дэйн со мной не спорил, но сказал, что пятеро арабов поехали через Дешт-и-Кавир на джипе, и, кажется, для них это обычное дело.

- Путь через Дешт-и-Кавир никогда не был обычным делом, - возразил я. - Действительно, в наши дни есть машины, которые способны пересечь эту пустыню. Но они специально оборудованы, в отличие от нашего грузовика. И даже со всем этим оборудованием не все они добираются до конца пути.

Хансен, изучавший карту, поднял голову и высказал свое мнение:

- Дорога до Таббаса местами даже и не дорога. А за Таббасом местность еще хуже. Если где-нибудь грузовик сломается, нас ждет верная смерть. Мистер Дэйн, в этом путешествии нет смысла.

- Понимаю, - сказал Дэйн и несколько секунд изучающе смотрел на нас. Затем он велел мне добыть достаточное количество дизельного топлива, воды и провизии для путешествия через пустыню в Йезд. Я выполнил его приказание.

Хансен, раскрыв рот, смотрел, как все это грузят в его машину. Потом он издал невнятный вопль и схватил одного из грузчиков за руку.

Дэйн шагнул вперед и отвел Хансена с дороги.

- Что вы, по-вашему, делаете? - спросил Хансен.

- Загружаю вашу машину, - ответил Дэйн.

Хансен от души выругался - должно быть, по-шведски. Потом сказал:

- Я требую, чтобы вы прекратили это. Я не еду в Таббас.

- Я знаю, - сказал Дэйн. - Я беру ваш грузовик в долг.

Ответ Хансена был несоразмерен силе его гнева. Он начал с ругательств, а закончил тем, что обвинил Дэйна в открытом грабеже.

- Я ничего не краду, мистер Хансен, - ответствовал Дэйн. - Я преследую группу преступников, и ваш грузовик - единственное подходящее транспортное средство в радиусе пятидесяти миль. Вы и ваша компания получите полную компенсацию за потерю времени и за любое повреждение, которое может получить грузовик.

Хансен недоверчиво фыркнул.

- Преступники! Что это за преступники, что ради них нужно устраивать такую самоубийственную гонку?

- Они везут чистого героина на несколько миллионов долларов, - ответил Дэйн.

- Предназначенного для Соединенных Штатов?

- Да.

- Но как собираются они протащить его через границу?

- Вот это я и пытаюсь выяснить, - сказал Дэйн.

- Понятно. Я думал, что вы занимаетесь какими-то шпионскими глупостями... Ладно. Вы когда-нибудь водили большой дизельный грузовик?

- Нет. Честно говоря, я надеялся, что вы покажете мне, как это делается.

Хансен рассмеялся.

- Показать вам, как что действует? А кто покажет вам, как управиться с машиной на крутом повороте? Да вы хоть знаете, как менять шины на грузовике вроде этого?

- Найду способ.

- Вы себя убьете.

- Я так не думаю.

- А я думаю, - сказал Хансен. - Вы сломаете грузовик, и ваша смерть будет на моей совести. Моя компания спросит, почему я отпустил вас одного. После вашей смерти они станут очень законопослушными. Извините, мистер Дэйн, я не могу позволить новичку сесть за руль своего грузовика.

- У вас нет выбора.

- А, да заткнитесь же! - раздраженно оборвал его Хансен. - Я говорю, что сам поведу машину. Вы, цэрэушники, может, и знаете все на свете о невидимых чернилах, но перед машиной совершенно беспомощны.

Дэйн поблагодарил его, и Хансен тут же пошел проверять шины. Я так и думал. Здравый смысл Хансена был не более чем маска, которую он носил для всего мира - сердце его было полно европейского романтизма. Сначала он пытался действовать рационально, но я знал, что ничто в мире не удержит его от того, чтобы присоединиться к Дэйну и мчаться через пустыню следом за бандой головорезов.

Повернувшись ко мне, Дэйн сказал:

- Ахмед, спасибо вам за помощь. Как только смогу, я перешлю вам ваше вознаграждение.

- Спасибо, - горько проронил я. Я смотрел, как Хансен укрепляет дополнительные баки с горючим. Должно быть, ему было трудно удержать на лице усмешку.

Наконец грузовик был готов, и Дэйн с Хансеном забрались в кабину. Хансен завел мотор и взялся за рычаги. Тут я шагнул вперед, открыл дверь и забрался тоже.

- Рад, что вы переменили свое решение, - сказал Дэйн.

- Так же, как мистер Хансен, - отозвался я. - Я тоже не хочу принимать участия в убийстве. Вы не проживете в пустыне и дня, если с вами не будет опытного человека. Кроме того, я хочу быть уверен в том, что получу свое вознаграждение и премиальные.

Мы выехали из города и покатили по плоской каменистой границе Дешт-и-Кавир. Цивилизация осталась за спиной, впереди лежал выжженный солнцем пустынный пейзаж. Я твердил себе, что я дурак и что мои спутники сумасшедшие. Потом я решил, что не буду об этом думать. Я выказал себя таким же сумасшедшим, как Дэйн или Хансен. Делать было нечего, только ждать и гадать, какие плоды принесет это безумие.

Глава 15.

Мы ехали вдоль каменистой равнины, ограниченной гранитными скалами. Солнце жарило с сумасшедшей силой, превращая кабину в раскаленную докрасна клетку. Я не мог ни положить руку на край окна, ни даже прислониться к дверце. Дуновение воздуха от нашего движения не приносило ни малейшего облегчения. Он был раскаленным и душным. И в довершение всех несчастий, двигатель грузовика тоже перегревался, обжигая нам ноги. Я чувствовал себя примерно так же, как медленно поджариваемый на углях кусок мяса. Я даже не мог вспотеть, потому что воздух был невероятно сухим.

После трех часов этой пытки мы остановились проверить шины и размять ноги. Кругом не было ни пятнышка тени, кроме как от нашего грузовика. Мы несколько минут передохнули в этой тени, потом загрузились обратно.

Все попытки разговора обрывались сами собой, потому что тут же начинало болеть горло. Мы сидели каждый сам по себе, страдая от жары и глядя на пустыню. В мертвом небе не было заметно ни малейшего движения, по земле не пробежало ни одно живое существо. Двигался только грузовик, да еще далеко впереди низкие серые горы дрожали в потоках раскаленного воздуха. В этом преддверии ада способностью движения обладали только грузовик да горы.

К закату мы одолели треть пути до Таббаса. Мы остановились на ночь, потому что продолжать движение после наступления темноты было опасно. Впереди лежали плохие места - сначала горы, потом трясина, потом песчаная и каменистая пустыня, а потом снова горы. И мы не могли не принимать в расчет вероятности того, что арабы каким-то образом обнаружили, что их преследуют, и уже выбирают лучшее место для засады.

Мы наскоро перекусили и легли спать. Избавление от солнечного жара было столь приятно, что я заснул мгновенно. Но через час я проснулся. После заката поднялся холодный резкий ветер, и температура стала падать. Дрожа, наполовину больной от слабости, я завернулся в два одеяла. Ветер пробирался сквозь них, как нож, и вонзал прямо в лицо песок и гранитную крошку. Я развернулся лицом на подветренную сторону, и ветер стал морозить мне ноги и спину. Ругаясь, я свернулся по-собачьи и попытался урвать несколько часов сна.

Настал рассвет. Ветер утих, и нам выпало полчаса блаженного отдыха. Но тут встало солнце, огромное и ослепительно белое на белом небе, и вскоре пустыня снова превратилась в дьявольскую сковороду. Мы упаковали вещи и снова забрались в кабину.

***

Через час мы были уже в горах. Дорога, по которой мы ехали, дорогой не была - это было всего лишь обозначение места, где некогда могла проходить дорога. Совершенно непреодолимая зимой, она шла по сухим руслам рек и естественным долинам. Валуны были отброшены в сторону, взрывами расчистили что-то вроде козьих троп. Так была проложена великая пустынная дорога через Иран от Юмина до Йезда, за которую строителям заплатили миллионы. Я тешил себя мыслью, что их заставили потом проехать по своему творению.

Хансен гнал по сухим руслам так, как будто это было бетонированное шоссе. Казалось, он решил доказать самоубийственность нашего путешествия и показать нам, что никто, кроме него самого, не смог бы управлять этой машиной на столь коварной дороге. Он напоминал лягушку на вертеле - крутя руль, он растопыривал руки и ноги, наклонялся вперед и назад, давил на акселератор и налегал на тормоза. Я готов был поклясться, что в его глазах горел огонь, как у дервиша, когда он исполнял этот ритуал управления машиной. Мы с Дэйном вынуждены были хвататься за потолок, борта и все, что попадалось под руку, чтобы удержаться на месте, когда грузовик кренился на очередном крутом повороте. Прямо на наших глазах глубокое русло реки сменялось обрывом. Далеко внизу была видна изъеденная поверхность пустыни, ожидающая нашего падения. Хансен давил на рычаги изо всех сил, потом проклятый обрыв сужался, и мы скребли бортом по скале, а колеса скрежетали по другому краю. Был момент, когда мы должны были опрокинуться, но потом расщелина снова сделалась шире и внезапно перешла в очередное русло. Хансен, с довольной усмешкой на лице, напевал песенку, прославляющую его умную машину. Для меня же это было подтверждением того безумия, которое вовлекло его в это приключение.

Все утро мы мчались с невероятной скоростью и были уверены в том, что в любой момент должны настигнуть арабов в их джипе. Но в обозримом пространстве не было ничего, хотя время от времени мы видели свежие следы шин или масляные пятна. К полудню мы снова были на поверхности пустыни и остановились, чтобы поесть и размять свои несчастные кости. Потом я два часа вел грузовик по камням, пока мы снова не въехали в горы.

Хансен занял свое место и с новыми силами бросился в атаку. Русла и овраги были куда уже, чем прежде, если такое вообще возможно. Хансен бросался на них, словно обезумевший бык. Рев мотора и скрежет шин оглушали, но вдруг я услышал низкий звук и выглянул в окно, чтобы посмотреть, что там такое.

Кровь застыла в моих жилах. Высоко над нами вершина скалы, гигантский валун, казалось, висит в воздухе. Он медленно повернулся, ударился о склон, взмыл в воздух, ударился снова и обрушился вниз вместе с частью склона.

- Обвал! - заорал я.

Основная часть обвала была уже почти перед нами, ее пыльные выступы тянулись к нам. Мне показалось, что наше спасение в том, чтобы Хансен изо всех сил затормозил.

Но у Хансена было другое намерение. Он взглянул на катящуюся лавину, вцепился в рулевое колесо и вдавил акселератор в пол.

Его стратегия была бы вполне оправданна на настоящей дороге, но в горах Дешт-и-Кавир это было самоубийством. Потому что по крыше кабины застучали камни, а дорога впереди исчезла в облаке пыли.

Глава 16.

Секундой позже мы влетели в пыльное облако, и судьба наша в этот миг казалась вполне определенной. Камни колотили по крыше, а сверху катился грохот обвала. Шел ли он прямо на нас, был впереди или сзади? Это не имело значения, потому что не похоже было, что мы доживем до того момента, как нас засыплет. Первой нашей заботой была дорога, этот серпантин с обрывом слева. На скорости в сорок или пятьдесят миль в час казалось, что мы в любой момент можем сослепу соскользнуть с него.

Но тут Хансен меня поразил.

- Берегите пальцы! - крикнул он с неуместной развязностью.

Затем он рванул руль вправо. Крыло проскрежетало по скале, и я подумал, что Хансен и впрямь сошел с ума. Но тут я увидел в его маневре смысл. Хансен удерживал контакт машины со скалой. Осторожно маневрируя, он прижал весь правый борт грузовика к скале. Металл скрежетал и визжал, перекрывая грохот обвала. Грузовик трясся и скрежетал, выступ скалы сорвал фару и зеркало, половину крыла стесало напрочь, и переднее колесо, кажется, зашаталось. Хансен не обращал на это внимания, он был целиком поглощен управлением.

Он держал скорость и мягко поворачивал руль туда-сюда, Удерживая контакт со скалой. Грузовик слепо продирался через облако пыли, имея слева обрыв, а справа - стон раздираемого металла, единственный путеводный знак. Мы с Дэйном к этому времени были уже на полу. Осколки скалы летели в наше окно, как шрапнель, а один камень размером с голову ядром проломился через ветровое стекло.

Затем вдруг наш сумасшедший полет закончился, и мы вырвались на свет. Хансен снизил скорость, и мы с Дэйном поднялись на сиденья. Мы вспомнили об обвале и вытянули шеи, чтобы рассмотреть его. Он был далеко позади - огромный кусок скалы практически перекрыл дорогу.

- Взгляните-ка туда, - сказал мне Дэйн. Я посмотрел и увидел на склоне горы четыре или пять человек рядом с джипом. Я услышал звук выстрелов и подумал, что это, должно быть, выхлоп мотора джипа. Тут вдоль борта грузовика засвистели пули, и я понял, что арабы обстреливают нас из автоматов.

Хансен не нуждался в инструкциях. Он рванул с места в карьер. Крошечные фигурки на горе прекратили стрельбу и побежали к своему джипу. Мы с Дэйном сразу поняли, в чем дело.

Арабы то ли обнаружили, что их преследуют, толи просто оглядывались назад ради пущей безопасности. Они загнали свой верткий джип на склон горы, выбрали удобное место и заложили заряд динамита. Когда мы показались внизу, они взорвали заряд, рассчитывая похоронить нас под обвалом или хотя бы перекрыть нам дорогу.

Но они не приняли во внимание дурацкую отвагу Хансена - и мы не угодили в их ловушку. Если нам будет хоть сколько-нибудь сопутствовать удача, мы сможем теперь нагнать их, блокируя единственную дорогу через пустыню и вынуждая их удирать от нас.

Преимущества и недостатки этого положения были нам еще не вполне ясны, но мы не могли дать арабам оторваться от нас, пока не перевалим через горы. Дэйн понуждал Хансена гнать со всей возможной скоростью, и Хансен подчинялся ему с нездоровым рвением.

Арабы развернули свой джип. Они гнали по склону горы к тому месту, где они могли спуститься на дорогу. Они были в тысяче футов над нами. Мы отставали от их более быстрой машины, хотя Хансен впечатал акселератор в пол.

Они продолжали увеличивать разрыв, и их джип петлял по склону, как заяц. Хансен оскалился и изо всех сил вцепился в рулевое колесо. Дэйн схватил винтовку и пытался прицелиться при этой бешеной тряске. Арабы сражались за свою жизнь, когда их джип одолевал склон невероятными прыжками.

Они были довольно далеко впереди, но тут им пришлось включить тормоза, чтобы не свалиться с обрыва, когда они достигли дороги. Джип скользил, и водитель поворачивал направо и налево, пытаясь сбавить скорость. Они сумели выехать на дорогу перед нами, но последние футов двадцать буквально пролетели по воздуху. Джип приземлился соответствующим образом, и его передние шины лопнули. Водитель сумел удержаться на дороге. Он отвернул от края обрыва в последний момент и остановился на самом краю. В следующий момент мы были уже рядом. Арабы заехали в канаву, и Хансену пришлось прижаться к краю обрыва, чтобы проехать мимо их джипа. Клянусь, я прямо-таки чуял, как колеса нашей машины поворачиваются в воздухе. И тут мы миновали их.

Хансен провел грузовик еще на пять сотен ярдов и там остановился. Руки у него дрожали, да и цвет лица у него был изжелта-серый. Он выбрался из кабины и обошел грузовик, пиная покрышки и что-то бормоча про себя. Он долго разглядывал полученные повреждения, озабоченно хмурясь, как будто пытался вспомнить, где и как они были получены. Пятнадцать минут назад это была сверкающая современная машина - теперь она выглядела грудой хлама. Ветровое стекло разбито, передняя часть решетки радиатора и фара снесены. Больше всего пострадал правый борт - поверхность была пропорота по всей его длине. Сзади красовались следы пуль, а какой-то булыжник из обвала промял точно посередине один из баков, отчего бак стал похож на верблюда.

Мы собрались на военный совет, чтобы обсудить ситуацию и выбрать наилучший способ действий. Хансен заявил, что грузовик еще пригоден к службе и что шины держатся куда лучше, чем он ожидал, Но, вздохнув, добавил, что неизвестно, сколько еще выдержит машина. Все это он произнес обиженным тоном, как будто мы с Дэйном были неопытными водителями, повредившими его прекрасный грузовик. Бедный Хансен никогда не был в состоянии твердо решить, кто же он - благородный искатель приключений или добропорядочный обыватель.

Арабы были на время лишены средства передвижения. Но, как только они сменят шины, они нас догонят. Они имели преимущество в скорости и маневренности, а также в огневой мощи. Мы, возможно, могли бы сдерживать их в горах, но что случится потом, было легко представить. Для того чтобы не позволить им подъехать близко и стрелять по покрышкам, мы должны были посадить на крыше наблюдателя.

Я видел, к чему ведет эта идея, и изо всех сил ей воспротивился. На крыше грузовика нет никакого укрытия, сказал я, и на такой дороге на ней совершенно невозможно удержаться. Тот, кто займет позицию стрелка, не продержится там и десяти минут.

Дэйн со мной не согласился. Он показал на карниз, шедший вдоль всей крыши, и на поднятую крышку люка в задней части. Можно уцепиться за карниз и спрятаться за люком, сказал он.

- Только не на повороте, - возразил я.

- Моя смена первая, - сказал Дэйн. - Через час смените меня.

Я не мог отказаться. У нас не было времени, чтобы расходовать его впустую, потому что арабы, вероятно, уже были почти готовы продолжать путь. Мы с Хансеном сели в кабину, а Дэйн залез на крышу. У него была винтовка и портупея с боеприпасами через плечо. Хансен посмотрел на разбитое ветровое стекло и покачал головой. Затем он тронул машину. Вскоре мы набрали приличную скорость.

Глава 17.

К концу дня мы доехали до Таббаса, жалкого оазиса посреди Дешт-и-Кавир. Мы пополнили свои запасы воды, купили еды - уж какая нашлась у полусотни здешних обитателей, и поехали дальше. Впереди лежала худшая пустыня, а где-то позади болтался джип, полный злых вооруженных арабов.

Мы ехали по ровной местности под полной луной всю ночь. Я сменил Дэйна на его посту. На рассвете он снова занял это место. Арабы не показывались, и я начал думать, что с их джипом что-то случилось.

Но они появились незадолго до полудня и полчаса ехали за нами, явно высматривая и вырабатывая тактику.

Когда они начали действовать, это было стремительно и неожиданно. Частично скрытый плотными клубами пыли, джип рванулся на нас кавалерийской атакой. Дэйн стрелял с крыши, я - высунувшись из окна. Они палили в нас из автоматов. Я слышал, как колотят пули по заду машины, а один раз пуля врезалась в дверцу с моей стороны. Затем Дэйн влепил пулю им в ветровое стекло и еще две - в решетку радиатора, промахнувшись по колесам. Джип немедленно отстал. Еще дважды арабы пытались обогнать нас, и оба раза мы их отгоняли. По огневой мощи они нас превосходили, но палили неорганизованно и бестолково. Кроме того, передняя часть их джипа была весьма уязвима. Сзади нашего грузовика нечего было выводить из строя - разве что прострелить шины или убить стрелка, а это были непростые мишени. Дэйн хорошо прятался, а колеса были полускрыты рамой машины и частично защищены кузовом. После третьей попытки арабы отстали и следовали за нами на безопасном расстоянии, явно пытаясь придумать некую новую каверзу.

Мы ехали весь день, остановившись только в полдень, чтобы перелить горючее из канистр в бак. Мы обнаружили, что две канистры пробиты пулями, но Хансен считал, что нам хватит горючего, чтобы добраться до Йезда. Остановились мы, развернув грузовик поперек дороги. Мы с Дэйном заняли позиции на скалах, пока Хансен переливал горючее. Арабы пытались приблизиться, но выстрелы наших дальнобойных винтовок их отогнали.

Я представлял себе, что они чувствуют. У них были превосходные автоматы, чудесные штуковины, которые как следует грохотали и выплевывали яркие трассирующие пули, и все же им помешали два человека с обычными винтовками. Дальность прицельной стрельбы была у нас по крайней мере ярдов на пятьдесят больше, чем у них, и в этом-то и заключалось дело. Но арабы всегда питали слабость к грозным с виду военным игрушкам.

Дозаправившись, мы продолжили путь. Мы с Дэйном по очереди дежурили на крыше, но ничего не случилось. У нас вроде бы не было причин не дотащить арабов до Йезда, до которого было не больше сотни миль, а там арестовать их при помощи местной полиции.

Но я, конечно, не принял в расчет коварства Дешт-и-Кавир. Пустыня до сих пор была невероятно безобидной, но исключительно ради того, чтобы заманить нас и уничтожить. В сумерках она показала свое истинное лицо, затянув нас на солончак.

Мы с трудом вывели грузовик оттуда и поехали дальше уже осторожней. Поднялся ветер, и нам в лицо полетела пыль. Хансену пришлось сбавить скорость. Но, даже пустив в ход все свое умение, он не смог избежать другого солончака. Грузовик затянуло по самые оси, и мы вылезли из кабины, чтобы решить, что делать.

Едва мы прекратили движение, как пустыня обрушила на нас всю свою ярость. Ветер уже не свистел, а завывал и ревел. В воздух взвились пыль, песок и обломки камней. Мы продолжали работать, зацепив трос за заднюю ось и заякорив ее на твердой поверхности. Ветер достиг силы урагана, выметая все между небом и землей. Посреди дня вдруг настала ночь, потому что не было видно даже собственных рук. Мы прекратили работу и заползли под грузовик, ища укрытия.

Однако прятались мы недолго. Дэйн наклонился к моему уху и прокричал:

- Сейчас самое удобное время для нападения!

Я крикнул в ответ:

- Если они отойдут на десять футов от своего джипа, они никогда больше его не увидят!

Но Дэйн мне не поверил, да и я не верил сам себе.

Арабы-кочевники - настоящие дети пустыни. Никто не может сказать, что они могут в пустыне, а чего нет. Я покрепче ухватил свою винтовку и всмотрелся в песчаную бурю. Никто не сумеет передвигаться в ней, твердил я себе. Это невозможно, это самоубийство, об этом и помыслить нельзя.

Но откуда-то я знал, что именно сейчас совершалось невозможное и эти пятеро отродий больной шлюхи приближаются к нам - смутные фигуры, скрывающиеся в темноте бури.

Глава 18.

Мы втроем тут же устроили военный совет - голова к голове, перекрикивая шум ветра. Главной нашей задачей было уберечь себя и особенно грузовик - главным образом грузовик. Если арабам удастся лишить нас средства передвижения посреди пустыни, мы будем все равно что покойники. Дешт-и-Кавир убьет нас так же верно, как пуля в живот, и почти так же мучительно.

Хансен, нервничающий из-за внезапной потери видимости, хотел укрыться за чем-нибудь массивным и стрелять по всему, что движется. Мой план был более тонким. Мы должны были разделиться, чтобы перекрывать пространство вокруг, как паутиной, со мной в центре.

Дэйн коротко разобрал обе идеи, которые, как я полагаю, характеризовали скорее наш образ мыслей, чем ум. План Хансена он назвал статичным и самоубийственным, а мой, по словам Дэйна, был неосуществим и его легко расстроить.

Он, конечно, был прав, и мы с Хансеном сердито спросили его, что же предлагает он сам.

С этой своей тягой к безумным импровизациям Дэйн уже приготовил ответ. Мы должны обвязаться веревками, сказал он, а другой конец веревки привязать к грузовику. Таким образом мы, словно козы на привязи, сможем патрулировать пространство вокруг грузовика, ползая по земле, как черви.

Мы с Хансеном стали возражать. Но Дэйн спросил - уж не предпочитаем ли мы сидеть в грузовике и ждать, пока нас кто-нибудь не пристрелит, и ответа на это у нас не нашлось. Я вообще сомневался, что найдется человек, способный переспорить Дэйна, если он что-то решил.

Через пару минут Хансен был привязан короткой веревкой - следить за мотором и передними колесами грузовика. Дэйн, на длинной веревке, стерег правую сторону, с которой располагался бак и большая часть канистр с горючим. Я, тоже на длинной веревке, охранял тыл.

Я выполз из-под грузовика, обвязанный за талию веревкой, с винтовкой на спине. В пяти футах я уже не мог различить ни грузовик, ни что-нибудь еще. Ветер выл, будто огромный зверь в агонии, и пустыня кипела, как штормовое море. Земля перестала повиноваться законам гравитации - в этой бешеной круговерти все горизонтальное сделалось вертикальным. Я уже привык к потокам песка, которые хлестали меня по лицу. Более всего меня смущало то, что я не мог понять, в какую же сторону я смотрю. Ветер пустыни, не повинующийся никаким законам, кроме своих собственных, дул со всех сторон, осыпая меня крошевом из песка, пыли, осколков камня и ошметками растений.

Я полз вперед, молясь о том, чтобы моя веревка была привязана прочно, и о том, чтобы арабы прислушались к голосу разума и остались в своем джипе. Я полз, обмотав свой тюрбан вокруг лица и почти закрыв глаза. Фут за футом я отполз на всю длину своей веревки, развернулся назад - и тут моя вытянутая вперед рука наткнулась на грубую ткань.

Я отдернул руку, как будто прикоснулся к скорпиону. Я лежал совершенно неподвижно, вглядываясь в поднятую ветром муть - и ничего не видел, прислушиваясь к подозрительным шорохам - и ничего не слышал. Не постыжусь сказать, что на секунду ослабел от страха.

Но я все же собрался с духом и обдумал ситуацию с ледяным спокойствием. Кончики моих пальцев еще хранили ощущение ткани. Это была грубая ткань, сотканная небрежно. Мысленно я увидел грубый небеленый хлопок арабской джеллабы. Моя рука явно коснулась одного из наших врагов. Вопрос был в том, почувствовал ли араб это прикосновение? Затаился ли он, готовый разнести меня в клочья из своего автомата, едва я двинусь с места?

Я задержал дыхание на целую вечность, в любой миг ожидая смерти. Но ничего не случилось. Не было слышно никаких звуков, кроме жестяного завывания ветра. И никакого движения, кроме крутящегося песка, камней и прочего. Я понял, что враг не смог отличить прикосновения моей руки от ударов ветра. Преимущество было за мной, и я приготовился действовать.

Но что я должен был сделать? Винтовка, впившаяся мне в спину, была бесполезна на малых расстояниях. Если я промахнусь или всего лишь раню араба, он точно изрешетит меня из автомата. Может, нужно выстрелить и попытаться ударить его прикладом - но вслепую это опасно.

Оставался только длинный нож у меня на поясе. Лучше всего было вскочить, броситься на противника и несколько раз ткнуть ножом. Но я медлил, потому что нож довольно своеобразное оружие, и как ни посмотри, а колоть им с яростью берсерка дело неприятное. Я уже достал его и взял на изготовку, но тут прикосновение к холодной стали вызвало у меня отвратительное ощущение в животе.

Честно говоря, я уверен, что не трусость заставила меня отступить. Общеизвестно, что человек, который может убить из ружья на расстоянии тысячи ярдов, совсем не обязательно способен проделать это голыми руками лицом к лицу. Для первого нужен инстинкт охотника, для второго - менталитет мясника. Кроме того, моим прямым делом было охранять грузовик, а не убивать арабов. Поэтому я осторожно стал отползать к грузовику, чтобы посоветоваться с Дэйном и выбрать наилучший способ действий.

Я отполз футов на пять, и тут какое-то предчувствие заставило меня остановиться. Я всмотрелся в крутящийся песок и прислушался. Потом очень медленно протянул руку вперед. Осторожно, очень осторожно мои пальцы коснулись той же грубой материи, что и раньше. Я отпрянул назад, как будто обжегся.

Каким-то образом араб обошел меня. Путь к отступлению был отрезан, и теперь оставалось только пустить в ход нож.

Я приготовился, присев с ножом в одной руке, и вытянул другую руку перед собой, сосредоточив внимание на пальцах. Я коснулся материи. Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди, я бросился вперед, издав невольный возглас, и ударил ножом.

Я упал на тело, которое извивалось с силой и хваткой питона. Я промахнулся, и нож зарылся в песок. Я выдернул его, и тут мой противник ухватил меня одной рукой за кисть, державшую нож, а другой - за волосы. Он несколько раз стукнул меня головой об землю, и я попытался вспомнить слова молитвы.

Затем я услышал над ухом голос Дэйна:

- Ахмед, бога ради, прекратите попытки меня убить!

Скорее рефлекторно, чем повинуясь рассудку, я перестал бороться. Дэйн отпустил мои волосы, но руку еще держал. Он спросил:

- Ахмед, вы знаете, кто я?

- Да знаю, знаю, - зло ответил я. - Пожалуйста, мистер Дэйн, отпустите меня.

Он отпустил меня. Чувствуя себя полным дураком, я спросил:

- Что вы делаете на моей территории? Как я мог предположить, что...

- Я на своем месте, - возразил Дэйн. - Но вы, кажется, заблудились.

- Невозможно! Ну ладно, а как я должен был узнать вас?

- Я вам дважды сказал.

- Что?

- Когда вы в первый раз меня задели, я сказал вам, что это я. Еще я сказал вам, чтобы вы возвращались на свою сторону. Вы отошли в сторону, потом опять наткнулись на меня. Я опять повторил вам все это, вы еще раз меня задели, а потом прыгнули.

- О Аллах! - воскликнул я. - Да вы, должно быть, шептали, потому что я ни слова не услышал.

- Я кричал. Вы, наверное, слишком усердно вслушивались.

- Предположим, - сказал я, чувствуя себя еще большим дураком, чем обычно, и не в силах найти подходящий ответ. - Ветер, должно быть... А как вы поняли, что это я?

- Я слышал, как вы ругались про себя, - ответил Дэйн.

- Вот как? Странные вещи случаются во время пустынных бурь. Полагаю, мы вернемся по местам, а не станем сидеть здесь и спорить, как пара старух.

- Хорошая мысль, - согласился Дэйн и пополз прочь.

***

...По веревке я вернулся к грузовику и снова развернулся, на этот раз изо всех сил следя за ориентацией. Никогда в жизни я не испытывал такого огорчения. Я давно знал, что н Дешт-и-Кавир у людей бывают странные галлюцинации и что чувства временами начинают обманывать. Я знал о панике, которая иногда нападает на людей во время бури, лишая остатков здравого смысла. Но я никогда не думал, что подобное случится со мной. Особенно досадно было, что свидетелем этого стал Дэйн, который выглядел в этой истории совершенно непогрешимым. И однако я находил некоторое утешение в том, что Дэйну, возможно, просто не хватает воображения для галлюцинаций.

Час проходил за часом, а ветер все не утихал. Я внимательно патрулировал свой участок, нервы были напряжены до предела в ожидании врага, который все не появлялся. Время от времени я глотал воду с песком из фляжки и подкреплялся рисом с песком. Дело шло к рассвету - любимое время нападений арабов. Я боролся со сном и старался не терять бдительности, но глаза от усталости закрылись, и чудесное ощущение покоя охватило меня.

Распознав приближение опасности, я собрался с духом и заставил себя ползти. Но сон обволакивал меня, даже когда я двигался, и я грезил о высоких фонтанах, в которых играет радуга, о воде, текущей по мрамору, о мокрой повязке на лбу...

Внезапно я очнулся. Я спал и видел сны, пока полз, и сны казались крайне реальными. Мокрая повязка была у меня в руке, но уже сухая и какая-то странная. Потом я понял, что держу в руке кусок веревки.

Меня охватила тревога. Я подождал, и тут она заскользила вперед, а потом остановилась.

Чтобы не ошибиться еще раз, я старательнейше убедился, что это не моя веревка. Это была не моя веревка. Она принадлежала кому-то другому. Вопрос: кому?

Я сидел и думал, а веревка ползла и ползла помаленьку, почти параллельно моей, к грузовику. Я решил, что это страховка Дэйна. Я, видимо, снова оказался на его участке или он забрел на мой.

Я уже готов был окликнуть его, когда меня остановила тревожная мысль. Я снова коснулся веревки, осторожно ее ощупав. Наши веревки были из прочной крученой манильской пеньки. А эта - из простого хлопка. Я совершенно потерял чутье - эта веревка принадлежала арабу.

Я вытащил нож. Но долгое ожидание, происшествие с Дэйном и неистовая буря совершенно лишили меня уверенности и сил. Руки у меня дрожали, и я знал, что не смогу заставить себя проследить эту веревку и заколоть ее владельца. Я чуть не заплакал от разочарования. Наконец я потянулся и обрезал веревку араба, ухватил ее за конец и как следует дернул. Затем отскочил в сторону.

Реакция последовала немедленно - автоматная очередь вспорола землю рядом с тем местом, где я обрезал веревку. Я перекатывался дальше, а араб стрелял. Он палил во все стороны, но я уже был далеко.

С другой стороны раздалось три винтовочных выстрела, и затем раздался крик боли. Дэйн явно стрелял на звук. Больше выстрелов не последовало. Я представил себе, как араб ползет по земле, пытаясь найти обрезанный конец своей страховки. Я подождал немного, затем вернулся по своей веревке к грузовику.

***

На востоке горизонт озарился слабым желтоватым светом. С первыми лучами рассвета буря пошла на убыль. Менее чем через час ветер утих, и мы смогли посмотреть друг на друга.

Для поздравлений было мало времени. Мы снова взялись за работу, вытаскивая грузовик из песчаного плена. Он выглядел точь-в-точь как высокий крутой бархан, и, если бы мы не были к нему привязаны, мы бы его никогда не нашли. Через четыре часа мы отгребли достаточно песка, чтобы Хансен смог завести мотор и помочь нам. Еще через час при помощи лопат, веревок и рычагов мы снова пустились в путь.

Но мы были не одни. Оглянувшись, мы увидели знакомое облако пыли на дороге. Эти проклятые арабы продолжали нас преследовать. Дэйн долго разглядывал их в бинокль. Наконец он сказал нам, что из пяти врагов у нас осталось только четверо.

Этого было более чем достаточно, чтобы компенсировать мою ошибку.

Глава 19.

Человеку свойственно расслабляться после напряжения. Действие порождает реакцию, следствие энтузиазма - усталость, напряжение вызывает слабость, а героизм есть следствие плохой памяти... Из таких сентиментальных афоризмов и натянутых противопоставлений я пытался сплести философскую рамку для нового неприятного факта.

Это случилось в середине дня, когда мы спустились с гор и выехали на открытую каменистую равнину. Водитель джипа, увидев свой шанс, свернул с дороги. Держась вне пределов досягаемости наших винтовок, он вел джип параллельным курсом, потом обогнал нас и выехал на дорогу впереди. Несколько минут мы еще видели его, потом остались только пыль и выхлоп, а потом не стало видно вообще ничего.

Это было невыносимо. Мы обогнали этих арабов несколько сотен миль назад, выбрались из их засады и сражались с ними во время песчаной бури. А что в результате? В полусотне миль от Йезда они обгоняют нас с такой легкостью, как будто мы едем на осле. Несмотря на все наши усилия, мы их потеряли. В такие моменты на ум приходит только мрачная философия.

Дэйн воспринял это удручающее событие со своим обычным индифферентным видом. Когда я спросил его, он ответил, что предвидел подобное и был бы очень удивлен, если бы джип не ушел. Когда я сказал, что арабы могут вообще ускользнуть от нас, он заявил, что в мире есть множество других преступников. Может, это была шутка, но я уверен, что позиция Дэйна была к ней близка.

У Хансена не было ни перспектив Дэйна, ни моего чувства юмора. Он был очень зол и каждые пять минут проклинал арабов на четырех языках. Затем, вернувшись от прошлого к настоящему, он обвинил Дэйна в том, что тот втянул его в рискованную и безнадежную авантюру. Он говорил весьма страстно, и через пару минут я понял, что он думает скорее о повреждениях, которые получил его грузовик, чем о себе самом. Когда до меня это дошло, я испугался, что меня разберет откровенный и грубый хохот.

- А вы! - обрушился на меня Хансен. - Бесполезный вымогатель, трусливый ублюдок, дебил с куриными мозгами! И вы себя называете проводником? Ну да, вы знаете эту пустыню примерно так же, как собственную задницу, и вообще никогда ни одной пустыни в глаза не видели!

Моя рука потянулась к ножу, и Дэйну пришлось меня останавливать. Я утешился тем, что поведал Хансену неприятную правду о его услужливой мамочке, неизвестном отце, шелудивой сестрице и братце-своднике. Я выдал ему дюжину бородатых шуточек насчет его национальности, рода занятий, ума и мужественности. По слабой улыбке Дэйна я понял, что сравнял счет, но Хансен, охваченный упрямым бешенством, даже не прислушивался. Он все еще хихикал над своей жалкой шуточкой насчет меня в качестве проводника.

Дэйн нас помирил, указав, что я вообще-то переводчик и никогда не претендовал на роль проводника. Хансен извинился, но хихикать не перестал. Я тоже извинился, заявив, что был не прав, когда судил о целой семье по одному ее представителю. Эта тонкость, разумеется, прошла мимо Хансена совершенно незамеченной. Дальше мы ехали молча, стараясь сдерживаться.

К тому времени, как мы добрались до окрестностей Йезда, усталость и упадок сил вызвали у меня полную апатию. Меня больше не волновали арабы с их героином, и даже мысль о вознаграждении меня не радовала. Хансен, кажется, испытывал те же чувства, и мы ощутили что-то вроде товарищества. Дэйн, как можно было ожидать, держался с раздражающим стоицизмом. Но как только мы въехали в Йезд, он тут же поручил мне найти чистый туалет.

Мысль о мрачном, стойком, каменнолицем мистере Дэйне с докучающим ему полным мочевым пузырем заставила меня хихикнуть. Дэйн не видел в этом ничего смешного и сказал, что у меня примитивное чувство юмора, примерно такое же, как у бушменов или человекообразных обезьян. Некоторое время он злился, но после того, как я нашел ему туалет, чувство юмора к нему отчасти вернулось.

Глава 20.

В Йезде дорога разветвляется. Одна ветка идет на север через Исфаган, а другая - на юг через Керман. Нельзя сказать, что есть дорога на Абадан - между Персидским заливом и внутренней пустыней возвышаются Загросские горы. Обе дороги ведут на побережье очень извилистыми путями. Северная поворачивает в Даулатабаде и пересекает горы там, где они пониже - в Буруджире. Южная огибает Шираз, потом идет через прибрежное плато. В сухой сезон предпочтительнее короткая южная дорога. Именно по ней, как мы выяснили, и поехали арабы.

И мы тоже поехали - за ними следом, изнывая от жары и монотонности. Состояние нашего грузовика с каждой милей ухудшалось, равно как и наше. У нас у всех болела голова от сияния летнего солнца, гула мотора и постоянной тряски. Кроме того, Дэйн и Хансен страдали от легкой дизентерии, а меня мучил кашель из-за паров дизельного топлива. Несчастья не заставили нас сплотиться - наоборот, каждый укрылся в своем собственном одиночестве страдания, из которого выходил только для того, чтобы пробормотать оскорбление в адрес другого. Началась перебранка, в которой наши высказывания были настолько нелепы, что я не стану их повторять. Но все же мы одолели путь через Керман, Машиз, Саидабад и Нириз.

На каждой остановке мы узнавали, что арабы выигрывают все больше времени, отрываясь от нас. Но я сомневался в том, что нас это заботит. Эта бесконечная гонка по просторам Ирана стала для нас образом жизни. Мы так пали духом, что не задавались вопросом о своей судьбе - мы просто ехали дальше, как рабы, прикованные навечно к механическому хозяину.

Я начал получать извращенное удовольствие от каждой очередной поломки грузовика. Со злорадным весельем я заметил, что вышли из строя амортизаторы, рулевое управление сделалось медлительней, и вся подвеска расшаталась. Я прислушивался к стуку двигателя и говорил себе, что поршни скоро пробьют в нем дыру. Я составлял список всех возможных неисправностей, какие только мог вообразить, и высчитывал их вероятность. Не имея возможности действовать, я знал, что только гибель грузовика освободит меня. И все же я продолжал наравне с Дэйном и Хансеном чинить все, что можно было.

К тому времени, как мы достигли Шираза, разговоры между нами кончились. Мы ненавидели друг друга так сильно, что не могли найти для этого слов. Бог его знает, что думали обо мне остальные, я знаю только, что один-единственный взгляд на бледное лицо Хансена вызывал у меня острый дискомфорт и желание схватить его за нос и дернуть. Что до Дэйна, то его острый профиль и полуприкрытые глаза делали его мало похожим на человека. Дэйн и Хансен платили мне таким же отвращением.

Мы вошли в Шираз как три кровных врага. Грузовик остановился у мечети Омара и отказался ехать дальше. Хансен немного поругался для виду, но я знал, что он желал конца этому железному чудовищу так же страстно, как мы с Дэйном. Мы восприняли кончину грузовика совершенно спокойно и пешком добрались до полицейского участка. Там мы узнали, что арабы на джипе проехали через город два дня назад и с тех пор о них ничего не было слышно.

Таким образом, после всего пережитого мы их упустили. Возможно, они ехали к Абадану, но в этом не было уверенности. Они могли направиться в любой другой порт Персидского залива. Они могли переправиться в Ирак через Евфрат, а могли и свернуть в Хормуз. Я сказал об этом Дэйну.

- Насчет этого не тревожьтесь, Ахмед, - с поразительным спокойствием заявил Дэйн.

- "Насчет этого не тревожьтесь", - повторил я. - Нет, конечно же, не буду. Мы гоним через пустыню, переживаем засаду и обвал, терпим невообразимые мучения, и вот вам результат наших стараний - мы проигрываем игру и приз. Гонка на тысячу миль была бесполезна! И вы мне говорите...

- Ахмед, - сказал Хансен, - не будете ли вы так любезны, черт бы вас побрал, и не соизволите ли заткнуть свою вонючую пасть?

- Спокойней, Хансен, - призвал его Дэйн.

Я посмотрел на них и понял, что единственным достойным ответом будет застрелить их обоих, а потом застрелиться самому. Но самоубийство при помощи винтовки совершить трудно - при этом придется нажать на курок большим пальцем ноги. Для этого потребуется обезьянья ловкость, и выглядеть это будет смешно. Но, с другой стороны, я мог бы взять револьвер Дэйна...

Необходимость позаимствовать револьвер у Дэйна, потом застрелить его из этого револьвера, потом застрелить Хансена, а потом и себя - все это, облеченное в слова, оказалось слишком глупым. Я посмеялся над нелепым ощущением собственной важности, которым иногда страдают люди. От смеха в голове у меня прояснилось. Я кивнул Дэйну и Хансену, развернулся на пятках и пошел прочь.

- Куда вы идете? - спросил Дэйн.

- В баню! - ответил я. - Насколько я понимаю, арабы могут продать свой героин в любом порту Персидского залива, от Хормуза до Шираза и обратно. Я не собираюсь ломать над этим голову, пока не смою с себя недельную грязь.

Мгновение у Дэйна был вид человека, которого предали, но потом он обрел чувство меры, провел рукой по лицу и сказал:

- Вы правы, Ахмед. Баня, хорошая еда и долгий сон. Подождите, я иду с вами.

Хансен недоуменно уставился на нас. Идти в баню в этот миг высокой трагедии было до оскорбительности неуместно. Но тут он, видимо, вспомнил, что детективом был Дэйн, а не он, Хансен, и присоединился к нам с таким видом, будто вовлечен в это вопреки собственному мнению. Несомненно, у Хансена имелись представления о том, что подобает сыщику, а что - водителю грузовика. Его уверенность в собственном моральном превосходстве выросла невыносимо, но прошла после первого же погружения в воду.

Как и многое другое, знаменитые на весь мир ширазские бани за последние годы пришли в упадок. Но они все еще оставались лучшими в Иране, а это означает, что они были лучшими в мире. Когда кто-то говорит о знаменитых ТУРЕЦКИХ банях, вы слышите отголосок всеобщего невежества. Турки, которые в прошлом были крайне неумытым народом, стащили идею бани у нас. Их бани достаточно хороши - на свой грубый лад. Но ради настоящего удовольствия и отдыха нужно идти в бани Тебриза или Исфагана или - если это возможно - Шираза.

Мы пошли в главную баню Шираза, разулись у входа и прошли в прохладное, сумрачное просторное помещение. После необходимых формальностей мы смогли помыться, отскрестись, отмокнуть, попариться, ополоснуться розовой водой и снова помыться, пока ширазское масло и мыло не удалили с нашей кожи грязь пустыни. Но это была всего лишь прелюдия, потому что потом нами занялись умелые массажисты, которые принялись нас мять и растирать. Это продолжалось до тех пор, пока Дэйн не застонал и не заявил, что теперь месяц не сможет встать на ноги. Этим он только выдал свое невежество, потому что, когда массажисты ушли, мы все, включая Дэйна, чувствовали себя как новенькие.

Потом мы снова искупались, попарились, пока лица не стали багровыми, а затем окунулись в холодную воду. Все поры раскрылись, последние следы грязи были удалены. Дэйн сказал, что это самый верный способ заработать сердечный приступ, но он явно шутил.

И вот наконец, чистые и отмытые, мы в свое удовольствие плавали в огромном главном бассейне. Кругом били фонтаны воды - как в моем сне, и мы могли наконец нормально вспоминать о своем путешествии через пустыню и смотреть друг на друга с ощущением товарищества. Все наши неприятности были смыты целебными водами Шираза, которые очищают не только тела, но и души.

Мы плавали, смеялись, вспоминали и отдыхали от тяжелого пути перед еще более тяжким.

И вдруг от края бассейна раздался громкий голос:

- О господи! И я до такого дожил! Арабская магия превратила мистера Дэйна в рыбу - весьма бледную рыбу и очень костлявую. А его товарищи стали песчаными черепахами.

Я узнал этот голос, но все же повернулся посмотреть и увидел Хитая - на его смуглом лице играла отвратительная усмешка, а тонкие усики казались еще более наглыми, чем обычно. Он был одет в свой потрепанный халат и высокую овечью шапку, при нем были пояс, нож и ружье, на ногах - мягкие сапоги. Не хватало ему только лошади, которая, несомненно, находилась в соседней комнате. От него несло копченой бараниной и потом. Как всегда, он был весьма самодоволен.

- Что ты делаешь в Ширазе? - спросил его я.

- А вы не ожидали меня увидеть? - спросил Хитай. - Однако я здесь, за тысячу миль от приграничья. Мы, туркмены, идем туда, куда хотим, и да поможет Аллах тем, кто встанет у нас на пути.

- Я понял, что твоя храбрость и отвага лежат за пределами понимания обычных людей, - сказал я. - Но все же - что ты здесь делаешь?

- У меня есть дело, - сказал Хитай. - Если вы в своем бассейне найдете время подумать о контрабанде...

Рассуждения истинного немытого туркмена! К несчастью, я не мог помышлять о достойном ответе - одетый человек всегда имеет преимущество перед голым. Мы торопливо выбрались из бассейна, вытерлись, оделись и пошли в кофейню обсудить с Хитаем его дело.

Глава 21.

После сладких рисовых булочек и многих чашек чая Хитай рассказал нам, что заставило его пересечь Иран в поисках нас. Его рассказ был выдержан в обычае туркмен - путаный, противоречивый, сложный и невыносимо долгий. Короче говоря, дело сводилось вот к чему: душакам нужно было больше денег, чтобы купить оружие, и они подумали о своем богатом друге мистере Дэйне.

- И вот я здесь, - сказал Хитай. - У меня есть информация, которая вам крайне необходима, информация об арабах и Белом Порошке. У вас есть деньги, которые нужны моему народу. Итак, вы даете мне несколько тысяч долларов, а я...

- Минутку, - прервал его Дэйн. - А каким образом ты так быстро сюда добрался?

- На самолете из Мешхеда.

- И ты знаешь, куда арабы повезли героин и кому они его передадут?

- Я знаю много тайн этих арабов. А что не знаю, то могу узнать.

- Если ты знаешь так много, - сказал Дэйн, - почему же ты не продал мне эту информацию в Мешхеде или Имам-бабе?

- Потому что тогда я не знал, - с видом победителя ответил Хитай. - Я узнал обо всем только после того, как вы уехали.

- Этот человек явно врет, - сказал я.

Хитай глянул на меня:

- Разве я не провел вас к месту, о котором вы хотели узнать? Разве мой народ не сражался и не умирал ради вас? Разве мы не сожгли ту фабрику? Мы тогда проявили верность, так почему сейчас все должно быть иначе?

- Ну ладно, - согласился я. - Как ты узнал, куда арабы везут героин?

- Это случилось так, - начал рассказывать Хитай. - Прежде всего нам стало известно, что арабы, которые получили Белый Порошок - это бедуины-санния из Ирака. Это можно было понять по их головным уборам. Чтобы узнать больше, мы утащили одного старика с их стоянки у Кашмера и расспросили его. Это был очень упрямый старик, но после ночи расспросов он сказал нам то, что мы хотели узнать. Он сказал нам это уже на рассвете, когда воля слабее всего, и после этого умер.

Хитай уловил выражение лица Дэйна и услышал неприязненное ворчание Хансена. Поэтому он торопливо прибавил:

- Этот араб был очень плохим человеком, убил много людей, его все равно убили бы, попадись он врагам. Мы сделали доброе дело. В любом случае его гибель касается только душаков, потому что теперь санния наши враги. Мы пошли на этот риск, чтобы вызнать необходимый вам секрет.

- Варвары! - проворчал Хансен.

- А что, если араб вам солгал? - спросил Дэйн.

- Он не солгал.

- Ты уверен?

- Конечно, уверен, - заявил Хитай. - Он сказал нам все, что знал. Но он был не слишком важной персоной в своем племени, поэтому знал не все мелкие детали.

- Он мог бы назвать человека, который получал героин и платил за него? Или это как раз те мелкие детали, которых он не знал?

- Мы спрашивали его об этом. Но он не мог нам ничего сказать. Я же говорил - он был незначительным человеком. Нельзя ожидать, что такой будет знать все.

Хансен с отвращением покачал головой.

- Пытать человека ради чего бы то ни было - грех, - торжественно заявил он. - Но пытать старика, который даже не может сообщить то, что тебя интересует - занятие, достойное тупицы. Мистер Дэйн, этот парень глуп и недостоин доверия.

Я перевел это для Хитая. Он зло сказал:

- Вы называете то, что мы сделали, глупостью? Во имя Аллаха, да ничего умнее не придумаешь! Этот старик был почти отверженным в своем собственном племени, и санния просто возьмут за него выкуп. Если бы мы допросили любого другого, кровная вражда была бы бесконечной.

- Но у него не было необходимой информации, - заметил Дэйн.

- Все-таки была! Он знал большую часть того, что нас интересовало. Он сказал нам, откуда берется Белый Порошок, как часто, в каких количествах, сколько за него платят и множество всякого прочего. И что важнее всего - он сказал нам, как можно узнать все остальное, что нам нужно.

- И как же? - спросил Дэйн.

- А это часть того, что я продаю, - холодно ответил Хитай.

Он не пожелал сказать ни слова больше, пока не будет установлена цена и ему не вручат задаток. И вот в атмосфере взаимного недоверия мы принялись торговаться.

Я сделал для Дэйна все, что мог, но сердце мое к этому не лежало. Я считал любую сумму свыше полусотни долларов непомерной ценой и так и сказал Дэйну. К тому же в этом не было необходимости. Не стоит ожидать, что миллионные сделки останутся в тайне. Будь моя воля, я бы пошатался по базарам Хоррамшахра или Басры и там выведал бы все, что можно.

Но Дэйн сказал, что у нас нет времени. Помимо того, что он хочет остановить торговлю героином, он хотел еще и перехватить эту последнюю партию прежде, чем ее отошлют в Соединенные Штаты. Поскольку он спешил, я потерял возможность подзаработать на посредничестве.

Наконец соглашение было достигнуто и аванс уплачен. Хитай сообщил нам:

- Белый Порошок повезли в Абадан. Там его отдали толстому рыжему американцу, который платит за доставку в долларах. Этот рыжий американец, кроме того, распоряжался на той фабрике, которую мы сожгли.

- Его имя? - спросил Дэйн.

- Они называют его мистер Смит.

- Где его контора в Абадане?

- Тот араб не смог нам этого сказать. Он никогда сам не бывал в Абадане. Он пересказал лишь то, что говорили его соплеменники, когда возвращались.

- В Абадане не может быть очень много рыжих американцев, - предположил Хансен.

- Не думаю, что мы можем принимать в расчет рыжие волосы, - проронил Дэйн и спросил Хитая: - Араб еще что-нибудь сказал?

- Вспомните, он никогда сам не видел этого человека. Но он сказал, что этот американец - большой и сильный, что голос у него выше, чем можно ожидать, и что он похож на других американцев.

- А они уверены в том, что он именно американец?

- Так сказал тот араб, - ответствовал Хитай. - Но санния немного знают о любых других народах, кроме своего собственного.

- Итак, - подытожил я, - нам нужно найти некоего человека, предположительно в Абадане, и все, что мы о нем знаем - что это большой человек со слишком высоким голосом и что у него могут быть рыжие волосы, а могут быть и не рыжие. Хитай, ты знаешь, сколько в Абадане американцев и англичан?

- Я знаю, что их много, - ответил Хитай.

- Их слишком много, чтобы твоим описанием можно было воспользоваться, - сказал я. - Нам нужно больше подробностей, которые помогли бы его опознать.

- Я это понимаю, - ответил Хитай. - Или ты думаешь, что я проделал столь долгий путь, не зная, как найти нужного человека?

- И как же? - спросил Дэйн.

- Это достаточно просто. Мы узнали от араба кое-что ценное. Кажется, его племя, бедуины-санния, имеют кровную вражду с суаяд-мадан. Поначалу это был раздор из-за пастбищ, но бедуины и мадан ненавидят друг друга с начала времен, и им не нужен предлог для вражды. Поэтому мы можем пойти к мадан...

- Нет, - сказал я.

Хитай резко повернулся ко мне.

- Ты идиот! - заорал он. - Мадан всегда следят за санния, они знают о них все. Мы можем получить ценную информацию!

- Нам перережут глотки, - заявил я. - Идти к мадан? Неужели ты потерял последний разум, Хитай?

- Я ничего не потерял, а вот ты потерял храбрость.

- Чтобы пойти к мадан, не нужна храбрость, - сказал я. - Для этого нужна лишь тупость, которой ты одарен в избытке.

Наш спор грозил перейти в кое-что более серьезное, но нас прервал Дэйн, спросив, кто такие эти мадан.

Мадан, объяснил я ему, это обитатели болот южного Ирака, которые живут неподалеку от персидской границы. Их можно встретить повсюду в междуречье Тигра и Евфрата, по берегам Шатт-эль-Араб, от Аль-Курны до Абадана. Мадан можно встретить везде, где затопленная земля непригодна для проживания нормальных людей. Иногда их называют болотными арабами, потому что они выглядят и ведут себя как бедуины, но и арабы, и мадан отрицают любое сходство друг с другом. Арабы южного Ирака и Ирана говорят, что мадан - это племя ублюдков, у которых нет предков. Мадан отрицают это, заявляя, что происходят от древних персов и вавилонян, и смотрят на арабов свысока.

Какова бы ни была правда, сказал я, мадан имеют неприглядную репутацию убийц и воров, особенно среди соседей-арабов. Эти два народа боятся друг друга. Но, пожалуй, арабы имеют больше причин для страха, потому что мадан могут совершить набег и потом отступить в свои непроходимые топи.

- Люди рассказывают о мадан много небылиц, - проворчал Хитай, когда я закончил. - На самом деле они не лучше и не хуже других. Они убивают своих врагов и помогают друзьям, и они хотят, чтобы их оставили в покое.

- Это все так, - возразил я. - Вот только у мадан нет друзей.

Мы заспорили. Тут Дэйн прервал нас и спросил, имели ли мы лично дело с мадан.

Хитай как-то видел одного. Я видел нескольких, они работали в Абадане, но никогда с ними не общался.

- Как типично, - пробормотал Хансен. - Масса слухов и намеков, но ни единого факта, за который можно ухватиться.

Я не удержался и сказал Хансену, за что именно он может ухватиться, и Дэйну снова пришлось вмешаться. Наконец мы все опять помирились, и Дэйн принял решение. Поскольку у нас не было иного источника информации, мы отправимся к мадан.

Хитай был, конечно, доволен, он уже чувствовал в руках тяжесть обещанных ему монет. Мысли о коварстве мадан его не заботили, потому что туркмена может заботить только бурчание в животе. Что до меня, то я пребывал в состоянии покорности судьбе. Судьба уготовила мне этот опасный путь и предопределила, чтобы я карабкался по горам, пересекал пустыни и хлюпал по болотам. Мое предназначение было начертано у меня на лбу, хотя видно это было только Аллаху, и оно было неотвратимо - разве что Он соизволит вмешаться. Не имеет значения, приведет ли это предназначение меня к большому богатству или к мучительной смерти - способа избежать его не было. При таких обстоятельствах всякий истинно верующий целиком полагается на волю Аллаха.

Мы приготовились немедленно выехать из Шираза. Прежде чем мы покинули город, Дэйн отвел Хансена в сторону, пожал ему руку и горячо поблагодарил за сотрудничество. Хансен посмотрел на него и спросил, почему он говорит это сейчас. Дэйн ответил, что ему пришлось по необходимости оторвать Хансена от повседневной работы, но теперь необходимость миновала, и будет нечестно дольше удерживать его с нами. Поэтому, сказал Дэйн, он сейчас позвонит в компанию Хансена и все объяснит, а впоследствии пришлет письменные объяснения и плату за грузовик, рабочее время Хансена и причиненные компании неудобства.

- Понятно, - сказал Хансен. - Конечно, вы правы, необходимость в транспорте отпала. Но дело не кончено, и вам может понадобиться помощь...

Дэйн заверил его, что не может просить Хансена рисковать и далее, забыв, как я полагаю, о том, что сам просил нас с Хитаем подвергнуться опасности.

Хансен кивнул, и вид у него при этом был совершенно несчастный. Мне показалось, что он был потрясен внезапным превращением из детектива обратно в водителя. Может быть, потрясение было слишком сильным, поскольку Хансен сказал:

- Мистер Дэйн, я предпочел бы не бросать дело в самый критический момент. Совесть не позволяет.

Дэйн начал что-то говорить, но Хансен прервал его уже с более разумными доводами:

- Кроме того, мистер Дэйн, я полагаю, что вам еще нужна моя помощь. Я знаю, что в данный момент у вас нет грузовика, который я мог бы вести, но если он у вас появится? Кроме того, я знаю дороги и доки в районе Абадана и умею обращаться с инструментами и оружием.

Они спорили еще несколько минут, но Хансен отказался остаться. Зайдя так далеко, он хотел увидеть, чем все кончится. В конце концов Дэйн сдался и сказал Хансену, что с радостью возьмет его с собой.

Я был тоже рад, потому что, если вы идете в страну мадан, вам нужно как можно больше людей. Хватило бы и полка, но это было совершенно невозможно, и мне пришлось довольствоваться тем, что нас четверо.

Глава 22.

Мы вылетели из Шираза в Басру рано утром. Вскоре горы Загрос остались позади, и слева мы увидели Персидский залив. Потом самолет свернул на север, и мы пересекли устье Шатт-эль-Араб и приземлились в аэропорту Басры. Иракская таможня пропустила нас без задержек, и мы взяли такси. Первым пунктом в нашем маршруте была деревня Джазирех-йе-Салбух.

Мы уже находились среди заболоченных земель южного Ирака. Дорога, на три фута возвышавшаяся над затопленными рисовыми полями, была единственной твердой поверхностью в обозримом пространстве. Эти болота тянутся по обоим берегам Тигра и Евфрата, на севере они кончаются на полдороге к Багдаду, на юге - до Аль-Курны, где, как говорят, Адам и Ева нашли Древо Познания. Поблизости от Аль-Курны обе реки сливаются и образуют Шатт-эль-Араб, который на юге впадает в Персидский залив у Абадана. В нижнем течении, от Кийюн-канала до залива, по Шатт-эль-Араб проходит граница между Ираном и Ираком.

Первая остановка на нашем пути, Джазирех, была с иракской стороны реки. На другом, иранском, берегу, чуть южнее, находился Абадан. Между ними было примерно двадцать миль по реке и болотам. Где-то в этой глуши мы надеялись найти род суайяд племени мадан, чтобы купить или выспросить у них секрет - и остаться в живых. Потом нам оставалось доехать до острова Абадан и найти американца. Схватить этого человека, избавиться от его телохранителей, привести веские доказательства, обеспечить свидетелей, потом отвести его в ближайший полицейский участок и потребовать его ареста, выдачи и так далее.

Таковы были наши самые скромные намерения, и я не слишком обольщался насчет их исполнения. Но я по натуре пессимист. Слишком часто амбициозные планы искушали Провидение продемонстрировать тщету человеческих желаний. Такой урок, несомненно, полезен для души, но неизбежно вреден для тела.

Мы проехали через древний порт Синдбада Басру и направились дальше вдоль Шатт-эль-Араб. Кругом были рисовые поля, иногда попадались заросли тростника и бамбука. Погонщики тащились рядом со своими буйволами, а там, где находился клочок сухой и твердой земли, располагались селения.

Дальше к югу деревень стало меньше - здесь было меньше земли и больше воды, и даже дорога стала хлюпать под колесами. Наконец мы приехали в Джазирех, угнездившийся на едва заметной возвышенности и каждый год сползавший все ниже. Это была последняя арабская деревня на нашем пути. Здесь кончалась дорога и начиналось болото.

Мы расплатились с таксистом и пошли в Джазирех нанимать лодку и лодочника, потому что только так могли добраться до мадан. Но тут мы столкнулись с затруднениями. Хотя люди из Джазиреха торгуют с мадан и славятся как хорошие рыбаки, они никогда не забираются глубоко в плавни. Один за другим они отказывались везти нас. Мы не могли даже найти кого-нибудь, кто продал бы нам лодку - в каждой семье лодка была только одна, и от нее зависела их жизнь.

После часа поисков я заметил, что Дэйн стал терять терпение. Я подумал, что он близок к тому, чтобы реквизировать лодку под дулом пистолета, примерно так же, как мы реквизировали грузовик Хансена. Но, к счастью, мы нашли на берегу компанию сабеев, и один из них согласился довезти нас до ближайшей деревни мадан за весьма умеренную плату.

Мы без промедления погрузились в его лодку. Вскоре Джазирех исчез позади, и мы поплыли по Шатт-эль-Араб. Некоторое время рядом тянулся берег, прямой, низкий, покрытый увядшей травой. Вдоль берега ютились хижины, и время от времени мы видели мальчишку, который ведет осла, или стайку женщин, стирающих белье. Мы видели даже ухоженные поля, с которых нищие феллахи надеялись собрать урожай прежде, чем разлив смоет эти поля вместе с жалкими хижинами в Персидский залив.

Река становилась все шире, двумя рукавами обтекая остров Мухаллех. Затем она делилась на три части, чтобы обогнуть Абу-Дауд, а потом на дюжину рукавов, разделенных длинными песчаными отмелями. Спустя некоторое время мы уже не видели ни берегов Шатт-эль-Араб, ни каких-либо других приметных мест. Но наш лодочник знал, что где находится. Он прокладывал маршрут в глубину безбрежных плавней.

Я привык гордиться никогда не подводившим меня чувством направления, но здесь я совершенно растерялся, не в силах отличить одну протоку от другой. Каждая отмель выглядела точно так же, как предыдущая, а любой островок камыша в точности походил на любой другой. Даже солнце ничем не могло помочь, потому что его скрыла тонкая пелена облаков. Никогда я не чувствовал себя более беспомощным. Теперь я знал, почему жители Джазиреха держатся подальше от плавней.

- Мне не нравится это проклятое место, - прошептал Хитай. - Я могу понять землю и, возможно, даже пойму океан. Но эта проклятая смесь того и другого...

- Да, - сказал я. - Мне это тоже надоело.

Наши глаза встретились, и впервые мы обменялись взглядами понимания и товарищества. Мы посмотрели на Дэйна, который неподвижно сидел на носу лодки, а потом снова переглянулись.

Хитай облек мысль словами:

- Друг мой, этот каменнолицый американец хочет нас погубить!

- Я в этом не сомневаюсь, - сказал я.

- О Аллах! Слышал ли кто-нибудь нечто подобное? Дэйн карабкается по горам, пересекает пустыни, лезет в болота и бог знает куда - и все ради того, чтобы остановить людей, которые продают немножко героина другим людям. Но этих гонок, восхождений и стрельбы уже слишком много. Ты знаешь, Ахмед, человеку при рождении дается определенная толика удачи, и, когда он ее израсходует, он умирает. Послушай, Ахмед - сколько удачи могло остаться у нас?

В разговорах Хитая об удаче звучали, на мой взгляд, отголоски богохульства, но что-то в этом было, и я печально кивнул.

- Если Дэйн умрет... - начал Хитай, остановился и посмотрел мне в лицо.

Я должен был пресечь это туркменское коварство на месте. Но невыносимая жара угнетала мой дух. Меня тошнило от однообразного пейзажа, меня преследовало болотное зловоние. Так что я ничего не сказал, только отвернулся.

Хитай резко схватил меня за руку.

- Ну ладно, а почему он не может умереть? Кто он такой для нас? Он иностранец и неверный, а мы - правоверные, и мы оба - иранцы древней крови...

Он ударился в красноречие. Но я не мог удержаться - я стал смеяться, когда он заговорил о "единой религии, едином наследии, едином народе" - прямо как диктор каирского радио. Наша "единая" религия разделена между суннитами и шиитами, а там - между исмаилитами, ваххабитами и суфи, кроме того, есть ибадиты, друзы и бог знает кто еще. Наше "единое" наследие пришло к нам из Аравии, Африки, Европы и Азии. А что до нашего "единого" народа - ну что ж, Иран состоит из племен, родов и поселений персов, арабов, тюрок, туркмен, сартов, бахитяр, великих и малых луров и белуджей - и это только самые важные его составляющие.

Зная все это, я не удержался от смеха. Хитай посмотрел на меня с ненавистью и глубоким упреком. Но потом глаза его наполнились слезами, и он сказал:

- Ахмед, я не имел в виду ничего такого! Я держу свое слово - но, господи боже, мне так неуютно в этом месте!

Он стал всхлипывать, а я ждал, пока он придет в себя. Я никогда не думал, что туркмен может быть так взволнован, но не стал думать о Хитае хуже из-за этого срыва. На самом деле он стал мне нравиться куда больше, потому что я разглядел под всей этой грубостью и хвастовством, каков он на самом деле.

Другие пассажиры лодки были достаточно благоразумны, чтобы не заметить этой небольшой сценки, и мы продолжали плыть в глубину плавней в молчании.

***

Этот сабей был превосходным лодочником. Маршрут, должно быть, врезался ему в память, потому что он плыл без промедлений, минуя широкие отмели и ныряя в извилистые протоки, которые выглядели совершенно одинаковыми. Несколько раз мы натыкались на неожиданное течение, и нас отбрасывало в сторону на десяток ярдов, и тогда я радовался мастерству нашего лодочника и широкому днищу его лодки. Когда плыть было легко, мы разговаривали, и он поведал мне несколько невероятных историй об опасностях плавней. Все эти сабеи носят бороды и обматывают головы пестро-красными куфиями. Их секта не относится ни к мусульманским, ни к христианским. Их всегда можно найти у реки, потому что их церемонии требуют обязательного наличия проточной воды. Они искусны в изготовлении и ремонте всяческих лодок и ведут обширную торговлю с мадан. По любому счету это достойные люди.

Уже к концу дня мы прибыли к первой деревне мадан. Она состояла из пары десятков домов, некоторые были на удивление большими. Дома возводились из тростника, который был сплетен в связки и уложен, подобно бревнам. Все это обмазывалось глиной и буйволиным навозом. Двери домов были обращены к Мекке. И что интереснее всего, дома стояли на толстом ковре тростника, который удерживал их над водой. Я и раньше слышал, что мадан живут на рукотворных островах, но не верил в это.

Шейх деревни приветствовал нас и занялся кофе. Он ничего не знал ни о бедуинах-хаббания, ни о Белом Порошке. Он ничего не мог нам сказать насчет того, где мы можем найти суаяд-мадан, потому что они кочевники, которые постоянно перемещаются по плавням в поисках пастбищ для своих буйволов. Но он согласился на следующее утро отвезти нас к таркуал-мадан, которые живут на востоке. Наш лодочник-сабей получил плату и распрощался с нами, а шейх пригласил нас остановиться в его доме.

В эту ночь мы спали среди телят, собак, детей, москитов и блох. На рассвете, торопливо позавтракав, мы получили лодку и лодочника и поплыли к следующей деревне.

После посещения еще двух деревень я признался Хитаю, насколько я был не прав насчет мадан. Они обычно относились к нам с подозрением, но гостеприимство их не оставляло желать лучшего. Они делились с нами тем немногим, что имели, и отказывались от платы, даже когда ее предлагали как дар. Эти плавни, в которых они живут, почти так же суровы, как пустыня, и так же безжалостны. Однако в них, как и в пустыне, есть своя красота. Рассвет и закат окрашивают воду мягким золотым светом, и очертания дальних тростников и пальм кажутся нарисованными на небе черной тушью. Одинокая цапля - отдых для глаз в этой стране, где резкие линии редкость, а полет бакланов кажется радостным, как в первый день творения.

Чем дальше на восток, тем выше становились тростники, достигая двадцати футов в высоту. Мы продирались сквозь них и иногда пугали диких кабанов, а иногда дикие кабаны пугали нас. Я думаю, мы путешествовали дня два или три, но эти дни показались годом в этой стране воды, потому что любое место в этих болотах казалось похожим на другое, и даже деревни мадан не отличались ничем, кроме размеров.

Но наконец мы добрались до селения суаяд. Их тростниковые дома были очень высокими, и они владели большим стадом буйволов. Суаяды были более молчаливы, чем другие кланы, и их гостеприимство казалось несколько натянутым и ненатуральным. Их шейхом был одноглазый человек по имени Дакхил, и он смотрел на наше оружие и снаряжение с завистью.

Нам не пришлось терять время в поисках ответа на вопросы. Когда я упомянул о хаббания, лицо Дакхила окаменело от ярости. Но когда я сказал, что они наши враги и что мы планируем нанести им удар, он задумался.

- Вы слышали о хаббания? - спросил я.

- Да, - ответил Дакхил, коснувшись пустой глазницы. - Я слышал о них. Скоро и они услышат обо мне.

- Вы слышали о веществе, которое называют Белым Порошком? - спросил я.

Мы ждали, пока Дакхил обдумывал ответ. Он долго молчал, и я не мог ничего прочесть по его лицу. Его люди собрались вокруг нас, и от меня потребовалась вся сила воли, чтобы не схватиться за револьвер. Потом Дакхил что-то сказал шепотом одному из своих людей, который поспешно ушел.

Однако нам Дакхил пока не ответил. Молчание становилось тягостным, и я стал прикидывать наши шансы, если дело дойдет до драки.

Тут посланный вернулся, неся корзинку, сплетенную из тростника. Дакхил передал ее нам.

Внутри мы обнаружили туркменскую седельную сумку. Она была полна героина.

- Откуда она у вас? - спросил я.

- Не имеет значения, - ответил Дакхил. - Сначала расскажи мне, для чего оно используется.

Я некоторое время пялился на него, не в силах понять вопрос. Дакхил грубо произнес:

- Послушай, ты! Я знаю все о хаббания. Мало-помалу я выяснил, откуда берется этот порошок и как хаббания разбогатели, перевозя его через Иран. Я даже знаю, кому они продают его в Абадане. Но я не знаю, для чего этот порошок используется.

Дакхил закрыл сумку и положил ее обратно в корзину.

- Хаббания разбогатели на торговле этим порошком, - сказал он. - И я планирую сделать суаяд богатыми. Но сначала я должен узнать, для чего это все. Я хочу получить ответ немедленно.

Его соплеменники теснее сомкнулись вокруг нас. Я пересказал Дэйну слова шейха и спросил, что я должен отвечать.

Глава 23.

При моем посредничестве Дэйн объяснил им, что Белый Порошок - это наркотик вроде гашиша или опиума, но гораздо сильнее.

- Его курят или глотают? - спросил Дакхил.

- Ни то и ни другое. Его вводят в вену полой иглой.

Дакхил подумал, что Дэйн обманывает его, потому что он никогда не слышал о столь странном способе одурманивания. Но Дэйн поклялся, что это правда, и Дакхил попросил, чтобы ему рассказали все подробнее. Дэйн объяснил, как возникает привычка к наркотику, как постепенно требуются все большие и большие дозы и как люди идут на грабеж и даже убийство, чтобы получить нужную дозу. Потом он рассказал, как полиция преследует торговцев наркотиками, и как преступники сражаются друг с другом за контроль над сбытом наркотиков, и как правительственные агенты обыскивают районы, в которых, по их мнению, прячут наркотики.

Когда Дэйн ответил на последний вопрос, Дакхил угостил нас кофе - первый жест гостеприимства. Потом он ушел к себе в дом, чтобы обсудить дело со старейшинами своего племени.

Нам было все слышно, потому что они спорили очень громко. Дакхил хотел принять участие в торговле Белым Порошком, но я не думаю, что говорил он от всего сердца. Старики непримиримо противились этому. Героин может принести богатство, сказали они, но он определенно приведет в плавни иракских солдат и полицейских. От них можно сбегать, на них можно устраивать засады, как это было в прошлом, но их постоянное присутствие означало бы, что весеннего сева не будет и что пастбищ для буйволов тоже не будет. Стада и урожай - вещи уязвимые, не в пример самим мадан. А если солдаты останутся здесь подольше, под угрозой окажется сам образ жизни мадан.

Дакхил спорил порядка ради, но наконец он согласился с остальными. Он был все еще несколько враждебно настроен, когда вернулся к нам, но, услышав, как мы преследовали пятерых хаббания от Султанабада до Йезда, сменил враждебность на дружелюбие. Он попросил нас еще раз рассказать о засаде возле Таббаса и о том, как мы превратили ловушку в преимущество. И он сказал, что поддержит нас и расскажет нам все, что нужно.

Суаяд знали о своих врагах поразительно много. Что-то они узнали от лазутчиков, что-то - в набегах, а кое-что доставили сабеи, которых бедуины не переносят. Но самая лучшая информация шла от тех мадан, которые работали в Абадане.

Каждый год несколько сотен мадан уходили за реку в Абадан и Хоррамшахр. Эти рабочие редко оставались там дольше, чем на несколько месяцев. Они работали, пока не набирали достаточно денег на покупку буйвола или выкуп за невесту, а потом возвращались к себе в деревню. Понятно, что они следили за передвижениями своих врагов, и все, что они узнавали, обсуждалось позднее на совете племени. Теперь нам рассказали, что же они узнали.

Группа арабов-хаббания посещала остров Абадан по крайней мере пять или шесть раз в год, что давало представление о количестве переправленного героина. Оказавшись на острове, бедуины не спешили со своим делом. Иной раз они проводили пять дней, а то и неделю в бездействии, явно для того, чтобы избежать подозрений.

Передавали свой груз они всегда поздно ночью. Тогда хаббания прокрадывались к причалам, как банда убийц и грабителей в поисках жертвы. Мадан клялись, что каждый бедуин может двигаться, как тень среди теней, и что понадобилось четыре попытки, чтобы выследить их.

Но цель их поездок все же была обнаружена. Это был Джетти-29В, малоиспользуемый причал севернее главных доков. Там, в брошенной сторожевой будке, хаббания ждали. Спустя некоторое время к ним присоединялся высокий рыжий американец.

Все дело занимало менее получаса. Затем хаббания уходили - уже без сумок.

- И что хаббания делают потом? - спросил Дэйн.

- Они покидают Абадан, - сказал Дакхил. - Они садятся на утренний катер до Хоррамшахра, а потом на поезд до Ахваза. Дальше Ахваза мы никогда за ними не следили.

- А что насчет американца? Куда он идет после того, как дело сделано?

- Мы никогда им не занимались. Наше дело - хаббания.

- Вы узнали его имя?

- Да. Его зовут Смит.

Дэйн задал еще несколько вопросов, но не узнал ничего стоящего. Затем мы спросили, не пойдет ли с нами в Абадан несколько суаяд, чтобы опознать американца. Мы предложили хорошую цену, и нашлось двое желающих. Оба видели этого американца.

Теперь нас было шестеро, и мы наняли собственную лодку шейха, потому что в меньшей мы все не поместились бы. Мы отплыли за час до заката, потому что мадан предпочитают проникать в Иран ночью.

Глава 24.

Наше путешествие в Абадан началось в мертвой и зловещей тишине. За нашей спиной садилось огромное раздутое солнце - уродливый ком огня, который, казалось, вот-вот зашипит, погружаясь в воду. Это солнце было недобрым знаком, не обрадовал меня и плотный туман, поднявшийся в сумерках. Испарения недвижно лежали на поверхности воды, подобно длинным и плотным белым лентам, они сплетались, словно борющиеся змеи, либо напоминали закутанные в белые саваны человеческие фигуры, еще они походили на развалины древних строений, на скульптуры, на призраков, на демонов. Ни единое дуновение ветерка не нарушало это застывшее подобие реальности, и я поймал себя на том, что сдерживаю дыхание. Я, в общем-то, не суеверен, но ночью на болотах, тем более в тумане, любому может стать не по себе.

Мы пробирались сквозь туман три или четыре часа, а потом подул ветер и унес его. Я был рад вновь увидеть звезды, и, конечно, для Хитая это тоже было огромным облегчением.

В короткий предутренний час ветер усилился. Нашему перевозчику понадобилось немалое умение, чтобы удержать лодку на плаву. Мы находились посреди Шатт-эль-Араб, и мелкие, но злые волны постоянно заплескивали через борт, так что всем нам приходилось вычерпывать воду из лодки. У обитателей болот есть название для каждого ветра, и я узнал, что этот называется "арб'айин" - длящийся сорок дней северо-западный ветер. Возможно, он был куда опаснее, чем безмолвный туман, но все же я предпочитал ветер. Он освежал душу. Когда впереди показалось низкое абаданское побережье, я почти жалел, что мы уже приплыли.

Мы миновали освещенный волнорез, потом мигающий красный бакен, потом еще несколько бакенов, ровно горящих белым светом. Перевозчик налегал на весла, выгребая против течения, и наконец причалил к иранскому берегу в нескольких сотнях ярдов выше Абадана.

Мы вышли из лодки, врезавшейся в густые заросли тростника, и ступили на болотистую почву. Небо на востоке было светлым, как будто рассвет уже начался, и на его фоне я видел скелет радиомачты и множество высоких фабричных труб. Как только мы оказались на суше, Дэйн собрал нас, чтобы выдать нам инструкции.

Слушая его, я ощущал, как по телу пробегает горячая волна возбуждения. Близился конец нашей долгой погони, ибо здесь, в Абадане, связывались воедино все нити, протянутые с разных концов, и только здесь их можно было окончательно распутать. Никто не в силах предугадать развязку; последняя и самая опасная часть нашей работы ждала нас в спящем на рассвете городе.

Глава 25.

К тому времени, как мы достигли Абадана, солнце уже поднялось высоко над горизонтом. Улицы были запружены толпами рабочих, а огромные заводские трубы изрыгали дым и пламя. Дойдя до центра города, мы разделились, условившись встретиться у грузового причала после вечерней молитвы.

Я зашел в кофейню Хасана, расположенную поблизости от доков, и сел там почитать газету. Кофейня Хасана была излюбленным местом грузчиков и десятников. Здесь я мог встретить старых друзей и узнать свежайшие городские сплетни. Если ходит слушок о контрабанде героина, то я, несомненно, услышу его здесь.

Не прошло и часа, как я увидел Юсуфа Сувайита, араба из Бейрута. Он всегда был полон кипучей энергии, но особым умом не блистал. Сейчас он работал помощником начальника отдела грузоперевозок.

- Чудо из чудес! - воскликнул Юсуф. - Возвращение блудного сына!

- Юсуф, друг мой, я очень рад видеть тебя, - сказал я.

- А я более чем рад, - ответил Юсуф. - С тех пор, как ты исчез столь быстро и бесследно, наша жизнь стала скучной и тусклой. Знаешь, Ахмед, мы по-прежнему играем в ту дьявольскую игру, которой ты научил нас. Ну, в эту американскую, называется "покер". О Аллах, тебе всегда везло!

- Вы все так же тянете карты вслепую? - спросил я.

- Карты ложатся так, как велит Аллах, - набожно ответил Юсуф.

- Конечно, конечно. Но Аллах также повелел нам пользоваться тем скудным разумом, который Он отмерил нам... Но это все неважно. Как идут дела в Абадане?

Юсуф рассказал. Сначала он поведал о делишках иностранных нефтепромышленников, потом о продажности властей и коррумпированности полиции. Наконец речь зашла о преступлениях, о контрабанде жемчуга и махинациях с валютой и о том, что старое грузовое судно, плававшее под либерийским флагом, месяц назад разбилось на Палинурской отмели, и подстроено это было нарочно, чтобы получить страховку. Но о наркотиках Юсуф не упомянул ни словом, и я счел за лучшее не расспрашивать об этом.

Мы еще немного поговорили о взаимном прощении долгов, потом Юсуф попрощался и ушел. Я заказал еще чашку кофе, потом ленч, потом еще кофе. День тянулся медленно.

После полудня я встретил еще двоих приятелей. Первым был Абдул Кемаль Ихенди, высокий усатый турок из Рамандага, работавший в тепличном хозяйстве в Бавардехе. Он рассказал мне довольно глупую историю о пиратах, якобы разбойничающих возле Файлаки, но ничего не сказал о наркотиках. Второй приятель, по имени Аннад Мотлег эль-Авар, родом был из Саудовской Аравии. Он много говорил о политике, но, также, как остальные, ни слова не проронил о героине.

Больше мне не удалось никого расспросить. Я еще немного посидел, меланхолично размышляя о том, что информация идет в руки только тогда, когда не нужна тебе. Сгущались сумерки. После вечерней молитвы я пошел к грузовому причалу на встречу с Дэйном и остальными.

Хансен и Хитай искали по всем базарам пятерых арабов-хаббания. И не нашли их. Но Дэйну и мадан повезло больше. Они провели весь день в районе порта, разыскивая американца по фамилии Смит. И нашли его. Мадан были уверены, что именно этот человек на их глазах заплатил арабам за набитые до отказа вьюки. Дэйну удалось узнать, что настоящее имя этого человека Эдвард Флагерти и что он заместитель управляющего абаданским отделением "Чизпикской и Виргинской Нефтяной Компании".

- Описание внешности совпадает? - спросил Хансен.

- Совпадает, - ответил Дэйн. - Вплоть до рыжих волос.

- Наконец-то хоть что-то, - сказал Хансен. - Вы уже арестовали его?

- Еще нет, - отозвался Дэйн. - Я не имею права производить аресты в Иране. Но я запросил о немедленной помощи полицию.

- И где же эта помощь? - спросил я.

- Они должны были прибыть сюда полчаса назад, - уведомил нас Дэйн.

- Но Флагерти к этому времени может понять, что его преследуют, - сказал Хансен. - Он мог уничтожить улики. Он может даже сбежать!

- Знаю, - ответил Дэйн. - Но мы должны дождаться полицию.

Я видел, что Хансену эта идея не нравится вообще. Должно быть, ему представлялось, как он ворвется в дом Флагерти с пистолетом в руках, арестует преступника без всякой помощи полицейских и обыщет дом без ордера на обыск. Детектив Хансен, карающий злодеев! Но Дэйн был совершенно прав. Если бы он произвел арест в отсутствие иранских властей, мы все отправились бы за решетку на куда более долгий срок, нежели контрабандист. И все же тяжко было ждать, все время осознавая, что человек, на которого мы охотимся, может избавиться от героина и исчезнуть.

Пятнадцать минут спустя подъехали двое иранских полисменов в джипе. Они изучили наши документы и предоставили себя в наше распоряжение. Мы немедленно направились к коттеджу Флагерти. Наконец-то ловушка захлопнется. Я надеялся, что намеченная добыча все еще оставалась в ней.

Глава 26.

Флагерти жил в западной части Абадана, возле реки Хоуре Бахманшир. Мы с максимально возможной скоростью пересекли остров, въехали во двор коттеджа и остановились прямо на цветочной клумбе. Ощетинившись стволами пистолетов, мы выскочили из машины и двинулись к дому. И сразу же столкнулись с трудностями командования. Полицейские выкрикивали приказы по-ирански, в то время как Дэйн отдавал совершенно другие приказы по-английски. Возникло замешательство, Хансен подчинился Дэйну, а Хитай присоединился к полицейским. Мадан, не понимавшие ни слова ни по-английски, ни по-ирански, нерешительно стояли у джипа. Я пытался перевести команды и привести их к общему знаменателю, но моя попытка была прервана выстрелами со стороны коттеджа.

Мы кинулись в укрытие. В нас стреляли из нескольких револьверов и одного автомата. Автоматная очередь наискось хлестнула по двору. Один из мадан закричал и упал. Я пополз к джипу, чтобы спрятаться за ним, но потом подумал о том, что произойдет, если пуля попадет в бензобак, и пополз прочь.

Один из наших полицейских сорвал со своего ремня гранату, дождался паузы в стрельбе, затем приподнялся и швырнул гранату прямо в окно. Прошло несколько секунд, ничего не последовало, и я услышал, как полицейский выругался. В горячке он забыл выдернуть чеку. Это упущение он исправил со второй гранатой, которая не попала в окно и покатилась по веранде.

Граната взорвалась, и весь фасад коттеджа заволокло плотной пеленой дыма. Мы посылали пули в пролом одну за другой, стреляя так неистово, что наши пистолеты раскалились. В этом потоке свинца не смог бы выжить даже комар, и наконец Дэйн скомандовал нам прекратить огонь.

Ответных выстрелов из дома не последовало. Мы осторожно подползли и встали у разрушенной стены коттеджа. Изнутри не доносилось ни звука. Мы крикнули Флагерти, чтобы он сдавался, но постарались при этом не обнаружить свое местоположение. Ответа не было. Хансен вошел в коттедж. Никто не стрелял в него, и остальные последовали за ним.

На полу лежал убитый хаббания, а рядом с ним - еще один, умирающий. Больше никого в коттедже не было, но мы нашли два вьюка с героином и еще один, набитый американскими долларами. Несомненно, наш визит не был неожиданностью и Флагерти пытался забрать весь груз с собой. Мы прибыли быстрее, ем он ожидал, и захватили его прежде, чем он успел все приготовить.

Иранские полицейские немедленно принялись расспрашивать умирающего араба. Но тот был ранен в голову и не мог говорить. Полицейские дергали и тормошили его, пока он не умер, а потом отодвинули тело в сторону и занялись изучением сумки с валютой. Только теперь мадан зашли в дом. Один из них был ранен в плечо, но рана на вид казалась не особо серьезной.

В самом разгаре этих беспорядочных действий мы услышали звук автомобильного мотора, доносившийся от задней двери дома. Мы выскочили наружу и едва не угодили под маленький крытый грузовичок. Я краем глаза заметил мужчину плотного сложения, сидевшего за рулем, а позади него - нескольких арабов. Это наверняка был Флагерти с остальными хаббания. Воспользовавшись нашим замешательством, компания на грузовике рванула прочь.

Мы бросились к джипу. Иранский полисмен добежал первым и с ходу завел машину, едва дав время кому-либо еще вскочить внутрь. Дэйн на ходу прыгнул на заднее сиденье, я последовал за ним. Хансен уже нацелился следом, но Дэйн оттолкнул его, крикнув, чтобы тот присмотрел за коттеджем и найденными уликами. Хитай и один из мадан ухитрились вскочить в машину, но другой мадан опоздал. Мы осмотрелись и обнаружили, что мчимся примерно в сотне ярдов позади грузовичка, на высокой скорости пересекавшего Абадан.

Полицейский джип был оборудован сиреной, прожектором и радиосвязью, но толку не было ни от чего. Сирена издала несколько пробных воплей и смолкла. Прожектор, которым никто не управлял, светил прямо в небеса. Радио гудело и трещала самым добросовестным образом, но полицейский не умел обращаться с ним. Его напарник, сидевший за рулем, выкрикивал ему какие-то указания, и тот крутил верньеры, нажимал кнопки и орал в микрофон. Но проку от этого не было никакого, и некоторое время спустя полисмен отключил радио, достал револьвер и попытался прострелить шины грузовика. В этом он добился не большего успеха, чем в других делах, за которые брался.

Мы миновали длинный ряд заводских цехов и начали догонять грузовик. Он свернул к северу, на дорогу, идущую вдоль доков, и мы прибавили скорости. Вскоре мы миновали предместья, двигаясь параллельно Шатт-эль-Араб. Слева молчаливо стояли у речных причалов танкеры; дальше виднелась болотистая северная оконечность острова.

Я полагал, что Флагерти надеялся пересечь мост между Абаданом и материком, а там затеряться в узеньких улочках Хоррамшахра. Но едва ли это было возможно. Нас отделяло от грузовика не более двадцати ярдов, и это расстояние продолжало сокращаться. Еще минута - и мы их настигнем.

Неожиданно весь вид впереди заслонил блестящий металлический бок грузовика. Флагерти без предупреждения нажал на тормоза, и грузовик развернуло боком. Наш водитель отчаянно пытался остановить джип, но не смог избежать столкновения.

Встряска была порядочная, но никто из нас не пострадал. Мы выпрыгнули из машины и поспешили укрыться. Из грузовика ударила автоматная очередь. Мы открыли ответный огонь, рассредоточившись и осторожно продвигаясь вперед. Было ясно, что Флагерти слепо палит в темноту, почти не имея шанса зацепить кого бы то ни было. Один из полицейских полез в карман за гранатой. Но, прежде чем он извлек ее, автомат смолк.

Подозревая какую-то уловку, мы осторожно приблизились к кабине. Флагерти мы нашли на сиденье водителя. Он по-прежнему сжимал автомат, но лоб его был разворочен пулей. Никого из арабов поблизости не было.

Мы обыскали все вокруг и не нашли ничего. А потом мы услышали слабый всплеск. Арабы пересекали реку, упорно выгребая к иракскому берегу, и уже находились в доброй сотне ярдов от нас. Вскоре их лодка исчезла в речном тумане.

Несомненно, этот побег был подготовлен заранее. Флагерти, должно быть, собирался уйти вместе с арабами и оставаться с ними, пока не найдет способа покинуть Ирак. Если бы обстоятельства благоприятствовали ему, его план сработал бы. Но чей-то удачный выстрел свел на нет его шансы.

Я высказал это Дэйну, когда мы возвращались к грузовику, и Дэйн кивнул, но ничего не ответил, казалось, его мысли витали в миллионе миль отсюда. Я полагал, что это обычный упадок сил после долгой и тяжелой погони, и не стал вырывать его из мира видений.

Мы вернулись к грузовику, и мадан официально опознал убитого. Это означало завершение самой трудной части расследования. Осталось только опросить всех друзей Флагерти, проверить записи "Чизпикской и Вирджинской Нефтяной Компании" и найти их истоки. Но это уже являлось не более чем стандартной полицейской процедурой. По-настоящему важная работа была завершена.

Вдали мы услышали вой сирен; абаданская полиция наконец-то поняла, что здесь что-то происходит. Хитай выглядел измотанным, но довольным. Я полагаю, он уже мысленно пересчитывал доллары. Интересно, сколько этих долларов когда-либо видел род душак? Мадан бормотал молитвы над телом Флагерти. Дэйн склонился, чтобы более внимательно осмотреть труп.

Неожиданно Дэйн выпрямился. Он посветил своим фонариком на крышу, потом на стенки кабины. Затем повернулся ко мне и спросил:

- Где вы были во время перестрелки?

- Там, - ответил я, указав на кусты около джипа.

- Спросите остальных, где были они.

Я спросил их, потом разъяснил Дэйну диспозицию. Оказывается, во время перестрелки мы залегли вокруг кабины грузовика неровным полукругом.

- Что вы хотите узнать? - спросил я. - Мы избрали неверную тактику?

- Нет, не в том дело, - ответил Дэйн. - Проблема в том, что никто из нас не мог застрелить Флагерти.

- Мы могли сделать это, сэр, и сделали, - сказал я. - Один из нас влепил пулю в лоб Флагерти.

Дэйн покачал головой.

- Но рана...

- Это выходное отверстие, - объяснил Дэйн. - Пуля вышла из его лба. Если посмотреть с другой стороны, то вы увидите входное отверстие у основания черепа. Флагерти застрелили сзади.

- Возможно, это был рикошет, - предположил я.

- В кабине нет отметины от рикошета. К тому же кожа вокруг входного отверстия обожжена. Кто-то приставил пистолет к голове Флагерти и нажал курок.

- Вы уверены? - спросил я.

- Да.

- Тогда это, должно быть, один из хаббания, - сказал я. - Их ненависть к чужестранцам хорошо известна. В последний момент они могли решить...

- Хаббания и застрелили его, - сказал Дэйн, - но не из ненависти к чужестранцам. Они вели дела с Флагерти в течение многих лет.

- Тогда это вообще не имеет смысла.

- Вы найдете смысл, если правильно распределите роли, - пояснил Дэйн. - Мы полагали, что Флагерти - важная шишка, что он контролирует всю операцию. Но что, если это не так? Предположим, он был только прикрытием?

- В таком случае, - произнес я, - кто-то заранее запланировал его устранение, если...

Я осекся, заметив слева какое-то резкое движение. Я быстро развернулся, одновременно пытаясь выхватить свой револьвер. Но было уже поздно. Один из иранских полицейских шагнул подальше от нас и вскинул свой пистолет-автомат. Мы обнаружили еще одного перебросчика героина; но момент для такого открытия был как нельзя более неподходящий.

Все мы на миг застыли от потрясения. Но больше всех был шокирован другой полицейский. Он смотрел на пистолет напарника, и в глазах его светилась боль от осознания того, что его предали. Неожиданно он прыгнул на своего бывшего товарища. В тот же миг наш мадан бросился вперед.

Но шансы были нулевыми. Полисмен, твердо стоявший на ногах, одним выстрелом срезал мадана и своего напарника-иранца. Потом он наставил пистолет на нас, и я был уверен, что настал наш смертный час.

Но он не решился выстрелить, потому что сирены выли уже слишком близко.

- Бросьте оружие, - сказал он. Мы повиновались. - Теперь идите к причалу. Не делайте резких движений, не вынуждайте меня стрелять.

Мы двинулись прочь от грузовика, прочь от приближающихся полицейских машин. Мы не пытались бежать: он слишком ловко обращался со своим пистолетом-автоматом и был слишком близко. Я ощущал во рту привкус смерти и был чересчур обескуражен, чтобы проклинать свое невезение.

Но кто мог предвидеть, что одним из заговорщиков будет иранский полицейский, к тому же говорящий по-английски? Ну ладно, это я должен был предвидеть такое, по крайней мере допускать такую возможность. И тем более должен был предвидеть это Дэйн. Он забыл старую истину, которая одинаково верна во всем мире: когда охотишься за преступниками, не забывай присматривать за полицией.

Потом я отбросил эти размышления и сосредоточился на важнейшем вопросе - как сохранить свою жизнь? Мы поспешно спускались по длинному волнорезу. Впереди нас вырастала темная туша нефтяного танкера. Далеко позади нас, слишком далеко, чтобы прийти на помощь, несколько полицейских автомобилей сгрудились вокруг грузовичка.

Мы подошли к сходне, перекинутой с танкера на волнорез. Здесь полицейский остановил нас и приказал подниматься на борт. Я последовал за остальными, пытаясь подсчитать свои шансы прыгнуть в воду. Но полицейский шел позади меня, подгоняя меня дулом пистолета.

Мы ступили на палубу.

- Идите сюда, - сказал какой-то человек. Он говорил по-английски с американским акцентом. Мы двинулись к нему. Из темноты вынырнули еще два человека и втянули сходню на борт. Когда они это сделали, я почувствовал, что оборвана последняя ниточка, связывавшая меня с жизнью. Мы стояли молча - Дэйн, Хитай и я, полицейский позади нас и американец впереди.

- А теперь, - продолжил американец, - давайте спустимся вниз и поговорим.

Мы пошли. Но я уже знал, чем закончится этот разговор.

Глава 27.

Американец шел впереди нас, иранец и двое матросов - позади, в таком порядке нас провели вниз по металлическому трапу и ввели в каюту - не большую, но и не маленькую. Нас обыскали, а потом приказали встать у стены, самой дальней от двери. Напротив нас встали четверо вооруженных мужчин, и мне ярко представилась картина расстрела, но нам была дарована краткая отсрочка.

Резко обернувшись к иранскому полисмену, американец гневно произнес:

- Вы в своем уме? Зачем вы притащили их сюда?

- Ради Аллаха, мистер Смит, - ответил полицейский, - это было самое разумное решение из всех возможных.

- Еще пара таких разумных решений, и я окажусь в Синг-Синге, - фыркнул мистер Смит. - Я плачу вам не за то, чтобы вы принимали разумные решения. Я плачу вам за то, чтобы вы исполняли приказы. Приказы - вы понимаете, о чем речь?

Вопрос казался риторическим, но мистер Смит - настоящий и окончательный мистер Смит - ждал ответа. Он выглядел как совершенно обыкновенный человек. Насколько я могу судить, ему было за пятьдесят, росту он был невысокого, слегка полноват, одет в легкий деловой костюм серого цвета, с темным галстуком. Я знал, что он был главарем преступной шайки, но он совершенно не соответствовал моим представлениям о подобной фигуре. Он не был учтив, не был жесток, не был ни холодно-смертоносен, ни свирепо-убийственен. В общем, он казался совершенно обычным, ничем не примечательным человеком и вел себя так, как мог бы вести себя обеспокоенный ходом дел бизнесмен. Но, возможно, это и было страшнее всего.

- Ну? - требовательно спросил Смит.

- Да, сэр, я знаю, сэр, - сказал полицейский. - Но ввиду непредвиденных обстоятельств я подумал...

- Вы подумали, - прервал его Смит и потер глаза с видом человека, доведенного до предела отчаяния. - Кто, черт побери, платит вам за то, чтобы вы думали? О господи, о чем я вам твердил десять тысяч раз? О том, что не должно быть никакой связи между товаром и моим кораблем. Стоит копам найти хоть одну зацепку, и я сразу могу заняться новым делом.

- Но ведь нет никаких доказательств... - попробовал было возразить полисмен.

- Доказательств? Кому нужны эти чертовы доказательства? Стоит только намекнуть разок парням из таможни, и они будут трясти этот корабль всякий раз, как он зайдет в порт. Они разнесут тут все по винтику, а ставить все на место придется нам. Они звякнут стервятникам из отдела здравоохранения и иммиграции, что задержали нас по подозрению во ввозе бубонной чумы или еще чего-нибудь в том же роде, и наложат запрет на погрузку и выгрузку. И бог знает, что еще. Доказательства? Этим ублюдкам не нужны доказательства. Они просто сделают все, чтобы наша работа стала убыточной.

Мистер Смит гневно распространялся о бесчеловечном поведении американских властей. Дэйн подкинул ему еще некоторое количество информации к размышлению:

- Помимо иранской полиции, существует также ФБР и родственные ему организации. Контрабанда героина - это уже достаточно плохо, но дело об убийстве не закроют никогда.

- Я никого не убивал, - возмущенно отозвался Смит.

- Вы думаете об этом сейчас, - указал ему Дэйн.

- Ладно, заткнитесь, - пробурчал Смит. - Я не хочу говорить с вами. Я должен обдумать все это.

Дэйн заткнулся, и Смит стал обдумывать. Иранский полицейский смотрел на него, а два американских моряка, молчаливые, как статуи, смотрели на нас.

Кажется, мистер Смит пришел к выводам, которые не понравились ему самому. Он повернулся к Дэйну и сказал:

- Черт побери, я еще не пачкал руки убийством. Наркотики - грязная игра, но я клянусь, что никогда никого не убил. Увы, эти тупицы, которые работают на меня, думают не головой, а руками... Вы ведь вроде как из ФБР, верно?

Дэйн кивнул.

- Вот так, и что же мне теперь делать?

- Я не эксперт по таким ситуациям, - ответил Дэйн, - но я сказал бы, что вы уже замешаны в убийстве. По закону вы так же виновны, как тот человек, который нажал курок. Так что, в зависимости от того, кто будет осуществлять правосудие, вы можете быть либо повешены в Иране, либо посажены на электрический стул в Соединенных Штатах.

- Чудесно, - желчно произнес Смит. - Просто великолепно.

- Однако, - продолжи Дэйн, - дальнейшее зависит от вас. Обвинение в непосредственном убийстве может быть снято. Если вы сдадитесь прямо сейчас, предоставите нам всю возможную помощь и информацию, то приговор, я уверен, будет куда менее суровым.

- А как с обвинением в перевозке наркотиков?

- Оно останется в силе, - ответил Дэйн.

- Великолепно, - повторил Смит. - Когда вы предлагаете дело, вы и впрямь предлагаете дело, не так ли?

- Я не предлагаю никакого дела, - возразил Дэйн. - Я не уполномочен вести с вами переговоры. Я просто описываю вам судебную процедуру, чтобы показать вам имеющуюся у вас альтернативу.

- Приятель, вы не умеете вести дела, - усмехнулся Смит. - Вам не удалось бы продать вязанку дров замерзающему эскимосу.

Но я видел, что слова Дэйна произвели на него впечатление. Небольшие уступки убедили этого подозрительного человека лучше, чем могло бы убедить обещание полного прощения. Смит отлично знал, что ему светило по меньшей мере длительное тюремное заключение. Вопрос был в том, согласится ли он на это или же убьет нас и попытается скрыть все преступления разом.

Смит повернулся к иранскому полисмену и спросил его, почему дела пошли не по плану. Полисмен - мы уже знали, что зовут его Фахад - объяснил, что мы выследили Флагерти быстрее, чем кто-либо ожидал. Что касается его самого, то он успел только наскоро переговорить по телефону, прежде чем его отправили на это задание. И что хуже всего, его напарником оказался Мифлех Али Зувейд, один из этих неподкупных тупиц, которые имеются в полицейском управлении и явно ниспосланы шайтаном. Мифлех уже сидел за рулем джипа, так как собирался выехать на патрулирование порта, поэтому избавиться от него, не возбудив ничьих подозрений, было невозможно.

Фахаду удалось имитировать неисправность рации, но притормозить джип он не мог - вел машину Мифлех. Из-за этого джип и грузовик достигли причала практически одновременно. Завязалась перестрелка, и арабы не сумели сделать дело должным образом. Убийство Флагерти было исполнено совершенно топорно...

- Черт побери, - сказал Смит, - я же говорил вам, что НЕ ЖЕЛАЮ убийства Флагерти.

- До тех пор, пока это не будет необходимо, - поправил его Фахад.

- Ну, вообще-то он сам мог о себе позаботиться. Но эти ваши арабские олухи могли бы спокойно забрать его с собой и перевезти за реку.

- Может быть, - согласился Фахад. - Но могли возникнуть трудности. Много чего могло стрястись, пойти не так, как надо.

- Ну и что? Мы знали расклад с самого начала. Я велел вам не трогать Флагерти, пока не настанет крайний случай.

- Я решил, что такой случай настал, - ответил Фахад. - Флагерти мертв, и теперь никто не сможет проследить связь между ним и вами. Вы сами говорили об этом, мистер Смит. Помните?

Смит проигнорировал вопрос и сказал:

- Ну ладно, значит, ваши любители пострелять пристукнули Флагерти и смылись за реку. Что было потом?

- Вот этот, - Фахад указал на Дэйна, - понял, что Флагерти не мог быть убит в перестрелке. Он увидел, что Флагерти застрелили с близкого расстояния в затылок.

- Конечно, он увидел. Даже десятилетний ребенок поймет разницу между входным и выходным отверстием. Эти ваши друзья действительно грубо сработали.

Фахад пожал плечами:

- Мы сделали все, что могли.

- Вы говорили мне, что они знают свое дело.

- Знают, но делают его не так, как американцы.

- Конечно, - хмыкнул Смит. - И вы тоже хороши. Тип из ФБР находит что-то подозрительное, а вы теряете голову и стреляете в другого копа - как его зовут, Мифлех?

- Его ЗВАЛИ Мифлех. Я застрелил его, потому что он пытался свернуть мне шею. И голову я не потерял. А потом...

- Продолжайте.

- Я также был вынужден пристрелить мадана, который был с этими типами.

- У вас действительно выдалась бурная ночка.

- Я делал то, что было необходимо.

- А потом вы притащили этих типов сюда. Действительно, здорово придумали. Почему бы вам было попросту не дать объявление в газету?

- Мистер Смит, обстоятельства.

- Да уж, обстоятельства. Если вам так хотелось поиграть в ковбоя, почему же вы не продолжили начатое?

- Полиция была слишком близко. Я не мог быть уверен, что успею убить всех троих до подхода копов. И если бы хоть один был в состоянии говорить, все открылось бы.

- Ладно, - сказал Смит. - Но вам не следовало никого убивать. Что с того, что смерть Флагерти выглядела подозрительно? Никто не смог бы связать его со мной.

- Но они могли связать его со мной, - возразил Фахад.

Смит вздохнул и потер лоб.

- Ну, что сделано, то сделано. Остается только маленькая проблема в лице трех исчезнувших типов и одного пропавшего копа. Что с этим делать?

- Пропавший коп, - ответил Фахад, - вынырнет в Ираке под чужим именем. Никаких трудностей.

- А эти трое?

Фахад улыбнулся.

- Я думаю, что они исчезнут навсегда. Некоторое время спустя власти уверятся, что они утонули в Шатт-эль-Араб, преследуя хаббания.

- Не очень-то правдоподобная версия, - сказал Смит.

- Да. Но власти сочтут, что это лучше, чем отсутствие какой бы то ни было версии.

Я видел, что Смиту стало неуютно, когда перед ним возникла жестокая необходимость убить нас. Он знал, что для всего случившегося прежде можно найти какие-то смягчающие обстоятельства. Но если мы будем убиты сейчас, по его приказу и на борту его корабля, ни один суд в мире не окажет ему ни малейшего снисхождения. Думать о тюремном заключении неприятно; но перспектива смертной казни ужасала. Было о чем поразмышлять!

Смит сел, ослабил узел своего галстука и зажег сигарету. Несколько раз затянувшись, он бросил ее и сказал Фахаду:

- Вы знаете, это нелегко.

- Это очень легко, - сердито произнес Фахад. - Во имя Аллаха, если вы не можете это сделать, то сделаю я!

Он вынул свой револьвер из кобуры. Дэйн сказал:

- Полиция, возможно, уже ищет нас по всему порту. Что, если они услышат выстрелы?

- Он прав, - кивнул Смит.

- Никто ничего не услышит! - прошипел Фахад.

- Не знаю, услышат или нет, - возразил Смит, - но надо соблюдать осторожность.

- Тогда позовите остальной свой экипаж, - предложил Фахад. - Позовите их сюда и прикажите им удавить этих троих.

Два моряка, стоявших рядом со Смитом, взглянули на Фахада с холодным презрением; очевидно, в Америке так дела не делались. Смит воспротивился:

- Не думаю, что ребята возьмутся за это. И вообще, кто вы такой, чтобы тут приказывать? Я все еще командую здесь, и в этом чертовом деле тоже. Дай вам волю, вы всех перестреляете. О господи, какая-то мелочь сработала не так, и вы поставили под угрозу всю операцию!

- Я сделал то, что было необходимо, - ответил Фахад. - По крайней мере я не струсил!

Смит ничего не сказал на это. Оба они пытались сдержать свою ярость. Фахад начал расхаживать взад-вперед по каюте. Смит сгорбился в кресле, сунув обе руки в карманы пиджака. Жест был довольно небрежный, но я знал, что его рука сжимает пистолет. У меня появилась слабая надежда.

Фахад посмотрел на Смита. Его лицо не выражало ничего, но я понимал, что он тоже знает о пистолете. Ровным голосом он произнес:

- Нам не о чем спорить, мистер Смит. Наш союз выгоден нам обоим. Того, что сделано, уже не исправить. И мы оба знаем, что следует предпринять.

- Верно, - отозвался Смит.

- Зайдя так далеко, - продолжал Фахад, - мы не можем повернуть обратно. Это немыслимо. Посудите сами: если даже вы сможете прийти к какому-то соглашению с властями - а я не допускаю подобной мысли - то как насчет вашего экипажа?

- Это их не касается.

- Касается, - настаивал Фахад. - Ваши матросы делят с нами риск и прибыли от героина - и делят ответственность. Ваши матросы никого не убивали, но они, также, как вы, соучастники убийства.

Фахад улыбнулся и выдержал эффектную паузу.

- Так что по закону они убийцы. Быть может, если сильно повезет, правительство даст вам меньший срок. А как быть с вашим экипажем? Могут ли они полагаться на широко известную "доброту", которую американское правительство проявляет по отношению к убийцам?

Смит обратил взгляд на двух моряков. Они молчали, как раньше. Но в их руках по-прежнему были пистолеты, и теперь они были направлены на Смита.

Казалось, молчание длится бесконечно. Затем Смит вынул руки из карманов - пустыми.

- О'кей, я с этим согласен, - сказал он.

- Я знал, что вы поймете, - усмехнулся Фахад.- Я полагаю, что теперь мы должны поспешить. Полиция наверняка обыщет каждый корабль в округе.

- Но куда мы их спрячем?

- Туда же, куда прячем героин.

Смит кивнул с отсутствующим видом. Он как-то разом постарел, лицо его стало серым и дряблым, словно у тяжелобольного человека. Теперь я действительно мог поверить, что он не сторонник убийств, я мог поверить, что все его существо восстает против необходимости убить нас. В других обстоятельствах я даже испытывал бы легкое сочувствие к мистеру Смиту. Но сейчас я ощущал только странную болезненную опустошенность, как будто мое все еще живое тело пыталось заранее почувствовать свою собственную смерть.

Под перекрестными взглядами Фахада и моряков мистер Смит извлек из кармана свой пистолет и указал им на нас.

- Мне жаль, парни, - сказал он, - но так уж сложилось. Я хочу, чтобы вы ушли тихонько и без всякого шума. Если вы начнете бузить, то у нас не будет выбора - нам придется стрелять.

Любой человек предпочтет хоть чуточку отсрочить свою смерть, пусть даже на несколько минут. Поэтому мы вышли в коридор вслед за Фахадом - тихо и без всякого шума.

Глава 28.

Коридор заканчивался металлической лестницей. По ней мы спустились в недра корабля, потом прошли по другому коридору. Фахад остановил нас у овального люка в переборке, один из матросов взял гаечный ключ и один за другим отвернул двенадцать больших болтов, удерживавших крышку на месте. Нам приказали заходить внутрь.

Мы оказались в пустом прямоугольном помещении. Высоко над головами сквозь маленькое зарешеченное отверстие просачивались в нашу тюрьму первые проблески утреннего света. Мы услышали клацанье - это матрос снова завинчивал крышку люка, а потом наступила тишина.

Хитай наконец-то собрался с духом и теперь проклинал контрабандистов и самого себя - за то, что не сумел героически сражаться и погибнуть там, в каюте. Но он находил горькое удовлетворение в мыслях о предстоящей нам последней битве.

- Вот увидишь, Ахмед, - говорил он мне, - рано или поздно они должны будут забрать нас отсюда. Полагаю, это будет в открытом море, где они захотят избавиться от наших тел. Человек должен принимать смерть, которую посылает ему бог. Но клянусь тебе, Ахмед, что если я погибну, то один или два этих кровавых ублюдка умрут вместе со мной.

На этот раз я не находил хвастливые речи туркмена смешными. В них присутствовало даже некое странное величие, и в ту минуту я любил Хитая, как брата. Я с радостью оставил бы его упиваться героическими мечтаниями, но очень скоро ему предстояло обнаружить истину, и я решил, что будет лучше, если я скажу ему сейчас.

- Хитай, - промолвил я, - пожалуйста, прости меня, я всем сердцем желал бы, чтобы все закончилось так, как ты говоришь. Но этого не будет.

- Будет! - воскликнул он. - Ахмед, они должны будут прийти за нами...

- К тому времени мы уже будем мертвы.

- Ты сошел с ума! - протестующе вскричал Хитай.

Я покачал головой.

- Это не грузовой корабль. Это танкер.

- Ну и что?

- Прежде чем покинуть Абадан, танкеры наполняются нефтью. Мне очень жаль, Хитай.

Он уставился на металлические стены, потом на маленькую решетку наверху. Постепенно истина дошла до него.

- Ты хочешь сказать, что мы находимся в той части судна, которая наполняется нефтью?

Я кивнул.

- И они зальют сюда нефть и утопят нас в ней?

- Именно так они и сделают, - подтвердил я.

Хитай размышлял над этим, а я ждал, что он впадет в бессмысленную ярость. Но вместо этого он очень спокойно произнес:

- Тогда мы быстро должны найти выход отсюда.

Я не сказал ему, что выхода нет. Я согласился:

- Ты прав, давай поищем.

Но сперва нам пришлось искать Дэйна, который, как оказалось, уже успел куда-то отойти. Миг спустя я засек его. Оказывается, он обнаружил скобы, ведущие к решетке, закрывающей отверстие наверху, и теперь неистово дергал ее за прутья.

Хитай и я полезли вверх по скобам. Прежде, чем мы достигли верха, над нашими головами послышался монотонный гул.

- Что это? - спросил Хитай.

- Поднимайся, поднимайся, - сказал я.

- Но откуда шум? Ты не думаешь, что кто-то...

Затем он увидел источник шума: из отверстия наверху полилась плотная черная струя толщиной с человеческое туловище. Матросы закачивали в нашу темницу нефть.

Мы собрались на верху трапа из скоб, пытаясь ухватиться за решетку. Там едва хватало места для одного человека, но Дэйн встал с одной стороны, я с другой. Хитай оперся на мои плечи, и все мы вцепились в решетку. Внизу нефть уже на дюйм покрыла дно танка. Вверху наши пальцы отчаянно цеплялись за толстые металлические прутья, дергая и раскачивая их. Мы с отчаянием обреченных боролись за жизнь.

Я не верю, что мы смогли бы выбить прутья этой решетки даже при помощи кузнечного молота; пожалуй, нам понадобилась бы для этого ацетиленовая горелка. Но мы трясли и дергали решетку так, что сводило все мышцы. Это было единственное, что мы могли сделать. А нефть продолжала прибывать.

Глава 29.

Дойдя до этого момента, я столкнулся с трудностью, подстерегающей всех, кто рассказывает истории о себе самом. Я должен поведать, чем все закончилось.

Честно говоря, я не могу сказать, что мы выбрались из темницы собственными силами. Я хотел бы, чтобы так оно и случилось, и уверен, что Хитай именно так описал финал этой истории своим соплеменникам. И они, будучи весьма простодушными, наверняка поверили ему. Но только туркмен может поверить, что три человека способны голыми руками пробиться сквозь толстую, крепко склепанную железную решетку, не имея никаких инструментов.

С другой стороны, житель Исфагана, искушенный в тонкостях сюжета, может предположить наличие неожиданного выхода - какой-нибудь скрытой двери или раздвигающейся панели в стене. Или же он будет ожидать научного объяснения, взрывного эффекта, создаваемого давлением нефти под железной решеткой, по закону, всем известному как Закон Раки. Такой финал также был бы отраден мне, особенно если бы я мог сказать, что знал о нем наперед. Но увы, ничего подобного не произошло.

Мы не утонули. Но человеческая сила не одолела решетку. Мы не обнаружили никакой раздвижной панели, и никакое научное открытие не явилось к нам на помощь. Мы были не в силах сделать что-либо.

Так как же мы уцелели?

Нас спасли.

Вот так, одной-единственной строчкой, я разочарую всех, кроме тех редких личностей, которым доставляет радость выслушивать правду. Именно так и было, и в утешение я могу предложить только одно: подробности нашего спасения.

Бросившись в погоню за грузовичком Флагерти, мы оставили Хансена и одного из мадан в коттедже, охранять улики. Шло время, мы не возвращались, и наши друзья стали беспокоиться. Не имея возможности поговорить друг с другом, каждый из них думал о своем и боялся самого худшего.

Мадан, как типичный представитель своей расы, был весьма суеверен и верил в видения и предчувствия. Очень быстро он убедил себя, что мы попали в беду, и бросился к нам на помощь. Каким-то образом он собрал тридцать с лишним рабочих-арабов и приказал им следовать за ним. Должно быть, это был самый великий миг в его жизни, но он не позволил себе даже думать об этом. Он следовал своему предчувствию и ни на секунду не усомнился в истинности того, что подсказывало ему это шестое чувство, недоступное доводам разума. Он провел свое возбужденное воинство через центр Абадана, к порту, мимо бесконечной линии кораблей. Потом он свернул к одиноко стоящему белому зданию, принадлежащему "Корпорации грузовых перевозок в Персидском заливе".

- Вот это место, - сказал он шедшим за ним арабам. - Выломайте двери и найдите моих друзей.

Рабочие, охваченные мистическим пылом, сделали именно так, как он велел. Конечно, они не нашли нас, но зато произвели огромный беспорядок. Как ни странно, они вломились в здание, принадлежавшее мистеру Смиту: именно отсюда он осуществлял операции с героином, прикрываясь законным нефтяным бизнесом. Когда прибыла полиция, она обнаружила большое количество документов, свидетельствующих о преступной деятельности. Никогда не стоит смеяться над интуицией мадан.

Хансен, оставшись один в коттедже Флагерти, погрузился в тяжкие раздумья. Он был человеком логики и пошел по логическому пути. Он решил, что сперва ему нужно получить как можно больше информации о Флагерти. Для того чтобы найти эту информацию, он начал обзванивать всех европейцев в Абадане.

Он выяснил весьма интересный факт - Флагерти был добрым другом полицейского по имени Фахад. Еще несколько телефонных звонков помогли установить, что именно Фахад вел наш джип и куда-то пропал вместе с нами. Хансен решил, что, возможно, Фахад был сообщником контрабандистов, и вновь принялся за поиски информации.

Он узнал, что Фахад проявлял немалый интерес к "Корпорации грузовых перевозок в Персидском заливе". Хансен немедленно понял, что компания Флагерти, "Чизпикская и Вирджинская Нефтяная Компания", была попросту ширмой. Истина открылась ему, озаренная светом логики. И когда он узнал, что в городе "Корпорации" принадлежит только небольшой нефтеперегонный завод - никогда не работающий - все стало ясно. Не колеблясь ни секунды, Хансен позвонил начальнику полиции Абадана, кратко изложил факты и потребовал, чтобы на заводе был произведен обыск с целью обнаружения наших тел.

Начальник полиции выполнил требование. Но он располагал большей информацией, нежели Хансен, и знал, что танкер "Корпорации" загружен и готов выйти в море. У него уже не осталось полицейских, поэтому он затребовал отряд солдат и послал их на танкер. Его действия свидетельствуют о чрезвычайно остром уме, и не его вина, что он направил отряд на другой корабль "Корпорации".

Сделать финальный ход выпало молодому иранскому капралу. Этому капралу было приказано взять своих людей и обыскать каждый корабль и каждый склад в районе порта. Приняв к сведению случившуюся ранее перестрелку, а также зажигательную речь мадана, телефонные звонки Хансена и приказы начальника полиции, капрал получил четкое представление о том, что происходит. К этому времени о происходящих событиях знал весь Абадан, но капралу подвернулся счастливый случай. Ведя своих людей вдоль причалов, капрал заметил нечто странное.

Только-только начало светать, и именно в это время муэдзин призывает к первой молитве. Корабли, выстроившиеся длинной вереницей, были безмолвны и пусты, ибо мусульмане молились, а христиане спали. Через час, после молитвы и завтрака, причалы наполнятся толпами рабочих. Но сейчас все было тихо и мирно.

За исключением одного корабля.

Капрал заметил необычайную для этого часа активность на борту одного из танкеров. Матросы тянули с берега на танкер нефтеналивной рукав, потея и проклиная норовящие развинтиться соединения, суетились у насосов, кричали друг на друга. Достаточно странно было, что они работают в такую рань, но их нервозность и неестественная спешка были еще более странными.

Капрал действовал по собственной инициативе, как действовал и все в Абадане. Он приказал матросам выключить насос.

Затем, как мне рассказали, последовала весьма оживленная перестрелка. Капрал отрядил одного рядового за подкреплением, и рядовой вернулся с полным взводом солдат, бронемашиной и древним, но все еще действующим танком "Шерман". Матросы сдались еще до того, как танк вступил в бой, но стрелок танка, чтобы сорвать досаду, несколько раз выстрелил в борт корабля.

Экипаж танкера был захвачен в плен, мистера Смита взяли без малейших препятствий, а Фахада выудил из воды полицейский катер. Он пытался переплыть через Шатт-эль-Араб на иракский берег.

Начальник полиции позвонил в Басру и объявил розыск на хаббания. Немедленно были подняты иракские погранвойска, и весь приграничный район был прочесан. Но приказ пришел слишком поздно. Вскоре стало очевидным, что схватить их не удастся.

Хансен, мадан и начальник полиции рассказали о происшедшем различным правительственным чинам, а также нескольким репортерам. И только когда один репортер спросил, как выглядят события с точки зрения мистера Дэйна, все осознали, что нас еще не спасли.

Нефть наконец отключили - к тому времени она уже заполнила нашу тюрьму примерно наполовину. Тяжкие засовы пали, и Дэйн, Хитай и я вышли навстречу благословенному свету дня.

Мы долго благодарили капрала, поскольку были обязаны своими жизнями именно ему. Однако, как напомнил нам Дэйн, мы также были обязаны Хансену, мадану и начальнику полиции. Объединенными усилиями всех этих людей были обысканы все возможные узилища, и наше спасение было обеспечено, вне зависимости от того, куда нас упрятали. Дэйн, несомненно, был прав, когда сказал, что нас с той же вероятностью могли запереть и на другом танкере, и на заводе, и в главной конторе.

Как я узнал позже, "Нефтяная Корпорация" целиком и полностью принадлежала американскому преступному синдикату. Они действительно осуществляли прибыльные операции с нефтью; но настоящий доход получали с наркотиков. Героин, запечатанный в водонепроницаемую пленку, перевозился в баках одного из танкеров. Ни один таможенный инспектор никогда не процеживал несколько тысяч галлонов неочищенной черной нефти в поисках упаковки героина; быть может, теперь начнут этим заниматься. Для полноты картины я должен сказать, что "Корпорация" владела пятью танкерами, но никогда не провозила героин больше чем на одном в одно и то же время.

Когда мы уже собирались покинуть Абадан, нам сообщили, что мистер Смит настоятельно просит о встрече с нами. Мы навестили его в усиленно охранявшейся камере, куда поместил его начальник полиции. Смит выглядел чрезвычайно бодро для заключенного. Он сказал, что его настоящая фамилия - Виноски. Он взял у Дэйна сигарету, с усмешкой посмотрел на нас и сказал:

- Ну, ребята, мы действительно с этим справились, а?

- О чем вы говорите? - спросил Дэйн.

- О том, о чем мы толковали тогда, на корабле, - пояснил Смит. - Как я говорил вам, убийство - это не для меня. Так что как только вы указали мне законный выход из положения, мистер Дэйн, я понял, что мне делать.

- Вы хотели убить нас, - заявил Дэйн. - И были близки к успеху.

- Я пытался вас убить? - потрясение и негодующе возопил Смит. - Это клевета! Поймите, Дэйн, я спас вашу жизнь. Вы обещали мне кое-что тогда, на корабле, помните? Никакого обвинения в непосредственном убийстве. Вы ведь не собираетесь отказываться от ваших слов, а?

Дэйн возразил:

- Мало похоже, что вы пытались спасти наши жизни, мистер Смит. Я бы сказал, совсем наоборот.

- Сказали бы, да? Это потому, что вы не дали себе труда подумать. Черт побери, я не мог просто открыть дверь каюты и дать вам уйти, ведь там были матросы и Фахад. Они следили за мной. Вы помните?

Дэйн кивнул.

- Особенно после выступления Фахада, - продолжал Смит. - Я должен был следить за собой и в то же время продолжать игру. Если я принимаю какое-либо обдуманное решение, я и в самом деле обдумываю его.

- Ладно, - сказал Дэйн. - Но я не видел, чтобы вы что-то предприняли.

- Минутку, послушайте, - произнес Смит. - Дайте мне договорить. Как только вы появились, я понял, что игра идет к концу. Таможня США тупа, но не настолько тупа. Если вы исчезнете в Абадане, они проверят каждый вышедший отсюда танкер и обнаружат, что "корпорация" принадлежит паре подставных контор, которыми, в свою очередь, владеет группа джентльменов, числящихся в списках министерства юстиции. После этого, поработав некоторое время и проконсультировавшись с независимыми экспертами, они пришли бы к выводу, что героин спрятан в нефти. Так что, когда мы пришвартовались бы в Саванне, нас уже с нетерпением ожидала бы группа служителей закона.

- Ну и что? - спросил Дэйн. - Вы могли бы выкинуть нас и героин за борт и прийти в порт чистенькими.

- Я думал об этом, - сказал Смит. - Но это принесло бы мало хорошего. Это была большая операция, она длилась без малого пять лет. Я не мог быть уверен, что кто-нибудь в правительстве не докопается до чего-нибудь. И даже если бы не осталось никаких улик, кое-кто понес бы убытки, чтобы спасти от петли закона шеи совета директоров. А кто понесет убытки? Мы, то есть я.

- Почему вы? - спросил Дэйн.

- Потому что я - владелец, - пояснил Смит. - На бумаге "Корпорацией" владею я. Я всегда на переднем крае. Мне весьма неплохо платят, и именно я несу убытки, когда что-то идет не так. Меня это устраивало. Но я не собирался брать на себя ответственность за убийство. Даже совет директоров не предполагал этого, и мы не были согласны на убийство. Но потом Фахад все испортил, и мне пришлось все исправлять. И я это сделал.

- Каким образом? - спросил Дэйн.

- Спас ваши жизни.

- Да, но как?

- Понимаете, они закрыли вас в танке. А что сделал я? Разве я приказал парням подождать пару часов, а потом начать заливать нефть? Нет. Я сказал им, что дело очень спешное, что мы должны наполнить танки, пока никто не видит. Я велел им начинать сразу же, немедленно. И они это сделали. Один-единственный танкер набирает нефть, не дожидаясь помощи докеров - даже дурак сообразит, что тут что-то не так.

Дэйн ничего не сказал. Смит пожевал губу и беспокойно спросил:

- Вы ведь не попытаетесь увильнуть, правда? Я поставил на карту свою жизнь, отдав этот приказ. Если бы Фахад и ребята не нервничали так, они бы поняли, что я делаю. Я шел на крупный риск.

- Вы могли утопить нас, - сказал Дэйн.

- Ни в коем случае, - возразил Смит. - Нужно добрых четыре часа, чтобы наполнить этот танк. Если бы местная полиция не появилась, я час или два спустя выскользнул бы на берег и предупредил бы их.

Он изрядно поволновался, пока Дэйн обдумывал его слова. Наконец Дэйн сказал:

- Хорошо, мистер Смит. Полагаю, что если вас оправдают за недостаточностью улик, то это будет честно. Я посмотрю, что можно сделать для вас.

Благодарность Смита не имела границ.

Теперь Фахад мертв, а мистер Смит отбывает долгий срок в американской тюрьме. Очень жаль, что никто из "совета директоров" не был осужден, хотя министерство юстиции и несколько комитетов конгресса выдвигали против них обвинения. Мистер Дэйн щедро расплатился со мной и Хитаем, а также настоял на том, чтобы Хансен тоже не остался без вознаграждения, несмотря на то, что ему ничего не было обещано. После этого Дэйн вернулся в Вашингтон, и с тех пор я больше не слышал о нем.

Хансен остался здесь, в Иране, работать водителем грузовика. Некоторое время он подумывал открыть собственное детективное агентство, но с этим ему не повезло ни в Иране, ни в Швеции. Время от времени мне случается повидаться с ним.

Хитай вернулся к туркменам-душакам. Благодаря своему богатству он стал главой рода и находит в этом титуле немало радостей. Я редко встречаюсь с ним, но побеседовать при встрече неизменно приятно. Их междоусобица с алтаями завершилась, поскольку вмешалась иранская армия и заявила, что теперь она, армия, будет вести боевые действия. Чтобы доказать свою позицию, иранцы убили по нескольку туркмен из каждого племени, выразив тем свою беспристрастность. В результате туркмены занялись возделыванием земли, что может показаться невероятным. Но я то и дело слышу о бандитских набегах на приграничные афганские селения и знаю, что мой друг не совсем забыл старые времена.

Что касается меня, то я вложил свои деньги в земельный участок и в несколько малых предприятий, все они сейчас процветают. Я живу вместе с родителями в большом доме в Исфагане, и у нас самый чудесный сад на сотню миль в округе. Я взял в жены прелестную девушку; я был знаком с ней много лет, но она стала проявлять ко мне интерес только тогда, когда я наконец поймал фортуну за хвост.

Хансен не считает мой выбор удачным. Но я предпочитаю понимание чувствам, а мы с женой хорошо понимаем друг друга. Я думаю, что она скоро проникнется ко мне неподдельной любовью, особенно теперь, когда близится рождение нашего ребенка.

Так что я добился процветания, счастлив в браке и скоро стану отцом. Своим счастьем я обязан упорной работе, честности и, в некоторой степени, находчивости. Все это осталось при мне. И все же мне иногда грезится, что Дэйн снова входит в мою жизнь, снова вовлекает меня в какую-то сумасшедшую авантюру и снова дает мне шанс рискнуть своей шеей где-то в горах, или в пустыне, или в болотах...

Несомненно, это желание трудно понять, и все же оно временами приходит ко мне. Я желаю того, чего не имею, и среди цветения жизни тоскую и о холодном дуновении смерти.

Но может статься, что мое желание на самом деле всего лишь признание неизбежности будущего. Ибо я уверен, что мы с Дэйном встретимся вновь.

Table of Contents

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Глава 17.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Глава 21.

Глава 22.

Глава 23.

Глава 24.

Глава 25.

Глава 26.

Глава 27.

Глава 28.

Глава 29.