- Рекс Стаут

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

Рекс Стаут

«Пасхальный парад»

1

Я развернулся на своем вращающемся стуле, чтобы оказаться лицом к Ниро Вулфу, который восседал за письменным столом необъятных размеров. Вперив в Вулфа исполненный справедливого негодования взгляд, я произнес речь:

— Не выгорит. Попросили бы вы меня слямзить что-нибудь и вправду ценное — вроде алмаза «Кохинур», — я бы еще подумал. Но вырвать орхидею — нет уж, увольте. За жалованье, что вы мне платите, я исправно разбираю вашу почту, веду переписку, докучаю приличным людям, порой исподтишка слежу за ними, палю из револьвера или же палят по мне, вечно ошиваюсь тут рядом и терплю ваше занудство вкупе с сотней других недостатков, при надобности помогаю вам с Теодором в оранжерее, бессовестно лгу и вешаю лапшу на уши инспектору Кремеру и сержанту Стеббинсу — как при надобности, так и без оной, — иногда, в случае крайней необходимости, поспеваю на подмогу Фрицу, отвечаю на телефонные звонки. Я могу продолжать до бесконечности. Но я ни за какие коврижки не сорву орхидею с груди женщины во время пасхального шествия. Есть все-таки предел…

— А я тебя и не просил, — огрызнулся Вулф. Он погрозил мне толстым, как сарделька, пальцем. — Ты предположил, что я к этому клоню, но — ошибся. Я только сказал, что хотел бы подобрать для этого щекотливого поручения подходящего человека — ловкого, изобретательного, осторожного, решительного и надежного. Умеющего держать язык за зубами.

— Следовательно — меня, — настаивал я.

— Тьфу! Согласен — ты удовлетворяешь моим условиям, но ты отнюдь не единственный в своем роде. Я заплачу сто долларов сразу, еще сто в случае успеха и вдобавок оплачу все расходы, если возникнут непредвиденные осложнения.

Я приподнял брови.

— Однако! Пусть я не единственный, но вот орхидея, судя по всему, и впрямь уникальна.

— Так и есть. — Огромная туша весом в одну седьмую тонны подалась вперед, переместившись ближе к краю просторного сиденья его сделанного по особому заказу кресла. — Мистер Миллард Байноу вывел ванду — розовую, как фламинго. Причем розовые не только лепестки венчика, но и чашелистики! Ровные — без крапинок, оттенков или оторочек.

— Ура! Да здравствует фламинго!

— Но я не верю. Я узнал об этом от мистера Льюиса Хьюитта, которому рассказал его садовник, которому рассказал садовник мистера Байноу, но не верю ни на йоту. Сам знаешь — я потратил многие годы, скрещивая разные ванды, чтобы вывести розовый гибрид, но лучшее, чего я добился, это розово-лиловая В.петерсиана и фуксиновая В.сандарае. А поскольку я не верю, я должен увидеть ее собственными глазами!

— Так позвоните Байноу и договоритесь о встрече. По делам вы из дома не выходите, но в данном случае это не дело, а острый приступ неизлечимой зависти. Я составлю вам компанию, чтобы посмотреть, как перекосится ваша физиономия, когда вы…

— Я уже звонил ему! Он любезно пригласил меня к себе на Лонг-Айленд, чтобы я мог в любое удобное для меня время ознакомиться с его коллекцией, но он отрицал, что располагает розовой вандой — так что я ее не увижу. Судя по словам мистера Хьюитта, он намеревается выставить ее в полном блеске на Международном салоне цветов, который состоится в будущем году. Я столько ждать не могу. Кроме самого мистера Байноу, его жены и садовника, никто розовую ванду не видел. Но опять же по словам мистера Хьюитта — жена уговорила мистера Байноу разрешить ей нацепить один побег на пасхальный парад. Перед парадом они отстоят пасхальную службу в церкви Святого Томаса. Вот там-то и представится возможность если не исследовать гибрид, то хотя бы полюбоваться цветками.

— Как же, — живо согласился я. — Вы никогда еще не бывали на пасхальном параде, так что отведете душу. Только вам нужны новые костюм и шляпа, а до пасхи осталось всего пять дней…

Я прикусил язык, поскольку Вулф реагировал на мои слова совершенно не так, как ему полагалось. Вместо того, чтобы ожечь меня испепеляющим взглядом, или рыкнуть, или и ожечь и рыкнуть, он внимательно слушал и задумчиво кивал, как будто предстоящая толкотня локтями и другими частями тела в пасхальной сумятице, с собратьями по разуму на Пятой авеню ничуть не претила ему. Воистину зависть облагораживает человека.

— Нет, не выйдет, — провозгласил Вулф. — Если бы я сумел на протяжении всей службы стоять прямо перед ней и разглядывать цветы…

Его плечи чуть приподнялись и вновь опустились.

— Нет. Я должен рассмотреть их без помех. Под лупой. Хотя бы один цветочек. Ты отказался. Сол тоже не согласится. Орри?

Я помотал головой.

— Сомневаюсь. За две сотни он за это не возьмется. Разве что даром, в качестве личного одолжения вам.

Вулф скорчил гримасу.

— Я не стану просить его об одолжении.

— Хорошо. Помещать объявление в газете с просьбой откликнуться опытного похитителя орхидей времени у нас уже нет. Хотите, чтобы я подыскал подходящего проходимца?

— Да.

— Тогда я порыщу вокруг. Есть у меня на примете одна кандидатура — даже две. Но не вздумайте сулить ему вознаграждение за «дополнительные осложнения». Если таковые возникнут, то это — его сложности. Сотнягу за риск и еще сотнягу, если ему удастся заполучить побег или хотя бы его приличную часть. Согласны?

— Да. — Вулф нахмурился. — А вдруг он потерпит неудачу? — Он исподлобья воззрился на меня. — У тебя есть фотоаппарат для цветной съемки.

— У вас есть, — поправил я. — Вы за него заплатили. Но я им при удобном случае пользуюсь, вы правы.

— Считай, что сейчас как раз подвернулся такой случай. Воскресенье — твой выходной день, когда мы не ведем важного расследования, но я бы предложил, чтобы в этот раз ты взял себе другой день. Я полагаю, во время этого столпотворения на Пятой авеню будет несколько дюжин людей с фотоаппаратами?

— Не дюжин. Несколько тысяч.

Вулф приподнял ладонь.

— Так что?

— Что ж, — задумчиво промолвил я, — должен признать, что Орри мог бы завалить это дело, тогда как я, скорее всего, сумел бы щелкнуть пару кадров. Правда, я не уверен, что получится естественный цвет. С розовым можно намучиться. Но, увы, ничего не выйдет: вы сами признали, что воскресенье — мой выходной, так что я мог бы пожертвовать им только в качестве личного одолжения вам, а вы не станете просить об одолжении. Так что — мне очень жаль.

— Мне следовало внести уточнение. Есть только четыре человека, к которым я могу обратиться с просьбой о личном одолжении. Орри в их число не входит. Ты входишь.

— О, тогда другое дело. Только зовите меня «мистер Гудвин».

Вулф стиснул зубы.

— Мистер Гудвин, — процедил он, — я прошу вас о личном одолжении.

Поразительно, все-таки, сколь низко падают эти завистники!

2

В пасхальное воскресенье погодка выдалась не ахти, хотя случалось и похуже. Когда незадолго до полудня я вышел из нашего старенького особняка, косые солнечные лучи освещали только противоположную сторону Западной Тридцать пятой улицы, поэтому, чтобы хоть немного прогреть косточки, я перешел на другую сторону. С Ист-Ривер дул довольно свежий бриз, но не такой пронизывающий, как я ожидал, так что я даже позволил себе роскошь расстегнуть пуговицы пальто. Не подумайте, что я вырядился по случаю пасхи, вовсе нет — я просто оделся поудобнее и повесил на шею «центрекс», который болтался наготове на длинном ремешке.

Свернув на Пятую авеню, я без помех протопал по ней пять кварталов, однако перед библиотекой столпилось уже изрядное количество ранних пташек, и мне пришлось немного поработать локтями. Чем дальше, тем гуще становились скопища народа, так что я невольно порадовался, что вышел не впритирку со временем, — ведь мы с Мурлыкой уговорились встретиться перед Св.Томасом в половине первого.

Хотя я знаю, как его зовут по-настоящему и где он живет, для вас он останется Мурлыкой. Большего он и не заслужил. Мы совершили ошибку, посулив ему две сотни — одну вперед, вторую — по выполнении, поскольку его красная цена — пара двадцаток, а от слишком большой суммы у него могут затрястись руки, но, увы, — я должен был подчиниться распоряжению. Я тщательно растолковал Мурлыке задание, показал фотоснимки Милларда Байноу и его жены и даже познакомил его с вандой, вручив ему экземпляр — конечно, не «розовый фламинго» — из коллекции Вулфа. Ведь наверняка в этом людском потоке отыщется несколько дюжин женщин с орхидеями в петлицах. Если и не с вандами, то уж, по крайней мере, с каттлаями, лейлиями или калантами. Ну и вдобавок, чтобы Мурлыка не промахнулся, я должен был подать ему условный сигнал.

К тому времени, как я добрался до Св. Патрика, что на пересечении Пятой авеню с Пятидесятой улицей, откуда мне оставалось проталкиваться всего три квартала до Св. Томаса, уже не только тротуары, но и вся проезжая часть была совершенно запружена разодетыми двуногими — удивительно, но некоторые из них выглядели довольными и даже счастливыми. Будь у меня в запасе капелька времени, я бы непременно остановился, чтобы поглазеть на ротики, вымазанные самыми невообразимыми помадами, дурацкие шляпы и кричащие галстуки, но за неимением времени я продолжал протискиваться вперед, извиваясь, как червяк. Протолкавшись к краю тротуара напротив Св. Томаса, я уже начал подумывать, не прийти ли мне сюда самому добровольно на следующую Пасху, если удастся раздобыть рыцарские доспехи по сходной цене. В противном случае полюбоваться на столь любопытное зрелище мне не дадут — едва свернув на Пятьдесят вторую улицу, я удостоился мощнейшего тычка под ребра от шестифутовой амазонки в лиловом костюме.

Я вытянул собственные шесть футов, приподнявшись на цыпочках, и заприметил Мурлыку, который спасался от людского потока, угнездившись в нише сбоку от церковных врат. Росточка он был небольшого — до шести футов недотянул дюймов пять, — но того, что я увидел, оказалось достаточно, чтобы понять: полученная им в качестве аванса сотня ухнула к коту под хвост. Мурлыка красовался в новом пальто из серого твида и роскошной серой шляпе с лихо заломленными полями. Воистину не угасает дух подлинных ценителей пасхальных парадов, подумал я, и, перехватив взгляд Мурлыки, приветственно растянул губы. Проталкиваться к нему мне было ни к чему — Мурлыка получил замечательный инструктаж.

Я огляделся по сторонам в поисках тактически выгодной позиции, откуда мог без помех щелкать выходящий из церкви люд. Обнаружилась таковая в двух шагах от меня — на самом краю тротуара торчал деревянный ящик высотой дюймов в шестнадцать. Как раз то, что мне требовалось. Беда только в том, что он был уже занят. На него взгромоздилась молодая женщина, одетая в светло-коричневое шерстяное пальто с пояском и следящая за толпой в видоискатель фотоаппарата. Я легонько воткнул мизинец в ее локоть и, в ответ на недоуменный взгляд, лучезарно улыбнулся, вложив в улыбку все свое радушие. Впрочем, особо напрягаться мне не пришлось — женщина оказалась прехорошенькая.

— Скажите, — обратился к ней я, — вам приходилось прежде стоять на одном ящике вместе с пэром королевских кровей?

— Конечно, — заявила она. — Тысячу раз. Не мешайте мне, я занята.

И вернулась к своему занятию.

Я возвысил голос:

— Но вы никогда не стояли на ящике бок о бок с принцем крови — и это ваша единственная возможность. Моя бабушка, вдовствующая королева, сейчас соизволит лично выйти из церкви, и я должен запечатлеть сей бессмертный миг. Не беспокойтесь, я встану на самый краешек и постараюсь не дрыгать конечностями.

Она посмотрела на меня сверху вниз.

— Мне, право, больно вам отказать, ваше высочество, но это не мой ящик. Мне одолжил его шеф и он…

— Эй, Арчи Гудвин!

Голос донесся сзади, так что мне пришлось обернуться. В двух шагах дальше по тротуару я увидел еще один деревянный ящик, а за ним еще один. Ящики облюбовали какие-то типы с фотоаппаратами, причем один из них, который смотрел на меня и глупо ухмылялся, стоял между ящиками, опираясь правой ногой на один из них, а левой — на другой.

Он раскрыл пасть и проквакал:

— Вы меня не помните.

— Отчего же — как раз помню. «Газетт». Джо. Джо Меррик… нет, секундочку… Херрик! Джо Херрик. Это вы столь любезно одолжили ящик этой даме?

— Конечно. Разве можно такой отказать? Вы посмотрите на нее!

— Уже имел удовольствие. Вы не возражаете, если я составлю ей компанию?

— Это ей решать. Я, конечно, предпочел бы сам составить ей компанию, но вы меня опередили. А что вы тут делаете? Где трупы?

— Никаких трупов. Я просто тренируюсь, чтобы не выйти из формы.

Я повернулся к моей сопернице, чтобы сообщить о том, что с шефом удалось договориться, но в эту секунду все, как по команде, вскинули фотоаппараты к глазам, нацелившись на выход из церкви, в котором показались первые люди. Служба закончилась. Я оперся левой ногой о край ящика строптивой красавицы, оттолкнулся от асфальта и со свойственной мне ловкостью поставил правую ногу на край соседнего ящика, раскинув конечности словно распластанный цыпленок. Пусть не самая удобная и изящная поза, но зато все видно и головы зевак не мешают. Я метнул взгляд в сторону и удостоверился, что Мурлыка уже выбрался из ниши и пробился в передние ряды зрителей, толпящихся перед Св. Томасом.

Вот они, голубчики, все, как на подбор, на любые вкусы. Мужчины в праздничных тройках, визитках и костюмах свободного кроя, в цилиндрах и шляпах, больше половины — без пальто; женщины разодеты, как на балу: роскошные меха, украшения, платья, жакеты, манто, накидки, всевозможные шляпки. Я щелкнул какую-то парочку, чтобы разогреть фотокамеру и в следующий миг уже решил было, что засек свою цель. Однако я опознался: и мужчина был вовсе не Миллард Байноу, да и в петлице у женщины при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не ванда, а фаленопсис. И вдруг я увидел ее! Сомнений нет — она приближалась ко мне, сопровождаемая по бокам двумя мужчинами, один из которых — по правую руку — был Миллард Байноу. Ее манто — не то соболь, не то длинношерстный хомячок или нечто в таком роде — было распахнуто, а слева на груди красовался ярко-розовый побег длиной дюймов в десять. Сама женщина была под стать — без сомнения самая яркая из всех, на кого я успел положить глаз за сегодняшний дань. По мере того, как она приближалась, я отщелкивал кадр за кадром, но все это время в моем мозгу свербила мысль — нельзя придумать лучший аргумент для того, чтобы уговорить мужчину жениться на женщине, которая моложе его на целых двадцать лет, а именно так и поступил Миллард Байноу.

Подав Мурлыке условный знак, я снова поднес фотоаппарат к глазам, из-за чего и пропустил все то, что случилось в течение последующих двух секунд. Хотя за одно мгновение я готов поручиться — то, в течение которого я нажимал на кнопку, чтобы сделать очередной снимок. Я предупредил Мурлыку, чтобы он ничего не предпринимал, пока все камеры нацелены на миссис Байноу (а по выходе из церкви это должно было случиться с неизбежностью), да и почетный эскорт с двух сторон не позволил бы ему совершить свою гнусную выходку, однако, судя по всему, мечты о второй сотне вскружили Мурлыке голову, и я заметил, что он пробирается вперед, чтобы оказаться к своей жертве поближе. Распознав в видоискателе его голову и руку, я увидел также руку мужчины, идущего по левую сторону от миссис Байноу, — он пытался оттолкнуть Мурлыку. Я тут же соскочил с ящиков и устремился вперед, намереваясь ухватить незадачливого воришку за фалды и оттащить прочь, но Мурлыка уже успел раствориться в толпе. Миссис Байноу выглядела расстроенной — даже закусила губу, а ее спутники наперебой задавали ей вопросы. Она помотала головой, что-то сказала мужу, и они продолжали идти в торжественной процессии. Розовый побег красовался на прежнем месте.

Я оглянулся по сторонам и среди моря шляп и спин разглядел Мурлыку, который, прижимаясь к рельсам ограждения, крался следом за четой Байноу. Слабонервный охотник преследовал столь вожделенную добычу. С моей стороны было бы верхом неосторожности попытаться вправить ему мозги при свидетелях, если бы у меня еще и было, что ему сказать, да и в любом случае мы условились, что злодействует Мурлыка строго в одиночку. Однако выступать безучастным наблюдателем мне не возбранялось, и я засеменил следом за процессией, держась примерно в восьми рядах шляп позади Мурлыки и рядах в пятнадцати позади преследуемого им трио.

Никто, похоже, никуда не спешил. Пятая авеню, сами понимаете, была закрыта для транспорта, но один из лимузинов Байноу наверняка поджидал нашу троицу да Мэдисон-авеню, так что времени у Мурлыки оставалось в обрез. На перекрестке с Пятьдесят четвертой улицей процессия стала пересекать Пятую авеню и продвигалась довольно медленно, поскольку участники парада шли здесь только по трое в ряду. К тому времени, как чета Байноу и их спутник достигли противоположного тротуара, Мурлыка уже подобрался к ним футов на восемь-десять; я же предусмотрительно держался чуть поодаль.

Это случилось, когда они прошагали уже ярдов пятьдесят по Пятьдесят четвертой улице — примерно на полпути до Мэдисон-авеню. Толчея уже чуть поослабла, но народу все равно было — яблоку упасть негде. Мурлыка уже наседал им на пятки, да и я не слишком отставал, как вдруг миссис Байноу резко остановилась, схватила мужа за руку и сдавленным голосом сказала: «Я больше не могу! Я не хотела… здесь, на улице… Я не могу дышать! Мил, ты…» Потом отпустила его руку, выпрямилась, напряглась, содрогнулась и рухнула, как подкошенная. Спутники успели подхватить ее, но миссис Байноу забилась в конвульсиях и, вырвавшись из их рук, упала на тротуар.

И тут из кольца обступивших ее людей вылетел Мурлыка, сорвал с ее груди орхидею и, опрометью метнувшись обратно, бросился бежать в сторону Мэдисон-авеню.

Мне оставалось только одно, и я это сделал. Устремился следом за Мурлыкой. Во-первых, взбреди кому-нибудь в голову начать преследовать Мурлыку, при виде уже начавшейся погони этот доброволец мог бы отказаться от своей затеи. Во-вторых, я просто воспользовался благоприятным предлогом, чтобы улизнуть. Хотя я уже не пролетаю стометровку за 10,7 секунды, бегаю я до сих пор прилично. Но и Мурлыка мчался, как перепуганный заяц, не чуя под собой ног. Когда он добежал до Мэдисон-авеню, я отставал шагов на десять. Мурлыка завернул за угол и, не сбавляя хода, подлетел к остановившемуся такси, из которого как раз высаживались пассажиры. Мурлыка вцепился в ручку дверцы, но я уже был тут как тут. Мы кубарем влетели внутрь и плюхнулись на заднее сиденье.

Таксист повернул голову и лениво осведомился:

— Привидение увидали, что ли?

— Угу, — промычал я, пытаясь отдышаться. — Мой приятель никогда прежде не посещал церковь, а тут вот заглянул, но при виде певчих вдруг перепугался и дал деру. Дом девятьсот восемнадцать по Западной Тридцать пятой улице.

Таксист снова повернулся, оглядел всю улицу в поисках полицейских или иных преследователей, потом пожал плечами, хмыкнул, и мы покатили. Когда мы проехали квартал, Мурлыка разинул было пасть, чтобы что-то сказать, но я пригвоздил его к сиденью свирепым взглядом, и он покорно заткнулся. У таксистов обычно острый слух, даже излишне острый, а мне бы не хотелось оставлять за собой лишние следы. Мы и так уже влипли по самые уши. Поэтому таксисту так и не довелось что-либо услышать, поскольку всю дорогу, вплоть до тех пор, пока машина не остановилась перед нашим стареньким особняком, ни один из нас не раскрывал рта. Я первым преодолел семь ступенек крыльца, отпер своим ключом наружную дверь и впустил Мурлыку в прихожую. Снял пальто, повесил его на вешалку, положил шляпу на полку и повернулся к Мурлыке, чтобы взять его пальто, но воришка не спешил с ним расставаться. Он осторожно запустил руку в левый карман и бережно, держа стебель двумя пальцами, извлек из него розовую орхидею.

— Вот она, — гордо заявил он. — Выкладывайте башли. Я спешу.

— Попридержи лошадей, — сказал я. — Я еще должен взять кассу.

Я повесил его пальто, положил шляпу на полку, провел его через прихожую в гостиную, велел подождать, открыл звуконепроницаемую дверь в кабинет Вулфа, вошел и прикрыл за собой дверь.

Вулф восседал за столом, заваленным кусками воскресной газеты. Он придирчиво осмотрел меня, убедился, что я с пустыми руками, если не считать фотоаппарата, и рявкнул:

— Ну?

Я прошагал к своему столу, положил на него фотоаппарат и остался стоять.

— Да, сэр. Снимки у меня, орхидея у него. Но сперва я хотел бы…

— Где она?

— Минуточку. Он в гостиной, лелеет росток и не желает с ним расставаться, пока не получит башли. Деньги, по-вашему. А как только он их получит, то немедленно улепетнет. Между тем у нас кое-какие сложности. Миссис Байноу упала на тротуар и билась в жесточайших конвульсиях, когда наш приятель подскочил к ней, сорвал с груди розовый побег и задал стрекача. Это получилось настолько некрасиво, что я бы сам с удовольствием схватил его за шкирку и сдал ближайшему полицейскому, но меня удержало лишь то, что миссис Байноу от моего джентльменского поступка проку бы никакого не было, да и вы тут сидите, пуская слюнки. Словом, я побежал за ним. Поймай я его, я бы привел его сюда пешком, но я догнал его в ту секунду, как он вскочил в такси. Никакого смысла…

— Я хочу посмотреть на орхидею!

— Подождите. Возможно, нам…

— У нас полно времени. Пусть зайдет сюда.

Мне пришлось уступить, потому что Вулф все равно меня не слушал. Я вернулся в гостиную и привел Мурлыку. Когда Мурлыка подошел к столу Вулфа и Вулф требовательно протянул лапу, я решил, что Мурлыка не отдаст ему орхидею, прежде чем не получит деньги, но я ошибся. Вулф свирепо рыкнул, как лев при виде свежего сочного мяса, и Мурлыка послушно протянул ему немного пострадавший, но не слишком помятый побег. Во всяком случае не менее полдюжины цветков остались неповрежденными. Вулф осмотрел их, все по очереди, потом достал лупу и, стиснув губы так, что они превратились в едва различимую полоску, принялся медленно изучать розовые цветки.

Наконец, он отодвинул кресло назад, встал и, бережно держа хрупкий росток за самый кончик, протопал в кухню, где у нас стояли два холодильника — обычный и морозильник. Вскоре Вулф вернулся, уже без ростка, прошагал к столу, грузно уселся и провозгласил:

— Готов уплатить три тысячи долларов за это растение.

Я помотал головой.

— Я — пас. И нечего пожирать меня глазами. С меня хватит. Если хотите договориться с Мурлыкой — валяйте, но без меня. Прежде, чем я расплачусь с ним, я хотел бы подробно отчитаться, если вы, конечно, сумеете когда-нибудь взять себя в руки и выслушать меня.

— Фу. Я всегда держу себя в руках.

— Вы это кому-нибудь другому скажите. Только потом, сейчас нам некогда. Садись, Мурлыка.

Я уселся на свой стул и принялся отчитываться, не упуская ни единой подробности, что, впрочем, было довольно просто, поскольку ни одного длинного диалога мне пересказывать не пришлось — за их отсутствием. Похоже, Вулф внимал мне.

Закончил я так:

— Все зависит от того, что случилось с миссис Байноу. Насколько я могу судить, нельзя исключить даже эпилептический припадок. Если же дело нечисто и потребуется вмешательство полиции, то легавые в два счета выяснят, что парень, укравший орхидею, — тот же самый, который незадолго до этого подскочил к миссис Байноу перед Св. Томасом. Опознать его — дело для них плевое. Как вы считаете, проговорится Мурлыка, когда они его схватят? Наверняка. Рано или поздно, но скорее всего — рано. Поэтому я считаю, что неплохо бы пригласить Мурлыку пожить у нас, пока мы не выясним, в чем дело. — Я посмотрел на свои наручные часы. — Прошло уже больше часа. Могу попробовать выкачать что-нибудь из Лона Коэна.

— Попробуй, — проговорил Вулф, хмуро таращась на меня.

Я развернулся на стуле, снял трубку и позвонил в «Газетт». Обычно мне удается застать Лона на месте, на сей же раз мне пришлось прождать минут пять, прежде чем он подошел. Лон взял трубку и нетерпеливо пролаял, что страшно занят и чтобы я пошевеливался и не тянул нота за хвост.

— У меня только один вопрос, — сказал я. — Или два. Ты что-нибудь знаешь насчет миссис Миллард Байноу.

— Да. Она умерла. Из-за этого-то у нас и заваруха. А в прошлую среду ты приходил к нам в редакцию и разглядывал фотографии ее и ее супруга. Ты тут замешан? Или Ниро Вулф? Признавайся.

— Пока я просто проявляю любопытство, так что этот звонок не для печати. Если и как только мы займемся этим делом, я про тебя не забуду. Где и когда она умерла и что послужило причиной смерти?

— На тротуаре, на Пятьдесят четвертой улице между Мэдисон-авеню и Пятой авеню, примерно час назад. Причину я пока не знаю, но тело увезли в морг и на вскрытие приехал сам начальник полиции, не говоря уж о прочих. Так ты расколешься или нет?

— Я же сказал, что просто любопытствую. У меня свербит в одном месте. Но ты можешь звонить мне каждый час и спрашивать.

Лон посулил, что, мол, конечно, поскольку больше ему все равно заняться нечем, и положил трубку. Я повернулся к Вулфу, сообщил свежие новости и едва кончил, как Мурлыка выскочил из кресла и остановился посреди кабинета, поочередно стреляя маленькими глазками в меня и в Вулфа.

— Отдайте мои деньги! — голос его почти сорвался на визг. — Они мне нужны, ясно? — Он встал и мелко-мелко задрожал. — Какого черта?

Я встал, шагнул к нему и дружески потрепал по плечу.

— Успокойся, Мурлыка, — сказал я и повернулся к Вулфу. — Я познакомился с этим джентльменом пару лет назад в связи с одним из наших дел и оказал ему небольшую услугу, однако моей внутренней сущности он не знает. Тем более — вашей. Он подозревает, что мы его подставили и хотим сделать козлом отпущения; поэтому вовсе не удивительно, что бедняга до смерти напуган. Возможно, он излишне пуглив, но он уже стреляный воробей и прекрасно понимает, что никто не станет беспокоить начальника полиции по пустякам в пасхальное воскресенье. Мы это тоже понимаем. Ставлю десять против одного, что миссис Байноу убили, а раз так, то они найдут Мурлыку, а через Мурлыку — меня и, следовательно, вас.

Вулф свирепо воззрился на меня.

— Проклятье! — буркнул он.

— Совершенно верно, — согласился я. — Так что, сами видите, у вас с Мурлыкой возникли кое-какие осложнения, не говоря уж обо мне. Вы его наняли, с моей помощью, чтобы совершить мелкую кражу — для газет эта история сущий клад. Кражу-то Мурлыка совершил, но, в довершение беды, теперь свято убежден, что мы заманили его в ловушку и едва ли не хотим повесить на него убийство. Он настолько запуган, что не в состоянии прислушиваться к голосу разума. Но вы можете предъявить что-нибудь повесомее, чем голос разума.

— А не мог он сам воспользоваться случаем, чтобы свести с ней счеты? Когда подскочил к ней в первый раз?

— Нет. Это исключено. Я все видел собственными глазами. И — с какой стати? Нет, выбросьте это из головы. К тому же я его знаю — это не его стиль.

— Кто он? Как его зовут?

— Зовите его Мурлыка. Ему так больше нравится.

— Отдайте мои деньги! — прохныкал Мурлыка. — Мне больше ничего не нужно.

Вулф изучающе посмотрел на него, вдохнул и медленно выдохнул.

— Вы должны понять, сэр, — сказал он, — что все это может оказаться бурей в стакане воды. Вполне возможно, что миссис Байноу умерла естественной смертью.

— Отдайте мои деньги, — уныло повторил Мурлыка.

— Несомненно. Но ведь миссис Байноу могли и убить, а в этом случае полиция проведет самое тщательное расследование. Вскоре нас известят и если окажется, что ее убили, то — я влип. Даже в лучшем случае — я не хотел бы прочитать в газетах о том, что Ниро Вулф нанял человека для того, чтобы тот украл цветок. Тем более, что он сорвал цветок с груди умирающей женщины. Вы хотите получить свои деньги. Если я отдам их вам и вы уйдете отсюда, то что случится? Либо вы потратите их на то, чтобы скрыться от полиции — малопривлекательная перспектива для вас; либо сразу добровольно явитесь в полицию и выложите им все, как на духу — малопривлекательная перспектива для меня.

Вулф снова вздохнул и продолжил:

— Поэтому я не собираюсь отдать вам деньги… Подождите! Выслушайте меня. Я не отдам вам деньги сейчас. У нас есть удобная и просторная комната на третьем этаже этого дома, а моему повару нет равных во всем Нью-Йорке или даже во всей Америке. Если вы поселитесь в этой комнате, не будете ни с кем общаться и не покинете моего дома до тех пор, пока я не дам вам разрешения, то я уплачу вам не только сто долларов, но еще и по десять долларов за каждый день, что вы здесь проведете.

В течение следующей минуты Мурлыка трижды раскрывал рот, чтобы что-то сказать, но всякий раз захлопывал его снова. Нагрузка его крохотному мозгу выпала непосильная. Когда, наконец, он в последний раз разлепил уста и заговорил, то обратился не к Вулфу, а ко мне.

— Что это за тип? — грубо спросил он.

Я ухмыльнулся.

— Он может обвиться вокруг тебя, как удав, и удушить кольцами, Мурлыка, — поведал я. — Но он слишком чванлив и самовлюблен, чтобы надуть человека, не говоря уж о такой мелкой сошке, как ты. К тому же если ты веришь мне, то я могу написать расписку.

Мурлыка придирчиво оглядел Вулфа, с минуту подумал, потом важно произнес;

— О'кей, но на дешевку меня не возьмешь. На десять гринов я не клюну. Двадцать!

Как я уже говорил, мы дали маху, предложив ему двести зеленых. Мурлыка явно подцепил манию величия. Вулф, благо он влип, поддался бы на этот хамский шантаж, если бы не вмешался я.

— Никакого торга! — жестко заявил я. — Десять зеленых плюс жратва, и ты только попробуй эту жратву!

Я взял Мурлыку, задумчиво чесавшего затылок, за локоть и увлек к двери.

— Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

3

Пять часов спустя, в восемнадцать минут восьмого, в нашу дверь позвонили, и, отправившись открывать, я увидел, что на крыльце стоит инспектор Кремер. Поскольку в четыре позвонил Лон Коэн и сказал, что миссис Байноу пала жертвой убийства (этот нахал попросил также, чтобы я подкинул ему свеженького материальчика про это преступление, но я с негодованием отказал), я ожидал, что навестят нас быстрее. Видимо, полицейские слишком долго провозились, устанавливая личности фотографов, которые стояли на деревянных ящиках возле церкви.

Мурлыка предпочел, чтобы ужин ему принесли на подносе в его комнату вместо того, чтобы отужинать вместе с нами в столовой, однако потом он настолько успокоился, что даже соизволил спуститься со мной в цоколь и погонять шары на бильярде. В промежутках между партиями я ответил на три телефонных звонка, а также предпринял меры предосторожности, которые показались мне не лишними: я вытащил пленку из «центрекса» и запер ее в ящике стола.

Когда во входную дверь позвонили, мы как раз играли на бильярде, поэтому я прихватил Мурлыку с собой и, прежде чем отпереть, отослал его наверх, в его комнату. И еще, разглядев в одностороннее стекло инспектора Кремера, я всунул голову в кабинет, удостоверился, что ванда на письменном столе не красуется, и поведал Вулфу, что за гость к нам нагрянул. Вулф отложил в сторону свою очередную книгу и недовольно рыкнул.

Позволив мне принять пальто и шляпу (это свидетельствовало о том, что он пожаловал не для того, чтобы прикончить нас двумя выстрелами и смыться), Кремер протопал в кабинет. Повесив его пальто и положив на полку шляпу, я вошел в кабинет в ту секунду, когда Кремер, сидевший в красном кожаном кресле напротив края стола Вулфа, отклонил предложение Вулфа угоститься пивом. Я просеменил к своему столу, но не успел сесть, как услышал громогласный рев Кремера:

— Слушай, Гудвин! Отвечай быстро и не увиливай. Что ты делал сегодня днем возле церкви Святого Томаса?

Я уселся и изогнул брови.

— А зачем начинать так поздно? Я готов отчитаться за весь день. Проснулся я в восемь утра, и вдруг меня осенило: ба, сегодня же воскресенье! И не просто воскресенье, а Пасха. Вот я и решил понаслаждаться…

— Хватит валять дурака! Отвечай!

— Фу, — брезгливо поморщился Вулф.

Я негодующе потряс головой.

— Вы же сами знаете, что так нельзя, инспектор. Даже когда вы взвинчены, а сейчас вы несомненно взвинчены, вы умеете держать себя в руках. Итак, в чем дело?

Проницательные серо-голубые глаза Кремера, казавшиеся меньше, чем были на самом деле, из-за его широкой круглой физиономии, уперлись в меня.

— Черт тебя побери, — процедил он. — Время меня, конечно, поджимает, но мне пора бы уже привыкнуть к твоим повадкам. Ладно. Женщина, миссис Миллард Байноу, сегодня днем вышла из этой церкви, когда ты стоял на тротуаре и щелкал фотоаппаратом. С ней были ее муж, мистер Байноу, и еще один мужчина по фамилии Фримм. Они пересекли авеню и шли по Пятьдесят четвертой улице, когда миссис Байноу вдруг упала и забилась в конвульсиях и вскоре скончалась. Тело доставили в морг. По предварительным данным, имеются признаки отравления стрихнином, а в ее животе обнаружена иголка. Нам известно, что иголка предназначена для инъекции и содержит следы стрихнина. Судя по ее размерам и форме, такой иголкой можно было выстрелить из какого-то приспособления с расстояния до двадцати футов или даже больше, в зависимости от типа приспособления и силы пружины.

Глазки Кремера метнулись на Вулфа, затем вновь вперились в меня.

— Я рассказал вам, в чем дело. Миссис Байноу упала минут через двенадцать — от десяти до пятнадцати — после того, как вышла из церкви. Когда она выходила, на нее было нацелено по меньшей мере пять фотокамер, во всяком случае, мне известно о пяти. Одна из них была в руках у Гудвина. Зачем?

Я выдержал его взгляд и ответил:

— Что ж, теперь причина вашего прихода мне ясна. Вы задали вопрос, что я делал сегодня днем возле церкви Святого Томаса и, поскольку вы имеете право знать ответ на свой вопрос, я вам скажу.

Так я и сделал, не упустив почти ничего из своих слов и действий, не считая нескольких мелочей. Так, я не стал упоминать Мурлыку, миссис Байноу и орхидеи, а также умолчал про то, что видел, как миссис Байноу упала. Закончил я тем, что рассказал о том, как прошел пешком от Св. Томаса до Мэдисон-авеню, откуда доехал на такси домой.

— Вот и все, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Теперь мне понятно, почему вы пришли к нам вместо того, чтобы вызвать меня к себе. Естественно, вас интересует мой фотоаппарат, и я вас вполне понимаю и оправдываю.

Я развернулся, взял со стола «центрекс» в кожаном футляре с ремешком и снова повернулся к Кремеру.

— Вот он. Если хотите забрать его с собой, то попрошу расписочку.

Кремер заявил, что он безусловно хочет забрать его с собой, так что я подвинул к себе пишущую машинку, быстро напечатал расписку, которую Кремер и подписал. Я уже спрятал ее в ящик стала, когда Кремер заявил, что в своих показаниях, которые я подпишу, я должен упомянуть о том, что переданный ему фотоаппарат — тот самый, который я использовал на съемках во время пасхального шествия. Я пообещал, что непременно упомяну. Когда я обернулся, то увидел, что Кремер снова пожирает меня глазами.

— Насколько близко ты знаком с Джозефом Херриком? — спросил он.

— Не слишком близко. Знаю, что он вот уже несколько лет служит фоторепортером в «Газетт». Несколько раз я встречал его, вот и все.

— А знаешь ли ты тех двух мужчин с фотоаппаратами? Или женщину?

— Нет. Никого прежде и в глаза не видел. И не знаю, как их зовут.

— Был ли ты знаком с миссис Байноу?

— Нет. Ни разу ее не видел.

— Ты там был не для того, чтобы сфотографировать ее?

— Ее? Нет.

— Тогда что ты там делал?

Я развел руками.

— Фотографировал пасхальный парад. Как и десятки тысяч моих добропорядочных сограждан.

— Но отнюдь не все твои сограждане караулили возле церкви Святого Томаса. Понимаешь, Гудвин, судя по всему, отравленной иголкой выстрелили из механизма, спрятанного в одной из фотокамер, нацеленных на миссис Байноу. Ты наблюдательный. Не заметил ли ты чего-нибудь необычного в каком-либо из фотоаппаратов?

— Нет. Я еще подумаю, но уверен, что ничего необычного не заметил.

— А что-нибудь странное в поведении кого-либо из четверых людей с фотоаппаратами?

— Нет. Но обещаю еще подумать. Дело в том, что я и сам снимал, поэтому не слишком обращал внимание на остальных.

Кремер недовольно крякнул. Он еще некоторое время смотрел на меня, потом перевел взгляд на Вулфа.

— Все-таки я скажу, — произнес он. — Признаюсь, почему пришел к вам сам, вместо того чтобы вызвать Гудвина с его фотокамерой к нам, в управление. Дело в том, что к жакету миссис Байноу была приколота орхидея. Особая орхидея, по словам мистера Байноу. Во всем мире есть только одно такое растение, и оно находится в его собственности. И вот, в то время как женщина билась в судорогах на тротуаре, из толпы выскочил какой-то тип, сорвал у нее с груди орхидею и бросился наутек. Он, конечно, не всадил в миссис Байноу иголку — женщина уже умирала, — но суть не в этом. Суть в том, что вы помешаны на орхидеях, а Гудвин околачивался поблизости. Одни лишь орхидеи или присутствие одного лишь Гудвина я готов был бы посчитать совпадением, но орхидеи же плюс Гудвина — не могу. Вот почему я здесь. Я хочу знать, можете ли вы сообщить мне что-нибудь в связи с этим, и еще хочу задать несколько вопросов.

Вулф поджал губы.

— Возможно ли, — начал он, — что вы намекаете на то, что орхидеями овладел мистер Гудвин?

— Нет. Я прекрасно знаю, что это не он. У меня есть описание злоумышленника. Но вы сами знаете, что случается, когда либо вы, либо Гудвин оказываетесь в радиусе хотя бы мили от места убийства, а тут у нас не только Гудвин, но и орхидеи. Что вы можете мне сказать?

— Только одно. Я прошу вас уйти из моего дома.

— Только после того, как я услышу ответы на свои вопросы. — Кремер пригнулся вперед. — Известно ли вам что-нибудь о человеке, который сорвал орхидею с груди миссис Байноу?

Вулф оперся ладонями о край письменного стола, отодвинул кресло и грузно встал.

— Мистер Кремер, — холодно произнес он, — по части умения наносить оскорбления равных вам нет. Под предлогом расследования убийства вы вторглись в мое жилище с абсурдным намерением изобличить мою причастность к краже цветов.

Он вышел из-за стола и зашагал к двери, но на полпути остановился.

— Если бы вы хотели расспросить меня в связи с этим убийством, я бы остался и выслушал вас. И даже ответил бы. Я не был знаком с миссис Байноу и не знаком ни с кем, кто бы знал ее или что-либо, имеющее отношение к ее смерти. Более того, я не располагаю никакими сведениями, которые могли бы пролить свет на тайну ее убийства. Поскольку вы полагаете, что иголкой выстрелили из устройства, спрятанного в одной из фотокамер, я добавлю также, что, за исключением мистера Гудвина, не знаю ровным счетом ничего ни о ком из тех, кто находился возле церкви с фотокамерами. Мистер Гудвин уже рассказал вам о том, что он видел и делал. Если вы не унимаетесь и по-прежнему хотите изводить его вопросами, а он готов вам уступить, то, пожалуйста — вот он.

И Вулф протопал вон из кабинета. Кремер, набычившись, проводил его взглядом, потом снова вперился в меня.

— Уж, изводить вопросами, — проворчал он. — Самовлюбленный болтун. Да и ты тоже не лучше. Трепло. Ну, ладно, известно ли тебе что-либо о человеке, который сорвал орхидею с груди миссис Байноу?

Я напустил на себя извиняющийся вид.

— Прошу прощения, инспектор, но я служу у мистера Вулфа, а он…

— Отвечай на вопрос!

— Вы же сами понимаете, каково мне приходится. Конечно, мне страшно тяжело — работать-то надо на самовлюбленного болтуна, — но платит он настолько щедро, что я попросту не могу позволить себе отвечать на вопросы, на которые сам мистер Вулф не дает вам ответа. Все, что он вам сказал относительно убийства, могу повторить и я: я не знаю ровным счетом ничего, что имело бы к нему отношение. А вот на вопрос о возможном знакомстве с похитителем цветов я вынужден не отвечать. Вы только посмотрите, как обиделся мистер Вулф.

Глаза Кремера буравили меня насквозь.

— Значит, ты отказываешься отвечать!

— Разумеется. Я также отказался бы ответить на вопрос — украл ли я галстук, который вы на мне видите. Это тоже обидело бы мистера Вулфа. Но если…

— А не хочешь прокатиться со мной и пообщаться с лейтенантом Роуклиффом?

— О, с удовольствием. Однажды мне удалось заставить его заикаться уже через восемь минут — мой личный рекорд. Мне хотелось бы…

Я замолчал, поскольку Кремер повел себя невежливо. Он поднялся и, держа в лапище мой фотоаппарат, так что ремешок свисал до пола, двинулся к двери. Подумав, не собирается ли он двинуться на поиски Вулфа, я затрусил было за ним, но в прихожей он молча оделся, не дожидаясь моей помощи, и вышел, хлопнув дверью. Я развернулся и прошел на кухню.

Увиденное мною там, как всегда, услаждало взор: самовлюбленный болтун самозабвенно уплетал воскресный ужин, деля трапезу с поваром. Фриц примостился на табурете в середине длиннющего стола и отправлял в свою разинутую, пасть сочащуюся мякоть молодого цикория. Вулф, за моим столиком у стены, увлеченно поливал тимьяновым медом свежевыпеченные бисквитики, пропитанные пахтой. Рядом с ним стояли бутылка молока и чистый стакан. Я подошел и налил себе молока.

Я спросил, где Мурлыка, и получил ответ, что поднос доставлен тому в комнату. Фриц сказал, что в печи осталась еще уйма бисквитов. Я поблагодарил и взял себе парочку.

— Вы знаете, — произнес я как бы невзначай, открывая банку с черной патокой, — складывается интересное положение. — Я полил патокой бисквиты. — Ведь Лон Коэн — не единственный в «Газетт», кто знает, что в среду я интересовался фотоснимками мистера и миссис Байноу. К тому же Кремер, убедившись, что из моего фотоаппарата — вашего фотоаппарата — извлечена пленка, почти наверняка пришлет сюда своих цепных псов с ордером на обыск. Более того…

— Я принимаю пищу, — раздраженно буркнул Вулф.

— А я не говорю о бизнесе. Это вовсе не бизнес, а утес, на который вы вскарабкались в погоне за наслаждениями, а теперь висите на самом краю, судорожно цепляясь кончиками пальцев. Как, впрочем, и я. Продолжу. Более того, когда они отыщут водителя такси — а они его отыщут, если только пожелают, — то сразу выяснят, что мы с Мурлыкой приехали сюда. Знай я наперед, что случится убийство, я бы, конечно, не привез его сюда, но…

— Избавься от этой пленки, — приказал Вулф.

— Совершенно верно. Первым же делом поутру. Но «центрекс» — серьезная игрушка, и если все случилось так, как предполагает Кремер, то на одном из кадров может быть запечатлена та самая иголка. Я знаю одно место, где могут быстро проявить такую пленку и изготовить диапозитивы. Правда, это обойдется недешево. Как вы на это смотрите?

Вулф согласился.

— Хорошо. Теперь следующее. Если Кремер, обнаружив, что фотокамера пуста, возьмет ордер на обыск, то как быть с орхидеями? Если вы не способны с ними расстаться, то я предлагаю припрятать их в оранжерее среди других цветов. Окажись здесь Байноу, этот номер, конечно, не прошел бы, но…

Зазвонил телефон. Я встал, прошагал к аппарату, установленному на полочке, и взял трубку.

— Резиденция Ниро Вулфа. Арчи Гудвин слушает.

Вежливый мужской голос спокойно и внятно сообщил, что хотел бы переговорить с мистером Вулфом. Я не менее вежливо поинтересовался, кто спрашивает мистера Вулфа, на что голос ответил, что не хотел бы говорить по телефону. Это существенно осложнило мою задачу. Я объяснил, что мистер Вулф ужинает и его нельзя беспокоить, но я, его доверенный помощник, не имею права назначать аудиенции анонимным лицам. Тогда голос решил сознаться.

Остальное было просто. Положив трубку, я вернулся к столу, вонзил зубы в бисквит с патокой и поведал Вулфу:

— Дело принимает занятный оборот. Извините, что не спросил у вас, но я был уверен, что вы пожелаете принять его. Мистер Миллард Байноу будет здесь через полчаса.

4

Миллард Байноу не стал усаживаться в красное кожаное кресло — он присел на него. Похоже, за все свои пятьдесят пять прожитых лет миллиардер ни разу не позволял себе рассесться в удобной позе или посидеть развалясь; вот и сейчас он примостился на самый край, выпрямив спину, чинно сведя ноги вместе и уперев кулаки в колени. «Кулаки» не должны вас смущать. Человеку, привыкшему всю жизнь раздавать направо и налево изрядные куски своего колоссального унаследованного состояния, совершенно естественно сжимать пальцы в кулак.

Как и всем другим, мне были, конечно, прекрасно известны и знакомы огромный рот и оттопыренные уши Милларда Байноу, а вот его спутника, представившегося мистером Генри Фриммом, я лицезрел только во второй раз. Впервые же я увидел его, когда он выходил из церкви Св. Томаса рядом с миссис Байноу. Он был значительно моложе и куда привлекательнее, чем Байноу, и вдобавок не стеснялся своих конечностей. Во всяком случае, он не только свободно развалился в желтом кресле, которое я поставил у края стола Вулфа, но и закинул ногу на ногу.

Байноу явно не знал, с чего начать. Он уже дважды повторил Вулфу, что пришел, чтобы проконсультироваться по очень деликатному делу, однако, похоже, сама мысль об этом деле совершенно выбивала из колеи. Наконец, он нарушил затянувшееся молчание и попытал счастья еще раз.

— Я хочу объяснить, мистер Вулф, что обратился к вам в этом крайне тяжелом для меня положении, поскольку верю в ваши способности, в вашу надежность и порядочность. Мой друг Льюис Хьюитт не раз рассказывал мне о той услуге, которую вы оказали ему несколько лет назад; рассказывал он и о вас, о ваших привычках и талантах, а он хорошо разбирается в людях. Знаком мне, с его слов, и мистер Гудвин. Вот почему, узнав в полиции о том, что мистер Гудвин был сегодня там, перед церковью, я и решил обратиться к вам… По очень деликатному делу.

Он приумолк. Опять «деликатное». Вулф не выдержал.

— И что это за дело? — спросил он.

— Оно чрезвычайно конфиденциальное. Я полагаюсь на вашу порядочность и рассчитываю, что все останется между нами.

— Вы можете на меня положиться во всем, кроме соучастия в преступлении, — сказал Вулф, пристально глядя на него из-под полуприкрытых век. — Если ваше дело связано с гибелью вашей супруги, то я могу вам помочь, сказав, что довольно хорошо информирован о случившемся. Я знаю, как она умерла. Инспектор Кремер приходил сюда и расспрашивал мистера Гудвина, да и сам мистер Гудвин подробно рассказал мне обо всем, что случилось перед церковью. Примите мои глубокие соболезнования.

— Спасибо. — Байноу склонил голову, потом снова поднял ее. — Вы, должно быть, понимаете, как мне сейчас тяжело… Значит, вы знаете про иголку?

— Да.

— И вы знаете, что в полиции подозревают о том, что иголкой выстрелили из фотоаппарата?

— Да. А у вас есть другое мнение?

— Нет, совсем нет. Я сам высказал такое предположение, и тогда оказалось, что и полиция как раз рассматривает эту версию. Другого объяснения я не вижу. Я стоял рядом с ней в церкви, был рядом, когда мы вышли, и оставался рядом до тех пор, пока она…

Он замолк и на его скулах заходили желваки. Несколько секунд спустя Байноу овладел собой и продолжил:

— Извините меня. Мистер Фримм тоже находился рядом и абсолютно уверен, что никто к ней не прикасался. Какой-то незнакомец, правда, подскочил к ней, когда мы только вышли из церкви, но дотронуться до нее не успел. Мистер Фримм отогнал его прочь. И вдруг сразу после этого она вздрогнула и прикусила губу. Мы спросили ее, не случилось ли чего, но она только помотала головой. — Он судорожно сглотнул. — Моя жена ни за что бы не стала привлекать к себе внимание на людях. Я полностью поддерживаю полицейскую гипотезу, хотя мое дело непосредственно связано именно с ней.

Он повернул голову в сторону.

— Генри, я предпочел бы, чтобы вы сами объяснили мистеру Вулфу. Вы не против?

— Нет, конечно, мистер Байноу, я готов, — согласился Фримм. С явной неохотой, как показалось мне. Он перевел взгляд на Вулфа и прокашлялся.

— Вы, должно быть, не знаете, кто я такой, Я занимаю пост исполнительного секретаря Благотворительного фонда Байноу, в который у мистера Байноу вложены самые крупные средства. Миссис Байноу тоже принимала самое деятельное участие в работе этого Фонда. Я это говорю только для того, чтобы вы знали, чем я занимаюсь; мистер Байноу хотел, чтобы я рассказал вам о тех злополучных обстоятельствах, в силу которых я оказался знаком с одним из тех, что стоял с фотоаппаратом в руках перед церковью Святого Томаса. С молодой женщиной по имени Айрис Иннес.

Его глаза метнулись к Байноу, но тот только покачал головой и сказал:

— Рассказывайте все, как есть. Генри.

Фримм вновь обратился к Вулфу:

— Дело в том, что мы с мисс Иннес были обручены, и наша помолвка была расторгнута только месяц назад. В полиции об этом узнали, и меня вызывали на допрос. Меня расспрашивали также о том, в каких отношениях я состоял с миссис Байноу; судя по вопросам, в полиции подозревают, что наша помолвка распалась из-за моего отношения к миссис Байноу — это подозрение, которое совершенно беспочвенно. Однако в полиции всерьез подозревают, что у мисс Иннес имелись основания для того, чтобы… э-ээ… попытаться отомстить миссис Байноу. По-моему, это абсолютно нелепо, но я посчитал своим долгом — своим священным долгом, если хотите — рассказать об этом мистеру Байноу.

Он снова посмотрел на Байноу, но филантроп не сводил глаз с Вулфа.

Фримм спросил:

— Этого достаточно, мистер Байноу?

Байноу, не отвечая ему, обратился к Вулфу:

— Теперь вы понимаете, почему я сказал, что у меня очень деликатное дело? Я разговаривал с комиссаром полиции, который отнесся к этой ситуации с пониманием, однако репортеры уже пытались приставать к Фримму с расспросами, так что опасность весьма велика. Если мою жену убили, то избежать огласки, конечно, невозможно, но я не позволю, чтобы ее память осквернили попыткой бросить тень на ее честное имя и на ее… добродетель. Я советовался со своим адвокатом, который по моей просьбе переговорил с окружным прокурором, но больше помочь мне в силах. Вот почему я решил прийти к вам. Если и впрямь настолько умны и изобретательны, как вас описывает мой друг Льюис Хьюитт, то вы придумаете, как мне помочь.

Вулф нахмурился.

— Если вы рассчитываете на то, что газеты воздержатся от грязных намеков и инсинуаций, мистер Байноу, то выкиньте это из головы. А кроме этого, что вам еще нужно?

— Я хочу, чтобы память о моей жене не была осквернена никакими подозрениями. Я хочу, чтобы в полиции убедились в том, что их подозрения о возможной мести со стороны мисс Иннес беспочвенны и безосновательны. Если мою жену и впрямь убили отравленной иглой, выпущенной из фотоаппарата, а я согласен с этой версией, поскольку не представляю, как это можно было сделать по-другому, то убийца — один из троих мужчин. Я хочу, чтобы он был изобличен и понес наказание. И еще, я пришел к вам потому, что там находился мистер Гудвин. Насколько мне известно, он стоял как раз по соседству с мисс Иннес — между ней и одним из мужчин, — так что наверняка может сказать, что у нее в руках был самый обычный фотоаппарат. И я хочу, чтобы вы положили конец нелепым и грязным россказням. — Он разжал кулаки и переплел пальцы. — Моя жена была добропорядочная и чистая женщина, и слушать подобные сплетни просто невыносимо.

Вулф кивнул.

— Да, для человека с вашим положением это совершенно естественно. Вам слишком редко приходилось что-либо терпеть. Но любые домыслы по поводу убийства можно прекратить только одним способом: найти и изобличить подлинного убийцу. — Он слегка повернул голову. — Мистер Фримм. Самый очевидный вопрос: есть ли у мисс Иннес благовидный предлог для того, чтобы оказаться на том месте с фотоаппаратом?

Фримм кивнул.

— О, да. Более, чем благовидный. Она — профессиональный фоторепортер, работает в журнале «Сеньорита». Я не разговаривал с ней с тех пор, как мы… перестали встречаться, но полагаю, что она была там по заданию журнала.

— Когда вы встречались с ней в последний раз?

— Месяц назад. Когда была расторгнута наша помолвка.

— Кто и почему решил ее расторгнуть?

— Мы оба. По взаимному согласию. Мы поняли, что не подходим друг другу. — Фримм поджал губы. — Как я вам уже говорил, мистер Вулф, подозрения полицейских совершенно нелепы и абсурдны.

— Без сомнения. — Вулф снова посмотрел на Байноу. — Вы, понимаете, сэр, что я не могу позволить, чтобы результатом расследования стал отрицательный ответ. Я не смогу покончить с домыслами и инсинуациями, доказав, что мистер Фримм порвал с мисс Иннес из-за внезапно вспыхнувшей страсти к миссис Байноу и что мисс Иннес не вынашивала планов мести. Доказать справедливость этих предположений можно только одним путем — опровергнув их; чтобы их опровергнуть, нужно найти настоящего преступника; для нас подходящая кандидатура — любой из троих мужчин с фотоаппаратами. Вам известно что-нибудь о них?

— Нет. Мне их называли, но я никого не узнал Я и сейчас их не помню. У меня сейчас голова плохо работает. Генри?

— Да, мистер Байноу. Джозеф Херрик, фоторепортер из «Газетт». Огастес Пицци из рекламного агентства… минутку… — Фримм закрыл глаза. Потом открыл. — Вспомнил. «Олловер Пикчерз, инкорпорейтед». И Алан Гайс, фотограф, нигде в штате не состоящий.

Фримм заметил, что я строчу в блокноте, и спросил, успел ли я записать все имена и фамилии. Я ответил, что да. Он повернулся к Вулфу и сказал:

— Ни об одном из них я никогда не слышал, как и мистер Байноу. Насколько нам известно, ни один из них не был знаком или хотя бы косвенно связан с миссис Байноу.

— Естественно, — проворчал Вулф. — Это навлекло бы на него подозрения. Скорее всего, убийцу наняли, но если он не признается, а он наверняка не признается, то как нам искать того, кто его нанял? У вас есть какие-нибудь соображения, мистер Фримм?

— Нет.

— Ни малейших?

— Нет. Я не знаю никого, кто питал бы антипатию к миссис Байноу, и уж тем более никого, кто желал бы… желал бы ее смерти.

— А у вас, мистер Байноу?

— Нет. Разумеется, этот вопрос интересовал и полицию, так что я уже об этом думал. Как ни настаивали полицейские, я так и не смог назвать им ни одного имени.

— Тогда немудрено, что они уцепились за мисс Иннес. — Вулф задрал подбородок. — Давайте избежим недоразумений, сэр. Если вы нанимаете меня для того, чтобы положить конец всяческим домыслам, порочащим вашу жену, то я соглашаюсь только при одном условии; условие состоит в том, что я не обнаружу фактов, которые заставили бы меня усомниться в истинности вашего заявления о том, что все эти домыслы беспочвенны и безосновательны. Если же я обнаружу подобные факты, то немедленно прекращаю расследование и выставляю вам счет, а если в мои руки попадают улики, изобличающие преступника, то я передаю их в полицию.

— Вы не обнаружите подобные факты, — натужно произнес Байноу. — И заверяю вас, что не хочу укрывать каких-либо улик от полиции. А ваши намеки я нахожу попросту оскорбительными. — Он сглотнул. — Мистер Хьюитт предупредил, что вы бываете задиристы и грубы, но мне ничего не остается, как примириться с этим или… удалиться и остаться ни с чем. Я принимаю ваше условие. Единственное, что я хотел бы изменить… Нет. Я согласен. Вы хотите получить задаток?

Вулф сказал, что это не обязательно, и начал задавать вопросы. Я держал наготове раскрытый блокнот, но за целых полчаса в нем не появилось ничего, кроме отрицательных ответов.

Ни Байноу, ни Фримм ровным счетом ничего не знали ни про Херрика, ни про Пицци или Гайса; оба не могли назвать ни одного человека, желавшего свести счеты с миссис Байноу; миссис Байноу происходила из старой и уважаемой фамилии, была дочерью епископа англиканской церкви, обладала совершенно безукоризненным и незапятнанным прошлым; и так далее и тому подобное. Лишь Байноу удалось припомнить один мало-мальски значимый факт: вечером в пятницу ему показалось, что жена чем-то озабочена, но в ответ на его вопрос она ответила, что страстная пятница — не тот день, когда можно говорить о человеческих недостатках, и что она вернется к этому разговору по окончании Пасхи. Впрочем, нам это не слишком помогло, поскольку Байноу даже не подозревал о том, что она имела в виду.

Проводив их, я задержался на пороге, убедился, что поджидавший их лимузин это и в самом деле «роллс-ройс», и вернулся в кабинет. Вулф сидел, подавшись вперед, закрыв глаза и плотно сомкнув губы.

— Вам так не больно? — жизнерадостно поинтересовался я.

Он невнятно хрюкнул.

Я остановился и посмотрел на него сверху вниз.

— Замечательный клиент, — провозгласил я. — Мало того, что у него наверняка осталось еще миллионов двести долларов, так он в придачу владеет и розовой вандой. Ну, а вам, судя по всему, придется пошевелить мозгами и придумать, куда бы спрятать побег, который слямзил Мурлыка. Если бы могли придумать способ, как навесить это убийство на Мурлыку…

— Заткнись! — прорычал Вулф. Его глаза открылись. — Эта женщина! Я должен с ней поговорить. — Он кинул взгляд на настенные часы. — Сегодня вечером, если можно. Доставь ее ко мне.

— Разумеется. В коробочке с розовой ленточкой. Она сейчас наверняка в конторе окружного прокурора, но вам она, конечно, нужнее. Попробую разнюхать. Но сначала проверю, числится ли она в справочнике.

Я подошел к своему столу, взял телефонный справочник Манхэттена, раскрыл на букве «И» и быстро разыскал нужное:

— Вот, Айрис Иннес… Сто шестнадцать, Арбор-стрит, телефон Салливен 7-6608. Думаю, что это она, — сказал я Вулфу и потянулся к телефону.

— Одну минуту, — произнес Вулф. — Я хочу кое-что предложить.

5

В полночь все того пасхального воскресенья я подпирал стену коридора на верхнем этаже дома номер его пятьдесят пять по Леонард-стрит. Мне это уже порядком надоело, поскольку я торчал там вот уже битый час. После того, как Вулф предложил свое «кое-что», я позвонил по телефону Айрис Иннес, там никто не ответил, и я перезвонил в «Газетт». Лона Коэна на месте не оказалось, но его помощник сказал мне, что, по последним данным, Айрис Инесс до сих пор находится у окружного прокурора. Зная, что женщин там редко задерживают на всю ночь, даже после предъявления обвинения, я вывел из гаража машину, домчался до Леонард-стрит и расположился перед приемной. Там и торчал, когда пробило двенадцать. Три минуты спустя я увидел Айрис Иннес. Двери распахнулись, и она возникла в проеме, правда, не одна.

Мне понадобилось две секунды, чтобы оценить ее сопровождающего. Не помощник прокурора. Не адвокат. Значит, один из следователей — из числа тех, кого я не знаю, — но ведет он ее не как арестованную. Значит, просто провожает вниз, к полицейской машине, которая должна доставить Айрис Иннес домой. Придя к такому выводу, я преградил им путь и громко сказал:

— Привет, Айрис. Поехали домой.

— Кто вы такой? — вскинулся сыщик.

— Ее друг. Вы против?

— Друг мне как раз кстати, — заявила Айрис, взяла меня за руку и увлекла к лифту. Сыщик проблеял что-то вслед, но мы сделали вид, что не услышали. Подойдя к лифту, я оглянулся и увидел, что бедняга так и продолжает стоять на месте, пребывая в нерешительности — то ли бежать за нами, то ли отпустить. Пока он чесал в затылке, двери лифта раскрылись — и дичь упорхнула. Внизу в вестибюле на нас наскочил кто-то из журналистской братии. Когда он опознал в спутнике Айрис Иннес меня, у него буквально отвалилась челюсть. Чуть постояв с разинутой пастью, он ринулся за нами и настиг уже на тротуаре. Тут, признаюсь, мое терпение иссякло, и я, не совладав с собой, от души саданул незадачливого приставаку локтем под ребра.

Когда от ближайших преследователей нас отделяло полквартала, я заговорил:

— За углом ждет моя машина.

— Нет уж, благодарю, — покачала головой Айрис. — Посадите меня в такси. Меня никогда еще не сажал в такси принц голубых кровей. Хотя мне вы больше напоминаете бойскаута.

Мы завернули за угол.

— Я подыграла вам только потому, — пояснила Айрис, — что этот хмырь собирался отвезти меня домой, а мне эти легавые — вот уже где. — Она сделала выразительный жест. — А как вы догадались, что я не арестована?

— По его физиономии. Я специализируюсь по физиономиям легавых. И по их походке. — Я придержал ее рукой за локоть. — Вот моя машина. — Я открыл дверцу. — Залезайте. Вы знаете, кто я такой, и догадались, что ждал я вас не случайно. А причину я объясню вам по дороге к дому сто шестнадцать по Арбор-стрит.

Айрис посмотрела на меня. При тусклом уличном освещении она больше напоминала мне ту прежнюю Айрис, которая двенадцать часов назад вглядывалась в меня со своего насеста возле церкви, нежели усталую и немного замученную женщину, которую я дождался в прокуратуре. Судя по всему, увиденное Айрис удовлетворило, поскольку она пригнулась и уселась на сиденье, а я зашел с другой стороны, сел за руль, запустил мотор, и мы покатили.

Айрис сама прервала молчание.

— Вы хотели что-то сказать, — напомнила она.

— Да. Вы, должно быть, знаете, что я служу у Ниро Вулфа.

— Разумеется.

— Сегодня вечером к нему приходили Миллард Байноу и Генри Фримм.

Она резко дернула головой.

— Зачем?

— Встреча носила конфиденциальный характер. Но известно ли вам, что вы собирались выйти замуж за Фримма, но получили от ворот поворот?

— О, Господи, опять эта тягомотина. Выпустите меня. Если я не найду такси, то пойду пешком.

— Я спросил только — известно ли это вам.

— Ну, конечно!

— Тогда я готов признать, что речь об этом заходила. — Я приумолк, чтобы свернуть налево. — Вам, наверное, известно также, что, по мнению полиции, миссис Байноу была убита с помощью отравленной иголки, которую выпустил из фотоаппарата один из нас. Или они приберегли это на завтра?

— Нет. Они забрали мой фотоаппарат. И показали мне иголку.

— Значит, вы в курсе дела и я могу изложить свое предложение. Общеизвестно, что по части наблюдательности я любому дам сто очков вперед. Так вот, если я заявляюсь к прокурору, например, завтра утром, и скажу, что хорошо разглядел вашу фотокамеру с близкого расстояния и абсолютно убежден, что никаких тайных приспособлений в ней не было, то, пусть они и не вычеркнут вас совсем из числа подозреваемых, пыл их заметно охладится. Особенно, если я поклянусь, что готов подтвердить свои показания в зале суда, находясь под присягой. Конечно, пока это все остается под вопросом. А предложить я вам хочу следующее: что, если нам поехать и обсудить все это с Ниро Вулфом? Прямо сейчас.

Айрис повернулась и посмотрела на меня, а я, надавив на педаль тормоза, чтобы остановиться на красный свет, в свою очередь воззрился на нее.

— Я не поняла, — сказала Айрис.

— Все очень просто. Если они подозревают, что вы выстрелили этой иголкой…

— О, это я как раз понимаю. Я не понимаю вас с Вулфом. — Она зажмурилась. — Я слишком устала, и мысли мои путаются. — Генри Фримм не мог заставить вас… Нет, не Генри… Зачем это могло понадобиться Милларду Байноу? Отвезите меня домой.

Я отвернулся, поскольку загорелся зеленый свет, и включил первую скорость.

— Мистер Вулф все вам объяснит, — заверил я. — Что-нибудь съедите, выпьете и придете в себя. А он скажет, что …

— Нет! Я хочу домой! — Ее голос сорвался. — Я выйду на следующем перекрестке!

А ведь она вышла бы! Я понял, что переубедить ее не удастся. К ближайшему перекрестку мы подъедем уже секунд через двадцать, так что заговорить ей зубы я попросту не успею; если же начну ее уламывать, когда машина уже остановится, она не станет меня слушать и выскочит; если же я попытаюсь ее задержать, она заорет благим матом. Чувствовалось, что она уже и так взвинчена до предела.

— Ну, ладно, — великодушно согласился я. — Будь по-вашему. Едем домой. Я позвоню вам утром.

До Арбор-стрит — это в Гринич-вилидж — езды было всего минуты три, а движение в пасхальную ночь довольно скудное, сами понимаете. Не успел я притормозить перед домом 116, как Айрис в ту же секунду открыла дверцу и выскочила на тротуар. Правда, почти сразу всунула голову в машину и улыбнулась мне — вернее, попыталась. Улыбка вышла довольно жалкая и вымученная.

— И на том спасибо, — сказала Айрис. — Попробую уснуть, хотя вы здорово меня взбудоражили.

Я дождался, пока она зашла в подъезд, потом развернулся, доехал до нашего гаража, оставил машину, завернул за угол, протопал к нашему особнячку, поднялся на крыльцо, вставил ключ в замочную скважину, повернул, но — дверь открылась только на пару дюймов. Кто-то уже навесил цепочку. Я надавил на кнопку звонка и потом, прождав примерно с минуту, понял, что откроет мне сам Вулф, а не Фриц.

Звякнула цепочка, дверь распахнулась, и я вошел.

— Нет? — в его тоне чувствовалось облегчение. Чего от него еще ожидать? Не скажу, что он охотнее подвергся бы аресту за кражу цветов, чем необходимости допрашивать женщину, но облегчение было явным. Как-никак, час испытаний удалось отложить.

— Я ее вызволил, — сказал я. — И даже завлек в машину. — Но она заупрямилась, и даже доставь я ее сюда к вам, она закатила бы скандал, так что во избежание этого я отвез ее домой. Попытаю счастья завтра утром. У вас есть новости?

— Нет.

— Мурлыка не суетился?

— Нет. Я уже жалею, что мне рассказали про эту ванду.

Я вылупился на него.

— Не узнаю вас. В худшем случае нас посадят на тридцать дней, да еще, возможно, разрешат, чтобы Фриц приносил передачи.

Вместо ответа Вулф надавил на кнопку вызова лифта.

— Если нас лишат лицензии, то мы будем торговать орхидеями, — сказал я, желая поднять ему настроение, и прошагал в кабинет, чтобы запереть сейф.

6

В понедельник утром, когда мне позвонили из конторы окружного прокурора и пригласили зайти туда, меня дома не было. В четверть девятого, позавтракав, как всегда на кухне, я набрал номер Айрис Иннес и, не получив ответа, поднялся в спальню Вулфа в сопровождении Фрица, который нес Вулфу завтрак на подносе. Получив указания, я поднялся по лестнице, чтобы пожелать Мурлыке доброго утра, но застал бездельника еще в постели. Потом спустился в кабинет, достал из ящика своего письменного стола фотопленку и отправился размять ноги. На улице было так пасмурно, ветрено и промозгло, что я доверху застегнул все пуговицы на пальто.

Фотолаборатория на Сороковой улице возле Лексингтон-авеню должна была открыться в девять, если верить вывеске, однако к моему приходу дверь была еще заперта и мне пришлось ждать. Когда, наконец, появился угрюмый и заспанный детина, его и без того вытянутая морда перекосилась — обиделся, должно быть, что я стал свидетелем его опоздания, — так что мне пришлось извиниться. Верзила сразу расцвел и пообещал изготовить диапозитивы к пяти вечера. Что ж, на лучшее я не мог и надеяться. Я оставил ему пленку, разыскал телефон-автомат, позвонил — снова безуспешно — Айрис Иннес, после чего набрал номер, который знал лучше всех остальных.

Несколько секунд спустя в мое ухо ворвался голос Вулфа — ворчливый и раздраженный, как и всегда, когда его отрывали от священнодействия над орхидеями в оранжерее:

— Да?

— Диапозитивы будут готовы к пяти часам. Номер Айрис Иннес не отвечает. Я велел Фрицу не спускать глаз с Мурлыки и держать ушки на макушке. Продолжать?

— Нет. Тебя ждут в прокуратуре, и, я считаю, что ты должен идти.

— А вдруг бы я забыл вам позвонить?

— Нет. Ступай. Может быть, выудишь что-нибудь ценное.

И он брякнул трубку.

И с той самой минуты остаток дня превратился для меня в унылую, до отчаяния полосу неудач. Ни один детектив в мире не добыл меньше фактов за целых девять часов кряду, чем я в тот злосчастный понедельник. Первые два часа я потратил на Леонард-стрит в пустых препирательствах со следователем и помощником окружного прокурора. В результате все остались недовольны друг другом. Когда я отказался снабдить их сведениями, не относящимися непосредственно к событиям напротив Св. Томаса, эти умники вздумали было упечь меня как важного свидетеля, но потом, сообразив, что ничего, кроме головной боли, они не выиграют, поскольку Вулф пойдет на все тяжкие, чтобы меня выпустили под залог, они оставили свою затею. Основной сыр-бор разгорелся из-за фотопленки. Я признался, что вынул ее из фотоаппарата прежде, чем передал его Кремеру. Умники настаивали на том, что фотопленка это важная улика, а я ее укрываю. Я настаивал на том, что уликой может считаться только сам фотоаппарат, поскольку в полиции подозревают, что из него или из ему подобного была выпущена роковая иголка, тогда как пленка — моя собственность и если они попытаются затребовать ее по повестке, то у нас есть прекрасный адвокат. Причем я признал, что в том случае, если после проявления на пленке обнаружится нечто, могущее быть уликой (например, иголка в полете), то я буду обязан предъявить ее им. Наконец, помощник прокурора отказался от неравной борьбы и сказал, чтобы я убирался на все четыре стороны, оставаясь в пределах досягаемости. Когда же я возразил, что должен выполнять поручения Вулфа, он потребовал, чтобы я звонил ему по крайней мере каждый час.

Ох, уж эти поручения! Телефон Айрис Иннес попрежнему молчал. Я прошвырнулся на Арбор-стрит, но дверь квартиры Айрис мне тоже не открыли. Я заехал в «Газетт», и Лон Коэн сообщил мне, что Джо Херрика сейчас допрашивают у прокурора и что он может пробыть там целый день. С Айрис Иннес — та же самая история, а вот насчет Алана Гайса и Огастеса Пицци он не уверен. Потратив тридцать минут на обед (я на скорую руку перекусил в баре, который специализируется на устрицах и лобстерах), я заскочил в «Олловер Пикчерз, Инк», но желающих ответить на вопросы об Огастесе Пицци там не нашлось. Тогда, чтобы скоротать время, я воспользовался адресом Алана Гайса, который любезно предоставил мне Лон Коэн, сел на метро и доехал до «Вашингтон-хайтс». Что ж, своего я добился и время скоротал. Домовладелица, возбужденная до чертиков (еще бы, фотография одного из ее жильцов появилась в газетах!), готова была болтать со мной хоть до утра, но она была настолько косоглазая, а я настолько зол, что не стал задерживаться, откланялся и сделал три очередных звонка из ближайшего телефона-автомата: Айрис Иннес (никто не ответил), Вулфу (никаких новостей) и помощнику прокурора, фамилия которого была Дойль. Узнав от Дойля, что он хочет меня видеть, я даже обрадовался. Препираться с ним по вопросу о том, что считается уликой, а что — нет, ничуть не менее полезно, чем мое времяпровождение в последние часы, и несравненно более увлекательно. И я снова спустился в подземку.

Однако Дойль не стал возвращаться к дебатам об уликах. Не успел я сесть на стул напротив его стола, как помощник прокурора извлек из ящика стола какой-то предмет и протянул мне со словами:

— Знаком ли вам этот человек?

Я уставился на сделанную в полиции фотографию — необычайно высокого качества, — на которой была запечатлена в анфас и профиль столь знакомая мне личность. Я решил потянуть время и начал внимательно изучать снимок. Придя к выводу, что вдоволь налюбовался, я кивнул и небрежно бросил фотографию на стол.

— Божиться бы не стал, но он очень напоминает одного типа, с которым я как-то раз общался во время расследования… Минутку, я вспомню. Есть! Мурлыка! Года два назад. Я мог сдать его полиции за одну маленькую ошибку, которую он совершил, но не сделал этого. А в чем дело — он снова что-нибудь натворил?

— Его опознали сразу три свидетеля. Это тот самый мужчина, который сорвал с груди миссис Байноу орхидею в то время, как миссис Байноу лежала на тротуаре.

— Черт побери! Его опознали живьем или по фотографии?

— По фотографии. Когда вы видели его в последний раз?

Я лучезарно улыбнулся.

— Послушайте. Я уже говорил вам о том, что сказал мистер Вулф инспектору Кремеру. Кремер сам сказал, что похититель не мог воткнуть в нее иголку, поскольку в ту секунду, когда он срывал орхидею, миссис Байноу уже умирала, — так какое же отношение это имеет к убийству? Видите — мы уперлись в ту же проблему, что и с фотопленкой. Я понимаю, что мы не в судебном зале, так что вы не связаны правилами о даче свидетельских показаний, тогда как я связан. Я не намерен…

— Когда вы видели его в последний раз?

— Ничего не выйдет. Найдите связь. Докажите его причастность к убийству, и я слово в слово изложу вам все разговоры, что мы с ним когда-либо вели. У меня потрясающая память.

Дойль кипел, как чайник, от негодования. Я уже смирился с мыслью о том, что если мне суждено будет покинуть это здание и водрузить ступню на нью-йоркский тротуар, то только под залог, и еще больше укрепился в этой мысли, когда Дойль, велев мне подождать, покинул комнату, оставив присматривать за мной какого-то занюханного сыщика; однако четверть часа спустя, показавшихся мне вечностью, помощник прокурора вернулся в задумчивом настроении и просто известил меня о том, что на сегодня с меня хватит. И даже не предупредил, что я должен быть на подхвате.

Словом, к пяти часам я поспел в фотолабораторию, однако лишь для того, чтобы узнать о том, что нужно еще подождать. Мой заказ еще не выполнен и будет готов примерно через час. Верзила объяснил, что день, следующий за Пасхой, всегда один из самых занятых в году, так что я пока позвонил Вулфу, потом в очередной раз набрал номер Айрис Иннес и, наконец, купил несколько вечерних газет, чтобы узнать свежие новости про убийство миссис Байноу. На первых полосах красовались снимки всех обладателей фотоаппаратов, что дежурили во время пасхального шествия перед церковью Св. Томаса. Мое фото, снятое в тот день в редакции «Газетт», вышло не слишком удачным: я прищурился и выглядел старше своих лет.

В начале седьмого диапозитивы были, наконец, готовы, и, хотя я вовсе не ожидал увидеть какую-то диковину, вроде летящей в воздухе иголки, я решил просмотреть диапозитивы, благо проектор стоял прямо на прилавке. Всего я сделал одиннадцать снимков. На пяти диапозитивах красовались снятые крупным планом орхидеи, которые я накануне фотографировал в оранжерее, на двух была запечатлена толпа, повалившая из церкви по окончании пасхальной службы, и лишь на последних четырех я распознал миссис Байноу и ее спутников. Дольше всего я разглядывал четвертый диапозитив, который подтвердил то, что я видел собственными глазами в видеоискатель фотокамеры, на снимке были видны затылок, рука и плечо Мурлыки, а находился он по меньшей мере в трех футах от миссис Байноу.

Никакой иголки, следовательно — никакой улики, но я решил, что лишняя осторожность никогда не помешает, и попросил у верзилы еще один конверт, который он мне любезно дал, не содрав лишней платы. Я спрятал в этот конверт диапозитивы с изображением миссис Байноу и опустил его в левый карман, а второй конверт упрятал в правый. Теперь, в том случае, если мэр, или губернатор, или Дж. Эдгар Гувер остановят меня на тротуаре и попросят показать снимки, сделанные мной во время пасхального парада, они уже не узнают, что я уделял повышенное внимание миссис Байноу. Впрочем, никто меня не остановил. В половине седьмого, когда еще не начали сгущаться сумерки, я уже взлетел на крыльцо нашего особнячка на Западной Тридцать пятой улице, отомкнул дверь и с изумлением убедился, что цепочку никто пока не навесил.

Впрочем, главных сюрприз ждал меня впереди. Наша старая дубовая вешалка в прихожей была настолько увешана пальто и шляпами, что мне пришлось повесить собственное пальто на спинку стула. Из кабинета через открытую дверь доносился рык Вулфа. Я прокрался по прихожей, заглянул в кабинет и увидел, что за моим столом восседает сам окружной прокурор Скиннер, а кабинет настолько забит людьми, что яблоку упасть негде. Я был потрясен. Терпеть не могу, когда кто-то сидит на моем стуле, пусть это даже сам окружной прокурор.

7

Когда я вошел, все головы повернулись в мою сторону, а Вулф замолчал. Поскольку мой стул заняли, я хотел было поинтересоваться, не лишний ли я, но сдержался; Вулф сам заговорил, когда я начал пробираться к своему столу, лавируя между кресел.

— Вы заняли место мистера Гудвина, мистер Скиннер. Вы не возражаете, если он сядет за свой стол?

Это немного помогло, но не слишком. Прежде Вулф никогда не устраивал подобные сборища, не предупредив меня. К тому же я полдня потратил, следуя его указаниям и пытаясь разыскать четверых из тех, кто присутствовал в его кабинете: Айрис Иннес и Джо Херрика, с которыми я был уже знаком, а также Алана Гайса и Огастеса Пицци, бок о бок с которыми я стоял накануне возле церкви Св. Томаса. За спиной у Гайса стояло свободное желтое кресло, и Скиннер переместился на него. Рядом сидел инспектор Кремер, кресло перед которым занимал Генри Фримм. В красном кожаном кресле восседал Миллард Байноу; точь в-точь, как накануне — на самом краешке сиденья, выпрямив спину и уперев кулаки в колени.

Если Байноу, Фримма, Кремера и Скиннера я бы еще вынес, то увидеть квартет фотографов после стольких усилий, что я затратил на их поиски, было выше моих сил.

Не садясь на свое место, я повернулся к Вулфу и спросил:

— Я не очень помешаю?

— Сядь, Арчи. — Его голос прозвучал отрывисто. — Встретиться в таком составе предложил мистер Байноу, которому удалось договориться с мистером Скиннером. Мы потратили уже полчаса и не продвинулись ни на шаг. Сядь!

Что ж, с тем, что филантроп-миллиардер мог договориться с окружным прокурором, я согласился, но в любом случае, раз общались они целых полчаса, а на организацию встречи ушло никак не меньше часа, значит, Вулф знал о ней, но ничего не сказал, когда я позвонил ему в четверть шестого. Такого я стерпеть не мог и решил проучить нахала. Он должен свято помнить, что главное в совместном расследовании — помогать друг другу. Я выудил из левого кармана конверт с диапозитивами и небрежно швырнул Вулфу на стол. Если Кремера обуяет любопытство и он, потребовав, чтобы ему показали содержимое конверта, заинтересуется, почему это я так целенаправленно фотографировал миссис Байноу, пусть Вулф выкручивается, как хочет. Хотя он, разумеется, не станет распечатывать конверт при Кремере, а просто возьмет да упрячет в свой ящик.

Однако Вулф обманул мои ожидания. Ведь «центрекс» был куплен для того, чтобы составить постоянную коллекцию вариаций оттенков у цветков орхидей, и фильмоскоп для просмотра диапозитивов стоял прямо перед ним на столе. Вулф подтащил к себе приборчик, распечатал конверт, вставил первый диапозитив, рассмотрел его, вынул и вставил следующий.

— Что у вас там? — громко спросил Кремер.

— Минуточку терпения, — пробормотал Вулф, продолжая свое занятие. На последнем диапозитиве он задержался дальше, чем на остальных — по-моему, это был как раз четвертый из серии. Наконец, после того как вставил и рассмотрел свой любимый диапозитив третий раз кряду, Вулф оторвался от фильмоскопа и поднял голову.

— Мистер Кремер и мистер Скиннер, — позвал он. В голосе, как мне показалось, прозвучали нотки нетерпения. — Подойдите ко мне, пожалуйста, и взгляните сами. Это один из снимков, что сделал вчера мистер Гудвин — последний снимок.

Он развернул приборчик и подвинул его на противоположный кран стола. Кремер, подоспевший первым, согнулся в три погибели и посмотрел. Десять секунд спустя он крякнул и отодвинулся, освобождая место для Скиннера. Окружной прокурор любовался диапозитивом чуть дольше, а потом выпрямился и сказал:

— Очень интересно. Он определенно фотографировал миссис Байноу. А этот человек, который тянется к ней, — ему удалось до нее дотронуться?

— Думаю, что нет. Мистер Гудвин сказал, что его оттерли, да и остальные очевидцы, думаю, того же мнения. Однако я разглядел на этом диапозитиве кое-что такое, что наводит на серьезные размышления. Я хотел бы, чтобы вы, джентльмены, еще раз пригляделись к нему повнимательнее.

Джентльмены послушались и разглядывали диапозитив довольно долго. Закончив, Кремер требовательно вопросил:

— Ну, так что вы имели в виду?

Вулф подтащил фильмоскоп к себе, еще раз посмотрел, потом приподнял голову.

— Возможно, я и ошибаюсь, — произнес он. — Однако, на мой взгляд, это заслуживает расследования, так что я хотел бы провести небольшой эксперимент. Вы не годитесь, джентльмены, — вы видели диапозитив. Мистер Гудвин тоже видел. А мистер Байноу и мистер Фримм были как раз там. — Его взгляд скользнул в сторону. — Мисс Иннес и мистер Херрик, помогите нам, пожалуйста. Мисс Иннес, вы встаньте чуть подальше, чтобы мы все вас видели. Вы — миссис Байноу, которая идет по тротуару лицом к фотокамере. Арчи, ты — тот человек, который пытается к ней прикоснуться. Встань лицом к ней на соответствующем удалении и спиной к камере. Мистер Херрик, вы — спутник миссис Байноу, который идет по левую сторону от нее. Встаньте рядом. Нет, ближе. Еще ближе, как у нас на диапозитиве. Вот, так уже лучше. Теперь слушайте внимательно. Вы медленно идете рядом, как вдруг этот мужчина подскакивает к миссис Байноу и явно намеревается до нее дотронуться. Вы инстинктивно вскидываете руки и загораживаете ее, пытаясь уберечь ее от вероятного злоумышленника. Не обдумывайте, как это сделать, а делайте так, как вам взбредет в голову, это чисто рефлекторный жест. Давайте!

Я, играя Мурлыку, дернулся вперед, а Херрик вытянул руки, заслоняя от меня Айрис Иннес.

— Еще раз, пожалуйста, — потребовал Ниро Вулф. — Не отталкивайте его, а просто загородите ее от нападения. Давайте!

Я снова рванулся вперед, а Херрик выставил руки.

Вулф кивнул.

— Благодарю вас. Мисс Иннес, останьтесь на месте. Мистер Пицци, замените, пожалуйста, мистера Херрика.

Скиннер вполголоса сказал Кремеру что-то такое, что я не разобрал, а тем временем пузатый и черноволосый Огастес Пицци встал рядом с Айрис Иннес и начал входить в роль, кинув на меня свирепый взгляд. Он сыграл с большим вдохновением, чем Херрик, а затем, повторив эпизод дважды, уступил свое место Алану Гайсу. Гайс, судя по выражению его лица, считал, что мы занимаемся полной ерундой, но тем не менее уступил и послушно отыграл оба дубля.

— Достаточно, — произнес Вулф. — Займите, пожалуйста, свои места.

Он снова развернул фильмоскоп и передвинул его на край стола.

— Мистер Байноу и мистер Фримм, — сказал он, — я думаю, что вам тоже стоит взглянуть на этот снимок.

Однако им пришлось подождать, потому что и Кремер и Скиннер захотели еще раз посмотреть на диапозитив. Последним к фильмоскопу подошел Миллард Байноу. Он склонился над ним секунды на три, не больше, после чего вернулся к красному креслу и уселся — прямой, как палка.

— Я вижу, куда вы клоните, Вулф, — проскрежетал Кремер, — но будьте осторожны.

— Непременно, — заверил Вулф. Его глаза обвели всех присутствующих. — Разумеется, я собираюсь исследовать гипотезу о том, что миссис Байноу убил Генри Фримм. После нашего эксперимента было бы просто безумием не сделать это. Все три участника вытягивали руку примерно одинаково, ладонями наружу, в то время как у мистера Фримма, как видно на диапозитиве, ладонь правой руки повернута внутрь; более того, кончики большого и указательного пальцев соприкасаются, что совершенно нелепо. У всех троих участников эксперимента, как вы видели, пальцы обеих рук были растопырены. Объяснить положение ладони и пальцев мистера Фримма можно только одним-единственным образом: он собирается воткнуть иголку в живот миссис Байноу.

Скиннер что-то сказал, Фримм собрался было встать, но остался на месте, а с губ Айрис Иннес слетело какое-то восклицание, но поразил меня Миллард Байноу. Его нижняя челюсть отвалилась, а голова мерно моталась слева направо и обратно, от Вулфа к Фримму — как у марионеточного болванчика. Заговорить он даже не пытался.

А вот Фримм попытался.

— Здесь, между прочим, свидетели, Вулф, — угрожающе сказал он.

Вулф посмотрел на него в упор.

— Да, сэр, я знаю. Я только сейчас впервые увидел этот снимок, и у меня было слишком мало времени, чтобы принять все меры предосторожности. Мистер Байноу столь нетерпеливо подгонял меня, что я позволил ему собрать вас всех здесь, хотя не имел ни малейшего представления о том, что с вами делать. И признаюсь сразу, вся затея могла бы провалиться, если бы мистер Гудвин не принес этот снимок. Вы знаете, с какой целью нанял меня мистер Байноу; вы оспариваете мое право проводить расследование?

— Нет, не оспариваю, — Фримм судорожно сглотнул. — Но имейте в виду, что здесь свидетели.

— Да, вы правы. — Вулф прищурился. — Была ли у вас возможность совершить убийство — вопроса нет. Вы там были, и ваша рука вас выдает. Возникает другой вопрос: почему вы выбрали такое место и время, когда на вас нацелились все фотоаппараты? Очевидно, что вы поступили так специально, рассчитав, что в полиции решат, что иголку выпустили из фотоаппарата; и вы оказались правы — именно так и случилось. Остается два вопроса: где вы раздобыли иголку и яд и почему вы это сделали?

Он сделал жест рукой.

— Первый вопрос я адресую к мистеру Кремеру и его подчиненным. Его способности и возможности идеально подходят для решения такой задачи. Что касается второго вопроса, то я могу лишь высказать несколько предположений. Учтите, что мы рассматриваем несколько гипотез, и одна из них основана на том факте, что вы являетесь исполнительным секретарем Фонда Байноу, в деятельности которого принимала активное участие миссис Байноу. Возможно, она обнаружила или заподозрила, что вы излишне вольно распоряжаетесь средствами Фонда, и собиралась поставить своего мужа в известность. Это вскроется после изучения бухгалтерских книг и прочей документации Фонда. Другое предположение связано с высокой оценкой мистером Байноу добропорядочности своей супруги — он предпочитает слово «добродетель»…

Байноу прервал его. Он уже овладел собой, закрыл рот и обрел голос. Голос, правда, изменился: охрип и звучал громче, чем требовалось по обстановке.

— Молчите об этом, Вулф!

— Нет, сэр! — провозгласил Вулф. — Молчать я не стану.

И, не спуская глаз с Фримма, продолжил:

— Возможно, вы усомнились в ее добропорядочности, попытались пойти на сближение, но ваши притязания отвергли. Конечно, вы не стали бы ее убивать, если бы она вас простила, а если нет? Что, если вы продолжали упорствовать и она решила известить мужа? Вы бы лишились своего места и всего того, что с ним связано. Конечно, расследовать эту гипотезу — дело весьма щепетильное и сложное. Если вы растрачивали деньги Фонда, мы докажем это по гроссбухам, а вот об отвергнутых любовных притязаниях записей не останется. Возможно, кроме вас, живых свидетелей больше нет. В таком случае…

— Нет, есть!

Глаза всех присутствующих уставились на Айрис Иннес. А она, в свою очередь, смотрела на Фримма; глаза ее метали молнии.

— Ах ты хвастливый Казанова, — начала она звенящим от волнения голосом. — Ты намекал, что переспал с ней, в то время как я точно знала, что ты лжешь. Благодаря этому у меня, наконец, и открылись глаза на твою сущность. Помнишь, Хэнк? Помнишь, что ты мне заливал? Я молчала, потому что у меня было по горло своих неприятностей, но теперь — хватит. Пусть они узнают. — Она посмотрела на Вулфа. — Я все про него знаю. Он сказал, что…

Фримм вскочил и кинулся на нее. Я сидел слишком далеко, как и Кремер. Скиннер был совсем рядом, но окружные прокуроры только думать мастаки, а по части действий у них слабовато. Остановил Фримма Джо Херрик. Он успел схватить его за руку и дернул к себе, а тут уж подоспели мы с Кремером и вместе навалились на Фримма. Хотите верьте, хотите — нет, но Миллард Байноу тоже подскочил и вцепился в какую-то его часть. Мне даже показалось, что филантроп впервые в жизни собирается по-настоящему помахать кулаками, но Кремер с невиданной прытью встрял между ними, а я толкнул Фримма в кресло. И тут же сдавил его руки, поскольку третья гипотеза, которую Вулф еще не расследовал, могла заключаться в том, что Фримм еще не использовал весь свой запас отравленных иголок.

Байноу, по-прежнему сжимая ладони в кулаки, встал лицом к Кремеру и отчеканил:

— Это ведь он высказал такое предположение… что иголку выпустили из фотоаппарата. Он сказал мне, а я повторил это в вашем присутствии. — Его подбородок мелко задрожал. — А моя жена не захотела поделиться со мной… в страстную пятницу. Хотела дождаться, пока закончится Пасха. Он все это знал. Конечно, знал. Он…

Байноу вдруг стиснул зубы и замахнулся на Фримма.

— Успокойтесь, пожалуйста, мистер Байноу, — с необычной мягкостью произнес Кремер, удерживая миллиардера за плечо.

— Может быть, кто-нибудь, наконец, поможет мисс Иннес подняться с пола? — прорычал Вулф.

8

Вопрос об отвергнутых любовных притязаниях на судебном заседании не всплывал, а Айрис Иннес не пришлось давать показания. Все это было ни к чему, поскольку следователь быстро обнаружил, что Фримм растратил более четверти миллиона долларов из средств Фонда Байноу, а Кремер в подтверждение высокого мнения Вулфа о своих способностях и возможностях нашел, где Фримм раздобыл иголку и яд.

Если вам захочется полюбоваться розовой, как фламинго, вандой, позвоните мне, и я вам это устрою, если не буду занят, конечно. Для нее Вулф с Теодором выделили целую отдельную скамейку в оранжерее. Байноу прислал драгоценное растение Вулфу вместе с банковским чеком на круглую сумму. Я не располагаю доказательствами, что Вулф намекал Байноу про ванду, но я не сопровождал Вулфа в экскурсии по оранжерее Байноу, так что останусь при собственном мнении.

Если же у вас есть небольшое темное дельце и вы хотите нанять Мурлыку, то я опять же готов для вас это устроить. Но с одним условием: не сулите ему слишком много. Он дуреет от денег.

Table of Contents

Рекс Стаут «Пасхальный парад»

1

2

3

4

5

6

7

8