Annotation

В сборник «Найти мертвеца» включены детективные романы «Лицом к лицу» известного мастера классического детектива Эллери Куина и «Найти мертвеца» американской писательницы Дороти Сэйерс.

Таинственные убийства расследуют детективы-любители писатели Гарриэт («Найти мертвеца») и Эллери Куин («Лицом к лицу»).

- Дороти Сэйерс

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- Глава 27

- Глава 28

- Глава 29

- Глава 30

- Глава 31

- Глава 32

- Глава 33

- Глава 34

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

Дороти Сэйерс

Найти мертвеца[1]

Глава 1

Свидетельствует труп

Четверг, 18 июня

— Лучшее средство излечить разбитое сердце, как склонны считать многие, — припасть к широкой мужественной груди. Намного действеннее — честный труд, физическая активность и неожиданно приобретенное богатство. Все эти три лекарства в изобилии обнаружила в своем распоряжении Гарриэт Вэйн, после того, как ее оправдали по делу об убийстве ее любовника; они явились, на самом деле, следствием этого оправдания; и хотя лорд Питер Уимси со своей трогательной верой в традиции изо дня в день представлял свою грудь в ее распоряжение, она не выказывала желания склониться на нее.

Работы хватало в избытке. Покушение на убийство — в какой-то степени неплохая реклама для писателя детективных романов. Триллеры Гарриэт Вэйн производили сенсацию. Она подписала нашумевшие контракты на обоих континентах, и в результате обнаружила, что стала намного богаче, чем когда-либо мечтала. В перерыве между завершением «Убийства по рангам» и началом «Тайны авторучки» она в одиночестве отправилась в пешую прогулку, исключительно для моциона, без заранее намеченного плана и никого не предупреждая о своем приезде. Стоял июнь, погода — прекрасная; и если сейчас Гарриэт и вспоминала о лорде Питере Уимси, упорно дозванивавшемся в ее пустую квартиру, то это не волновало ее и не являлось причиной изменить свой постоянный маршрут вдоль юго-западного побережья Англии.

Утром 18 июня она вышла из Лесстон Хо, намереваясь пройтись вдоль скал к Уилверкомбу, что в шестнадцати милях отсюда. Но не Уилверкомб привлекал ее с его сезонным населением, состоящем из пожилых дам, больных, с их робкими попытками к веселой жизни, как, по-видимому, ее представляли все эти обойденные здоровьем люди и пожилые леди. Однако городок стал удобным местом, где путник всегда мог выбрать какой-нибудь сельский домик для пристанища на ночь. Береговая дорога весело бежит вверх по низкой гряде скал, с них Гарриет могла увидеть длинную желтую полоску пляжа, разрезаемого тут и там одинокими разбросанными скалами, которые, сверкая на солнце, одна за другой вырастали из неохотно отступающего морского прилива.

Высоко над головой в необъятной синеве куполообразно возвышалось небо, тут и там покрывающееся рябью от бесформенных белых облаков, больших и туманных. Ветер мягко дул с запада, хотя синоптики могли бы предсказать склонность к похолоданию. Дорога, узкая и скверная, была почти пустынна; все интенсивное движение идет по широченной главной магистрали, которая горделиво проходит внутри страны из города в город, презирая изгибы берега с его разбросанными деревушками. То тут, то там мимо Гарриэт проходили погонщик скота со своим псом — человек и животное; одинаково равнодушные и поглощенные своими мыслями; там и сям — лошади, поднимали недоверчивые глаза, чтобы проводить Гарриэт взглядом; там и сям — стадо жующих коров, трущихся о каменные стены утесов, встречали ее тяжелыми вздохами. Изредка морской горизонт разрезал парус рыбацкой лодки. Если не считать случайного торгового фургона, ветхого «Морриса» или появляющихся вдали прерывистых клубов паровозного дыма с железной дороги, ландшафт был таким же сельским и уединенным, как двести лет назад.

Гарриэт — двадцативосьмилетняя темноволосая изящная девушка, с немного бледной от рождения кожей, но сейчас загорелой на солнце и ветру приятным бисквитным цветом, уверенно продвигалась вперед с легким рюкзачком на плечах, который почти не стеснял ее. Людей подобной благоприятной комплекции не тревожили мошкара и солнечные ожоги, хотя Гарриэт была не так стара, чтобы не беспокоиться о своей наружности, однако достаточно опытна, чтобы предпочесть удобства всепоглощающей заботе о своей внешности. Поэтому ее багаж не был обременен кремами для кожи, жидкостями от насекомых, шелковыми платьями, портативными электрическими утюжками или другими предметами столь излюбленными в «Хайкерс Колумн»[2]. Она была одета просто — в короткую юбку и тонкий свитер, и несла с собой, кроме того, смену белья и особую запасную обувь, а также карманное издание «Тристрама Шенди»[3], миниатюрную фотокамеру, маленькую аптечку и сэндвичи.

Было четверть первого, когда вопрос о ленче начал настойчиво занимать ее мысли. Она прошла примерно восемь миль пути к Уилверкомбу, легко преодолевая трудности и сделав крюк, чтобы внимательно осмотреть некие римские развалины, объявленные в путеводителе «представляющими значительный интерес». Одновременно почувствовав и усталость и голод, она осматривалась вокруг в поисках подходящего места для завтрака.

Сейчас волны почти доходили до нее, и влажный пляж переливался золотым и серебряным цветом в лучах ленивого полуденного солнца. «Очень мило, — подумала она, спускаясь к берегу, — можно даже и искупаться», — хотя она и не была слишком уверена в этом, так как не знала берега и местных течений. «Тем не менее неплохо бы взглянуть». Она перешагнула низкий парапет, отделяющий дорогу со стороны моря, и начала искать тропинку вниз. Между камнями короткими пучками росла скабиоза и морская гвоздика; они легко привели Гарриэт к берегу моря. Она очутилась в небольшой бухточке, укрывшейся от ветра под выступающей скалой и несколькими удобными валунами, на которых можно было сидеть. Выбрав место поуютнее, она вытащила сэндвич и «Тристрама Шенди» и обосновалась.

Нет сильнее соблазна, чем вздремнуть после завтрака на морском берегу под солнышком; это — не темпы «Тристрама Шенди», такие быстрые, чтобы сохранить способность к деятельности при высокой нагрузке. Гарриэт обнаружила, что книга выскальзывает из ее пальцев. Дважды она резко подхватывала ее, на третий раз она ускользнула от нее навсегда. Голова девушка неловко склонилась. Она задремала в неудобной позе.

Гарриэт внезапно проснулась оттого, что, как ей показалось, почти рядом с ее ухом раздался крик или плач. Когда она села прямо, щурясь, низко над ее головой с пронзительным криком пролетела чайка, нависая над забытым куском сэндвича. Гарриэт встрепенулась и виновато взглянула на наручные часы. Два часа. Удовлетворенно осознав, что она не проспала очень долго, девушка поднялась на ноги и стряхнула крошки со своей юбки. Даже сейчас она не чувствовала себя достаточно бодрой; чтобы успеть к вечеру до Уилверкомба, времени у нее было предостаточно. Она взглянула на море, вниз, где вытягивались длинная полоса гальки и девственная лента блестящего песка, спускающегося к краю воды.

В этом нетронутом песке было нечто такое, что пробуждает в писателе детективных романов все самые худшие инстинкты. Он чувствует непреодолимое желание пойти и изучить все следы ног вокруг. Профессиональный мозг может простить себе это, ибо песок заключает в себе огромные возможности и для наблюдения и эксперимента. Гарриэт была не чужда подобного Побуждения. Она решила пройтись по искушающей песчаной полоске. Собрав свои нехитрые пожитки, она пустилась в путь через рыхлую гальку, заметив, как часто замечала и раньше, что следы от ее ног оставляли неглубокие отметки на сухом участке, который был выше уровня воды.

Вскоре небольшая полоска разбитых ракушек и наполовину высохших морских водорослей показали Гарриэт, куда доходил прилив.

— Интересно, — проговорила она сама себе, — удастся ли мне определить что-нибудь, если судить по состоянию приливов и отливов. Посмотрим. Во время отлива вода не понижается так быстро, как она повышается во время прилива. Следовательно, если это так, тут должно быть два уровня водорослей — один совершенно сухой и дальний, показывающий отлив, и влажный — он внизу, — который показывает сегодняшний наивысший уровень волн. — Она осмотрелась вокруг. — Нет, только один след от волн. Наверное, это потому, что я прибыла в самый разгар отлива, если это правильно. Все очень просто, мой дорогой Ватсон. Я оставила следы ниже отметки волн. И других следов нигде нет, поскольку я, должно быть, единственный человек, который удостоил своим посещением этот пляж после последнего прилива, который был примерно… а! да… вот здесь-то и трудность. Мне известно, что между одним приливом и следующим должно пройти примерно двенадцать часов, однако, хорошо ли я разбираюсь в том, как прибывает и убывает море? Тем не менее я знаю, что оно начало убывать после того, как я пришла, а сейчас выглядит так, словно это было давно. Здесь никого не было за последние пять часов, я, ведь, не могла пробыть здесь дольше. Сейчас я оставляю довольно отчетливые следы, песок, естественно, влажнее. Посмотрю-ка, как это выглядит, когда я бегу.

Она сделала несколько пробежек, отмечая довольно большую глубину, от кончиков носков ее туфель, и маленькие струйки песка, которые отбрасывались в стороны при каждом ее шаге. Эти взрывы энергии привели ее обратно к скале и к очень большой бухте, единственной примечательностью которой являлась скала странной формы, стоящая внизу у кромки моря. Скала была треугольная, отстояла от воды примерно на десять футов и завершалась грудой черных водорослей.

Одинокая скала всегда привлекает. Здравомыслящие люди чувствуют непреодолимое желание взобраться и расположиться на ней. Гарриэт сделала это без какого-то ни было мысленного аргумента, и в то время, пока залезала на скалу, старалась логически размышлять.

«Заливается ли водой эта скала во время прилива? Да, разумеется, иначе на ее вершине не было бы водорослей. Кроме того, это подтверждает откос берега. Мне бы хотелось заключить пари о расстояниях и углах, однако, я сказала бы, что ее должно заливать довольно сильно. Как странно, что водоросли у нее только на вершине. Можно ожидать их у подножия, но склоны скалы ближе к воде выглядят совершенно голыми снизу. Я думала, что ЭТО — водоросли. Очень необычные. Они смотрятся чуть ли не как лежащий человек; но очень возможно, что так выглядят и водоросли… хорошо… так что же там на самом деле?»

Слегка волнуясь от любопытства, Гарриэт пристально смотрела на вершину скалы и продолжала громко говорить, обращаясь к самой себе, хотя эта привычка, скорее, раздражала ее.

— Меня смущает, а не человек ли там лежит? Что за глупое место он выбрал? Он же должен чувствовать себя как лепешка на раскаленной сковородке! Я могла бы это понять, если бы он был фанатиком солнечных ванн, но мне кажется, что он надел на себя всю свою одежду. На нем темный костюм. Человек очень спокоен. Он, вероятно, лежит и спит. Если прибудет волна и притом быстро, то его отрежет от людей как в идиотских журнальных историях. Ладно, я не собираюсь спасать его. Ему придется вытащить стельки из ботинок и грести с их помощью, и все тут. Еще уйма времени.

Она колебалась, спускаться ли со скалы. Ей не хотелось будить спящего и проводить время за разговором. Не потому, что он мог оказаться каким-нибудь совершенно безвредным туристом, а потому, что он непременно окажется кем-нибудь абсолютно неинтересным. Тем не менее, она продолжала размышлять и практическим путем пришла к еще нескольким выводам.

— Он, наверное, турист. Местные жители вряд ли проводят свою сиесту на скалах. Они уединяются дома и закрывают все окна. И он не может быть рыбаком или кем-нибудь подобным: те не тратят время, подремывая. Так делает только команда чернокостюмщиков. Пусть он называется торговцем или банковским клерком. Но ведь они обычно проводят выходные вместе со своей семьей. Это — пташка из отряда одиночек. Школьный учитель? Нет. Школьные учителя не сбегают со службы до конца июля. А что если он — студент колледжа? Как раз конец семестра. Очевидно, этот джентльмен неопределенного рода занятий. Возможно, он турист, как и я, правда его костюм не подходит для путешествий. — Сейчас она поднялась повыше и смогла совершенно отчетливо разглядеть, что на лежавшем темно-синий костюм. — Ладно, я не могу определить его род занятий, но не сомневаюсь, что д-р Торндайк смог бы сделать это сразу. О, конечно! Какая же я дура! Он, должно быть, человек от литературы или нечто вроде этого. Они проводят время в мечтаниях и не позволяют своим домашним их беспокоить.

Сейчас Гарриэт находилась в пределах нескольких ярдов от того места, где он лежал, и пристально всматривалась в спящего. Он некрасивой кучей лежал на самом краю скалы, обращенном к морю, его ноги были подняты, демонстрируя бледные розовато-лиловые носки. Его голова, вжатая в плечи, была невидима между ними.

— Что за способ спать! — воскликнула Гарриэт. — Больше похоже на кошку, чем на человеческое существо. Это — неестественно. Его голова едва ли не свисает с краю. Этого достаточно, чтобы заработать апоплексический удар. Сейчас, если мне «повезет» и он окажется трупом и мне придется сообщить о нем, то мое имя попадет в газеты. Это было бы нечто вроде рекламы. «Популярная писательница детективных романов находит загадочный труп на Одиноком Берегу». Но такие вещи с авторами не случаются. Трупы всегда находит какой-нибудь мирный рабочий или ночной сторож…

Скала возвышалась, словно гигантский клинообразный кусок торта; ее нижнюю часть скрывали водоросли, а поверхность плавно опускалась туда, где ее конусовидный острый край входил в песок. Гарриэт взбиралась на ее гладкую сухую поверхность до тех пор, пока не оказалась почти наравне с мужчиной. Он не шевелился вообще. Что-то побудило Гарриэт обратиться к нему.

— Эй! — требовательно сказала она. Ни движения, ни ответа.

«Едва ли я разбудила его, — подумала Гарриэт. — Не думаю, что я кричала достаточно громко». — Эй!

«Может быть, у него припадок или он в обмороке, — сказала она себе. — Или солнечный удар. Это вполне вероятно. Такая жара…» — Она прищурившись посмотрела вверх на медное небо, затем нагнулась и положила руку на поверхность скалы. Она чуть не обожглась. Гарриэт крикнула снова, а затем, наклонившись над мужчиной, дотронулась до его плеча.

— С вами все в порядке?

Тот ничего не ответил, и она потянула его за плечо. Оно слегка переместилось — мертвым грузом. Гарриэт нагнулась и осторожно приподняла его голову.

Гарриэт «повезло».

ТРУП. Не та разновидность трупов, в которых можно было сомневаться, нет. Мистер Сэмюэль Вир из Лионской коллегии адвокатов, которому «горло перерезали от уха до уха», был не ахти какой очевидный труп. Здесь же голова не оторвалась в руках Гарриэт единственно потому, что остался цел позвоночник; были перерезаны гортань и крупные сосуды шеи до кости, и страшный ручей, яркий, красный и сверкающий струился по поверхности скалы и стекал вниз в маленькую ложбинку.

Гарриэт положила голову обратно и ощутила внезапную тошноту. Она достаточно часто описывала подобные трупы, но встретить такое наяву — было совсем другое. Она не представляла, как могла выглядеть бойня, на которой перерезали эти сосуды, и не предполагала, что от крови к ее ноздрям будет доноситься, под жгучим солнцем, такой омерзительный запах. Ее руки были красные и мокрые. Она взглянула вниз на свою юбку. Слава Богу, этого она избежала. Машинально Гарриэт спустилась со скалы и подошла к морю. Там она снова и снова мыла пальцы и с нелепой тщательностью вытерла их носовым платком. Ей не нравился вид красной струйки, стекающей вниз со скалы в чистую воду. Гарриэт отошла и довольно поспешно уселась на рыхлой гальке.

— Мертвое тело, — произнесла она вслух, обращаясь к солнцу и чайкам. — Мертвое тело. До чего кстати! — и она нервно рассмеялась.

— Великое дело, — после паузы Гарриэт обнаружила, что снова говорит. — Великое дело — сохранять хладнокровие. И сохранять голову, девочка моя. Что бы в подобном случае сделал бы лорд Питер Уимси? Или, разумеется, Роберт Темплтон?

Роберт Темплтон был главным действующим лицом ее романов, который усердно занимался расследованием между обложками обеих ее книг. Она прогнала из мыслей образ лорда Питера Уимси и сосредоточилась на Роберте Темплтоне. Последний был джентльменом экстраординарного научного склада ума, сочетавшегося с почти неправдоподобным мышечным развитием. У него были руки как у орангутанга и безобразное, но очень привлекательное лицо. Она вызвала в воображении его призрак, и прежде всего его костюм с довольно кричащими брюками-гольф, в которые она привыкла облачать его, и начала мысленно совещаться с ним.

Она чувствовала, что Роберт Темплтон немедленно задал бы себе вопрос: «Это убийство или самоубийство?» И он, решила девушка, немедленно бы отбросил мысль о несчастном случае. Несчастные случаи такого сорта не бывают. Роберт Темплтон тщательно изучил бы труп и произнес бы…

Действительно, так: Роберт Темплтон изучил бы труп. Он был известен своим хладнокровием, когда изучал трупы самого отвратительного вида. Трупы, превратившиеся в бесформенное желе от падения с аэропланов; трупы, обуглившиеся и ставшие «неопознанными комками» вследствие пожара; трупы, которые переехал тяжелый грузовик и нуждающиеся в том, чтобы их отскребали от асфальта при помощи лопаты… — Роберт Темплтон привык изучать их всех, и при этом его волосы не вставили дыбом. Гарриэт чувствовала, что она явно недооценивала величественную невозмутимость ее литературного детища.

Разумеется, любой ординарный человек, коим не являлся Роберт Темплтон, оставил бы труп в одиночестве и побежал бы за полицейским. Но здесь поблизости не было полицейского. Здесь не было ни мужчины, ни женщины; ни ребенка в поле зрения; только маленькая рыбацкая лодка виднелась в море вдали на некотором расстоянии. Гарриэт наугад махнула в ее направлении, но ее обитатели либо не увидели, либо предположили, что она Просто делает некоего рода гимнастику. А может быть, парус Закрыл им берег, и они изменили свой курс по ветру, двигаясь к кораблю, лежащему в мертвом дрейфе. Гарриэт закричала, но ее голос затерялся в жалобном плаче чаек.

Когда она стояла, безнадежно призывая на помощь, то вдруг почувствовала влажное прикосновение к ногам. Несомненно, начинался прилив, и вода быстро прибывала. Внезапно это обстоятельство отложилось у нее в голове, и, казалось, окончательно прояснило ее рассудок.

Она прикинула, что находится по меньшей мере в восьми милях от Уилверкомба, который являлся ближайшим населенным пунктом. По дороге могли быть какие-нибудь разбросанные тут и там немногочисленные дома, но они наверняка принадлежали рыбакам и, десять к одному, сейчас она никого не застала бы дома, кроме женщин и детей, которые оказались бы бесполезными в таких непредвиденных обстоятельствах. Пока Гарриэт отыскивала бы мужчин и вела их к берегу, вполне вероятно, что море покрыло бы труп. Самоубийство это или убийство, чрезвычайно важно, чтобы тело исследовали прежде, чем оно пропитается водой или его смоет. Она собралась с духом и подошла к мертвецу.

Это был молодой мужчина, одетый в аккуратный костюм из темно-синей саржи, в очень элегантные узкие коричневые ботинки розовато-лиловые носки и галстук, который тоже был розовато-лиловым, прежде чем страшно испачкаться кровью. Шляпа из мягкого серого фетра упала… нет, она была снята и лежала на скале. Гарриэт подняла ее и заглянула внутрь, на подкладку, но не увидела ничего, кроме марки изготовителя. Она знала ее, как широко известную, и в лучшем смысле знаменитую фирму изготовителей шляп.

Голова, которую она украшала, была покрыта густыми и немного длинноватыми, аккуратно подстриженными темными вьющимися волосами, тщательно причесанными и пахнущими бриллиантином. Цвет лица, подумала Гарриэт, скорее можно считать естественно белым, и без признаков загара. Неподвижные глаза, открытые в неприветливо-изумленном пристальном взгляде, были голубыми. Рот раскрылся, показывая два ряда тщательно ухоженных и очень белых зубов. В этих безупречных рядах не имелось изъянов, но Гарриэт заметила, что один из ранних коренных зубов имел коронку. Она попыталась вычислить точный возраст мужчины. Это было трудно, поскольку он носил короткую темную аккуратно подрезанную остроконечную бородку. От этого он выглядел старше, кроме того, бородка делала его похожим на иностранца, но Гарриэт показалось, что покойный, несмотря на это, очень молод. Что-то незрелое в линиях его носа и рта говорило, что ему было не больше двадцати.

От лица Гарриэт перешла к рукам, и тут она снова удивилась. Роберт Темплтон или не Роберт Темплтон, она считала само собой разумеющимся, что этот элегантно одетый молодой человек явился в это нелепое уединенное место, чтобы покончить жизнь самоубийством. Он лежал скрючившись, одна рука под телом, и перчатки на них были очень испачканы. Гарриэт начала стягивать одну, поборов невольное чувство отвращения. Она заметила, что перчатка была свободная, из замши хорошего качества и соответствовала остальному костюму.

Но — самоубийство в перчатках? Почему она была так уверена, что это — самоубийство? Но она чувствовала, что права.

Ну конечно! Если это не самоубийство, то куда исчез убийца? Она понимала, что он не шел по пляжу от Лесстон Хо, так как она вспомнила о пустой гладкой полоске песка. Имелась только ее собственная линия следов, ведущих через гальку. В направлении Уилверкомба песок был тоже нетронутым, если не считать одиночного следа ног — по-видимому, покойного.

Мужчина, в таком случае, в одиночестве спускался к пляжу. Пока его убийца не подошел с моря, он был один, когда умер. Сколько времени он уже мертв? Совсем недавно был прилив, а на песке не осталось следов судна. И, конечно, оно не поднималось в сторону моря, будучи обращенным к скале. Сколько времени прошло с тех пор, как глубина воды стала достаточной, чтобы лодка смогла появиться вблизи трупа?

Гарриэт страстно желала знать больше о сроках приливов и отливов. Если бы здесь случайно оказался Роберт Темплтон в зените своей блистательной карьеры, чтобы расследовать загадку моря, Гарриэт пришлось бы рассматривать все с его позиции. Педантично относясь к своей работе, она всегда избегала проблем моря-и-берега, в которых не разбиралась. Несомненно, совершенному, образцовому Роберту Темплтону было известно об этом все, но это знание скрывалось в пределах его призрачного идеального мозга. Ладно, сколько же времени был мертв этот человек в данном случае?

Это тоже было бы известно Роберту Темплтону, ибо среди других предметов он закончил курс медицинских наук и никогда не выходил без термометра и другой соответствующей аппаратуры для определения, свежий ли труп или нет. Но у Гарриэт не имелось термометра, а если бы он у нее и был, она не знала, как им воспользоваться для получения нужного результата. Роберт Темплтон привык беззаботно изрекать: «Судя по состоянию оцепенения и температуре трупа, я определил бы, что смерть наступила тогда-то и тогда-то», и он не учитывал бы такие незначительные детали, как сколько градусов по Фаренгейту, показывает аппарат. Что касается оцепенения, разумеется, не наблюдалось и следов его присутствия, как и следовало ожидать, так как оцепенение, а Гарриэт об этом немного знала, обычно не наступает от 4 — 10 часов после смерти. На синем костюме и коричневых ботинках не имелось следов влаги от морской воды, а шляпа все еще лежала на скале. Однако четырьмя сами раньше вода должна была покрыть скалу и следы ног. Трагедия, наверно, произошла намного раньше, чем это. Гарриэт положила на труп руку. Он казался совсем теплым. Но любая вещь была бы теплой в такой жаркий день. Затылок и макушка покойного были почти такими же горячими, как поверхность скалы. Под ней, в тени, ощущалась прохлада, но не более, чем в руках Гарриэт после того, как она окунула их в морскую воду.

Да, здесь отсутствовал единственный критерий, к которому она могла обратиться. Оружие. Нет оружия, нет самоубийства — это было правилом мидян и персов. В руках у Гарриэт не было и намека на что-либо связывающее обстоятельства «мертвой хваткой», что так часто сохраняет улику на радость детективам. Мужчина резко упал вперед — одна рука находилась между его телом и скалой, другая, правая — свисала с края скалы прямо под лицом трупа и по ней стекал вниз, испещряя воду, ручеек крови. Если и было оружие, то оно должно находиться здесь. Сняв с себя туфли и чулки и завернув рукава до локтей, Гарриэт осторожно ощупывала воду, которая у основания скалы была глубиной примерно в 18 дюймов. Она продвигалась осторожно, боясь наступить на острие ножа, и хорошо, что так делала, потому что вскоре ее рука неожиданно натолкнулась на что-то тяжелое и острое. Ценою незначительного пореза пальца Гарриэт извлекла из воды открытую беспощадную опасную бритву, уже успевшую частично погрузиться в песок.

Оружие найдено: самоубийство в конце концов, похоже, объяснялось. Гарриэт стояла с бритвой в руке, интересуясь, оставила ли она отпечатки пальцев на ее влажной поверхности. Разумеется, самоубийство, и никаких следов не могло остаться, поскольку он был в перчатках. Но к чему такая предосторожность? Разумнее надеть перчатки, когда совершаешь убийство, а не кончаешь с собой. Гарриэт отодвинула эту проблему до будущего рассмотрения и завернула бритву в носовой платок.

Прилив неумолимо наступал. Что еще она могла сделать? Должна ли обыскать его карманы? У нее не было силы Роберта Темплтона, чтобы волочить труп от воды. По-настоящему это дело полиции уносить трупы, но вполне могли быть документы, которые вода сделает неразборчивыми. Гарриэт осторожно ощупала карманы пиджака, но мертвец, очевидно, придавал слишком большое значение силуэту своей одежды, чтобы носить в ней много вещей. Гарриэт обнаружила только шелковый носовой платок с меткой прачечной, и тонкий золотой портсигар в правом кармане; другой же карман был пуст. Вверху нагрудного кармана находился розовато-лиловый шелковый платок, очевидно, скорее для украшения, чем для употребления; карман на бедре был пуст. Гарриэт не могла достать содержимое брючных карманов без того, чтобы не приподнимать труп, чего по многим причинам ей не хотелось делать. Внутренний нагрудный карман, разумеется, предназначался для документов, но Гарриэт почувствовала глубокое отвращение при одной мысли осматривать его. Это чувство появилось, когда ока вспомнила про поток крови из горла. Гарриэт простила себя, подумав, что любые документы в ЭТОМ кармане наверняка уже стали неразборчивыми. Трусливое извинение, возможно, но так оно и было. Она не могла заставить себя прикоснуться к карману.

Она завладела носовым платком и портсигаром и еще раз осмотрелась. Море и песок были, как всегда, пустынны. Солнце по-прежнему светило ярко, но на морском горизонте начинали скапливаться облака. Ветер подул на юго-запад и с каждым моментом усиливался. Это выглядело красиво, хотя прелесть дня уже не существовала для Гарриэт.

Она по-прежнему смотрела на следы мертвого мужчины, пока наступающая вода их еще не уничтожила. Вдруг Гарриэт внезапно вспомнила, что у нее есть фотокамера. Она была маленькой, но включала в себя приспособление для фокусирования объектов на расстоянии шести футов от объектива. Гарриэт извлекла камеру из рюкзачка и сделала по три снимка скалы и трупа с различных точек. — Голова мертвеца по-прежнему лежала так, как и раньше, когда Гарриэт сдвинула ее с места — немного сместившись в сторону. Гарриэт старалась по возможности сделать такой снимок, чтобы сохранить черты лица. Она израсходовала на это пленку, установив камеру на шестифутовую отметку. Сейчас у нее в камере оставалось пленки всего на четыре кадра. На первом она запечатлела основной вид берега и труп на переднем плане; она проделывала это потихоньку отступая от скалы, чтобы результат был лучше. На втором она сделала крупный план линии следов; вытягивающихся от скалы через песок в направлении к Уилверкомбу. На третьем она сняла крупным планом один из следов ноги, установив камеру на шестифутовой отметке и держа ее на вытянутой руке над головой и направив объектив вниз, это было лучшее, что она могла сделать.

Гарриэт посмотрела на часы. Все это заняло примерно двадцать г минут с того времени, как она впервые увидела труп. Она подумала, что было бы лучше потратить время на то, чтобы удостовериться, принадлежат ли следы ног покойнику. Она сняла один ботинок с ноги трупа и, когда это делала, то увидела, что, хотя подошва и оставила следы на песке, но на ней не было следов морской воды на коже с передней стороны. Вставив ботинок в один из следов, она заметила, что ботинок и след совершенно совпадают. Она не стала заботиться о том, чтобы вернуть ботинок на место, и захватила его с собой, когда достигла гальки, чтобы взглянуть на скалу со стороны берега.

День, несомненно, был облачным, и поднимался ветер. Выглянув из-за скалы, Гарриэт увидела в море множество небольших водоворотов и вихрей, которые время от времени яростными струйками взбивали на поверхности воды пену, и бледные желтые полоски отражались в густых облаках, собирающихся далеко в море. Рыбацкая лодка почти не виднелась, она заходила к Уилверкомбу.

Не будучи совершенно уверенной в том, правильно или ошибочно она поступила, Гарриэт собрала свои пожитки, а также ботинок, шляпу, бритву, портсигар и носовой платок покойника, и начала карабкаться на утес с передней стороны. Все происходило вскоре после половины третьего дня.

Глава 2

Свидетельствует дорога

Четверг. 18 июня

Дорога, когда Гарриэт достигла ее, выглядела такой же пустынной, как и прежде. Она свернула по направлению к Уилверкомбу и пошла уверенным ровным шагом. Инстинктивно ей хотелось бежать, но она знала, что ничего не добьется, только попусту утомится. Приблизительно через милю пути она обрадовалась, увидев девушку лет семнадцати, погонявшую двух коров. Гарриэт остановила девушку и спросила дорогу до ближайшего жилья.

Та вытаращила на нее глаза. Гарриэт повторила свой вопрос.

Ответ пришел на таком сильном диалекте западной части страны, что Гарриэт смогла извлечь из него немного, но, наконец поняла, «Уилл Коффин» выше к Бреннертону, это было ближайшее жилье, и до него можно было добраться, следуя по извилистой дорожке направо.

— Далеко отсюда? — спросила Гарриэт.

Девушка ответила, что это — добрый отрезок пути, и намеревалась передать его в ярдах и милях.

— Ладно, попытаюсь найти, — произнесла Гарриэт. — И если вы встретите кого-нибудь по дороге, скажите им, что на пляже, примерно в миле отсюда находится мертвый мужчина, и что надо сообщить в полицию.

Девушка тупо уставилась на Гарриэт. Та повторила поручение и добавила:

— Вы поняли?

— Да, мисс, — ответила девушка таким тоном, который совершенно ясно дает понять, что слушатель ничего не понял.

Гарриэт поспешила прочь к тропинке, когда она оглянулась, то увидела, что девушка все еще изумленно смотрит ей вслед.

«Уилл Коффин» оказался маленьким фермерским домиком, Гарриэт добралась до него за двадцать минут, и когда она подошла к дому, он показался ей пустым. Она безрезультатно постучала в дверь; затем рывком открыла ее и крикнула — по-прежнему безрезультатно; потом подошла к домику сзади.

После того как она прокричала еще несколько раз, из строения во дворе появилась женщина в переднике и остановилась, пристально глядя на Гарриэт.

— Есть поблизости кто-нибудь из мужчин? — спросила девушка.

Женщина ответила, что все мужчины ушли в поле косить сено. Гарриэт объяснила, что на берегу лежит мертвый мужчина и надо проинформировать полицию.

— Это должно быть ужасно! — воскликнула женщина. — А не Джой Смит ли это? Сегодня утром он вышел на своей лодке, а там неподалеку скалы очень опасны. Мы называем их Клыки.

— Нет, — сказала Гарриэт, — это не рыбак. Он выглядит как кто-то из города. И он не утонул. У него перерезано горло.

— Перерезано горло! — проговорила женщина с чувством. — Ну, какое ужасное дело, ей-богу!

— Мне бы хотелось дать об этом знать в полицию, прежде чем начнется прилив и волны смоют труп, — сказала Гарриэт.

— Полицию? — женщина задумалась. — О да, — сказала она после продолжительных размышлений. — Полиция-то должна разобраться во всем.

Гарриэт спросила, не найдется ли кто-нибудь из мужчин, кого можно послать с сообщением. Женщина отрицательно покачала головой. Они косят сено, а погода, похоже, меняется. Она сомневалась, сможет ли кто-нибудь освободиться.

— Наверное, телефона у вас нет? — спросила Гарриэт.

У них телефона не было, но он имелся у м-ра Кари с Красной Фермы. Добраться до Красной Фермы — это еще вопрос, добавила женщина: вам надо бы вернуться на дорогу, дойти до следующего поворота, а после этого пройти еще милю или две.

А нельзя ли Гарриэт взять на время машину?

Женщина очень сожалела, но машины нет. Была одна, по крайней мере, но на ней уехала ее дочь на Хэзборский рынок и не вернется допоздна.

— В таком случае я попытаюсь добраться до Красной Фермы, — устало проговорила Гарриэт. — Если вы найдете кого-нибудь, кто может доставить сообщение, скажите ему, что на берегу рядом с Клыками находится мертвый мужчина, и что надо поставить в известность полицию.

— О, непременно передам, — бодро сказала женщина. — Ужасное дело, не правда ли? Полиция должна узнать об этом. А вы выглядите очень усталой, мисс; не хотите чашечку чаю?

Гарриэт отказалась от чая, сказав, что ей надо идти. Когда она проходила через калитку, женщина окликнула ее. Гарриэт в надежде обернулась.

— Это вы обнаружили его, мисс?

— Да, я.

— Он лежит там мертвый?

— Да.

— С перерезанным горлом?

— Да.

— Дорогая, дорогая… — проговорила женщина. — Ужасное дело, верно?

Вернувшись на главную дорогу, Гарриэт заколебалась. Она потратила огромное количество времени на эту экспедицию. Что лучше: снова свернуть в сторону в поисках Красной Фермы или держаться главной дороги, где имелось больше шансов встретить какого-нибудь прохожего? По-прежнему пребывая в нерешительности, Гарриэт достигла поворота. Неподалеку в огороде старик окучивал мотыгой репу. Гарриэт окликнула его:

— Это дорога к Красной Ферме?

Тот не обратил на нее внимания и продолжал окучивать репу.

— Он, должно быть, глухой, — проворчала Гарриэт и окликнула старика еще раз. Тот продолжал работать. Гарриэт осмотрелась и увидела калитку, ведущую в огород; когда старик остановился, чтобы выпрямить спину и поплевать на руки, Гарриэт попала в его поле зрения.

Она сделала ему знак рукой, и он медленно, прихрамывая, подошел к ограде, опираясь во время своего пути на мотыгу.

— Это дорога к Красной Ферме? — Гарриэт указала на тропинку вверх

— Нет, — ответил старик. — Его нет дома.

— У него есть телефон? — спросила Гарриэт.

— Его не будет до ночи, — ответил старик. — Он поехал на Хэзборский рынок.

— Телефон, — повторила Гарриэт. — У него есть телефон?

— О, да, — сказал старик, — вы найдете ее где-нибудь поблизости. — Пока Гарриэт пыталась понять, какое местоимение обычно применяется в этом графстве для обозначения телефона, старик окончательно разрушил ее надежды, добавив: — У нее опять плохо с ногой.

— Как далеко до Красной Фермы? — в отчаянии прокричала Гарриэт.

— Меня не удивило бы, если бы этого не случилось, — проговорил старик, опираясь на мотыгу. — Я уверял ее вечером в субботу, а она так не считала…

Гарриэт, склонившись над оградой, приблизила рот на расстояние дюйма от его уха.

— Как далеко Красная Ферма?! — заорала она.

— Не нужно кричать, — произнес старик. — Я не глухой. Михаэлмесу восемьдесят два, и он сохранил все свои физические способности, слава Богу.

— Как далеко… — начала Гарриэт.

— Я же говорю, верно? Полторы мили по тропинке, но если пойдете кратчайшим путем, срезав через поле, где старый бык…

Внезапно внизу дороги на огромной скорости появился автомобиль и исчез вдали.

— О черт возьми! — пробормотала Гарриэт. — Мне надо остановить машину, если я не хочу зря тратить время на этого старого идиота.

— Вы совершенно правы, мисс, — согласился старый папаша Уильям, выговаривая последнее слово с обычной для глухих твердостью. — Сумасшедшие, скажу я вам. Нет смысла мчаться на такой скорости. Молодой муж моей племянницы…

Быстро промелькнувшая машина была решающим фактором для Гарриэт. Гораздо лучше придерживаться дороги. Стоит ей затеряться на второстепенных дорогах, рассчитывая разыскать неуловимую ферму с гипотетическим телефоном, она может так проблуждать до ужина. Гарриэт снова тронулась в путь, внезапно оборвав рассказ папаши Уильяма на середине и проделала еще полмили по пыльной дороге, так никого и не встретив. «Странно, — думала она. — В течение утра она видела несколько человек и сравнительно много фургонов торговцев. Что же случилось со всеми ними?» Роберт Темплтон (или, даже возможно, лорд Питер Уимси, который был воспитан в деревне), смогли бы найти ответ на эту загадку. В Хэзбери был рыночный день, а в Уилверкомбе и Лесстон-Хо рабочий день заканчивался рано, чтобы обитатели двух приморских местечек могли присутствовать на городской площади на празднике. Значит, вдоль береговой дороги движение было небольшим. И, следовательно, все местное движение в Хэзбери значительно удалено от моря. Все аборигены, как она вспомнила, заняты на сенокосе. И действительно, она обнаружила возле двух лошадей, груженных сеном, мужчину и юношу, однако на предложение Гарриэт оставить работу и лошадей, чтобы идти в полицию, они тупо уставились на нее. Сам фермер, естественно, был на Хэзборнском рынке. Гарриэт, в совершенном отчаянии оставила им сообщение и устало потащилась дальше.

Немного погодя она с трудом разглядела фигуру, которая пробудила у нее надежду: мужчину в шортах с рюкзаком за спиной — путешественник, как и она сама. Она властно окликнула его:

— Послушайте, вы можете мне сказать, где я могу найти кого-нибудь с машиной или телефоном? Это чрезвычайно важно.

И мужчина, нескладный человек с волосами песочного цвета, торчащими бровями и в толстых очках пристально посмотрел на нее с видом вежливой неосведомленности.

— Боюсь, что не смогу. Как видите, я сам нездешний.

— Ладно, а не могли бы вы… — начала Гарриэт и запнулась. В конце концов, что он мог сделать? Из-за глупого пережитка Викторианской эпохи она почему-то вообразила, что мужчина проявит энергию и находчивость, но в конце концов он был всего-навсего человеческим существом, с обычными ногами и Умственными способностями.

— Видите ли, — объяснила она, — вон там на пляже находится мертвый мужчина. — Она неопределенно указала себе за спину.

— Правда?! — воскликнул молодой человек. — Послушайте, это уж слишком, не так ли? Он ваш друг?

— Разумеется, нет, — резко возразила Гарриэт. — Я в глаза его не видала. Но полиция должна об этом знать.

— Полиция? О да, разумеется, полиция… Ну, вы найдете их в Уилверкомбе, знаете? Там есть полицейский участок.

— Знаю, — сказала Гарриэт, — но труп находится внизу около нижней точки отлива, и если мне не удастся достаточно быстро добраться до кого-нибудь, прилив может смыть его прочь. В сущности, вероятно, прилив уже начался. Великий Боже! Почти пять часов!

— Прилив? О да! Да, полагаю, это может быть. Если… — он засиял от новой мысли, — если он прибывает. Но ведь возможен и отлив, не так ли, знаете ли?..

— Может быть, но сейчас это не так, — зловещим голосом произнесла Гарриэт. — Он начинается с двух часов. Вы не обратили внимания?

— Ну нет, не могу сказать. Я — близорукий. И мне мало известно об этом. Видите ли, я живу в Лондоне. Боюсь, что действительно ничем не могу помочь. И кажется, здесь поблизости нет ни одного полицейского, так?

Он внимательно осмотрелся, как бы ожидая увидеть вблизи констебля на посту.

— Проходили ли вы за последнее время мимо какого-нибудь жилья? — спросила Гарриэт.

— Жилья? О, да… да, по-моему, я видел несколько коттеджей чуть позади. О да, я уверен. Вы там кого-нибудь найдете.

— В таком случае отправлюсь туда. И если вы кого-нибудь встретите, не забудьте передать им: мужчина на пляже — с перерезанным горлом.

— Горлом?

— Да, рядом со скалами под названием Клыки.

— Кто ему перерезал горло?

— Откуда я знаю? Я подумала, что возможно, он это сам сделал.

— О да, конечно… Да. Иначе это было бы убийство, не так ли?

— Ну да, конечно. МОЖЕТ быть убийством.

Турист нервно сжал свою палку.

— Не хотелось бы так думать, верно?

— Вы ничего не понимаете! — в отчаянии заговорила Гарриэт. — Если бы я была мужчиной, то быстро справилась с делом. Убийца может находиться где-то рядом, понимаете?

— Святые небеса! — проговорил молодой человек из Лондона. — Но это может быть страшно опасно!

— Возможно. Ну ладно, я спешу. Вы не забудете? Мужчина с перерезанным горлом возле Клыков.

— Клыки. О да, я запомню. Но, послушайте…

— Да?

— Вам не кажется, что будет лучше, если я пойду с вами. Защитить вас, знаете ли, ну, и тому подобное…

Гарриэт рассмеялась. Она была убеждена, что молодой человек не очень-то стремится идти к Клыкам.

— Как хотите, — безразлично произнесла она, идя вперед.

— Я мог бы показать вам коттеджи, — продолжал молодой человек.

— Превосходно, — сказала Гарриэт. — Пошли! Мы должны идти как можно быстрее.

За четверть часа они добрались до коттеджей — двух низких строений с соломенными крышами, стоящих на правой стороне дороги. Перед ними была посажена высокая живая изгородь, которая укрывала их от морских ветров и заодно отрезала от берега. Напротив, с другой стороны дороги, к краю моря изгибалась вниз огороженная стеной дорожка. Коттеджи разочаровали Гарриэт. Их обитателями оказались древняя старуха, две молоденькие женщины и несколько маленьких детей; все мужчины ушли на рыбную ловлю. Сегодня они вернутся поздно, они ожидают вечернего прилива. История Гарриэт была выслушана с преувеличенным интересом и энтузиазмом, и жены пообещали рассказать ее своим мужьям, когда те вернутся. Они также предложили Гарриэт восстановить силы чаем, от чего она на сей раз не отказалась. Она была уверена, что сейчас труп наверное уже покрылся волнами, а полчаса не играет здесь большой роли. Волнение утомило ее. Она выпила чай и поблагодарила хозяек.

Когда компаньоны продолжили свое путешествие, джентльмен из Лондона, которого звали Перкинс, выразил сильное недовольство по поводу мозоли на пятке. Гарриэт не обратила на это внимания. Обязательно вскоре кто-нибудь появится.

Единственное, что появилось на дороге, оказалось быстрым автомобилем-седаном, который нагнал их полумилей дальше. Надменный шофер, увидев двух запыленных голосующих бродяг, незамедлительно надавил тяжелой ногой на педаль и умчался.

— Гадкий лихач! — проговорил мистер Перкинс, останавливаясь, чтобы погладить мозоль на своей пятке.

— Шоферы седанов никогда не бывают любезными, — отозвалась Гарриэт. — Что нам нужно — это грузовик или семилетний «Форд», о, смотрите! Что это?

— Посреди дороги — шлагбаум, а за ним домик.

— На счастье, это — железнодорожный переезд! — в Гарриэт снова закипела отвага. — Там должен кто-нибудь быть!

Там были. Там находились двое — инвалид и маленькая девочка. Гарриэт нетерпеливо спросила, где она может воспользоваться машиной или телефоном.

— Вы все найдете прямо в городке, мисс, — ответил инвалид. — Конечно, это не то, что вы называете городом, но у мистера Херна, который держит бакалейную лавку, имеется телефон. А здесь полустанок Дарли, а до самого Дарли примерно десять минут ходу. Вы непременно там кого-нибудь найдете, мисс. Извините меня, мисс. Лиз! Шлагбаум!

Ребенок выбежал и открыл шлагбаум, чтобы пропустить маленького мальчика, управляющего огромной ломовой лошадью.

— Здесь проходит поезд? — спросила Гарриэт, когда шлагбаум снова закрылся.

— Не очень часто. Автомобильное движение по этой дороге небольшое. В основном мы закрываем шлагбаум от крупного рогатого скота. Его держат подальше от железнодорожного полотна, чтобы он туда случайно не забрел. В день здесь проходит довольно много поездов. Это ведь главная линия из Уилверкомба до Хэзбери. Разумеется, экспрессы тут не задерживаются, останавливаются только местные поезда, и дважды в сутки, кроме рыночных дней.

— Понятно, — сказала Гарриэт, удивляясь, зачем она спросила о поездах, и вдруг осознала — это из-за своего профессионального интереса к расписаниям; она инстинктивно проверяла пути и способы добраться до Клыков. Поезд, машина, лодка — на чем туда добирался погибший?

— Сколько времени?..

Нет, уже не имеет значения. Полиция может это выяснить. Она поблагодарила смотрителя, протиснулась через боковую калитку, и уверенно пошла вперед большими шагами вместе с прихрамывающим за ней мистером Перкинсом.

Дорога по-прежнему проходила рядом с берегом, но скалы мало-помалу спускались почти до уровня моря. Путники увидели группу деревьев, маленький проулок с живой изгородью, криво проходящий мимо развалин какого-то брошенного строения и ведущий к широкой зеленой лужайке, на которой стоял тент, рядом с песчаным пляжем, где совсем близко поднимался дым от туристского костра. Когда Гарриэт подошла к началу дорожки, оттуда показался мужчина с жестянкой бензина. Он был одет в старые фланелевые брюки и рубашку цвета хаки с закатанными до локтей рукавами. Его мягкая шляпа была довольно низко надвинута на глаза, вдобавок защищенные темными очками.

Гарриэт остановила его и спросила, есть ли здесь поблизости поселок.

— Это дальше, в нескольких минутах ходьбы, — ответил он коротко, но достаточно вежливо.

— Мне нужен телефон, — продолжала Гарриэт. — Сказали, что его можно найти в бакалейной лавке. Верно?

— О да. Это по другую сторону лужайки. Вы не ошибетесь. Здесь только одна бакалейная лавка.

— Благодарю вас. Да, кстати, наверное, в поселке нет полицейского?

Мужчина почти уже собрался уходить, однако повернулся и пристально посмотрел на нее, заслоняя глаза от ослепительного солнечного света. Гарриэт заметила красно-синюю татуировку в виде змеи на его предплечье и подумала, не моряк ли он.

— Нет, полицейский в Дарли не живет. Мы делимся констеблем с соседней деревушкой; по-моему, он время от времени приезжает сюда на велосипеде. Что, какое-нибудь правонарушение?

— На берегу произошел несчастный случай, — ответила Гарриэт. — Я обнаружила мертвого мужчину.

— Боже милостивый! Ну, вам лучше позвонить в Уилверкомб.

— Да, я позвоню, спасибо. Пойдемте, мистер Перкинс. О! Он исчез!

Гарриэт догнала своего спутника и довольно сильно рассердилась на него из-за явного желания отделаться от нее и от поручения.

— Не нужно останавливаться и разговаривать с каждым, — брюзгливо заныл Перкинс — Мне не нравится взгляд этого малого, к тому же сейчас мы достаточно близко от телефона. Видите ли, сегодня утром я здесь проходил.

— Я всего лишь хотела спросить, есть ли здесь полицейский, — миролюбивым тоном объяснила Гарриэт. Ей не хотелось спорить с мистером Перкинсом. Она думала о другом. Начали появляться дома — маленькие, крепкие строения, окруженные небольшими нарядными садиками. Дорога внезапно пошла через деревню, и Гарриэт с радостью заметила телеграфные столбы, множество домов, и, наконец, маленькую лужайку с кузницей на углу и ребятишек, играющих на траве в крикет. В центре лужайки рос старый вяз, окруженный скамьей, а на солнце грелся пожилой мужчина; на противоположной же стороне располагалась лавка, наверху которой на вывеске было написано: «Гео. Херн. Бакалея».

— Слава Богу! — проговорила Гарриэт.

Она почти бегом пересекла лужайку и вбежала в лавку, украшенную бутсами и сковородками и производившую впечатление, что в ней продается абсолютно все: от кислых леденцов до вельветовых брюк.

Из-за пирамиды консервных банок с учтивым выражением на лице появился совершенно лысый человек.

— Пожалуйста, могу я воспользоваться вашим телефоном?

— Разумеется, мисс. Какой номер?

— Мне нужен полицейский участок Уилверкомба.

— Полицейский участок? — бакалейщик выглядел озадаченно — он был почти поражен. — Мне придется поискать для вас номер в телефонном справочнике, — нерешительно проговорил он. — Вы не зайдете в гостиную, мисс… и сэр?

— Благодарю вас, — сказал Перкинс — Но на самом деле… я думаю… конечно, это дело… леди. Я хочу сказать… есть ли здесь какая-нибудь гостиница?.. наверное, мне лучше… так сказать… э… приятного вам вечера.

И он ненавязчиво улетучился из лавки. Гарриэт, которая уже забыла о его существовании, последовала за бакалейщиком в заднюю комнату и с нетерпением наблюдала, как тот надевал очки и сражался с телефонной книгой.

Глава 3

Свидетельствует отель

Четверг, 18 июня

Было половина шестого, когда бакалейщик объявил, что Гарриэт соединили. Принимая во внимание остановки Гарриэт по пути, она покрыла расстояние гораздо большее чем пять миль между Клыками и Уилверкомбом приблизительно за три часа. На самом деле она прошла шесть или больше миль, но сейчас ощущала, что потрясена количеством времени, потраченным впустую. Ладно, она сделала все от нее зависящее, однако пока судьба была против нее.

— Алло! — уверенно проговорила она.

— Алло! — ответил официальный голос.

— Это уилверкомбский полицейский участок?

— Говорите. Кто вы?

— Я звоню из лавки мистера Херна в Дарли. Мне нужно сообщить вам, что сегодня после полудня примерно в два часа дня я обнаружила мертвого мужчину, который лежит на пляже около Клыков.

— О! — произнес голос — Минуточку, пожалуйста. Итак, труп мужчины у Клыков, да?

— У него перерезано горло, — сказала Гарриэт.

— Перерезано горло, — повторил официальный голос — Да?

— Я также нашла бритву, — сказала Гарриэт.

— Бритву? — по тому как голос произнес это, Гарриэт он показался довольно приятным, о чем она и подумала.

— Кто говорит? — продолжал голос.

— Моя фамилия Вэйн, мисс Гарриэт Вэйн. Я путешествовала пешком и случайно обнаружила его. Не могли бы вы прислать кого-нибудь за мной или мне придется…

— Минуточку. Вас зовут Вэйн. В-Э-Й-Н, так… Вы говорите, что обнаружили его в два часа. Вы немного поздновато ставите нас в известность, не правда ли?

Гарриэт объяснила, что ей было трудно добраться до телефона.

— Понимаю, — произнес голос — Хорошо, мисс. Мы пришлем машину. Только вы оставайтесь там, где вы находитесь, пока мы не приедем. Вам придется отправиться с нами и показать нам труп.

— Боюсь, что сейчас никакого трупа уже нет, — сказала Гарриэт. — Видите ли, он находился очень близко к воде, на той большой скале… ну, вы знаете, и прилив…

— Посмотрим, мисс, — доверительно проговорил голос, как будто Морской Календарь подчиняется полицейскому уставу. — Машина прибудет через десять минут или что-то около этого.

В телефонной будке щелкнуло, и воцарилась тишина. Гарриэт положила трубку на место, и постояла несколько минут в нерешительности. Затем она снова подняла трубку.

— Соедините меня с Лудгейт, 60000, и как можно быстрее. Срочный звонок для прессы. Мне надо дозвониться в пределах пяти минут.

Телефонистка начала возражать.

— Послушайте! Это номер «Морнинг Пост». Звонок чрезвычайной важности.

— Ладно, — поколебавшись произнесла телефонистка. — Посмотрю, что можно сделать.

Гарриэт ожидала.

Прошло три минуты, четыре, пять, шесть. Затем телефон зазвонил. Гарриэт схватила трубку.

— «Морнинг Пост».

— Дайте мне отдел новостей, быстрее. Раздался гул, потом щелчок.

— «Морнинг Пост», редактор отдела новостей.

Гарриэт собралась с духом, чтобы втиснуть свой рассказ в как можно меньшее количество слов и поведать самое необходимое.

— Я звоню из Дарли близ Уилверкомба. Сегодня после полудня в два часа я обнаружила труп мужчины. Так… Вы готовы? Сегодня после полудня, на берегу, с перерезанным от уха до уха горлом. Труп обнаружила мисс Гарриэт Вэйн, популярный автор детективных романов… Да, да, верно. Гарриэт Вэйн, которая два года назад была замешана в деле об убийстве… Да… Мертвый мужчина выглядит примерно на двадцать лет… голубые глаза… короткая темная борода… одет в темно-синий пиджачный костюм, коричневые ботинки и замшевые с кожей перчатки… Около трупа найдена бритва… Вероятно, самоубийство… О, да, это может быть и убийством или, если хотите, это можно назвать загадочными обстоятельствами… Да… Мисс Вэйн, которая путешествует пешком, собирая материал своей будущей четвертой книги под названием «Тайна авторучки»; ей пришлось пройти несколько миль, прежде чем она получила помощь… Нет, полиция труп еще не видела… сейчас он, возможно, уже под водой, но полагаю, его достанут во время отлива… Я позвоню вам позже… Да… Что?.. О, говорит МИСС ВЭЙН… Да… Нет, я передаю это исключительно вам… Наверное, это будет вскоре повсюду, но я передаю вам свой материал эксклюзивно… конечно, при условии, что вы мне дадите хорошую рекламу. Да, разумеется… О, хорошо, думаю, я задержусь в Уилверкомбе… Не знаю, я позвоню вам, когда буду знать, где остановилась… Конечно… конечно… Всего доброго!

Как только Гарриэт закончила разговор, она услышала шум подъезжающей к двери машины, и вышла из маленькой лавки, чтобы натолкнуться на крупного мужчину в сером костюме, который с нетерпением начал:

— Я — инспектор Умпелти. Что произошло?

— О, инспектор! Как я рада вас видеть! Я уже начала думать, что никогда не увижу кого-нибудь здравомыслящего. У меня был вызов по междугородному, мистер Херн, не знаю, сколько это стоит, однако вот вам десять шиллингов. А на сдачу я позвоню в другой раз. Я сказала моим знакомым, что задержусь в Уилверкомбе на несколько дней, инспектор. Думаю, это правильно, не так ли?

Это было неискренне, но романисты и полицейские инспектора, когда дело касается рекламы, не всегда сходятся во взглядах.

— Правильно, мисс. Придется попросить вас задержаться ненадолго, пока мы это расследуем. Лучше запрыгивайте-ка в машину, и быстро поедем туда, где, как вы сказали, видели этот труп. Вот этот джентльмен — доктор Фенчерч. А это — сержант Сандерс.

Гарриэт тоже представилась.

— Не знаю, зачем вы привезли меня с собой, — удрученным голосом произнес полицейский врач. — Если этот человек в два часа дня находился там почти перед приливом, то мы мало что о нем узнаем до позднего вечера. Сейчас прилив почти в разгаре, и к тому же сильный ветер.

— В этом-то вся чертовщина, — согласился инспектор.

— Понимаю, — мрачно сказала Гарриэт, — но я сделала все, что в моих силах, — и она подробно рассказала обо всех деталях своей одиссеи, о своих действиях на скале и предъявив ботинок, портсигар, носовой платок и бритву.

— Ну хорошо, поехали, — произнес инспектор. — Похоже, вы проделали довольно значительную работу, мисс. Можно подумать, что вас учили этому. Фотографировать и тому подобное. Но все же, — добавил он строго, — если бы вы еще больше поторопились, вы были здесь раньше.

— Я не потратила на это много времени, — оправдывалась Гарриэт, — я ведь подумала, что труп смоет водой или еще что-нибудь, поэтому будет лучше, если запечатлеть все это.

— Очень правильно, мисс, но я бы не удивился, если бы вы сделали что-нибудь не так. Судя по всему, нарастает сильный ветер, а он задержит волны.

— Точно, юго-западный, — бросил полицейский, который вел машину. — Если так будет продолжаться, скала окажется на низком уровне воды, и если море будет спокойным, то будет легко подойти туда.

— Да, — откликнулся инспектор. — Но при сильном течении в бухте вы не сможете подойти к Клыкам, если, конечно, не захотите разбить лодке днище.

Действительно, когда они прибыли в Бухту Убийства, как ее мысленно окрестила Гарриэт, скалы видно не было, не говоря уже о трупе. Море тяжело накатывалось на песок. Маленькая полоска бурунов, которая указывала на скрытые под водой верхушки нижней части Клыков, уже исчезла. Ветер свежал все сильнее и сильнее, а солнечные лучи прорывались между сгущающихся облаков.

— Вот это место, верно, мисс? — спросил инспектор.

— О да, это оно, — уверенно ответила Гарриэт. Инспектор покачал головой.

— Сейчас над скалой семнадцать футов воды, — проговорит он. — Еще час будет полный прилив. Теперь мы ничего не сможем с этим поделать. Придется ждать отлива. Он произойдет в два часа или около того. Надо подумать, есть ли возможность тогда вытащить труп, но вы спросите, удастся ли это при такой бурной погоде. Конечно, есть шанс, что его где-нибудь прибьет к берегу. Сандерс, я посылаю вас в Бреннентон, попытайтесь найти кого-нибудь, чтобы он наблюдал за берегом вверху и внизу, а я вернусь в Уилверкомб и посмотрю, нельзя ли договориться о лодке. Вам придется поехать со мной, мисс, и сделать заявление.

— Пожалуйста, — довольно слабо проговорила Гарриэт. Инспектор повернулся и посмотрел на нее.

— Думаю, вы немного огорчены, мисс, — доброжелательно произнес он, — и я не удивляюсь. Не очень-то приятная штука для молодой леди иметь с этим дело. Для меня просто чудо — как вы справляетесь с этим. Да многие молодые леди просто бы сбежали, не говоря уже о том, чтобы забрать все эти ботинки и вещи…

— Ну, видите ли, — объяснила Гарриэт, — я знала, что мне надо делать. Как вам известно, я пишу детективные романы, — добавила она, чтобы произвести на инспектора впечатление — и чувствуя, что это — бесполезное занятие.

— Вот как, — сказал инспектор. — Осмелюсь сказать, не часто вам выпадает возможность применить ваши романы на практике, как вы, наверное, могли заметить. Как, вы сказали, ваше имя, мисс? Я не читаю много книг такого рода, если не считать, время от времени, романы Эдгара Уоллеса, но, разумеется, в любом случае, я должен знать ваше имя.

Гарриэт назвала свое имя и лондонский адрес. Инспектор вдруг стал очень внимательным.

— Кажется, я слышал это имя прежде, — заметил он.

— Да, — немного мрачно проговорила Гарриэт. — Надеюсь. Я, — она смущенно засмеялась, — пресловутая Гарриэт Вэйн, замешанная два года назад в деле об отравлении Филиппа Бойса.

— А, точно! — воскликнул инспектор. — Да. Тогда схватили парня, который это сделал, верно? Дело с мышьяком. Да, конечно. На судебном процессе было довольно много медицинских показаний, если я точно помню. Ловко сработано! Над этой историей еще потрудился лорд Питер Уимси, не так ли?

— Да, и весьма основательно, — согласилась Гарриэт.

— Он кажется умным джентльменом, — заметил инспектор. — О нем часто можно услышать, он занимается то одним, то другим.

— Да, — кивнула Гарриэт, — он весьма деятелен.

— Наверное, вы с ним неплохо знакомы? — продолжал инспектор с ненужным любопытством.

— О да, достаточно хорошо. Разумеется, — ей пришло в голову, что это прозвучало не очень любезно, потому что, несомненно, Уимси вытащил ее тогда из очень затруднительного положения, если не спас от позорной смерти; и она продолжила поспешно и высокопарно: — Я очень благодарна ему.

— Естественно, — сказал инспектор. Но не за то, конечно, что Скотланд-Ярд в конце концов поймал настоящего преступника. Тем не менее (чувствовалось, что местный патриотизм брал верх), у них не было преимущества в кое-каких методах, которые имеются у нас. Они не знают в Лондоне всех людей, как мы знаем здесь всех поблизости. Но они и не могли знать. Но сейчас, в деле, подобном нашему, здесь, десять к одному, что мы сумеем разузнать все о молодом человеке, как говорится, по линиям руки.

— Он может быть приезжим, — сказала Гарриэт.

— Весьма вероятно, — ответил инспектор, — но надеюсь, тем не менее, что найдется кто-нибудь, кто знает его. Здесь вы сойдете, Сандерс. Организуйте всю подмогу, какую только можно, и скажите мистеру Коффину, чтобы он довез вас до Уилверкомба, где вы и закончите. Так вот, мисс. Что вы скажете о том, как выглядит этот парень?

Гарриэт снова описала покойника.

— Борода, да? — спросил инспектор. — Похоже, иностранец, не так ли? Не могу точно определить его положение, но нет никакого сомнения, что его довольно легко можно будет проследить. Ну вот и полицейский участок, мисс. Если вы войдете прямо сейчас, суперинтендант хотел бы с вами увидеться.

Гарриэт послушно вошла внутрь и снова рассказала свою историю, на этот раз подробно, до минуты, суперинтенданту Глейшеру, который принял ее с преувеличенным интересом. Она передала из рук в руки различные предметы, взятые у покойника, ее сфотографировали, а после Гарриэт исчерпывающе допросили, как она провела день до и после обнаружения трупа.

— Кстати, — спросил суперинтендант, — этот молодой парень, которого вы встретили по дороге — куда он девался?

Гарриэт огляделась вокруг, словно ожидала обнаружить мистера Перкинса по-прежнему возле своего локтя.

— Понятия не имею. Я совершенно забыла о нем. Он, должно быть, сбежал, когда я вам звонила.

— Странно, — произнес Глейшер, сделав пометку впоследствии навести справки о мистере Перкинсе.

— Но он, вероятно, не мог ничего знать об этом, — сказала Гарриэт. — Он был ужасно удивлен и напуган. Поэтому и вернулся со мной.

— Придется нам проверить его, даже если речь идет просто о формальности, — произнес суперинтендант. Гарриэт собралась возразить, что это только трата времени, когда вдруг осознала, что по всей вероятности, это была и ее собственная мысль — «надлежало проверить». Она промолчала, и суперинтендант продолжал: — Ну, ладно, мисс Вэйн. Боюсь, нам придется попросить вас задержаться в пределах нашей досягаемости на несколько дней. Что вы думаете делать?

— О, я совсем не знаю. Наверное, мне лучше всего остановиться где-нибудь в Уилверкомбе. Вам не нужно бояться, что я сбегу. Я хочу быть в курсе этого дела.

Полицейский посмотрел на Гарриэт несколько неодобрительно. Каждый, конечно, был бы доволен находиться в центре внимания при столь ужасных обстоятельствах, но леди, несомненно, должна бы желать совсем другого. Тем не менее инспектор Умпелти просто дал скромный совет, что гостиница Клеггса, где не продастся спиртное, считается как и дешевой, так и достаточно удобной.

Гарриэт рассмеялась, внезапно вспомнив, что романист в долгу у газетных репортеров. «Мисс Гарриэт Вэйн, когда ее интервьюировал наш корреспондент в гостинице Клеггса, где не продается спиртное…» Этого нельзя допустить.

— Не люблю гостиниц, где не продается спиртное, — твердо заявила она. — Какой в городе лучший отель?

— «Респлендент» в общем-то, — ответил Глейшер.

— В таком случае вы найдете меня в «Респленденте», — сказала Гарриэт, поднимая свой пыльный рюкзак и готовясь к бою.

— Инспектор отвезет вас туда на машине, — сказал суперинтендант, слегка кивнув Умпелти.

— Очень любезно с его стороны, — забавляясь, отозвалась Гарриэт.

Через несколько минут машина сдала ее на хранение в один из тех чудовищных приморских дворцов, которые выглядят так, словно их проектировал немецкий изготовитель детских картонных игрушек. Его стеклянный подъезд был украшен оранжерейными растениями, а величественный купол его вестибюля поддерживался золочеными пилястрами, уходящими ввысь из синего плюшевого океана. Гарриэт небрежной походкой прошла через его обширное великолепие и потребовала большую комнату на первом этаже с односпальной кроватью, личной ванной и с видом на море.

— Боюсь, что все комнаты заняты, — произнес портье, бросив скучающий взгляд на рюкзачок и туфли Гарриэт.

— Конечно, нет, — сказала она. — Ведь только начало сезона. Попросите хозяина прийти на минуту и переговорить со мной. — Она с решительным выражением лица уселась в ближайшее мягкое кресло и, окликнув официанта, потребовала коктейль.

— Вы не присоединитесь ко мне, инспектор?

Инспектор поблагодарил ее, однако объяснил, что его положение обязывает быть благоразумным.

— Тогда в другой раз, — улыбаясь проговорила Гарриэт и бросила официанту на поднос фунтовую банкноту, которую с нарочито надменным видом извлекла из туго набитого бумажника.

Инспектор Умпелти слабо ухмыльнулся, когда увидел, как портье поманил официанта к себе. Потом он скромно вышел из-за конторки и произнес несколько слов. Немного позже к Гарриэт с подобострастной улыбкой приблизился помощник портье.

— Мы убеждены, мадам, что сможем предоставить вам все удобства. Американский джентльмен проинформировал нас, что он как раз освобождает комнату на первом этаже. Она выходит на эспланаду[4]. Надеюсь, что она вас устроит.

— Есть там личная ванная? — без энтузиазма в голосе спросила Гарриэт.

— О да, мадам. И балкон.

— Превосходно, — сказала Гарриэт. — Какой номер? Двадцать третий? Надеюсь, там имеется телефон? Итак, инспектор, вы будете знать, где найти меня, не так ли?

Она дружелюбно улыбнулась ему.

— Да, мисс, — ухмыляясь, ответил инспектор Умпелти. У него имелась своя причина для веселья. Если бумажник Гарриэт послужил ей гарантией для приема в «Респленденте», то его собственный шепот, что это «знакомая лорда Питера Уимси», обеспечил ей вид на море, ванну и балкон. Как раз этого Гарриэт и не знала, а то бы она рассердилась.

Как ни странно, образ лорда Питера навязчиво присутствовал в ее мозгу, когда она звонила в «Морнинг Пост», и даже когда она направлялась на дорогой и превосходный ужин в «Респленденте». Если здесь их ничего не связывало, то было бы простой вежливостью позвонить ему и честно рассказать о трупе с перерезанным горлом. Но под давлением обстоятельств это действие можно было неверно истолковать. И во всяком случае, происшедшее могло оказаться всего лишь некоего рода глупейшим самоубийством, и не стоило того, чтобы привлекать его внимания. Совсем не такая уж сложная и интересная проблема, как, например, ключевая ситуация в «Тайне авторучки». В этой захватывающей тайне один злодей в данный момент был вовлечен в совершение преступления в Эдинбурге, а сам тем временем создал искусное алиби, в котором были завязаны паровая яхта, сигнал точного времени по радио, пять часов изменения во времени от летнего к зимнему. (По-видимому, джентльмен с перерезанным горлом двигался от Уилверкомба. По шоссе? На поезде? Пешком с полустанка Дарли? Если нет, то кто его доставил туда?) Конечно, она должна попытаться сконцентрироваться на этом алиби. Большие трудности возникли с городскими часами. Какое могло произойти изменение во времени? И достаточно ли этого для полного алиби, если ориентироваться на часы, которые пробили полночь в соответствующий момент? Мог ли человек, позаботившийся об этом, быть соучастником? Кто наблюдал за часами на городской ратуше? (Зачем перчатки? И оставила ли она свои собственные отпечатки пальцев на бритве?) В конце концов нужно ли было отправляться в Эдинбург? Возможно, там не было ни городской ратуши, ни часов. Могли, разумеется, быть часы на церкви. Но церковные часы и трупы на колокольнях за последнее время слишком часто встречаются в романах. (Странно поведение мистера Перкинса. Если разгадка всего этого — убийство, то не мог ли убийца уйти куда-нибудь по воде? Возможно, ей надо заняться берегом, а не дорогой возле него. В любом случае сейчас уже слишком поздно.) И она не должным образом отработала паровую яхту. Насчет ее скорости. А ей надо знать о таких вещах. Лорд Питер, конечно бы знал, он достаточно много управлял паровыми яхтами. Должно быть приятно — быть НА САМОМ ДЕЛЕ богатым. Та, которая выйдет замуж за лорда Питера, станет, разумеется, богатой. А он занятный. Никто не мог сказать, что с ним было бы скучно жить. Но сложность заключалась в том, что узнать, понравится ли жизнь с ним, можно только попробовав это. Но довольно. Даже узнавать все о паровых яхтах. Вероятно, романист не может сочетаться браком со всеми, от кого ему нужна точная информация. Гарриэт наслаждалась чашкой кофе, она делала наброски образа американского писателя-детективиста, который вступал в новый брак для каждой своей книги. Для книги о ядах ей пришлось бы выйти замуж за химика-аналитика; для книги о чьем-нибудь завещании — за адвоката; для книги об удушении — разумеется, за палача. Возможно, в этом что-то было. Конечно, книга-розыгрыш, мистификация. А злодей мог освобождаться от каждого супруга методами, описанными в книге, над которой она Работала в данное время. Слишком очевидно. Ну, конечно.

Она встала из-за стола и прошла в некое подобие холла, где Пространство посередине было очищено для дансинга. С одного конца сцену занимал небольшой оркестр, а вокруг стен были установлены маленькие столики, где посетители могли выпить кофе или спиртное и понаблюдать танцы. Когда Гарриэт заняла свое место и сделала заказ, на сцене появилась пара явно профессиональных танцоров, которые напоказ исполняли вальс. Мужчина — высокий и белокурый, с густо набриолиненными лоснящимися волосами и с гомосексуальным, нездорового цвета лицом с большим меланхоличным ртом. Девушка, в подчеркивающем фигуру темно-лиловом атласном платье с огромным турнюром и шлейфом, изображала викторианскую скромницу, когда томно вращалась в руках своего партнера под мелодию «Голубого Дуная». «Autres temps, autres moeurs[5]», подумала Гарриэт. Она осмотрела помещение. Бросились в глаза длинные юбки и костюмы семидесятых — а также страусовые перья и веера. Даже у скромниц чувствовалось подражание. Но оно было таким очевидным! Кажущиеся тонкими талии были следствием не беспощадно туго затянутой шнуровки, а стараниями очень дорогих портных. Завтра, на теннисном корте мускулистые молодые женщины сегодняшнего дня должны появиться в коротких, просторных блузках, когда их талии не скованы узами. И косые взгляды, опущенные вниз, насмешливо-сдержанные глаза — маски да и только! Если это являлось «возвратом к женственности», так приветствуемым светскими корреспондентами мод, то здесь был совершенно другой вид женственности — основанный на базе экономической независимости. Находилось достаточно глупых мужчин, верящих, что вернулись милые золотые деньки смиренной женственности, которые воскресят в памяти былые фасоны. «Едва ли, — подумала Гарриэт, — когда-нибудь они отлично поймут, что все это только для того, чтобы убрать шлейф и турнюр и, надев короткую юбочку, одержать легкую победу, при этом забрав деньги из их кармана. О, хорошо, это ведь игра, и по-видимому, всем им известны ее правила».

Танцоры кружились до окончания вальса. Оркестранты проверили струны и, потуже затянув колки, снова налаживали свою музыку под шелест небрежных хлопков. Затем танцор-мужчина выбрал себе партнершу с одного из ближайших столиков, а тем временем девушка в темно-лиловом приняла приглашение крепкого промышленника в костюме из твида, который вышел с противоположного конца дансинг-холла. Другая девушка, блондинка в бледно-голубом, поднялась из-за своего уединенного столика, стоящего возле сцены, и увлекла за собой какого-то почтенного мужчину. Остальные посетители встали, сопровождаемые собственными партнершами, и заняли площадку под мелодию следующего вальса. Гарриэт поманила пальцем официанта и попросила еще кофе.

«Мужчинам, — размышляла она, — нравится иллюзия, что женщина зависит от их одобрения и благосклонности ради ее кровного жизненного интереса. Но нравится ли им реальность? Нет, — думала Гарриэт с горечью, — когда мужчина минует свою первую молодость. Вон там девушка, выполняющая обязанности Армии Спасения[6], в группе собственнически глазеющих на нее самцов, превратится в хищную ведьму, похожую на женщину за соседним столом, пока не найдет чем занять свой мозг, конечно, если предположить, что он у нее есть. В таком случае мужчины скажут, что она их пугает».

«Хищная ведьма» была тощей женщиной с душераздирающим слоем косметики, одетая по преувеличенной моде, которая с трудом красила бы и девятнадцатилетнюю девушку. Она и раньше привлекла внимание Гарриэт своим блестящим экзальтированным взглядом. Женщина сидела одна, но казалось, что она кого-то дожидается, судя по ее пристальному взгляду, беспрестанно блуждающему по холлу, главным образом сосредотачиваясь на столике профессиональных танцоров рядом со сценой. Сейчас она производила впечатление крайне взволнованной. Ее руки, украшенные кольцами, нервно подергивались, и она прикуривала одну сигарету за другой, только для того, чтобы затушить ее, докурив до середины, и схватиться за зеркальце в сумочке, чтобы заново беспокойными движениями привести в порядок косметику, а затем снова начать тот же процесс со следующей сигаретой.

«Дожидается своего жигало, — мысленно поставила диагноз Гарриэт с некоего рода жалостливым отвращением. — Наверное, джентльмена с лягушачьим ртом. Похоже, он самая лучшая рыбка для жаркого».

Официант принес кофе, и женщина за соседним столом схватила его за рукав.

— Мистер Алексис сегодня здесь?

— Нет, мадам, — несколько нервно ответил официант. — Нет, он отсутствует.

— Он болен?

— Наверное, нет, мадам. Хозяин просто сказал, что он не придет.

— Он не оставлял записку?

— Не могу сказать, мадам. — Официант беспокойно переступал с ноги на ногу. — Мистер Энтони не сомневается, что ему выпадет счастье…

— Нет, нет, не беспокойтесь. Я привыкла к мистеру Алексису. Меня устраивает его шаг. Это не имеет значения.

— Да, мадам, благодарю вас, мадам.

Официант ускользнул. Гарриэт заметила, как он пожал плечами и обменялся фразами с метрдотелем. Его губы и брови были красноречивы. Гарриэт почувствовала раздражение. Дойдет ли она до такого, если не выйдет замуж? Вызывать презрение публики к собственной персоне, заискивая перед официантами? Она снова посмотрела на женщину, которая поднялась, чтобы покинуть холл. Она была с обручальным кольцом. По-видимому, брак не спасал ее. Одинокая, замужняя, овдовевшая, разведенная, она идет к такому же концу. Гарриэт задрожала и вдруг почувствовала, что сыта по горло холлом и танцевальной площадкой. Она покончила с кофе и удалилась в маленькую гостиную, которую занимали три тучные женщины, ведя между собой нескончаемую беседу о болезнях, детях и слухах.

— Бедняжка Мюриэл — она совершенный инвалид с тех пор, как родила своего последнего ребенка…

—..я говорила достаточно решительно, сказала: «Теперь ты вполне понимаешь, что если уедешь раньше на месяц, то будешь должна мне деньги…»

—...двадцать гиней в неделю и гонорар хирургу — сто гиней…

— …оба прелестные мальчики, но Ронни в Итоне[7], а Уилфред — в Оксфорде[8]…

— …они не должны позволять, чтобы дети имели такие счета, дорогая. Фунты оскудевают все больше… я едва ли знакома с ней, но мне будет все равно…

— …некоторого рода — лечение электрическим током, такое же удивительное…

— …а что с ценами и налогами и всей этой ужасной безработицей…

— …вы не можете бороться с нервной диспепсией[9], но это очень затрудняет дела…

— …оставила мне дом полный народа в беспорядке; эти девушки так неблагодарны…

«И эти, — подумала Гарриэт, — наверное, они счастливы. Ну их к черту! Как там по поводу городских часов?»

Глава 4

Свидетельствует бритва

Пятница, 19 июня

Несмотря на ужасы, свидетелем которых она была и коим следовало бы прогнать весь сон из-под век любой уважающей себя особы женского пола, Гарриэт крепко проспала в своей комнате на первом этаже (с ванной, балконом и видом на эспланаду) и пришла на завтрак с отменным аппетитом.

Получив экземпляр «Морнинг Пост», она погрузилась во внимательное прочтение своего собственного интервью, с фотографией на первой странице, когда к ней обратился хорошо знакомый голос:

— Доброе утро, Шерлок. А где же халат? И сколько трубок дешевого табака вы поглотили? Подкожное лекарство — на столике в туалетной комнате.

— Как же вы добрались сюда? — спросила Гарриэт.

— Автомобиль, — коротко ответил лорд Питер. — Они вытащили труп?

— Кто вам рассказал о трупе?

— Я разнюхал об этом издалека. Где труп — там собираются стервятники. Могу я присоединиться к вам на яйца с беконом?

— Конечно, пожалуйста, будьте так любезны, — ответила Гарриэт. — Откуда вы приехали?

— Из Лондона — подобно птице, услышавшей зов своего супруга.

— Я не звала вас… — начала Гарриэт.

— Я вас и не подразумевал. Я имею в виду труп. Но, тем не менее, раз мы уже заговорили о птицах, вы выйдете за меня замуж?

— Разумеется, нет.

— Я так и думал, однако чувствую, что также могу задать вам вопрос. Послушайте, они нашли тело?

— Мне об этом неизвестно.

— В таком случае я ничуть не надеюсь, что они найдут его. Дует постоянный юго-западный ветер, ревет буря. Утомительно для них. А без трупа невозможно следствие. Вы больше всех обследовали тело; как говорится ИМЕТЬ-ЕГО-ТРУП-В-НАЛИЧИИ[10].

— Нет, но в самом деле, — запротестовала Гарриэт, — как вы услышали об этом?

— Мне позвонил Сэлкомб Харди из «Морнинг Пост». Он сказал, что «моя мисс Вэйн» обнаружила труп, и спросил, знаю ли я об этом. Я ответил, что мне ничего неизвестно, а мисс Вэйн очень несчастна без меня — пока. Так что я улизнул, и вот я здесь. Привез Сэлли Харди с собой. Надеюсь, что он действительно позвонил мне ради этого. Находчивая старая птица Сэлли — всегда на месте.

— Наверное, он рассказал вам, где меня найти.

— Да, похоже, ему известно все по этому поводу. Мне было довольно обидно. Подумать только, о том, куда ушла путеводная звезда моих небес, я должен спрашивать у «Морнинг Пост»! Судя по всему, Харди все знает. Как это попало в газеты?

— Я сама позвонила им, — ответила Гарриэт. — Видите ли, первоклассная реклама и все такое.

— Так оно и есть, — согласился Уимси, щедро намазывая масло. — Позвонили им, рассказав с всех кровавых подробностях, не так ли?

— Естественно; это первое, о чем я подумала.

— Вы деловая женщина. Простите меня, но не означает ли это определенную огрубелость души?

— Очевидно, — отозвалась Гарриэт. — На данный момент моя душа напоминает рогожу.

— Но посмотрите, дорогая, вспомнив о том, что я любитель трупов, не считаете ли вы, что можете позволить мне, как мужчина мужчине, занять с вами равное положение.

— Если вы предлагаете, — согласилась Гарриэт, немного стыдясь себя самое. — Конечно, могу. Но я думала…

— Женщины обязательно позволяют дать волю своим эмоциям, — колко сказал Уимси. — Ладно все, что я могу сказать, — это то, что с вас компенсация. Будьте добры ВСЕ подробности.

— Я устала передавать подробности, — капризно проворчала Гарриэт.

— Вы еще больше устанете перед полицейскими и лихими мальчиками из газет, которые собираются доконать вас. Мне с величайшим трудом удалось приостановить Сэлкомба Харди. Он — в вестибюле. В курительной «Флаг» и «Горн». У них быстроходная машина. На поезде прибывает «Курьер» (это милая, уважаемая старомодная газета), а «Громовержец» и «Комета» околачиваются в баре в надежде, что может быть вы соизволите предложить что-либо их вниманию. Трое спорят со швейцаром, наверное — это местные. Фотографический контингент всем скопом набился в единственный «Моррис», чтобы запечатлеть место, где был обнаружен труп, которого, поскольку прибывает прилив, они не увидят. Расскажите мне все, здесь и сейчас, а я для вас организую рекламу.

— Превосходно, — сказала Гарриэт. — Я скажу ТЕБЕ все, не могу больше.

Отодвинув свою тарелку в сторону, она взяла чистый ножик.

— Это, — проговорила она, — дорога по берегу моря от Лесстон-Хо к Уилверкомбу. Берег изгибается примерно вот так, — она злилась за перечницу.

— Лучше возьмите соль, — посоветовал Уимси, — Она не раздражает слизистые ткани носа.

— Благодарю вас. Эта линия соли — пляж. А этот кусочек хлеба — скала во время отлива.

Уимси подвинул свой стул ближе к столу.

— А эта ложечка для соли, — сказала Гарриэт с истинным наслаждением, — может быть трупом.

Лорд Питер не перебивал, пока Гарриэт рассказывала свою историю, только раз или два он вмешивался с вопросами о времени и расстоянии. Он сидел, опустив взор на схематическую карту, которую изобразила Гарриэт посреди столовых предметов, его глаза были непроницаемы, его длинный нос, казалось, подергивался от сосредоточенности, как у кролика. Когда она закончила, лорд некоторое время сидел молча, затем произнес:

— Давайте кое-что проясним. Во сколько времени вы точно добрались до того места, где завтракали?

— Ровно в час. Я посмотрела на часы.

— Когда вы проходили мимо утесов, вы могли видеть весь берег, включая скалу, где обнаружили труп?

— Думаю, могла.

— Кто-нибудь тогда находился на скале?

— Право, не знаю. Я даже не помню, обращала ли я внимание на скалу. Видите ли, я думала о еде и действительно смотрела по сторонам дороги, выискивая подходящее место, чтобы спуститься к морю. Мои глаза не сосредоточивались на расстоянии.

— Понимаю. В некотором отношении, довольно печально…

— Да, это так, однако я могу сказать вам одну вещь. Я абсолютно уверена в том, что на берегу ничего не ДВИГАЛОСЬ. Как раз перед тем, как спуститься, я осмотрелась вокруг. Отчетливо помню, как подумала, что пляж кажется совершенно и восхитительно пустынным — великолепное место для пикника. Ненавижу проводить пикник в толпе.

— А единственный человек на пустынном берегу мог оказаться толпой?

— Для успешного пикника — да. Вы знаете людей. Стоит им заметить, как кто-нибудь мирно принимает пищу, они стекаются со всех четырех сторон света, усаживаются рядом с ним, и место становится похожим на Корнер-Хауз в час пик. Я уверена — в Моем поле зрения не было ни одной живой души, гуляющей или сидящей где-нибудь. Но так или иначе, когда я уже находилась на скале возле трупа, я в этом не присягнула бы. И когда я Увидела ЭТО с пляжа, вначале приняла труп за водоросли. Мысленно я не стала бы замечать водоросли.

— Хорошо. Значит, в час дня пляж скорее всего был пустым, возможно, если не считать трупа, который выглядел как водоросли. Тогда вы спустились по склону утеса. Оттуда, где вы завтракали, скала была видна?

— Нет. Там что-то вроде маленькой бухты — и все. Утесы немного выступают, а я сидела под их прикрытием у подножия скалы, чтобы было, к чему прислониться. Я завтракала, и это заняло примерно полчаса.

— Вы тогда ничего не слышали? Шаги или еще что-нибудь? Машину, например?

— Ничего.

— А потом?

— А потом, боюсь, что я задремала.

— Что могло быть более естественным… И сколько времени вы спали?

— Наверное, около получаса. Когда я проснулась, то снова посмотрела на часы.

— Что вас разбудило?

— Около остатков моего сэндвича пищали чайки.

— И это происходит в два часа дня?

— Да.

— Минуточку. Когда я сегодня утром приехал сюда, было довольно рано для визита к одной знакомой леди, так что я прогулялся вниз на пляж и подружился с одним рыбаком. Он случайно упомянул, что отлив у Клыков вчера был в 1.15 после полудня. Следовательно, когда вы прибыли, волн практически не было. Когда вы проснулись, это изменилось, и волны около сорока пяти минут прибывали. Подножие вашей скалы, которую, кстати, местные называют Утюг Дьявола, — открыто только на полчаса — между приливом и отливом, да и то только весной в полнолуние, если вы поняли это выражение.

— Я отлично понимаю, но не вижу, какое это имеет ко всему отношение.

— Хорошо, это — если кто-нибудь проходил по краю воды к скале, он мог подойти к ней, не оставив никаких следов.

— Но следы остались! О, понимаю! Вы думаете о вероятном убийце.

— Конечно, я предпочел бы, чтобы это было убийством. Не так ли?

— Да, разумеется. Ну, это факт. Убийца мог появиться откуда угодно, с любой стороны. Если он пришел из Лесстон-Хо, он должен был прийти после меня, потому что я могла наблюдать за берегом, когда шла вдоль него, а тогда там никто не проходил. Но в любое время он мог прийти и со стороны Уилверкомба.

— Нет, не мог, — сказал Уимси. — В час дня, как вы говорили, к его там не было.

— Он мог находиться на стороне Утюга, обращенной к морю.

— Да мог. Ну, а как насчет трупа? Мы можем довольно точно сказать, когда пришел ОН.

— Как?

— Вы говорили, что на его ботинках не было мокрых пятен. Следовательно, к скале он пришел не замочив ног. Нам нужно только точно выяснить, когда открыт песок на той стороне скалы, которая ближе к берегу.

— Конечно. Как глупо с моей стороны. Ну, мы можем это легко выяснить. Так на чем я остановилась?

— Вы проснулись от крика чайки.

— Да. Итак, потом я обошла вершину утеса и вышла к скале, там он и лежал.

— И в этот момент вы никого не видели?

— Ни одной души, если не считать человека в лодке.

— Да — в лодке. Итак, предположим, что лодка пришла во время отлива, и ее обитатель подошел к скале вброд.

— Вполне возможно. Лодка находилась довольно далеко.

— Видимо, все зависит от того, когда туда попал покойный. Нам надо это выяснить.

— Вы решили, что это должно быть убийство?

— Да, самоубийство кажется довольно сомнительным. Да и зачем совершать самоубийство таким способом?

— А почему бы и нет? Намного опрятнее, чем проделать такое в своей спальне или где-нибудь наподобие этого. А не начинаем ли мы не с той стороны? Если нам узнать, кто был этот человек, мы могли бы поискать записку, которую он после себя оставил, чтобы объяснить, почему он это сделал. Наверное, к этому времени полиция все узнала о происшедшем.

— Возможно, — недовольным тоном произнес Уимси.

— Что вас беспокоит?

— Две вещи. Первое — перчатки. Зачем кому бы то ни было перерезать себе горло в перчатках?

— Понятно. Меня это тоже беспокоит. Может быть, у него было какое-нибудь заболевание кожи, и он привык всегда надевать перчатки. Я должна была посмотреть… Я начала снимать перчатки, но они были… грязные.

— Гм! Я вижу, вы все еще сохраняете некоторую женскую хрупкость. Второй пункт моего беспокойства — оружие. Зачем Джентльмену с бородой носить с собой опасную бритву?

— Он принес ее намеренно.

— Да, в конце концов почему бы и нет? Моя дорогая Гарриэт, Думаю, вы правы. Мужчина перерезал себе горло, вот и все. Я Разочарован.

— Это разочаровывает, но не может помочь. Хэлло! А вот и мой друг инспектор!

Это действительно оказался инспектор Умпелти, который прокладывал себе путь среди столиков. Он был в штатском — крупная, приятно смотревшаяся фигура, одетая в твид. Он любезно приветствовал Гарриэт.

— Я подумал, вам хотелось бы посмотреть, как получились ваши снимки, мисс Вэйн. Мы опознали этого человека.

— Неужели? Опознали? Хорошая работа. Это — инспектор Умпелти; лорд Питер Уимси.

Инспектор, казалось, был очень обрадован знакомству.

— Вы рановато на работе, милорд. Но не думаю, что вы обнаружите что-нибудь слишком загадочное в этом происшествии. Судя по всему, это — явное самоубийство.

— К сожалению, мы пришли к такому же заключению, — согласился Уимси.

— Однако, как он это сделал, не знаю. Но никогда нельзя понять этих иностранцев, не так ли?

— Я говорила, что он выглядел скорее как иностранец, — сказала Гарриэт.

— Да. Он — русский или что-то в этом роде. Его зовут Поль Алексис Голдшмидт; известен как Поль Алексис. Он из этого самого отеля. Один из танцоров-профессионалов из здешнего дансинга, вам известен этот сорт людей. Похоже, о нем мало что знают. Он внезапно появился здесь более года назад и попросился на работу. По-видимому, он был хорошим танцором, а у них имелась вакансия, так что его приняли. Ему двадцать два года или около того. Холостой. Живет на квартире. Ничего предосудительного о нем неизвестно.

— Документы в порядке?

— Принял британское подданство. Говорит, что бежал из России во время Революции. Он, должно быть, был тогда ребенком примерно лет девяти, но мы еще не выяснили, кто о нем заботился. Когда он неожиданно появился здесь, он был один, и его квартирная хозяйка никогда не слышала о ком-либо, кто имел к нему хоть какое-нибудь отношение. Но вскоре нам стало кое-что известно, когда мы тщательно разобрали его вещи.

— Он не оставил какого-нибудь письма для коронера[11] или еще что-нибудь?

— Пока мы ничего не обнаружили. А что касается коронера, здесь не стоит беспокоиться. Не знаю, сколько пройдет времени, мисс, прежде чем вы понадобитесь. Видите ли, мы не можем разыскать труп.

— Не имели ли вы в виду, — сказал Уимси, — что врач с дьявольским оком[12] и таинственный китаец уже переправили труп в уединенный домик на торфяных болотах?

— Я понимаю, вы будете смеяться, милорд. Нет — это несколько проще. Видите ли, течение движется в северном направлении обратно к бухте, и с южно-западным ветром труп смоет с Утюга. Или его выкинет на берег где-нибудь в Сэнди Пойнтз, или его подхватит течением и вынесет к Клыкам. Если он будет там, нам придется ждать до тех пор, пока не стихнет ветер. В такое волнение на море вы не сможете добраться туда на лодке, не сможете нырнуть в море со скалы — даже если предположить, что вам известно, где нырять. Это неприятно, однако, тут ничем нельзя помочь.

— Гм, — произнес Уимси. — Как хорошо, что вы сделали эти фотографии, Шерлок, иначе у нас не было бы даже доказательств, что там когда-нибудь находился труп.

— Тем не менее, коронер не сможет вести дознание по фотографиям, — уныло произнес инспектор. — Как бы это ни выглядело как обычное самоубийство, это уже не столь важно. Однако, досадно. Мы хотим привести это дело в порядок, когда можно будет его продолжать.

— Естественно, — сказал Уимси. — Ладно, уверен, что если кто и сможет привести все в порядок, так это вы, инспектор. Вы производите впечатление человека с незаурядным умом. Я обязан предсказать, Шерлок, что до ленча инспектор Умпелти разберет документы покойного, добудет его полную историю у хозяина отеля, узнает место, где была куплена бритва, и объяснит загадочное наличие перчаток.

Инспектор рассмеялся.

— Не думаю, что я многое вытяну у хозяина, милорд, да и о бритве, которая здесь ни к селу ни к городу.

— Но перчатки?

— Ну, милорд, полагаю, что единственная особа, способная рассказать нам об этом, — это сам погибший бедняга, а он — мертв. Однако, что касается документов, тут вы совершенно правы. Я сейчас посмотрю… — Он замолчал в нерешительности, затем перевел взгляд с Гарриэт на Уимси и обратно.

— Нет, — сказал милорд. — Успокойтесь. Мы не собираемся Упрашивать вас пойти с нами. Мне известно, что детектив-любитель обычно обременяет полицейского во время исполнения его обязанностей. Мы собираемся отправиться осмотреть город как безупречная маленькая леди и джентльмен. Я бы только хотел, если это вас не обеспокоит, взглянуть на один-единственный предмет — на бритву.

Инспектор с большой готовностью согласился, чтобы лорд Питер увидел бритву.

— И если хотите, пойдемте со мной, — добавил он доброжелательно, — вы спрячетесь от всех этих репортеров.

— А я нет! — сказала Гарриэт. — Мне необходимо увидеться с ними и рассказать все о моей новой книге. Бритва — это всего лишь бритва, а хорошо двигать рекламу — означает продажу. Вы вдвоем быстро идите вперед, а я присоединюсь к вам чуть позже.

Она ушла в поисках репортеров. Инспектор неловко усмехнулся.

— А этой молодой леди пальца в рот не клади, — заметил он. — Но можно ли ей доверять, что она будет держать язык за зубами?

— О, она не упустит хорошего сюжета, — беспечно проговорил Уимси. — Пойдемте выпьем.

— Слишком мало времени прошло после завтрака, — возразил инспектор.

— Или покурим, — предложил Уимси. Инспектор отказался.

— Тогда давайте спокойно посидим в холле, — сказал Уимси, присаживаясь.

— Извините меня, — снова отказался инспектор Умпелти. — Мне надо позвонить. Я должен сообщить в участок, что вы хотите взглянуть на бритву… Точно под каблуком у этой молодой леди, — вслух размышлял он, и, пожав громадными плечами, прошел через вертящиеся двери. — Бедняга!

Гарриэт через полчаса вырвалась от Сэлкомбба Харди и его коллег и обнаружила Уимси сидящим в холле.

— Мне пришлось избавиться от инспектора, — бодро заметил этот джентльмен. — Надевайте шляпку и пойдем.

Их единовременный выход из «Респлендента» был замечен и запечатлен фотографами, которые только что вернулись с берега. Миновав строй щелкающих затворов фотоаппаратов, они спустились по мраморным ступеням и влезли в «Даймлер» Уимси.

— Я чувствую себя так, — раздраженно проговорила Гарриэт, — словно мы только что обвенчались в Св. Джордже на Гровенор-Сквер[13].

— Нет, что вы! — возразил Уимси. — Если бы это было так, вы дрожали бы как трепещущая куропатка. Выйти за меня замуж — это страшная штука, вы и представить себе не можете. Давайте отправимся прямо в полицейский участок, при условии, что суперинтендант снизойдет до нас.

Суперинтендант Глейшер, естественно, был занят, и показать им бритву послали сержанта Саундерса.

— Она исследована на отпечатки пальцев? — поинтересовался Уимси.

— Да, милорд.

— Есть какой-нибудь результат?

— Не могу сказать точно, милорд, но думаю, нет.

— Ладно, что бы там ни было, допускаем, что, ее брали в руки. — Уимси повертел бритву в пальцах, внимательно изучая ее сначала невооруженным глазом, а затем с помощью лупы часовщика. На расстоянии была видна небольшая трещинка на рукоятке слоновой кости, а так бритва не показала никаких примечательных особенностей.

— Если на ней осталась кровь, то она должна быть на месте соединения лезвия с рукояткой. Но море, похоже, довольно тщательно проделало свою работу.

— У вас не появилась мысль, — произнесла Гарриэт, — что в конце концов это оружие — на самом деле не оружие?

— Хотелось бы так думать, — отозвался Уимси. — Оружие — конечно, не оружие, верно?

— Конечно, нет, а труп, конечно, не труп. То есть труп есть, это ясно, но это не Алексис…

— А премьер-министр Руритании…

— И он скончался не от перерезанного горла…

— А от непонятного яда, известного только бушменам Центральной Австралии…

— А горло было перерезано после смерти…

— Человеком средних лет, вспыльчивым, с легкомысленными привычками, густой бородой и дорогими пристрастиями…

— Недавно вернувшимся из Китая, — победоносно завершила Гарриэт.

Сержант, который глазел на этот обмен репликами с разинутым ртом, разразился искренним хохотом.

— Здорово, — снисходительно произнес он, — Не правда ли, смешной материал эти ребята-писатели вставляют в свои книги? Не желает ли ваша светлость взглянуть на другие вещественные Доказательства?

Уимси с важным видом ответил, что очень бы желал посмотреть на вытащенные шляпу, портсигар, ботинок и носовой платок.

— Ты, — произнес он. — Шляпа так себе, но не исключительная. Вместимость черепа более чем скромная. Бриллиантин. Обычный вонючий сорт. Физическое состояние — довольно красив.

— Этот человек был танцором.

— Я подумал, и не согласился с нашим предположением, что это премьер-министр. Волосы темные, курчавые, однако ленточка у шляпы — новая. Форма немного более экстравагантная, чем это нужно на самом деле. Вывод: небогат, но очень следит за своей внешностью. Делаем вывод, что эта шляпа принадлежит покойному?

— Да, думаю так. Бриллиантин вполне соответствует.

— Портсигар — уже иное. Пятнадцать карат[14] золота, одноцветный и фактически новый, с монограммой «П. А.», в нем шесть сигарет. Портсигар первоклассный, ясно. Вероятно, подарок от какой-нибудь состоятельной обожательницы.

— Или, разумеется, портсигар, соответственный положению премьер-министра.

— Как угодно. Носовой платок — шелк, но не из Бурлингтонского Пассажа. Цвет отвратительный. Марка прачечной…

— Марка прачечной — настоящая, — вмешался полицейский. — «Уилверкомбская гигиеническая паровая стирка». С маркой все в порядке, она этого парня — Алексиса.

— Подозрительное обстоятельство, — тряхнув головой, сказала Гарриэт. — У меня в рюкзаке три носовых платка, и на них нет ни одной марки прачечной, кроме инициалов.

— Это премьер-министр, точно, — согласился Уимси со скорбным кивком. — Премьер-министры, особенно руританские, печально известны своей небрежностью по отношению к их прачечным. Теперь ботинок. О, да… Почти новый. Тонкая подошва. Омерзительного цвета и еще более худшего фасона. Сделан на заказ, так что внешний вид соответствует умышленной злонамеренности. Это — не ботинок человека, который много передвигается пешком. Сделан, полагаю, в Уилверкомбе.

— Тоже верно, — сказал сержант. — Мы виделись с человеком, который его сделал. Действительно, он изготовил его для мистера Алексиса. Он хорошо его знает.

— И вы правда сняли его с ноги трупа? Это серьезно, Ватсон. Носовой платок другого человека — пустяки, но премьер-министр в ботинке другого малого…

— Будет вам шутить, милорд, — пробормотал сержант, снова разражаясь смехом.

— Я никогда не шучу, — сказал Уимси. Он поднес лупу к подошве ботинка. — Здесь слабые следы соленой воды, а на носке ничего нет. Вывод: он перешагивал через песок, когда тот был очень влажным, и не смог избежать соленой воды. Две или три царапины на носке, вероятно, они образовались, когда он взбирался на скалу. Итак, крайне вам благодарен, сержант. Вы до некоторой степени вольны сообщить инспектору Умпелти о всех ценных выводах, сделанных нами. Надо выпить.

— Большое спасибо, милорд.

Уимси больше ничего не говорил до тех пор, пока они снова не оказались в машине.

— Очень сожалею, — заявил он, когда они пробирались по боковым улочкам, — что придется отказаться от нашей маленькой программы по осмотру города. Я получил бы истинное наслаждение от этого скромного удовольствия. Но если я не начну сейчас же, то не доберусь до города и обратно к ночи.

Гарриэт, которая приготовилась сказать, что у нее работа и она не может зря тратить время, чтобы бродить с лордом Питером по Уилверкомбу, почувствовала, что ее не обманывают.

— До города? — повторила она.

— От вашего внимания не ускользнуло, — сказал Уимси, с потрясающей ловкостью проносясь между инвалидной коляской и фургоном мясника, едва не коснувшись их, что вопрос о бритве нуждается в расследовании.

— Разумеется, это означает визит в Руританскую дипломатическую миссию.

— Гм, правильно, однако не знаю, удастся ли мне добраться дальше чем до Джермин Стрит.

— В поисках мужчины средних лет с легкомысленными привычками?

— В конечном счете, да.

— В таком случае он действительно существует.

— Да, но я не мог бы поклясться в его точном возрасте.

— Или в его привычках?

— Нет, они могут оказаться и привычками его слуги.

— И вы не могли бы поклясться насчет густой бороды и вспыльчивого характера?

— Да, но думаю, что могу быть почти уверенным в отношении бороды.

— Сдаюсь, — кротко сказала Гарриэт. — Объяснитесь, пожалуйста.

Уимси остановил машину перед входом в отель «Респлендент» и взглянул на свои часы.

— Могу уделить вам десять минут, — произнес он надменным тоном. — Давайте займем место в холле и закажем чего-нибудь прохладительного. Сейчас, правда, немного рановато, но я всегда более сдержанно вожу машину после пинты пива. Ладно… Итак, в отношении бритвы. Вы заметили, что это — инструмент дорогой и превосходного качества, изготовленный первоклассным мастером; к тому же имеется имя изготовителя, выгравированное на обратной стороне в виде таинственного слова «Эндикотт».

— Да, это Эндикотт.

— Эндикотт — есть или был один из самых первоклассных парикмахеров Вест-Энда[15]. Настолько первоклассный, что он не смог бы даже называться парикмахером в снобистско-современном смысле этого слова, а предпочел бы быть известным под старинным эпитетом «цирюльник». Он едва ли удостоит или удостаивал бы чести побрить кого-нибудь, чьему имени в «Дебретте»[16] было бы меньше чем триста лет. Остальные, несмотря на их титул или богатство, к несчастью, всегда находили его кресла занятыми и его тазики захваченными. В его заведении стоит атмосфера одного из самых аристократических клубов середины викторианской эпохи. Говоря, что Эндикотт — несомненно, лорд, который сделал деньги во время войны, скупая шнурки для ботинок, пуговицы и еще что-то; однажды он был случайно допущен к одному из священных кресел вместо нового помощника, который, к большому сожалению, стал популярным своим недостаточным опытом в Вест-Энде во время нехватки цирюльников в военный период. После десяти минут, проведенных в той ужасной атмосфере, его волосы встали дыбом, члены совершенно оцепенели и ему пришлось переехать в Хрустальный Дворец[17] и разместиться среди допотопных монстров.

— Ну что вы говорите!!

— Да! Учитывая прежде всего непоследовательность человека, который приобретает бритву от Эндикотта и тем не менее надевает прискорбного вида ботинки, и на трупе найдена шляпа серийного производства. Вспомните, — добавил Уимси. — Вот вам и вопрос цены. Туфли, сделанные на заказ, доказывают, что танцор заботится о своих ногах. Но МОГ ли мужчина, возможно, брившийся у Эндикотта, умышленно ЗАКАЗАТЬ ботинки такого фасона и цвета?

— Боюсь, что мне никогда не удастся научиться всем утонченным правилам и предписаниям относительно мужской одежды, — предположила Гарриэт. — Поэтому я и сделала моего Роберта Темплтона одним из тех неопрятно одевающихся людей.

— Костюмы Роберта Темплтона всегда вызывали у меня скорбь, — признался Уимси. — Единственное пятно в ваших с другой стороны очаровательных романах. Но оставим эту огорчительную тему и вернемся к бритве. Видно, что с этой бритвой бережно обходились, и что она в хорошей сохранности. Множество раз ее затачивали заново, что вы сможете заметить, глядя на ее лезвие. Кстати, на самом деле такая первоклассная бритва, как эта, мало нуждается в шлифовке и правке при условии, если ей аккуратно пользовались, продолжая при этом править. Следовательно, человек, пользовавшийся ею, или очень грубо и небрежно правил ее или его борода была неестественно густой, или же возможно и то и другое одновременно. Я отчетливо его представляю — он один из тех мужчин, которые очень неловко обращаются с инструментами: мне известны люди такого сорта. Их авторучки всегда оставляют кляксы, у их часов всегда перекручен завод. Они пренебрегают тем, чтобы как следует наточить свою бритву и ждут до тех пор, пока ремень для правки бритв становится жестким и сухим, поэтому правят они бритву ужасно, оставляя зазубрины на конце лезвия. Тогда они выходят из себя, проклинают бритву и отсылают ее, чтобы привести в порядок. Новое острие у них выдерживает всего несколько недель, и потом они отсылают бритву снова, сопровождая ее грубой запиской.

— Понятно. Ну, я не знала обо всем этом. Но почему вы сказали, что это — человек средних лет?

— Это скорее предположение. Но думаю, что молодой человек, у которого возникает так много трудностей с бритвой, весьма вероятно сменил бы ее на безопасную и пользовался бы каждые несколько дней новым лезвием. Однако человек средних лет, вероятно, не стал бы изменять своей привычке. В любом случае я уверен, что он пользовался ею больше чем три года. И если погибшему сейчас всего двадцать два и у него густая борода, то я не понимаю, как он мог износить свою бритву до такой степени, если учесть, что он несколько раз правил и приводил ее в порядок. Нам надо выяснить у хозяина здешней гостиницы, был ли погибший уже с бородой, когда он прибыл сюда год назад. Это бы еще больше сократило время. Но первым делом надо найти старого Эндикотта и выяснить у него, возможно ли, что одна из его бритв была продана после 1925 года?

— Почему 1925?

— Потому что это дата, когда старый Эндикотт продал свое дело и удалился на покой с небольшим состоянием и варикозными венами.

— А кто остался в деле?

— Никто. Заведение сейчас находится в том самом месте, где вы покупаете самые изысканные сорта ветчины и мясных консервов. Сыновей, чтобы продолжить дело, у Эндикотта не оказалось — единственный его сын был убит в бою, бедняга. Старый Эндикотт говорил, что продал бы кому-нибудь свою марку. Но так или иначе, Эндикотт без Эндикотта не может быть Эндикоттом. Так-то вот.

— Но он мог продавать инвентарь?

— Вот это я и собираюсь выяснить. Сейчас мне надо идти. Постараюсь к ночи вернуться, так что не волнуйтесь.

— Я и не волнуюсь, — негодующе отпарировала Гарриэт. — Я абсолютно счастлива.

— Превосходно! О! Пока я буду этим заниматься, не узнать ли мне о получении разрешения на брак?

— Можете не беспокоиться, благодарю вас.

— Отлично, я ведь только хотел спросить. Послушайте, когда я уеду, не проведете ли вы здесь кое-какую работу с остальными профессиональными танцорами? Вы могли бы немного поболтать с ними о Поле Алексисе.

— В этом что-то есть. Но мне придется достать подходящее платье, если, конечно, в Уилверкомбе имеются подобные вещи.

— В таком случае достаньте цвета темно-красного вина. Я всегда мечтал увидеть вас в темно-красном. Он очень идет людям с кожей медового цвета. (Что за отвратительное слово — «кожа»!). «Вон там, согрет огнем любви, тепла и света, Растет медовый сочный плод…»[18] — я часто цитирую — это сохраняет оригинальность мышления.

— Невыносимый человек! — прошептала Гарриэт, внезапно оставшись одна в сине-плюшевом холле. Затем она резко сбежала по ступенькам и запрыгнула на подножку «Даймлера».

— Портвейн или шерри? — спросила она.

— Что? — переспросил Уимси, подавая машину назад.

— Платье — цвета портвейна или шерри?

— Кларет, — ответил Уимси, — «Шато-Марго 1893» или примерно около этого. Для меня год или два не играют роли.

Он поднял шляпу и плавно нажал на сцепление. Когда Гарриэт направилась назад, слабый знакомый голос обратился к ней:

— Мисс… э… мисс Вэйн. Могу я минутку поговорить с вами? Это была «хищная ведьма», которую Гарриэт видела предыдущим вечером в танцевальном холле «Респлендента».

Глава 5

Свидетельствует невеста

Пятница, 19 июня

Гарриэт почти забыла о существовании этой женщины, но сейчас этот маленький эпизод снова возник в ее памяти, и она удивилась, как могла та быть столь нелепой. Нервозное ожидание, рассеянный, какой-то восторженный взгляд, постепенно сменяющийся капризным нетерпением; вопрос о мистере Алексисе, а затем разочарование и поспешный уход. Сейчас, бросив взгляд на ее лицо, Гарриэт увидела, что оно настолько старое, настолько опустошенное и разрушенное горем и страхом, что некоего рода неумелая деликатность заставила Гарриэт отвести глаза и довольно резко ответить:

— Да, разумеется. Пойдемте в мою комнату.

— Это так любезно с вашей стороны, — проговорила женщина. Она на мгновение замолчала, затем, когда они подходили к лифту, добавила: — Меня зовут Велдон, миссис Велдон. Я на некоторое время остановилась здесь. Мистер Грили — хозяин — знает меня очень хорошо.

— Это прекрасно, — сказала Гарриэт. Она понимала, что миссис Велдон пыталась объяснить, что она не мошенница, не гостиничная аферистка и не агент по продаже белого живого товара, и Гарриэт дала понять, что она и не предполагает, что миссис Велдон является кем-нибудь из подобных штучек. Гарриэт почувствовала нерешительность, и поэтому говорила несколько грубовато. Она уже видела «сцену», неясно вырисовывающуюся впереди, а она не была той женщиной, которая получает удовольствие от «сцен». Гарриэт в мрачном молчании держала путь к двадцать третьему номеру, и, пригласив свою гостью, предложила ей сесть.

— Это по поводу… — сказала миссис Велдон, опускаясь в кресло и обнимая свою драгоценную сумочку, — …это по поводу мистера Алексиса. Горничная рассказала мне ужасную историю… я отправилась к хозяину… он ничего мне не сообщил… и я увидела вас с полицейскими… и говорила со всеми этими репортерами… они указали на вас… о, мисс Вэйн, ПОЖАЛУЙСТА расскажите мне, что случилось.

Гарриэт прочистила горло и машинально начала искать в кармане сигареты.

— Мне чрезвычайно жаль, — начала она. — Боюсь, что произошедшее слишком ужасно. Видите ли, я случайно оказалась вчера после полудня внизу на берегу и там обнаружила мертвого мужчину. И, судя по тому, что они говорят, боюсь, это мистер Алексис.

Нет смысла ходить вокруг да около. Это измученное создание с крашеными волосами и размалеванным лицом должно узнать правду. Гарриэт чиркнула спичкой и следила за огнем.

— Это я слышала. Как вы думаете, это был сердечный приступ?

— Боюсь, что нет. Они… похоже, они думают, что он… (как найти слова помягче?)… сделал это сам. (Во всяком случае, ей удалось избежать слова «самоубийство».)

— О, он не мог так поступить! Не мог! В самом деле, мисс Вэйн, это, наверное, ошибка. Должно быть, это — несчастный случай.

Гарриэт покачала головой.

— Но вы не знаете — да и откуда вы можете знать? — что все это невозможно. Люди не стали бы говорить такие ужасные вещи. Он был абсолютно счастлив, и не мог сделать с собой что-нибудь подобное. Зачем ему… — миссис Велдон замолчала, изучая лицо Гарриэт своими голодными глазами. — Я слышала, как они говорили что-то о бритве… мисс Вэйн! Как его убили?

Этому не было подобающего названия — даже длинного латинского.

— У него было перерезано горло, миссис Велдон. (Ужасное саксонское односложное слово.)

— О! — миссис Велдон вся как-то сморщилась, и сейчас казалась не чем иным, как набором из глаз и костей. — Да… они говорили… они говорили… я не расслышала как следует… я не хотела расспрашивать… казалось, им все это доставляло огромное удовольствие.

— Понятно, — сказала Гарриэт. — Видите ли, это — газетчики, и они живут этим. Им все безразлично. Это же для них хлеб с маслом. И они не могут помочь. Они, вероятно, не знают, что это означало для вас.

— Однако это так. Но вы… ВЫ же не хотите увидеть происшедшее хуже, чем оно есть. Я могу доверять ВАМ?

— Вы можете доверять мне, — медленно проговорила Гарриэт, — но, действительно, это не могло быть несчастным случаем. Мне не хочется посвящать вас в подробности, но поверьте, здесь даже нет вероятности несчастного случая.

— Тогда это не может быть мистер Алексис. Где он? Я могу увидеть его?

Гарриэт объяснила, что тело пока не найдено.

— В таком случае, это может быть кто-нибудь еще. Откуда им известно, что это Поль?

Гарриэт неохотно упомянула про фотографии, зная, какой окажется следующая просьба.

— Покажите мне фотографию.

— Это не очень приятное зрелище.

— Покажите мне фотографию. Я не смогу оставаться в неведении насчет этого.

Наверное, лучше отмести все сомнения. Гарриэт медленно вытащила снимок. Миссис Велдон выхватила его у нее из руки.

— О Боже!! Боже!

Гарриэт позвонила в колокольчик и, выйдя ненадолго в коридор, дождалась официанта и попросила его принести виски с содовой покрепче. Когда она вернулась, она выпила сама и заставила выпить миссис Велдон. Затем достала чистый носовой платок и подождала, когда буря утихнет. Она сидела на подлокотнике кресла и с довольно беспомощным видом поглаживала миссис Велдон по плечу. К счастью, кризис принял форму просто неистовых рыданий, а не истерики. Гарриэт чувствовала возрастающее уважение к миссис Велдон. Как только рыдания немного утихли и ищущие пальцы начали ощупывать сумочку в поисках носового платка, Гарриэт протянула свой.

— Благодарю вас, моя дорогая, — проговорила миссис Велдон. Она стала вытирать глаза, пачкая ткань красными и черными разводами от косметики. Затем она шмыгнула носом и выпрямилась. — Простите меня, — несчастным голосом начала она.

— Все хорошо, — успокоила ее Гарриэт. — Боюсь, что у вас довольно сильное потрясение. Может быть, вам лучше немного вымыть глаза? Вы почувствовали себя лучше, не так ли?

Она протянула губку и полотенце. Миссис Велдон стерла нелепые следы своего горя, и из складок полотенца появилось ее лицо — лицо женщины между пятидесятые и шестидесятью годами, болезненно желтое, но весьма достойное в своем естественном виде. Она сделала машинальное движение к своей сумочке, но затем передумала.

— Я выгляжу ужасно, — сказала она с коротким тоскливым смешком, — но какое сейчас это имеет значение?

— Я бы так не сказала, — заметила Гарриэт. — Вы выглядите вполне приятно. В самом деле, это правда. Идите и сядьте. Возьмите сигарету. Наверное, у вас немного болит голова?

— Благодарю вас. Вы очень любезны. Я не буду снова такой бестолковой. Я доставила вам массу беспокойства.

— Ни капельки… Надеюсь, что смогу помочь вам.

— Сможете. Если только захотите. Я уверена, что вы — умная. Вы выглядите умной. А я — глупая. Но надеюсь, что это в прошлом. Наверное, это очень приятно — заниматься делом. Если бы я умела писать картины, ездить на мотоцикле или еще что-нибудь, то больше бы узнала о жизни.

Гарриэт с серьезным видом согласилась, что это, вероятно, хорошо — иметь какое-нибудь занятие.

— Но, разумеется, я никогда не могла заставить себя сделать это. Жила ради своих эмоций. Ничего не могу поделать. Наверное, я сама избрала этот путь. Конечно, моя жизнь в замужестве была трагедией. Но сейчас повсюду так. И мой сын, вы, наверное, не считаете, что я настолько стара, чтобы иметь взрослого сына, моя дорогая… но я вышла замуж в скандально молодом возрасте, и мой сын имел несчастье разочароваться во мне. У него нет сердца — и это кажется странным, так как в действительности я — сама любовь. Я предана моему сыну, дорогая мисс Вэйн, но молодые люди такие черствые. Если бы только он был добрее ко мне, я смогла бы жить с НИМ и ДЛЯ НЕГО. Все всегда говорили, что я — замечательная мать. Но это — ужасное одиночество, когда твое собственное дитя уходит, и тебя нельзя винить за то, что ты цепляешься за крошечное счастье, не так ли?

— Думаю, да, — отозвалась Гарриэт. — Я тоже пыталась уцепиться. Тем не менее это не сработало.

— Не сработало?

— Да. Мы поссорились, а потом… ну, он умер, и подумали, что я убила его. Хотя я этого не делала. Это сделал кто-то еще, но все это было крайне неприятно.

— Бедняжка. Но, несомненно, вы — умница. Вы заняты делом. Вероятно, от этого. Но что делать мне? Я даже не знаю, как Начать выяснять это ужасное дело по поводу Пола. Но вы — Умница, и вы поможете мне, правда?

— Надеюсь, вы говорите мне именно то, что хотите, чтобы было сделано?

— Да, безусловно. Я настолько глупа, что даже не могу должным образом объяснить. Но, видите ли, мисс Вэйн, я ЗНАЮ, знаю абсолютно, что бедняга Поль не мог совершить ничего необдуманного. Не мог. Он был совершенно счастлив со мной и предвкушал это и в будущем.

— Предвкушал что? — спросила Гарриэт.

— Да наш брак! — ответила миссис Велдон, как если бы это было самоочевидным.

— О, понимаю. Очень сожалею. Я не знала, что вы собирались пожениться. И когда же?

— Через две недели. Как только я смогла бы быть готовой для этого. Мы были так счастливы, как дети…

Слезы снова скопились в глазах миссис Велдон.

— Сейчас расскажу вам обо всем. Я была очень больна и приехала сюда в прошлом январе. Доктор сказал, что мне необходим мягкий климат, а я так устала от Ривьеры! Для разнообразия я решила попробовать Уилверкомб. Здесь действительно премилый отель, как видите, и я однажды была здесь с леди Хартлипул — но она, как вы знаете, умерла в прошлом году. В ту же самую первую ночь подошел Поль и пригласил меня на танец. Нас явно потянуло друг к другу. На секунду наши глаза встретились, и мы осознали, что нашли друг друга. Он тоже был одинок. Мы протанцевали всю ночь. Мы совершали длинные прогулки, и он рассказывал мне все о своей несчастной жизни. Мы оба были изгнанниками…

— О да, он приехал из России.

— Да, совсем маленьким ребенком. Бедная маленькая душа. Знаете, на самом деле он был князем, но никогда не любил много говорить об этом. Только намекал… Он очень много переживал от унижения, будучи профессиональным танцором. Я говорила ему — когда мы лучше узнали друг друга — что сейчас он — князь в моем сердце и он сказал, что это для него лучше, чем владеть короной империи, бедный мальчик. Он страшно меня любил. Иногда он даже пугал меня. Знаете, русские такие горячие.

— Конечно, конечно, — проговорила Гарриэт. — У вас не произошло какой-нибудь размолвки или чего-нибудь, что могла склонить его к…?

— О нет! Мы были слишком очарованы друг другом. Ту последнюю ночь мы танцевали вместе, и он прошептал мне, что в его жизни наступила ВЕЛИКАЯ и удивительная перемена. Он был весь пыл и восторг. Он часто волновался от малейших незначительных вещей, но на сей раз это было истинным огромным волнением и счастьем. Той ночью он танцевал восхитительно! Он сказал мне это потому, что его сердце настолько переполнено счастьем и восторгом, и он, как бы танцевал в воздухе. Он произнес: «Я должен завтра уехать, но пока не могу сказать тебе зачем и куда». Я больше ничего у него не спрашивала, иначе испортила бы все, но, конечно, я знала, что он имел в виду. Он получал разрешение на брак, после чего через две недели мы бы поженились.

— Где вы собирались пожениться?

— В Лондоне. Конечно, в церкви, поскольку я считаю, что брачная контора — это так уныло… Не правда ли? Конечно, ему надо было уехать и задержаться в церковном приходе, чтобы все подготовить. Нам не хотелось, чтобы кому-нибудь заранее стало известно о нашей тайне, могли бы возникнуть нежелательные разговоры. Видите ли, я несколько старше, чем он, а люди говорят такие ужасные вещи. Сама я немного беспокоилась по этому поводу, но Поль всегда говорил: «Сердце определяет возраст, мой Маленький Цветок», — так он меня называл, потому что меня зовут Флора — такое вот отвратительное имя. Не могу понять моих бедных дорогих родителей, как они могли прийти к такому выбору. «Сердце определяет, а твое сердце прямо как у семнадцатилетней». Было прекрасно так говорить с его стороны, хотя это совершеннейшая правда. Я ощущала себя семнадцатилетней, когда находилась рядом с ним.

Гарриэт пробормотала что-то невнятное. Этот разговор был для нее невыносимым. Он вызывал тошноту, жалость и был каким-то искусственным, несмотря на ужасную реальность; он был нелепо-комичным и хуже, чем трагическим. Ей хотелось любой ценой остановить его, и в то же время любой ценой продолжать его, чтобы выпытать еще несколько реальных фактов из цветистой неразберихи абсурда.

— Он никого не любил до тех пор, пока не встретил меня, — продолжала миссис Велдон. — Это чувство настолько чистое и внезапное охватило молодого человека впервые. Он ощущал, ну, почти благоговение. Он ревновал к моему прежнему замужеству, но я объяснила ему, что не надо этого делать. Я была совсем ребенком, когда вышла замуж за Джона Велдона, СЛИШКОМ молода, чтобы понимать, что такое любовь. Я совершенно не пробудилась, пока не повстречала Поля. Были и другие мужчины, не утверждаю, что их не было, которые хотели жениться на мне (я стала вдовой очень рано), но они ничего не значили для меня, совсем ничего. «Сердце девушки с опытом женщины», — так любил говорить Поль. И это было правдой, моя дорогая, это действительно было так.

— Я уверена, что так оно и было, — сказала Гарриэт, стараясь выразить свою уверенность таким же тоном.

— Поль — был так красив и так изящен. Если бы вы могли увидеть, каким он был! И он был очень скромен и ничуть не испорчен, несмотря на то, что все женщины бегали за ним. Он долгое время боялся заговорить со мной, я имею в виду — сказать мне, что он ощущает рядом со мной. В сущности, мне пришлось сделать первый шаг, иначе он никогда бы не осмелился заговорить, хотя было совершенно очевидно, что он чувствовал. Несмотря на то, что мы обручились в феврале, он предложил отложить свадьбу до Июня. Он понимал — это так приятно и чутко с его стороны — что нам надо подождать и попытаться преодолеть сопротивление моего сына. Разумеется, положение Поля делало его еще деликатнее. Видите ли, я довольно состоятельна, а у бедного мальчика не было и пенни, и он всегда отказывался принимать от меня какие бы то ни было подарки до тех пор, пока мы не поженимся. Ему пришлось пробиваться в одиночестве, ибо эти ужасные большевики ничего не оставили ему.

— Кто заботился о нем, когда он впервые приехал в Англию?

— Женщина, которая привезла его. Он называл ее «старая Наташа» и говорил, что она — крестьянка, безгранично преданная ему. Но вскоре она умерла, и потом к нему очень сердечно отнесся один еврейский портной с семьей. Они усыновили его и сделали ему британское подданство, дав свою фамилию Голдшмидт. После этого, по какой-то причине их дело потерпело крах, и они разорились. Полю пришлось работать на посылках и продавать газеты. Затем они попытались эмигрировать в Нью-Йорк, но это оказалось еще хуже. Потом они умерли, и Поль должен был сам заботиться о себе. Он очень не любил рассказывать об этом периоде своей жизни. Он был для него — как дурной сон.

— Наверное, он ходил в школу?

— Конечно, он посещал обыкновенную школу Штата со всеми детьми бедняков из Ист-Сайда. Но он ненавидел школу. Там всегда смеялись над ним, потому что он был болезненным. С ним обращались грубо и однажды на спортивной площадке его сбили с ног и он долгое время болел. Он был страшно одинок.

— Чем он занимался, когда оставил школу?

— Получил работу в ночном клубе, мыл посуду. Говорил, девушки были очень добры к нему, но, вообще, он мало рассказывал о том времени. Видите ли, он был очень впечатлительный. Считал, что люди стали презирать его, узнав, что он занимался работой такого рода.

— Наверное, там он и научился танцевать, — задумчиво проговорила Гарриэт.

— О да — он был восхитительным танцором! Знаете, у него было это в крови. Когда он стал старше, то получил работу как профессиональный танцор и выполнял ее очень хорошо, хотя, разумеется, это не было тем образом жизни, который он хотел бы.

— Ему удалось добиться вполне приличного образа жизни, — задумчиво произнесла Гарриэт, подумав об излишне щеголеватой одежде и сделанных на заказ ботинках.

— Да, он очень усердно трудился. Но он никогда не был здоров и говорил мне, что не смог бы долго продержаться в дансинге. Его очень беспокоило колено — артрит или что-то в этом роде, и он боялся, что будет хуже и он станет калекой. Не правда ли, страшно грустно? Знаете, Поль был так романтичен, и писал изумительные стихи. Он любил все прекрасное.

— Что привело его в Уилверкомб?

— О, он вернулся в Англию, когда ему было семнадцать и в Лондоне поступил на работу. Но это заведение обанкротилось или было закрыто полицией или еще что-то, и он приехал сюда немного отдохнуть на сэкономленные деньги. Тогда он обнаружил, что здесь требуются танцоры, нанялся на временную работу и показал себя настолько великолепно, что администрация решила оставить его.

— Понятно, — Гарриэт подумала, что будет очень трудно проследить все передвижения Алексиса: через гетто Нью-Йорка и быстро возникающие и исчезающие клубы Уэст-Энда.

— Да. Поль часто говорил: «это рука Судьбы привела нас сюда». Может показаться странным, не так ли? Мы оба оказались здесь по чистой случайности, как если бы нам предопределено было встретиться. И вот…

Слезы заструились по щекам миссис Велдон, и она беспомощно пристально посмотрела на Гарриэт.

— Мы оба были так несчастны и одиноки и собирались стать счастливы вместе.

— Это ужасно грустно, — сочувственно произнесла Гарриэт. — Наверное, мистер Алексис был довольно темпераментным.

— Если вы считаете, — проговорила миссис Велдон, — что он совершил этот ужасный поступок сам, то — нет, никогда! Я знаю, что он этого не делал. Конечно, он был темпераментным, но он был так лучезарно счастлив со мной. И я никогда не поверю, что он уйдет из жизни подобным образом, даже не попрощавшись со мной. Это невозможно, мисс Вэйн. Вы должны ДОКАЗАТЬ, что это невозможно. Вы такая умная, я знаю, и можете это сделать. Поэтому мне захотелось увидеться с вами и рассказать вам о Поле.

— Вы понимаете, — медленно произнесла Гарриэт, — что если он не делал этого сам, то это мог сделать кто-нибудь еще.

— А почему бы и нет? — горячо воскликнула миссис Велдон. — Кто-то, наверное, завидовал нашему счастью. Поль был так красив и романтичен — возможно нашлись люди, которые завидовали нам. Или это могли сделать большевики. Эти ужасные люди способны на все и я только вчера читала в газете, что Англия просто кишит ими. Там пишут обо всех этих делах с паспортами, по которым несмотря ни на что их пропускают. Я считаю совершенно безнравственным и безответственным позволять им приезжать сюда и плести интриги, подвергая кого-нибудь опасности, а это правительство глупейшим образом просто поощряет их. Они убили Поля, и меня не удивит, если она начнут бросать бомбы в короля, а затем в королеву. С этим должно быть покончено, иначе у нас произойдет революция. Они ведь ухитрились распространить свои омерзительные памфлеты даже во флоте.

— Ладно, — сказала Гарриэт, — нам нужно подождать и посмотреть, что выяснится. Боюсь, вам придется рассказать кое-что в полиции. И, вам будет не очень приятно, но они захотят узнать Все, что можно.

— Уверена, что не стану возражать против того, через что мне придется пройти, — произнесла миссис Велдон, решительно вытирая глаза, — если только мне удастся помочь обелить память о Поле. Огромное вам спасибо, мисс Вэйн. Боюсь, что отняла у вас слишком много времени. Вы были очень любезны.

— Не стоит, — сказала Гарриэт. — Мы сделаем все от нас зависящее.

Она проводила свою посетительницу до двери, а сама потом вернулась в кресло и стала размышлять за сигаретой. Являлась ли близкая перспектива женитьбы на миссис Велдон достаточным поводом для самоубийства? Гарриэт склонялась к мысли, что нет. Он мог бы всегда избежать этого. Но никогда нельзя предугадать действий темпераментных людей.

Глава 6

Свидетельствует первый парикмахер

Пятница, 19 июня. Время после полудня и вечер

— Вы можете мне сказать, что сталось теперь со старым Эндикоттом? — спросил лорд Питер.

Хозяин ветчинной лавки, который получал огромное наслаждение от личного обслуживания выдающихся клиентов, остановил вертел, сильным толчком глубоко вонзив его в окорок.

— О да, милорд. У него дом в Илинге. Он изредка заглядывает сюда за банкой нашего особого маринада для джентльменов. Весьма приятный старый джентльмен мистер Эндикотт.

— Да, безусловно. Давненько не виделся с ним. Я боялся, что, может быть, с ним что-нибудь случилось?

— О нет, милорд. У него удивительное здоровье. В семьдесят шесть лет он играет в гольф и коллекционирует изделия из папье-маше. Говорит, ничто в жизни его так не интересует, как сохранить здоровье.

— Очень верно, — сказал Уимси. — Надо бы повидаться с ним. Какой у него адрес?

Хозяин сообщил адрес, а затем погрузил вертел в окорок еще глубже до кости, ловко повернул его, отдернул и вежливо предъявил лорду ветчину. Уимси с важным видом понюхал, со смаком произнес «А!», тем самым торжественно выразив окороку свое одобрение.

— Благодарю вас, милорд. Уверен, вы найдете его очень вкусным. Будете покупать?

— Я возьму его с собой.

Хозяин махнул помощнику, который ловко завернул товар в несколько слоев бумаги, не пропускающей жир, затем еще в бело-коричневую бумагу, потом завязал поверху веревку, соорудив из ее свободного конца нечто вроде оригинальной ручки и встал, поглаживая сверток, словно нянька, запеленавшая ребенка.

— Моя машина снаружи, — сообщил Уимси. Помощник сиял от удовольствия. По Джерми Стрит потекла маленькая ритуальная процессия, включающая в себя: помощника, несущего окорок; лорда Питера, натягивающего на руки перчатки для автомобильной езды; хозяина, бормочущего приличествующую моменту формулировку; второго помощника, открывающего дверь и встающего позади нее, чтобы поклониться до порога; в конце концов машина заскользила прочь, сопровождаемая почтительным шепотом людей, собравшихся на улице, чтобы выразить восторг ее обтекаемой формой и подискутировать касательно количества ее цилиндров.

Дом мистера Эндикотта в Илинге найти было просто. Хозяин находился дома и подношение окорока и встречное предложение выпить по стаканчику старого доброго шерри, сделанное с соответствующим веселым достоинством, перешло в обмен подарками между равными и дружественными монархами. Лорд Питер внимательно рассматривал коллекцию подносов из папье-маше, приятно беседуя о гандикапах в гольфе, а затем без неуместной поспешности раскрыл причину своего визита.

— Я пришел к вам из-за одной из ваших бритв, Эндикотт, причем при довольно необычных обстоятельствах. Меня интересует, не смогли бы вы что-нибудь рассказать о ней?

Мистер Эндикотт с любезной улыбкой на румяном лице, налил еще один стаканчик шерри и сказал, что был бы счастлив посодействовать, если сможет.

Уимси описал форму и внешний вид бритвы и спросил, будет ли возможным отыскать покупателя.

— А! — произнес мистер Эндикотт. — С рукояткой из слоновой кости, вы говорите. Ну это еще повезло, если она окажется одной из них, поскольку у нас имелось только три дюжины таких, большинство наших клиентов предпочитает черные рукоятки. Да, я могу вам немного рассказать о них. Это особенная бритва, она появилась во время войны, по-моему в 1916 году. Тогда ведь было очень сложно достать первоклассное лезвие, но эти были отличные. Тем не менее, на них были белые рукоятки, и я вспоминаю, как мы обрадовались, когда нам удалось отослать дюжину из них нашему старому заказчику в Бомбей. Это был капитан Фрэнсис Эгертон. Он попросил нас прислать несколько штук для себя и своих друзей. Кажется, это было в 1920 году.

— Бомбей? Это довольно далеко. Но вам все равно. А что с остальными?

У мистера Эндикотта явно была энциклопедическая память; он погрузился в прошлое и ответил:

— Ну, еще был коммандер Мэллон, у него оказались две. Но его можно исключить, поскольку его корабль взлетел на воздух и затонул со всем экипажем, и его личные вещи опустились на дно вместе с ним. Это произошло в 1917 году. Очень галантный джентльмен был коммандер, и из хорошей семьи. Один из Дорсеттских Мэллонов. Одна находилась у герцога Уэтерби, и как-то он мне говорил, что она по-прежнему у него, значит это тоже отпадает. И мистер Причард — он много пережил в связи с бритвой: его личный слуга сошел с ума и набросился на него с его же собственной бритвой, но, к счастью, мистеру Причарду удалось его одолеть. Тому вынесли приговор в попытке убийства, но он оказался душевнобольным, и бритва выступала в суде как вещественное доказательство. Мне это известно, потому что мистер Причард явился ко мне впоследствии и купил новую бритву, черную, потому что та во время борьбы задела за спинку стула и на острие откололся кусочек, и мистер Причард сказал, что собирается сохранить ее как память о самом опасном бритье в его жизни. По-моему, это правильно. Мистер Причард всегда был очень занятным джентльменом. Полковник Гриме — одна находилась у него, но ему пришлось все свое снаряжение оставить при отступлении на Марне[19], и я не могу сказать, что случилось с этой бритвой. Он любил ее и вернулся за другой, похожей, и она до сих пор у него. Таким образом, мы разобрались с шестью из второй дюжины. Что же случилось с остальными? О, знаю! С одной из них произошла презабавнейшая история. Молодой мистер Радклифф — благородный Генри Радклифф однажды явился в странном настроении. «Эндикотт, — сказал он, — вы только посмотрите на мою бритву!» «Благослови меня, Боже, — проговорил я, — она выглядит так, словно кто-то пилил ее дрова». «Весьма близкое предположение, Эндикотт, — сказал он. — Моей невестке и кому-то из весельчаков в ее студии пришла в голову идея, что они — некие театральные актеры, и они воспользовались моей лучшей бритвой, чтобы вырезать ею декорации». Господи, бритва находилась в ужасном состоянии! Разумеется, лезвие разрушилось напрочь; у мистера Радклиффа после этого была другая бритва — очень изящная, французская, которую мы тогда очистили. Потом, о да! Это был бедный лорд Блэкфриарс. Печальное дело. Он женился на одной из этих кинозвезд, и она промотала его деньги и сбежала с даго[20], вы, наверное, помните это, милорд. У бедного джентльмена помутился рассудок. Он оставил две бритвы своему личному слуге, который не расстанется с ними ни за какие деньги. Две — у мистера Хартли и также у полковника Белфриджа. Он уехал из Города[21] в деревню. Я могу дать вам их адреса. Так, теперь сэр Джон Уэстлок. О нем не могу ничего сказать уверенно. У него были какие-то неприятности и он уехал за границу. В начале двадцатых, кажется? Моя память уже на та, что раньше. У него была одна бритва. Нежнейшая, с отличным лезвием, он заботился о ней очень тщательно. Мистер Алек Бэринг — это тоже печально. Говорили, что бритва осталась в семье, но я всегда считал, что все завершила аэрокатастрофа. Полагаю, ему не понадобится бритва там, где он теперь. У него находилась одна из этого комплекта, как замена той, что он оставил в отеле. Сколько мы уже разобрали? В целом — шестнадцать, не считая дюжины, отправленной в Бомбей. Итак, это большинство, потому что я отдал почти полдюжины своему последнему помощнику, когда мы распускали дело. У него собственное заведение в Эстбурне и дела идут очень хорошо, я бы сказал. Двадцать две. Итак, что по поводу последней пары?

Мистер Эндикотт посмотрел страдальческим взглядом.

— Иногда мне кажется, что я начинаю немного ослабевать, — произнес он. — Хотя по-прежнему преодолеваю препятствия и мое дыхание все такое же хорошее, как и прежде. Итак, у кого же эта пара бритв? О, вот! Может быть, они у сэра Уильяма Джонса? Нет, нет… Или у маркиза де… Нет. Погодите минутку… Это пара, которую сэр Генри Рингвуд приобрел для своего сына — молодого Рингвуда, который учился в колледже Магдалины[22]. Знаю, что не видел их около… Они были у него в 1925 году, а молодой джентльмен, окончив Университет, выехал в Британскую Восточную Африку, что в ведении министерства колоний[23]. Далее! Со временем я вспомню, милорд! Это судьба.

— Эндикотт, — сказал лорд Питер, — мне известно, что вы — удивительный человек. Вы — самый молодой человек вашего возраста из всех, кого я знаю и мне хотелось бы поближе познакомится с вашим вином.

Эндикотт с довольным видом подвинул через стол графин, упомянув при этом имя поставщика.

— Большинство из этих людей мы можем отбросить сразу, — произнес лорд Питер. — Полковник Гриме — это проблема. Бог его знает, что случилось с его снаряжением, которое он оставил во Франции, но я думаю, что кто-то там им завладел. И бритва могла возвратиться в эту страну. Он — это вероятность. Насчет майора Хартли и полковника Белфриджа надо будет проверить. Не думаю, что это будет сэр Джон Уэстлок. Он нечто вроде аккуратного зануды, и, вероятно, всегда носил бритвы с собой и лелеял их. Нужно будет нам спросить о бедняге Бэринге. Его бритву могли продать или кому-нибудь подарить. И мы должны поинтересоваться о молодом Рингвуде, хотя, вероятно, нам придется исключить и его. Потом имеется ваш главный помощник. Как вы думаете, возможно ли такое, что он продал какую-нибудь из этих бритв?

— Что вы, конечно, нет, мой друг, полагаю, что он не мог. Он говорил мне, что сохранит их для собственного употребления и для использования их в своих владениях. Видите ли, ему нравилось, что на них старое имя. Но для продажи своим клиентам у него могли иметься бритвы с его собственным именем. Видите ли, это — имеет определенную ценность только в том случае, если бизнес у вас продвигается хорошо и вы можете заказывать бритвы количествами по три дюжины, что позволяет вам ставить на них ваше собственное имя. А он начал очень хорошо с тремя дюжинами лезвий Круппа, о чем он мне рассказал, и мог поставлять их своим клиентам на равных условиях.

— Конечно. А есть какая-нибудь вероятность, что он продавал остальные подержанные?

— Этого я не могу сказать, — ответил мистер Эндикотт. — Подержанные бритвы — не самое лучшее для бизнеса, если вы, конечно, не бродячий парикмахер.

— Кто такой бродячий парикмахер?

— Ну, милорд, это парикмахеры без работы и они переходят с места на место, принимаясь за дело в качестве дополнительных рук, когда много срочной работы. Разумеется, в НАШЕЙ местности мы не сможем их много увидеть. Как правило они — не первоклассные мастера, и я не нанял бы никого, кроме первоклассного мастера для МОИХ джентльменов. Но в таком месте, как Эстборн, где много сезонной клиентуры, вы могли бы встретить их довольно часто. Может быть, стоит спросить моего последнего помощника. Он живет на Белведер-роуд, его имя Палмер. Если хотите, я черкну ему строчку.

— Не беспокойтесь, я съезжу ненадолго, повидаю его. Тут вот какое дело. Был ли кто-нибудь из упоминаемых вами клиентов человеком с неумелыми руками, который обломал свою бритву и часто отсылал ее обратно для починки?

Мистер Эндикотт хихикнул.

— А! Вот вы о чем! — воскликнул он. — Полковник Белфридж, славный полковник Белфридж! Он ужасно относился к своим бритвам и до сих пор так относится, насколько мне известно. Время от времени он говорил мне: «Честное слово, Эндикотт, я не понимаю, что вы ДЕЛАЕТЕ с моими бритвами. Их лезвия не сохраняются и неделю. Такого не было до войны». Но дело не в стали, не в войне. Полковнику всегда был одинаков. На самом деле, я думаю, он уничтожал бритву ремнем для ее правки вместо того, чтобы править ее. Знаете, он не держал слугу. Полковник принадлежит к одной из наших лучших фамилий, однако он — человек отнюдь небогатый. Наверняка очень хороший солдат.

— Один из старой школы, верно? — спросил Уимси. — Доброе, но вспыльчивое сердце. Понятно. Где, вы говорите, он сейчас живет?

— В Стамфорде, — быстро ответил мистер Эндикотт. — На последнее Рождество он прислал мне открытку. Очень любезно с его стороны, вспомнить меня. Однако мои старые клиенты по-своему очень чуткие. Им известно, что я ценю их любезные напоминания. Итак, милорд, я был чрезвычайно рад встретиться с вами, — прибавил он, когда Уимси поднялся и надел шляпу. — И я полагаю, что смог оказать вам хоть какую-то помощь. Надеюсь, вы здоровы. Выглядите вы отлично.

— Старею, — произнес лорд Питер, — Мои волосы начинают седеть на висках.

Мистер Эндикотт испустил озабоченный смешок.

— Ну, это пустяки, — поспешно заверил он своего гостя. — Многие леди считают, что седина выглядит очень изысканно. Надеюсь и верю, что вы не лысеете на макушке.

— Вот этого я не знаю. Взгляните.

Мистер Эндикотт раздвинул густые волосы соломенного цвета и внимательно всмотрелся в их корни.

— Не вижу, — уверенно произнес он. — Никогда еще не видел кожи черепа здоровее. И в то же время, милорд, если вы заметите какое-нибудь даже незначительное ослабление или выпадение волос, немедленно дайте мне знать. Я буду горд проконсультировать вас. И тем не менее возьмите рецепт специального укрепляющего средства Эндикотта, и хотя я сам говорю это — но мне никогда не встречалось что-либо, что превзошло бы его.

Уимси рассмеялся и пообещал призвать мистера Эндикотта на помощь при первом же неприятном симптоме. Старый парикмахер проводил его до двери, тепло пожал руку и попросил заглянуть еще. Миссис Эндикотт будет очень сожалеть о том, что не увидела его.

Сев за руль, Уимси обдумывал три открывшиеся ему направления. Он мог отправиться в Этсборн, он мог поехать в Стамфорд, мог вернуться в Уилверкомб. Естественный склон указывал на Уилверкомб. Несомненно, единственное правильное решение — немедленно возвратиться на место преступления, если это преступление. Тот факт, что Гарриэт тоже оказалась там — это осложнение по чистейшей случайности. С другой стороны, его очевидный долг завершить это дело с бритвой как можно быстрее. Поразмыслив, он поехал в собственную квартиру на Пикадилли, где обнаружил своего слугу Бантера, вставляющего фотографии в большой альбом.

Он выложил Бантеру свои проблемы и спросил его совета, Бантер, пошевелив мозгами, быстро принял решение, а затем почтительно высказал свое мнение:

— Если вашу светлость устроит, я на вашем месте отправился бы в Стамфорд. По различным причинам.

— Отправился бы в Стамфорд, не так ли?

— Да, милорд.

— Хорошо, скорее всего, вы правы, Бантер.

— Благодарю вас, милорд. Не пожелаете ли ваша светлость, чтобы я вас сопровождал?

— Нет, — ответил Уимси. — Вы можете поехать в Эстборн.

— Совершенно верно, милорд.

— Завтра утром. На ночь я останусь в Лондоне. А вы отошлите мою телеграмму… нет, пожалуй, сделаем иначе, я отправлю ее сам.

Телеграмма от лорда Питера Уимси к мисс Гарриэт Вэйн.

ЗАНИМАЮСЬ УЛИКОЙ БРИТВА В СТАМФОРДЕ ОТКАЗЫВАЮСЬ ПОХОДИТЬ НА ГЕРОЯ ТРИЛЛЕРА КОТОРЫЙ ОКОЛАЧИВАЕТСЯ ВОЗЛЕ ГЕРОИНИ ЧТОБЫ ПРЕНЕБРЕГАТЬ ДОЛГОМ НО ВЫ ВЫЙДЕТЕ ЗА МЕНЯ ЗАМУЖ ПИТЕР

Телеграмма от мисс Гарриэт Вэйн к лорду Питеру Уимси.

ХОРОШЕЙ ОХОТЫ ЗДЕСЬ РАЗУМЕЕТСЯ НИКАКИХ СОБЫТИЙ ВЭЙН

Глава 7

Свидетельствует жигало

Пятница, 18 июня. Вечер

Мисс Гарриэт Вэйн в платье цвета кларета покачивалась в танце в дансинге отеля «Респлендент» в руках мистера Антуана, танцора с огненной шевелюрой.

— Боюсь, что из меня не очень хорошая партнерша, — извиняющимся тоном заметила она.

Мистер Антуан, который был как ни странно ни иудеем, ни южноамериканским даго, ни помесью из Центральной Европы, а французом, немного сильнее сжал ее в своих умелых профессиональных руках и ответил:

— Вы танцуете очень правильно, мадемуазель. Вам только чуть не хватает entrain[24]. Возможно, хорошо подготовленный партнер вас разбудит. Когда сердце танцует вместе с ногами, тогда это будет a merveille[25]. — Его глаза встретились с глазами Гарриэт с утонченно-преднамеренным выражением ободрения.

— И вы должны говорить подобные вещи всем этим пожилым леди? — улыбаясь, спросила Гарриэт.

Антуан слегка приоткрыл глаза и улыбаясь ее насмешке, проговорил:

— Боюсь, что так. Видите ли, это часть нашей работы.

— Наверное, это очень скучно.

Антуан ухитрился пожать своими изысканными плечами, так, что это ничуть не повлияло на гибкую грацию его телодвижений.

— Que voulez-vous?[26]. Любая работа имеет свои скучные моменты, что возмещается тем, что более приятно. Я могу говорить искренне с мадемуазель о том, что в другом случае может быть не более чем простая вежливость.

— Не беспокойтесь за меня, — сказала Гарриэт. — Я хочу побеседовать еще кое о чем. Мне бы хотелось спросить вас о мистере Алексисе.

— Се pauvre Alexis![27] Я слышал, это вы обнаружили его?

— Да. Меня только интересует, какого рода человеком он был и почему он покончил с собой таким образом.

— А! Этому мы все удивляемся. Это — вне всякого сомнения — русский темперамент.

— Я слышала, — Гарриэт почувствовала, что здесь ей нужно продвигаться осторожней, — что он был помолвлен.

— О да, — с английской леди. У них полное согласие.

— Он был счастлив?

— Мадемуазель, Алексис был беден, а английская леди очень богата. Для него было выгодно жениться на ней. На первых порах, несомненно, это могло принести небольшие desagrement[28], но впоследствии, понимаете, мадемуазель, эти дела уладились бы сами собой.

— Вам не кажется, что он внезапно почувствовал, что не может перенести это и выбрал такой путь?

— Трудно сказать, однако… нет, я так не думаю. В конце концов ему надо было бы просто уйти. Он был очень хороший танцор и очень популярный. Ему проще было бы найти какое-нибудь другое место, если здоровье позволило бы ему продолжать

— Интересно, а имелась ли у него еще какая-нибудь привязанность, чтобы еще больше затруднить его дела?

— Из того, что он нам говорил, мадемуазель, мне неизвестно ничего, чего нельзя было бы просто уладить.

— Наверное, он нравился женщинам? — прямо спросила Гарриет.

Улыбка Антуана была достаточно красноречивым ответом.

— И у него не было разочарований такого рода?

— Не слышал ни о чем подобном. Но, конечно, он не рассказывал своим друзьям всего.

— Конечно. Не хочу быть назойливо любопытной, однако все это мне кажется довольно странным.

Музыка кончилась.

— Какое у нас будет соглашение? — поинтересовалась Гарриэт. — Продолжим, или у вас другое приглашение?

— Нет оснований, почему бы нам не продолжить следующий танец. Хотя, если мадемуазель, не пожелает сделать особого соглашения с администрацией, я надеюсь уделить внимание моим другим клиентам.

— Нет, — ответила Гарриэт. — Не хочу нарушать порядок. Надеюсь, нет какой-нибудь причины, мешающей вам и двум молодым леди позднее не разделить со мной небольшой ужин?

— Конечно, нет. Это очень мило и любезно с вашей стороны. Предоставьте это мне, мадемуазель. Я все устрою. Естественно, что мадемуазель заинтересовалась.

— Да, но мне не хотелось бы, чтобы управляющий подумал, что я допрашиваю его служащих за его спиной.

— N'ayez pas peur, je men charge[29]: Я попрошу вас еще немного потанцевать, а затем расскажу, что затеял.

Он с улыбкой проводил ее к столику, и она увидела, как он подхватил обширную, колыхающуюся леди в туго облегающем ее платье и плавно удалился с нею; постоянная, наполовину чувственная улыбка замерла на его губах, словно она была на них нарисована.

Примерно через шесть танцев эта улыбка вновь появилась рядом с Гарриэт и Антуан, направляя ее шаги в вальсе, сообщил, что если в 11.30, когда танцы закончатся, она была бы так любезна отыскать маленький ресторанчик, находящийся несколькими улицами дальше, то он бы вместе с Дорис и Чарис встретился бы с нею там. Это был единственный маленький ресторан, однако очень неплохой, и владелец знает его отлично; кроме того, сам Антуан временно проживал в небольшой гостинице, прикрепленной к этому ресторану, и он получил бы огромное удовольствие предложить мадемуазель стаканчик вина. Они смогли бы там достаточно свободно побеседовать. Гарриэт согласилась с условием, что она заплатит за ужин, и таким образом незадолго до полуночи она сидела на красном плюшевом диване под рядом позолоченных зеркал за приятным маленьким ужином на иностранный лад.

Дорис, блондинке, и Чарис, брюнетке, естественно, доставляло удовольствие обсудить дела покойного мистера Алексиса. Дорис производила впечатление официальной наперсницы; она могла дать' точные сведения о сердечных делах своего покойного партнера. О да, у него имелась девушка, но несколькими неделями раньше эта связь закончилась при довольно странных обстоятельствах. Это не имело никакого отношения к миссис Велдон. ТОТ предмет, как говорится, уже имелся «про запас». Нет, это был, по-видимому, внезапный разрыв по обоюдному соглашению, и никому не показалось, что это сильно вывело их из душевного равновесия. Конечно, не Алексиса, который, хотя и выразил сожаление большее, чем обычно в подобных случаях, но, похоже, скорее обрадовался этому, как если бы он успешно завершил какой-нибудь хитроумный бизнес. А вскоре молодую леди, о которой идет речь, видели разгуливающей взад и вперед с другим мужчиной, предположительно приятелем Алексиса.

— И если вы спросите меня, — произнесла Дорис голосом коренной кокни, который прорывался через ее внешнюю нарочитую рафинированность, — то я скажу, что Алексис нарочно подтолкнул ее к тому парню, чтобы она исчезла с его пути для каких-то других его планов.

— Каких других планов?

— Точно не знаю. Но в последнее время он несколько недель незаметно к чему-то готовился. Уверена, к чему-то очень грандиозному; я почти боялась разговаривать с «его высочеством». «Увидишь, — говорил он, — только подожди немного». «Да, конечно, — сказала я. — Мне не хотелось бы вмешиваться. Ты можешь хранить свои секреты, — сказала я, — ибо я не желаю их знать». Убеждена, что он затеял какую-то игру, или еще что-нибудь. Как бы то ни было, он вел двойную игру.

«Миссис Велдон, — подумала Гарриэт, — сказала то же самое». Алексис собирался преподнести ей какую-то новость — несмотря на то, что миссис Велдон применила к этому факту свою собственную интерпретацию. Гарриэт выпустила следующий пробный шар своего расследования:

— Разрешение на брак? — сказала Чарис — О нет! Он не стал бы по этому поводу вывешивать флаги. Ему не могла нравиться мысль о женитьбе на такой отвратительной старухе. Ну, а ее это удовлетворяет. Она — покинутая… Но я считаю — подобного сорта штуки омерзительны.

— Мне жаль ее, — произнес Антуан.

— О, ты всегда жалеешь людей. А я считаю это противным! Мне кажется, что эти жирные ужасные мужчины — тоже отвратительны, они всегда тискают девушек. Если бы Грили был непорядочным, я бы давно все бросила, но он присматривает за тем, чтобы они вели себя как следует. Однако, старая женщина… — Чарис, прелестная в своей энергичной юности, выразила презрение и голосом и жестом.

— Наверное, — предположила Гарриэт, — Алексис хотел чувствовать себя надежно и устроиться в финансовом отношении.

Я имею в виду, что танцор не может продолжать танцевать всю свою жизнь, не так ли? Особенно если у него слабое здоровье.

Она произнесла это с нерешительностью, но к ее облегчению, Антуан немедленно согласился с ней.

— Вы правы. Когда мы молодые и веселые — все это очень хорошо. Но некоторое время спустя на голове появляется лысина, ноги теряют свою гибкость и — конец! Менеджер говорит: «Это хорошо, ты — отличный танцор, но мои клиентки предпочитают молодого мужчину», hein[30]? И тогда прощай, первоклассное заведение! И мы спускаемся, как вы это говорите, вниз с холма. Скажу вам, это огромный соблазн, когда кто-то подходит и говорит: «Послушай! Ты только должен жениться на мне, а я сделаю тебя богатым и довольным жизнью». И что это значит? Каждую ночь лгать только своей жене вместо двадцати или тридцати глупых старых леди. И то и другое делается ради денег — так в чем разница?

— Наверное, мы все придем к этому, — с гримаской сказала Чарис — Только, как говорил Алексис, ты считаешь, что здесь нужно чуть побольше поэзии. Весь этот вздор насчет его благородного происхождения и погибшей судьбы — когда выходила какая-нибудь подобная история, он был просто помешан на них. Совсем как герой романа, по его словам. Ему всегда хотелось находиться в центре внимания — мистер Поль Алексис. Вы думаете, он делал сцене одолжение, танцуя на ней? А после сказочный принц снисходит до женитьбы на старухе из-за ее денег.

— О, он не был таким скверным, — возразила Дорис — Ты не должна так говорить, дорогая. Ведь все не так просто для танцоров, для каждого из нас путь к удовольствиям подобен грязи. Несмотря на то, что они тут же готовы обмануть тебя, если ты даешь им хоть половинку шанса. Почему Алексис или любой из нас не отомстил за обиду? Так или иначе, он мертв, бедный мальчик, и тебе не следовало бы пренебрежительно отзываться о нем.

— Ах, Voila[31]! — воскликнул Антуан. — Он мертв. А почему он мертв? Он же не перерезал себе горло pour s'amuser[32]!

— Это другая вещь, — сказала Чарис, — которую я совершенно не могу понять. Когда я услышала это, то сказала себе: «Это не похоже на Алексиса». Он не решился бы совершить подобное. Потому что он ужасался, стоило ему порезать себе мизинец. Не надо хмуриться, дорогая. Алексис был обычный жеманник, и если бы он умер еще десяток раз, это ничего бы не изменило. Ты сама часто смеялась над ним. «Не могу взобраться на стремянку, я боюсь упасть». «Не могу пойти к зубному врачу, он может удалить мне зуб». «Не тряси меня, когда я подбриваю бороду, я могу порезать себе палец». «В самом деле, мистер Алексис, — говорила я ему. — Кто-нибудь может подумать, что вы сделаны из стекла».

— Я знаю, что думает мадемуазель, — произнес Антуан, меланхолично скривив рот. — Она думает: «Voila»[33]! Это жиголо! Он не мужчина, он кукла, набитая опилками. Он куплен, он продан, и иногда он непривлекателен. Тогда английский мужчина говорит: «Хорошо, а что вы ожидали? Этот малый ведёт себя отвратительно: живёт на средства глупых женщин, и не играет в крикет». Иногда это очень неприятно, но он должен жить. Que voulez-vous? Се n'est pas rigolo que d'etre gigolo[34].

Гарриэт покраснела.

— Я так не думала, — произнесла она.

— Конечно, вы так подумали, мадемуазель, и это естественно.

— Антуан не играет в крикет, — вставила Дорис благожелательно, — но он играет в теннис и отлично плавает.

— Для меня вопрос не в этом, — сказал Антуан. — И честно, я не могу понять этого дела с перерезанным горлом. В нем нет смысла. Зачем Алексису понадобилось уходить так далеко? Он никогда не гулял, он находил прогулки для себя утомительными. Если он решил покончить с собой, он сделал бы это дома.

— И принял бы какое-нибудь снотворное, — сказала Дорис, кивнув золотистой головкой. — Я знаю это, потому что как-то он мне его показывал, когда у него был один из его приступов черной меланхолии. «Это — мой путь ухода из этого скверного мира», — сказал он, и потом много говорил о поэзии. Я сказала ему, чтобы он не делал глупостей, и, конечно, через полчаса он оправился от этого. Он был таким. Но перерезать себе горло бритвой — нет!

— Все ужасно интересно, — проговорила Гарриэт. — Кстати, — продолжила она, вспомнив свой разговор с Уимси, — у него не было какого-нибудь кожного заболевания? Я имею в виду то, что он всегда должен был носить перчатки или что-нибудь в этом роде?

— О нет, — ответил Антуан. — Танцовщик не может иметь испорченную кожу. Такого совсем не должно быть. У Алексиса были очень изящные руки. Он всегда гордился ими.

— Он говорил, что у него чрезвычайно чувствительная кожа, поэтому он не брился, — вставила Дорис.

— О да! Могу вам рассказать об этом, — снова заговорил Антуан. — Когда, примерно год назад, Алексис приехал сюда, он попросил работу. Мистер Грили сказал мне: «Посмотри его танец». Это потому, мадемуазель, что другой танцор покинул нас, все произошло внезапно, comme са[35], без надлежащего оповещения. Я посмотрел его танец и сказал мистеру Грили: «Это великолепно». Менеджер решил: «Отлично. Я возьму его на короткий испытательный срок, но мне не нужна борода. Леди такое не понравится. Это неслыханно, танцовщик с бородой!» Алексис сказал: «Но если я сбрею бороду, то буду выходить на сцену, застегнув все пуговицы».

— Прыщи, — предположила Гарриэт.

— Да, pardon, прыщи. Итак, танцовщик с прыщами, это, как вы понимаете, тоже неслыханно. «Хорошо, — сказал менеджер, — короткое время вы можете ходить с бородой, пока вы нас устраиваете, но если вы хотите остаться, вам придется с ней расстаться». Прекрасно, Алексис выходит и танцует, и леди наслаждаются. Борода — это настолько изысканно, так романтично, так необычно. Они проезжают огромное расстояние, на поезде, чтобы потанцевать с бородатым. Мистер Грили говорит: «Это хорошо. Я ошибался. Вы остаетесь и борода остается тоже. Боже мой! Что еще взбредет в голову этим леди? Может быть, длинные бакенбарды? Антуан, — обращается он ко мне, — отрасти длинные бакенбарды и, вероятно, ты сделаешь большие успехи?» Но я — нет! Бог не дал мне столько волос, чтобы отрастить бакенбарды.

— У Алексиса вообще имелась бритва?

— Откуда мне знать? Если он знал, что от бритья образуются прыщи, наверное, он пробовал бриться, не так ли? Но что касается бритвы, не могу сказать. Ты не знаешь, Дорис?

— Я? Я — как ты. Алексис никогда не был моим увлечением. Но я спрошу у Лейлы Гарланд. Она должна знать.

— Sa martresse[36], — объяснил Антуан. — Да, спроси у нее, Дорис. Потому что, несомненно, это — весьма важно. Я не подумал об этом, mon dieu[37]!

— Вы рассказали мне массу интересных вещей, — проговорила Гарриэт. — Я вам очень признательна. И буду еще больше обязана, если вы забудете, о чем вас спрашивали, потому что, газетные репортеры… и так далее…

— О! — воскликнул Антуан. — Послушайте, мадемуазель, не надо думать, что, поскольку мы куклы и нас купили и продали, то у нас нет глаз и ушей. Этот джентльмен, что приходил сегодня утром — вы думаете, мы не знаем — кто он? Это — лорд Питер, весьма знаменитый и он не приходил сюда по пустякам, нет? И не из-за пустяков он разговаривает с нами и задает вопросы. Его не интересовало, почему танцовщик-иностранец перерезал себе горло. Нет. Но в равной степени нам известно, насколько надо быть осторожными. Ma foi[38], если бы мы не были осторожными, мы бы не удержались на своей работе, вы понимаете? Мы рассказали вам, что нам известно, а леди, которая пишет romans-policiers[39], и лорд, который connaisseur[40] тайн, проводят расследование. Это понятно.

— Верно, — произнесла Чарис — Мы не выдадим секреты. Это совсем нетрудно — поговорить с кем-нибудь. Разумеется, нам задавали вопросы полицейские, но они никогда не верят тому, что им говорят. Уверена, что они все понимают и удовлетворятся тем, что им расскажет Лейла. Эти полицейские всегда считают — если с парнем что-нибудь случается, то значит причина в девушке.

— Однако это — комплимент, — заметил Антуан.

Глава 8

Свидетельствует второй парикмахер

Суббота, 20 июня

Воскресенье, 21 июня

Уимси, умиротворенный завтраком и солнечным светом, медленно прогуливался по ровно постриженной лужайке Джордж-сквера в Стамфорде, время от времени останавливаясь, чтобы вдохнуть аромат темно-красных роз или изумиться возрастом и величиной глицинии, протянувшей кружева своих усиков вдоль серой каменной стены. Он договорился побеседовать с полковником Белфриджем в одиннадцать часов. К тому времени оба успели бы переварить свои завтраки и быть готовыми к короткому общению о чем-нибудь. Милорд ощущал внутреннюю уверенность, что он шел по стопам трудной, но приятной и дающей пищу для ума проблемы, и расследовал ее при приятных обстоятельствах. Он закурил соответствующую сезону трубку. Жизнь казалась ему прекрасной.

В пятнадцать минут двенадцатого жизнь стала менее приятной. Полковник Белфридж возмущался. Ему показалось, что не по-джентльменски допрашивать человека о парикмахере… р-р-р… о личной принадлежности туалета, и он с негодованием воспринял намек, что человек может быть замешан… р-р-р… в смерти проклятого даго… р-р-р… происшедшей на второстепенном курорте, таком, как Уилверкомб. Уимси должен стыдиться, р-р-р, гав! вмешиваясь в дело, собственно, полиции, черт побери, сэр! Если полицейские ничего не смыслят в своей собственной профессии, зачем мы платим налоги и сборы, скажите мне, сэр!

Уимси извинился за то, что побеспокоил полковника Белфриджа, и возразил, что любой может иметь хобби такого рода.

Полковник намекнул, что гольф или… р-р-р… разведение спаниелей — вот подобающее развлечение для джентльмена.

Уимси ответил, что немного занимался разведывательной работой во время войны, и приобрел вкус к занятию такого рода.

Полковник немедленно уцепился за это замечание, вторгшись в личные военные воспоминания Уимси, обнаружил множество военных случаев, общих для них обоих, и некоторое время спустя он уже спускался со своим гостем по тропинке, окаймленной по краям анютиными глазками, проходящей по его маленькому саду, чтобы показать ему помет щенков.

— Мой дорогой мальчик, — сказал полковник Белфридж. — Я буду очень счастлив помочь вам любым доступным мне путем. Вы не торопитесь, верно? Оставайтесь на ленч, и мы сможем все потом подробно обсудить. Мэйбл! — раздался его громоподобный вопль.

В дверях заднего входа появилась женщина средних лет и торопливо, вперевалку, спустилась к ним по тропинке.

— Джентльмен к ленчу! — пролаял полковник. — И перелейте в графинчик из бутылки 1904 года. Да поаккуратнее, черт побери! Интересно, — добавил он, поворачиваясь к Уимси, — вспомните ли вы малого по имени Стоке.

С огромнейшим трудом Уимси отделил память полковника от событий Великой Войны и направил его обратно к теме о бритвах. Изредка он привлекал к ним его внимание, тем не менее полковник Белфридж оказался хорошим и заслуживающим доверия свидетелем.

Он отлично помнил эти бритвы. У него было множество неприятностей с этими бритвами, р-р-р, гав! Бритвы не те, какие были во времена его молодости. Пустяки, сэр, черт побери! Сейчас вырабатывают не ту сталь. С этими проклятыми иностранцами и массовой продукцией наша промышленность летит к чертям собачьим. Он вспоминал, как во время Бурской войны[41]…

Уимси, спустя четверть часа, напомнил о теме бритв.

— Ах, да! — произнес полковник, пригладив кончики гигантских седых усов широким дугообразным движением. — А, р-р-р, да! Разумеется, бритвы! Итак, что вы желаете узнать о них?

— Они все еще у вас, сэр?

— Нет, сэр, нет. Я избавился от них, сэр. Их участь печальна. Я говорил Эндикотту, что меня поражает, как у меня может быть такая дрянь. Каждую неделю мне нужно было вновь устанавливать их. Но со всеми ними происходила одинаковая история. Я нигде в наши дни не могу достать приличное лезвие. И мы не сможем этого сделать, сэр, не сможем, пока у нас не будет крепкого консервативного правительства — я говорю крепкое правительство, потому что у него найдутся силы защитить сталелитейную промышленность. Но сделают ли они это? Нет, черт побери, сэр, они побоятся потерять своих ничтожных избирателей. Избиратели впадают в панику! Можно ли ожидать от кучки женщин, чтобы они понимали важность железа и стали? Скажите мне, а, р-р-р-р?

Уимси спросил, что он сделал с бритвами.

— Отдал их садовнику, — ответил полковник. — Очень славный человек. Приходит дважды в неделю. Женат и имеет семью. Инвалид войны с изувеченной ногой. Помогает с собаками. Вполне приличный человек. Его зовут Саммерс.

— Когда это было, сэр?

— Что? А, вы имеете в виду, когда я отдал ему бритвы. Дайте подумать… дайте подумать. Это было после того, как Диана ощенилась еще одним щенком — почти перед ее смертью, бедная сука. А умерла она два года назад — убили — ее переехал проклятый мотоциклист. Лучшая сука, которую я когда-либо имел. Я подал за это на него в суд, заставил заплатить. Легкомысленный молодой дьявол. Не обращает ни на кого внимания. А теперь они отменили ограничение скорости…

Уимси напомнил полковнику, что они говорили о бритвах.

После дальнейшего размышления полковник свел этот факт к 1926 году. Он был уверен в этом, поскольку болел спаниель, который доставил Саммерсу значительные волнения. Полковник преподнес садовнику денежный подарок и прибавил к этому бритвы, приобретя новую пару для себя. Вследствие болезни матери в помете был только один удачный щенок — последний, и это был Стамфорд-Ройал, который оказался отличным псом. Ссылка на племенную книгу окончательно закрепила дату.

Уимси поблагодарил полковника и спросил, может ли он переговорить с Саммерсом.

Без сомнения. Сегодня у Саммерса свободный день, он живет в маленьком коттедже рядом с мостом. Уимси может отправиться туда и повидаться с ним, упомянув имя полковника. Может быть, полковнику пойти вместе с Уимси?

Лорд Питер был признателен, но умолял полковника не беспокоиться. (На самом деле он чувствовал, что Саммерс будет более разговорчивым в отсутствие полковника Белфриджа). С некоторым трудом он освободился от предложения старого солдата погостить и двинулся по живописным улочкам Стамфорда по направлению к коттеджу У моста.

Саммерс оказался удобным для вопросов человеком — живым, быстрым и точным. Было весьма любезно со стороны полковника Белфриджа подарить ему бритвы. Сам он не мог пользоваться ими, предпочитая безопасный инструмент, но, разумеется, он не сказал об этом полковнику, не желая ранить его чувств. Он отдал бритвы мужу сестры, который держит в Сигемптоне парикмахерскую.

Сигемптон! Это меньше, чем пятьдесят миль от Уилверкомба! Неужели Уимси внезапно повезло с самой первой попытки? Ему пришло в голову, что надо спросить, не было ли какой-нибудь особой отметки на тех бритвах, чтобы их можно было узнать.

Да, было. Одну случайно уронили на каменный пол коттеджа, и осталась слабая, очень незначительная трещинка на слоновой кости. Вы едва ли сможете различить ее, если не вглядываться очень внимательно. Вторая бритва, как до сих пор было известно Саммерсу, совершенно целая.

Уимси поблагодарил своего собеседника и соответствующе вознаградил его. Вернулся к машине и лег на курс по направлению к югу. Он всегда считал Стамфорд прекрасным городом, а сейчас, с его серыми каменными домами и эркерными окнами, купающимися в мягком послеполуденном солнечном свете, он показался ему любимейшим драгоценным камнем в английской короне.

* * *

Эту ночь он спал в Сигемптоне и воскресным утром двинулся дальше на поиски зятя Саммерса, которого звали Мерривезером — имя, служащее добрым предзнаменованием[42]. Заведение оказалось маленьким, по соседству с пристанью. Мистер Мерривезер жил наверху своих владений и был очень рад предоставить Уимси информацию о бритвах.

Они перешли к нему в 1927 году, и это были хорошие бритвы, несмотря на то, что с ними обращались очень дурно, они попали в его руки, уже значительно изношенными. У него до сих пор имелась одна, и служила ему добрую службу. Вероятно, его светлости будет угодно взглянуть на нее. Вот она.

Уимси с бьющимся сердцем повертел ее в руках. Это был точный дубликат бритвы, которую Гарриэт обнаружила на берегу. Он тщательно изучил ее, но не увидел на слоновой кости трещины. Но что, спросил он, немного опасаясь разочароваться, что сделал он со второй?

— А ее, мой лорд, — ответил Мерривезер, — я, к сожалению, не смогу вам показать. Если бы я знал, что она понадобится, я, конечно, никогда бы не расстался с ней. Я продал эту бритву, мой лорд, всего несколько недель назад, одному из этих бродяжничающих парней, которые приходят сюда в поисках заработка. У меня не оказалось для него работы, я говорю правду, мой лорд. Я не отдал бы ему бритву, если бы знал. Вы бы удивились количеству этих людей, которые заглядывают сюда, и половина из них искусна в парикмахерском деле не больше, чем мой кот. Чтобы познакомиться с ними, мы даем наточить несколько бритв этим людям, чтобы посмотреть, как они работают, и способ, как они точат бритву, и можно сказать, что в девяти случаях из десяти они никогда в своей жизни не натачивали бритв. Ну, и этот парень оказался такой же, как все, и я сказал ему, что он может убираться. Тогда он спросил, не продам ли я ему подержанную бритву, и я продал ему ту, чтобы избавиться от него. Он заплатил за нее и убрался прочь, и больше я его не видел.

— Как он выглядел?

— О, такой маленький крысенок. Волосы песочного цвета и очень плавные манеры. Не такой высокий, как ваша светлость, и если я правильно помню, он был немного… не уродлив, а я назвал бы его искривленным. Кажется, одно плечо у него было немного выше другого. Ничего особенного, но он произвел на меня такое впечатление. Нет, он не был увечным и выглядел вполне подвижным и быстрым в своих движениях. Отвратительный маленький чертенок с тусклыми глазами и песочного цвета ресницами, извините меня. Очень ухоженные руки — я обратил на это внимание, поскольку, когда человек просит работу в заведении такого рода, как мое, первым делом я смотрю на них. Грязные и обкусанные ногти, например, и он не задержится и на секунду. Дайте-ка я вспомню. О, да, он прекрасно говорил. Как джентльмен, очень изысканный и спокойный. Наши клиенты — иногда довольно неотесанные и не могли не обратить на его речь внимания.

— Говорил ли этот человек что-нибудь о том, где он работал раньше?

— Этого я не помню. Мне показалось, что он был без работы все время, и я не очень стремился вдаваться в подробности. Он сказал, что имел собственное дело. Многие из них так говорят — хотят, чтобы ты поверил, что у них есть собственное заведение на Бонд-стрит, и они потеряли деньги от беспрецедентной неудачи. Вам, надеюсь, известен этот сорт людей, мой лорд. Но я не уделяю много внимания такому человеку и не хочу видеть его.

— Наверное, он назвал свое имя?

— Конечно, надо подумать, но будь я проклят, если помню его. Генри! Помнишь, трусливый маленький рыжеватый парень, что приходил сюда на другой день? Как его звали? Человек, купивший у меня бритву?

Генри, молодой человек с хохолком, как у петушка, по-видимому, он снимал комнату у своего хозяина, отложил в сторону воскресную газету, которую, он делал вид, что читает.

— Ну, сейчас я уже не помню, мистер Мерривезер, — проговорил он. — Какое-то обычное имя. Браун, что ли? По-моему, Браун.

— Нет, не Браун, — возразил м-р Мерривезер, — его лицо внезапно просветлело. — Оно было Брайт, вот каким оно было. Ты не помнишь, как я тогда сказал, что он ничего не знает, вплоть до своего имени, когда выяснилось, как он точит бритвы?

— Верно, — согласился Генри. — Конечно, Брайт. А что с ним случилось? У него неприятности?

— Не удивлюсь, если они будут, — ответил Уимси.

— Полиция? — предположил Генри с сияющими глазами.

— Ну, Генри, — проговорил мистер Мерривезер. — Стал бы милорд искать его здесь, если бы был полицейским? Удивляюсь тебе. Ты никогда не преуспеешь в своей профессии, если не будешь лучше соображать.

Генри покраснел.

— Я не полицейский, — сказал Уимси, — но меня не удивило бы, если бы полиция захотела арестовать мистера Брайта в ближайшие дни. Если вы случайно снова встретите мистера Брайта, дайте мне знать в любое время. Сейчас я остановился в Уилверкомбе — в Беллевью — но в случае, если меня там не окажется, меня всегда можно найти по этому адресу.

Он протянул карточку, поблагодарил мистера Мерривезера и Генри и довольный ушел. Он чувствовал, что продвинулся вперед. Безусловно, не может быть двух белых бритв Эндикотта, с которыми одинаково плохо обращались и с одинаковой трещиной на рукоятке слоновой кости. Конечно, он напал на правильный след этой бритвы, а если это так…

Отлично, теперь надо только разыскать мистера Брайта. Бродячего парикмахера с рыжеватыми волосами и искривленным плечом найти будет не очень сложно. Но нельзя исключить тот факт, что мистер Брайт только представлялся парикмахером. В этом случае его имя почти наверняка — не Брайт.

Милорд немного поразмышлял, затем взял телефонный справочник и позвонил в Уилверкомбскую полицию.

Ему ответил суперинтендант Глейшер. Ему было интересно узнать, что Уимси проследил историю бритвы. Он лично не заметил трещины на слоновой кости, но если его светлость подождал бы минутку на линии… Алло! Это Уимси?.. Да, милорд, вы были абсолютно правы. Имеется трещина. Едва различимая, но она есть. Похоже, это действительно может помочь расследованию. Уимси заговорил снова.

— Да любыми средствами. Полиция Сигемптона должна выследить Брайта. Несомненно, окажется, что Алексис приобрел бритву Брайта, однако странно, что он не мог купить ее в Уилверкомбе, если бы она ему понадобилась. Примерно три недели назад, верно? Очень хорошо. Он посмотрел бы, что можно сделать. Он также бы выяснил, не находился ли Алексис в Сигемптоне в то время, или, как альтернатива, видели ли в Уилверкомбе Брайта. Он благодарен лорду Питеру за беспокойство, причиненное этим делом, и если его светлость надумает возвратиться в Уилверкомб, то там произошли новые события, которые могут заинтересовать его. Сейчас уже можно сказать довольно определенно, что это был случай самоубийства. Тем не менее, он должен очень внимательно рассмотреть эти материалы. Найден ли труп? Нет. Труп не прибило к берегу, и ветер по-прежнему нагоняет волны и делает невозможным предпринять какие-либо действия у Клыков.

Глава 9

Свидетельские показания «утюга»

Воскресенье, 21 июня

Гарриэт Вэйн и лорд Питер Уимси сидели бок о бок на пляже, всматриваясь в сторону «Утюга Дьявола». Свежий соленый ветер сильно дул с моря, растрепав темные волосы Гарриэт. Погода была прекрасной, но солнечные лучи лишь изредка вонзались сверкающими вспышками в беспорядочно плывущие по небесному своду облака. Море бешеными белыми бурунами разбивалось о Клыки. Было почти три часа после полудня, и отлив достигал наименьшей высоты, едва приоткрывая Утюг, и волны Атлантики с ревом пробивали обширную брешь у его подножья. У ног парочки лежала тяжелая корзина с едой, еще нераспакованная. Уимси рисовал на влажном песке схемы.

— Что необходимо нам установить, — говорил он, — это время смерти. Полиции совершенно ясно, как Алексис прибыл сюда. Есть поезд из Уилверкомба, который останавливается на полустанке Дарли по четвергам в 10.15, чтобы взять людей до Хэтбургского рынка. Алексис ехал на этом поезде и вышел на этой остановке, наверное, так ему было удобно. Он бросался в глаза своей черной бородой и элегантной одеждой. Полагаю, мы можем считать этот эпизод доказанным. Кондуктор поезда вспомнил его, а также три или четыре попутчика. Более того, его квартирная хозяйка говорит, что он ушел из дома так, чтобы вовремя поспеть к поезду, и билетный кассир в Уилверкомбе помнит его. Но, дорогая Гарриэт, еще имеется обратный билет из Уилверкомба до полустанка.

— Обратный билет? — переспросила Гарриэт.

— Обратный билет. А это, как вы метко заметили, Шерлок, похоже, вдребезги разбивает теорию о самоубийстве. То же я сказал суперинтенданту, и что же он ответил? Самоубийства, совершаемые одинокими иностранцами, бывают такими противоречивыми, что их невозможно объяснить.

— Вероятно, они такие в реальной жизни, — заметила Гарриэт задумчиво. — В книге он не стал бы замышлять самоубийство, взяв в кассе обратный билет, но в действительности — люди отличаются друг от друга. Это могло быть ошибкой, или у него просто была такая привычка, или он совсем не помышлял о самоубийстве.

— Я считал, что самым предусмотрительным малым на земле был мой друг, старший инспектор Паркер, но вы превзошли его. Привычку вы можете отбросить. Я отказываюсь верить, что наш утонченный Алексис имел привычку путешествовать к полустанку для того, чтобы, пройдя пешком четыре с половиной мили, поплакать около печальных морских волн. Тем не менее обозначим-ка обратный билет как «нечто, что требует объяснения». Отлично. Итак, больше никто не сошел на полустанке, однако там вошло довольно много людей, так что мы не знаем, что потом случилось с Алексисом; но если мы допустим, что он шел со средней скоростью три мили в час, то он не мог добраться до Утюга позднее, чем в 11.45.

— Подождите минуточку. А как же прилив и отлив? Когда был отлив в четверг?

— В час пятнадцать. Я проверил все это. В 11.45 уровень воды у подножия Утюга должен был быть около пяти футов, но скала десяти футов высоты и постепенно повышается со стороны берега. Наш друг мог подойти к скале, не замочив ног и обосноваться на ней в 11.45 или вскоре после этого.

— Хорошо. Нам известно, что он пришел в сухих ботинках, это как раз подходит. Что дальше?

— Как что? Перерезал ли он себе горло сам или это сделал кто-нибудь еще, когда он умер? Ужасно жаль, что мы упустили труп. Даже если он сейчас внезапно появится, он не сможет рассказать нам, как обстояло дело. Он, разумеется, не был окоченевшим, когда вы его увидели, а вы говорите, что не можете сказать, был ли он холодным.

— Если бы, — сказала Гарриэт, — там на скале в то время находился кусок льда, вы бы смогли вскипятить в нем яйца.

— Скучно… Подождите минуту. Кровь. А как насчет этого? Вы не обратили внимания, были плотные сгустки или что-то вроде желе из белой сыворотки в нижней части раны, или еще что-нибудь?

Гарриэт покачала головой.

— Нет. Кровь была жидкой.

— Какой?

— Жидкой. Когда я положила на нее руку, она стала влажной.

— Не может быть! Наполовину сухой… Где была кровь? Наверное, она забрызгала все вокруг.

— Не совсем точно. Большая лужа была под трупом — как будто он наклонился вперед и перерезал горло над тазом. Она скопилась в чем-то вроде ложбинки на скале.

— О, понятно. Это все объясняет. Скорей всего, ложбинка была наполнена морской водой, оставшейся после прилива, и то, что выглядело, как кровь, было смесью крови с водой. Я начинаю думать…

— Но послушайте! Возле раны кровь была совершенно жидкой. Она капала с его шеи. А когда я подняла его голову и сдвинула тело, она закапала еще сильнее. Ужасно!

— Но, моя дорогая девочка…

— Да, и слушайте дальше! Когда я попыталась снять его перчатку из тонкой кожи, она была мягкой и влажной. А его рука лежала прямо под горлом.

— Милостивый Боже! Но…

— Это была левая рука. Правая свисала со скалы, и я не могла до нее дотянуться, чтобы не перелезть через него, а это я даже не могла себе представить. Иначе я попыталась бы это сделать. Видите ли, я была удивлена, для чего ему перчатки?

— Да, да, понимаю. Но мы знаем, что ничего скверного с его руками не было. Это сейчас не имеет значения. А вот кровь… Если кровь все еще была жидкой, вы осознали, что он умер только несколько минут назад?

— О! — Гарриэт в испуге замолчала. — Какая же я дура! Я должна была понять это. А я считала, что так хорошо делаю заключения! Не мог же он какое-то время до смерти медленно истекать кровью?

— С горлом, перерезанным до шейных позвонков? Дорогая девочка, возьмите себя в руки. Слушайте. Кровь сворачивается быстро, очень быстро, разумеется, на холодной поверхности. В обычных условиях на открытом воздухе она свернется почти мгновенно. Осмелюсь сказать, что на раскаленной поверхности, как у этой скалы, которую вы так живо описали, это могло происходить намного дольше. Но не дольше, чем несколько минут. Десять — крайний предел.

— Десять минут. О, Питер!

— Да?

— Тот шум, который разбудил меня. Я подумала, что это чайка, па кричит почти как человек. Но, возможно, это был…

— Очень может быть. Когда это произошло?

— В два часа. Я посмотрела на часы. Для того, чтобы добраться до скалы, мне понадобилось не больше десяти минут. Но — послушайте!

— Да?

— А как насчет вашей теории об убийстве? Это делает ее абсолютной. Если Алексис был убит в два часа, а я была там десятью минутами позже, то что же сталось с убийцей?

Уимси внезапно вскочил, как ужаленный.

— О, черт! — воскликнул он. — Гарриэт, дорогая, милая, восхитительная Гарриэт, скажу вам, что вы ошибались. Мы не можем ошибаться насчет убийства. Ставлю свою репутацию против инспектора Уимпелти, что это не самоубийство. Мне придется уехать из страны. Я никогда больше не буду докучать вам. Мне придется уехать и охотиться на тигров в жарких тропических джунглях, и умереть, бормоча предсмертные слова распухшими почерневшими губами. Скажите, что кровь свернулась. Или, что там были следы, на которые вы не обратили внимания. Или, что на расстоянии слышимости голоса находилась лодка. Скажите же что-нибудь.

— Там была лодка, но не на расстоянии слышимости голоса, потому что я окликнула ее.

— Слава Богу, была лодка! Может быть, я еще могу оставить свои кости в старой Англии. Вы считаете, что не на расстоянии слышимости голоса, потому что вы окликнули лодку? Если в ней находился убийца, естественно, он не вернулся бы, даже если вы зазывали его сладким картофелем. Мне хочется, чтобы вы больше не доставляли мне таких потрясений. Мои нервы не такие, какими были раньше.

— Я не очень-то разбираюсь в лодках, но эту я видела довольно хорошо. Ветер дул в сторону берега, знаете ли.

— Это не имеет значения. Поскольку был сильный ветер, и он мог идти под парусами достаточно близко к берегу, то за десять минут возможно проделать довольно большой путь. Какая это была лодка?

Здесь осведомленность Гарриэт потерпела неудачу. Девушка отнесла ее к рыбацким лодкам — не потому что умела научно отличить лодку от пятиметровой яхты, а конечно, потому, что она, когда посещала берег моря, относила все суда к рыбацким лодкам до тех пор, пока ей не объяснили. Она считала, что у лодки остроконечного вида парус — или паруса — здесь она не была абсолютно уверена. Однако она была уверена, что это примерно полностью оснащенная четырехмачтовая шхуна, но, с другой стороны, любые лодки с парусами были для нее похожи друг на друга, как и для большинства людей, выросших в городе, особенно молодых женщин с литературным образованием.

— Неважно, — проговорил Уимси. — Мы сумеем должным образом проследить ее. Все лодки, слава богу, должны где-то приставать к берегу. Я только хочу узнать, какое предположительно водоизмещение у этого судна. Видите ли, если эта лодка не могла подойти прямо к скале, то парень должен был добираться до нее вплавь, а это задержало бы его на добрый отрезок времени. И с ним в лодке должен был быть кто-нибудь еще, кто, пока лодка находилась вдали от берега, следил за парусом, и все такое прочее. Я имею в виду то, что вы не можете остановить парусную лодку и выйти из нее как из автомобиля, предоставив ей самой быть готовой к старту. Вы окажетесь в весьма затруднительном положении. Но это не существенно. Почему бы убийце не иметь соучастника? Такое часто случалось прежде. Нам лучше допустить, что в маленькой лодке с небольшим водоизмещением находились по меньшей мере два человека. Они могли подвести ее поближе и один из них, очевидно, повернул ее по ветру, пока второй вброд или вплавь добирался до скалы, совершил убийство и вернулся, чтобы они потом смогли удрать, не теряя ни секунды. Видите ли, они должны в пределах десяти минут, которые прошли между криком, который вы слышали, временем вашего прибытия, успеть совершить убийство, вернуться в лодку и быстро уйти туда, где вы их увидели. Таким образом, нельзя допустить, что прошло много времени на то, чтобы подплыть к берегу, быстро все сделать, снова отойти от берега, установить парус и все остальное. Отсюда я предполагаю соучастника.

— А что насчет Клыков? — решительно спросила Гарриэт. — Я думала, что это очень опасно — подходить на лодке к берегу в таком месте.

— Это так. Ну, они, вероятно, были очень искусными моряками. И это, кроме того, что они умели грести и переходить вброд, что, возможно, и произошло на самом деле. Черт возьми! Мне кажется, нам нужно принять все это во внимание.

— А вам не кажется… — начала Гарриэт. Ей в голову пришла весьма неприятная мысль. — А вам не кажется, что убийца все время мог находиться там близи, например, плавая под водой?

— Ему бы пришлось всплывать на поверхность, чтобы набрать воздуха.

— Да, но я могла не заметить этого. Тогда я практически вообще не смотрела на море. Он мог услышать мое приближение и нырнуть вплотную к скале и переждать там, пока я спускалась в поисках бритвы. Затем он снова мог нырнуть и отплыть под водой, когда я повернулась к нему спиной. Не знаю, возможно ли это, однако надеюсь, что я ошибаюсь, ибо мне ненавистна была бы мысль о том, что он все время находился там и наблюдал за мной!

— Да, мысль отвратительная, — согласился Уимси. — Тем не менее, скорее всего он находился там. Должно быть, он был потрясен, увидев вас прыгающей там вокруг трупа, делающей фотографии и забирающей вещи. Интересно, нет ли в Утюге какой-нибудь расщелины, где он мог спрятаться? Проклятая скала! Почему она не может выйти и показаться во весь рост как человек! Послушайте, я пожалуй спущусь, взгляну на нее. Обратите ваш скромный взгляд к морю, пока я буду облачаться в купальный костюм. Спущусь и как следует все исследую.

Гарриэт, с ее энергичным характером, не устраивала такая программа, однако она переместила не только свой взгляд, но и свою персону под прикрытие стоящей поблизости небольшой скалы и вышла оттуда в купальнике вовремя, чтобы поспеть за Уимси, когда он уже сбегал по песку вниз.

«А раздетый он лучше смотрится, чем я ожидала, — искренне призналась себе девушка. — Плечи шире, чем я предполагала, и, благодарение Богу, мускулистые икры». Уимси, по праву несколько гордившийся своей фигурой, едва ли предполагал услышать такую оценку, но, к счастью, в данную минуту его не интересовало произведенное впечатление. Он с осторожностью вошел в воду возле Утюга, так как не знал, с какими подводными камнями он может столкнуться, и, чтобы подбодрить себя, быстро проплыл несколько ярдов, а затем резко поднял голову, чтобы посмотреть на Гарриэт. Он чувствовал, что вода очень холодная, и подумал, что хорошо бы, если она входила побыстрее.

Гарриэт вошла в воду и тоже ощутила, что она ледяная, как и ветер, дувший с моря. Согласившись с этим, она быстро подплыла к Утюгу и начала осторожно плыть вокруг него. Немного спустя Уимси, который уже успел произвести кое-какое подводное расследование, возле склона скалы выходящего в сторону Уилверкомба, отфыркиваясь, появился на поверхности воды и спросил Гарриэт, с какой стороны она спускалась в поисках бритвы — с этой или с другой.

— С другой, — ответила Гарриэт. — Похоже на эту. Я находилась наверху рядом с трупом, вот так. — Она вылезла из воды, поднялась на вершину скалы и встала там, дрожа от пронизывающего ветра. — Я оглядывалась вокруг себя по сторонам, как сейчас.

— Вы случайно не смотрели вниз в этом направлении? — спросила ее голова Уимси, от воды ставшая гладкой и лоснящейся как шкура тюленя.

— Нет, не думаю. После того, как я немного повозилась с трупом, спустилась этим путем. Посидела немного, примерно вот здесь сняла туфли и чулки и сложила свои вещи. Затем я пошла в этом направлении и стала искать под скалой. Тогда там было примерно восемнадцать дюймов воды. А сейчас я бы сказала около пяти футов.

— Вы можете…? — начал Уимси, но тут волна внезапно обрушилась на его голову и покрыла его. Гарриэт рассмеялась. — Вы можете меня увидеть? — продолжил он отфыркивая воду, попавшую ему в ноздри.

— Нет. Но я отлично слышу вас. Это было очень занятно…

— Ладно, ограничьте пока ваше чувство юмора. Значит, видеть меня вы не можете?

— Нет. Здесь на скале выпуклость. Кстати, а где вы точно находитесь?

— Стою в милой, маленькой нише, словно святой над дверью кафедрального собора. Размером она как раз с гроб. Шести футов длины или около того, с довольно низким потолком и глубиной, куда вполне можно вместиться, если втиснуться туда боком, если, конечно, вы не до вульгарности велики. Заходите, и попробуйте сами.

— Какое приятное маленькое убежище, — проговорила Гарриэт, протиснувшись в нишу и заняв там место вместо Уимси. — Превосходное укрытие со всех сторон, кроме как с моря. Даже во время полного отлива человека нельзя здесь увидеть, если, конечно, кто-нибудь случайно не остановится в лодке прямо напротив этой расщелины. Я, разумеется, этого не делала. До чего ужасно! Наверное, этот человек все время тут находился.

— Да, я думаю, это более правдоподобно, чем идея с лодкой.

— Блестяще! — воскликнула Гарриэт.

— Очень рад, что вы так считаете.

— Сейчас я не это имела в виду, хотя сначала подумала именно так. Я имела в виду Брайта[43] — человека, который купил бритву. Парикмахер говорил, что он был небольшим человечком, во всяком случае, меньше чем вы, не правда ли?

— Да, он так сказал. Он не больше вас. Я хочу, чтобы мы схватили Брайта. Интересно… о, послушайте! Я кое-что обнаружил.

— О, что?

— Кольцо — к такого рода штукам привязывают лодку, подплыв непосредственно к скале. Оно под водой и никто, в сущности, не может его заметить. Но оно почти что в пяти футах от земли и на ощупь гладкое и ровное, нержавое. Значит, оно здесь недавно. Интересно, поможет ли оно нам в нашей теории о лодке?

— Ну, — проговорила Гарриэт, оглядывая пустынные берег и море, — не очень-то много оснований полагать, что кто-то собирался постоянно привязывать здесь лодку.

— Вот именно. Значит, убийца, если он был…

— Мы считаем это доказанным, не так ли?

— Да. Он мог установить его здесь для своего личного употребления. Или он здесь привязывал лодку, или…

— Или не привязывал.

— Я собирался сказать, что он использовал его для чего-то еще, однако меня смущает, что я не знаю для чего.

— Итак, это ужасно полезно. Послушайте, я замерзла. Давайте немного поплаваем, а потом оденемся и обсудим это.

Не известно, что стимулировало мозги Гарриэт — плавание или последующее за ним состязание в беге по песку, чтобы согреться, однако, когда они снова сидели возле корзины с завтраком, Гарриэт ощущала себя полной свежих идей.

— Послушайте! Что вы сделали, если бы были убийцей и увидели женщину, которая роется на месте преступления среди улик, а потом убегает в поисках полиции?

— Убежал бы в противоположном направлении.

— Интересно. Убежали бы? И не захотели бы проследить за ней? Или даже, возможно, разделаться с ней как с нежелательным свидетелем? Знаете, наверное, было бы очень просто для Брайта — если предположим, что тогда был он — зарезать меня тут же на месте.

— Но зачем ему это? Конечно, он не стал бы этого делать. Он постарался придать убийству вид самоубийства. Безусловно, для него вы были очень ценным свидетелем. Вы видели труп и могли подтвердить, что действительно видели труп в случае его дальнейшего исчезновения. А также вы могли свидетельствовать, что рядом с трупом находилось оружие и следовательно, это — самоубийство. И вы могли поклясться, что не было ничьих отпечатков ног, кроме следов покойного, еще один пункт в пользу самоубийства. Нет, моя дорогая девочка, убийца должен был беречь вас как зеницу ока.

— Вы правы, должен. При условии, что он хотел, чтобы обнаружили тело. Конечно, имеется множество причин, зачем это ему нужно. Если он, например, наследник и ему надо доказать смерть.

— Не могу представить, что наш друг мог оставить крупную сумму в своем завещании. Вообще-то я просто уверен, что он вообще не оставил никакого завещания. Возможны и другие причины со стороны убийцы заявить свету, что Алексис умер.

— Значит, вы считаете, что как только я ушла, убийца немедленно зашагал домой в Лесстон Хо? Он не мог уйти другой дорогой, если он намеренно не отправился за мной по пятам. Вы не думаете, что он сделал именно так? Он мог последовать за мной, чтобы подсмотреть, что я собираюсь делать дальше?

— Мог. Не могу утверждать, что он этого не сделал. Особенно тогда, когда вы вскоре ушли с главной дороги, чтобы подойти к ферме.

— Наверное, он потерял меня там и продолжал двигаться впереди меня по дороге к Уилверкомбу. Возможно ли, к примеру, разузнать, проходил ли он мимо железнодорожного переезда на полустанке? Или… послушайте! Мне кажется, он двигался по главной дороге, а затем снова повернул обратно, чтобы создать видимость, что он идет от Уилверкомба!

— В таком случае вы бы встретили его.

— Вы думаете?

— Однако-о-о! Боже, да… мистер как там его из Лондона! Ей-богу!

— Перкинс. Да. Интересно. Возможно ли действовать так о, как Перкинс, чтобы появиться? Он ведь тоже щуплый, маленького роста и с РЫЖЕВАТЫМИ волосами.

— Разве вы не говорили, что он близорук и носит очки? А Мерривезер не упоминал о том, что Брайт носил очки.

— Возможно, это маскировка. В очках могло быть вставлено самое обыкновенное стекло — я ведь не изучала их а-ля доктор Торндайк, чтобы узнать, не отражают ли они пламя свечи перевернутой или поставленной прямо. И, понимаете, я думаю, каким странным образом этот мистер Перкинс сразу испарился как только мы добрались до деревенских магазинов. Он так причитал, пока шел со мной, а потом, как только мы достигли цивилизации, он вдруг взял и исчез. Это выглядело подозрительно. Если бы это был Брайт, он мог просто околачиваться где-нибудь поблизости, чтобы подать мне какую-нибудь мысль о том, что мне говорить полицейским, а затем просто убраться перед дознанием. Боже! Представляю себе, кротко прошагать полторы мили рука об руку с убийцей!

— Пикантно, — произнес Уимси. — Весьма пикантно! Нам придется очень осторожно разузнать о мистере Перкинсе. Может быть, это его настоящее имя. Но вряд ли оно окажется настоящим. Вам известно, куда он направлялся?

— Нет.

— Видимо, он взял в поселке напрокат машину и сам приехал На Уилверкомбский вокзал. Он намеревался где-нибудь сесть на поезд, но в этот день все места были заняты туристами, бродягами, путешественниками и до сих пор Перкинса не обнаружили. Нам придется попробовать это сделать. И это получится, если постараться. Давайте поразмышляем, как все могло произойти. Прежде всего, Алексис прибывает в 10.15 на полустанок и пешком или иным способом отправляется к Утюгу. Между прочим, зачем?

— Очевидно, чтобы встретиться с Перкинсом. Алексис не относился к тому сорту людей, которые отправляются в длительные загородные прогулки только ради удовольствия посидеть и помечтать на скале.

— Это правда, о, королева. Живите вечно. Он отправился на встречу с Перкинсом в два часа.

— Разумеется, раньше. В 10.15 там останавливается поезд. И это единственный утренний поезд.

— В таком случае почему он не поехал на машине?

— Да, действительно, почему? Наверное, потому, что у него не было собственной машины, и он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, куда он направляется.

— Тогда почему он не взял машину напрокат и сам не поехал на ней?

— Он не умел водить автомобиль. Или в Уилверкомбе его кредит был недействителен. Или… нет!

— Что?

— Я хотел сказать: потому что он не собирался возвращаться. Но это предположение не срабатывает из-за обратного билета. Если он не приобрел билет по рассеянности, то он НАМЕРЕВАЛСЯ вернуться. Или, возможно, он просто был не уверен в этом. Он мог взять обратный билет как ничтожный шанс — так или иначе речь идет о каких-то нескольких пенсах. Однако он не мог за здорово живешь просто нанять машину и оставить ее там.

— Н-нет… Ладно, допустим, мог, если был не очень-то щепетилен в вопросах, касающихся чужой собственности. Но можно подумать и о другой причине. Он хотел оставить машину на вершине утеса, где ее было бы видно. Может быть, он не хотел, чтобы людям вообще было известно, что кто-то находится внизу Утюга.

— Этого бы он не сделал. Два человека, беседующих на Утюге, бросались бы в глаза с утеса, была бы там машина или нет.

— Да, но если вы спустились бы поближе к ним, то не смогли бы узнать, кто эти люди, тогда как машину всегда можно определить по ее номерным знакам.

— Вы правы, но тем не менее, это кажется мне довольно слабым доводом. Однако давайте здесь остановимся. По какой-то причине Алексис считал, что привлечет меньше внимания, если приедет на поезде. В этом случае, полагаю, он пришел пешком по дороге — ему не хотелось, чтобы кто-то задавал какие бы то ни было вопросы.

— Конечно, нет. Только ведь зачем-то он выбрал для встречи такое открытое место…

— Вы считаете, что они должны были вести беседу за скалой, или под какими-нибудь деревьями, или в заброшенном сарае, известняковой каменоломне или где-нибудь в этом роде?

— Вам не показалось бы это более естественным?

— Нет. Нет, если вы не хотите быть подслушанным. Если вы когда-нибудь захотите завести секретный разговор, то избегайте искореженного дуба, зарослей бирючины и старинного летнего домика в итальянском саду — во все подобные места люди могут пробраться тайком под их укрытие и развесить уши. Выбирайте середину милого открытого поля или середину озера — или скалу, подобную Утюгу — там вы за полчаса сможете заметить чье-либо появление. И это напоминает мне одну из ваших книг, где…

— К черту мои книги! Я отлично понимаю, какую книгу вы имеете в виду. Ну ладно, так или иначе, Брайт приходит на назначенную встречу. Как? И когда?

— Пешком по краю воды из любой точки, какой угодно. Что касается времени, я могу только предположить, что это случилось тогда, когда вы, дитя мое, дремали над «Тристрамом Шенди», и я думаю, он должен был прийти со стороны Уилверкомба, иначе вы увидели бы его. Едва ли он рискнул бы совершить убийство, если бы точно знал, что кто-то отдыхает в пределах пяти ярдов от него.

— Я считаю, что в любом случае это довольно опрометчиво с его стороны — не осмотреть все вокруг.

— Совершенно верно, но, очевидно, он этого не сделал. Так или иначе он совершает убийство, а время мы зафиксировали — два часа. Значит он должен добраться до Утюга где-то между половиной второго и двумя — или возможно между часом и двумя, потому что если вы завтракали и читали в вашем уютном уголке, вы, вероятно, не увидели и не услышали его прихода. Это не могло произойти раньше, поскольку вы до того осматривали берег и были уверены, что поблизости со скалами не было ни одной живой души.

— Совершенно верно.

— Вот и прекрасно. Он совершает убийство. Бедный старина Алексис, увидев бритву, издает пронзительный крик, и вы просыпаетесь. Вы тогда кричали или еще чего-нибудь?

— Нет.

— Или разразились песней?

— Нет.

— Или носились взад и вперед с серебристым заливистым девичьим смехом?

— Нет. Я бегала взад и вперед несколькими минутами позже, однако громких звуков не издавала.

— Интересно, сразу ли ушел убийца. Если так, то вы заметили бы его. Дайте подумать… А, я забыл о документах! Он должен был достать бумаги!

— Какие бумаги?

— Ну я не поклянусь, что это были документы. Это мог оказаться алмаз Раджа или еще что-нибудь. Разумеется, ему нужно было что-то забрать у трупа. И как только он наклонился над жертвой, то услышал, как вы скачете среди валунов. Около воды отличная слышимость. Расстроенный злодей замирает в нерешительности и потом, когда звуки приближаются, он торопится вниз по склону Утюга, расположенного к воде, и прячется там.

— Прямо в одежде?

— Ах, я совсем забыл об этом. Он ведь был бы мокрым, когда вышел оттуда, не так ли? Он был без одежды. Он где-то ее оставил, когда начал свою прогулку вдоль берега. Может быть, он был в купальном костюме для того, что если его кто-то увидит, то подумает, что человек всего-навсего принимает безобидную солнечную ванну, прогуливаясь возле морского прибоя.

— И он положил бритву в карман вышеуказанного костюма?

— Нет, он держал ее в руке, или повесил себе на шею. Не задавайте глупых вопросов. Он ждал в маленькой нише до тех пор, пока вы не уйдете, а затем поспешил обратно вдоль берега.

— Не в направлении Уилверкомба.

— Черт! Тогда вы бы увидели его. Но не увидели бы, если бы он держался поближе к утесу. Он не стал бы беспокоиться относительно следов ног, когда близился прилив. И был прав. Потом он поднялся на утес в том месте, где первоначально спускался, а затем проследовал на главную дорогу в сторону Уилверкомба, потом повернул в той или иной точке и встретился с вами на обратном пути. Как вам это?

— Очень ловко придумано.

— Чем больше я вдумываюсь, тем все больше мне это нравится. Я склоняюсь к мысли, что Брайт — это Перкинс. Однако послушайте, а как же насчет кривобокости и горбатости. Перкинс ведь был прямой как бейсбольная бита.

— Но я бы не стала его так называть. Скорее я назвала бы его перекошенным и сутулым. К тому же у него на спине был рюкзак и он немного прихрамывал, объяснил, что у него мозоль.

— Наверное, это неплохой способ маскировки — какая-то кривобокость во внешнем облике. И к тому же люди всегда, в некотором роде, сочувствуют увечным. Брайт-Перкинс — это наш человек. Мы должны немедленно поставить об этом в известность полицию. Только мне хотелось бы позавтракать. Который сейчас час? ЧЕТЫРЕ! Я быстро домчусь на машине и позвоню Глейшеру, а потом вернусь. Почему мы должны ради очередного убийцы отказаться от пикника?

Глава 10

Свидетельствует инспектор полиции

Понедельник, 22 июня

— Можете утверждать, что вам угодно, милорд, — сказал инспектор Умпелти, — и я допускаю, что суперинтендант начал склоняться к вашей точке зрения, однако, несмотря на то, что это явное само убийство, я, будучи человеком рисковым, все же присоединяюсь к вам. Будет полезно выследить этого парня Брайта, так как, если идентификация бритвы правильна, то человек, принесший эту бритву, — Алексис, и я не сомневаюсь, что когда бедняга уходил в четверг из дома, он не собирался возвращаться. Вы только взгляните на его квартиру. Все аккуратно прибрано, все счета уплачены, бумаги сожжены в камине — судя по этому, он сказал: «Прощайте» и послал всем воздушный поцелуй.

— Он взял с собой ключ от двери? — осведомился Уимси.

— Да, взял. Но это пустяки. Человек, который постоянно держит свой ключ в кармане, и не должен думать о том, чтобы выложить его. Но Алексис оставил все в полном порядке. Вы бы даже удивились. А что касается письма — его не было. Возможно, он регулярно все сжигал. Не осталось ни фотографий, ни строчки, которые могли бы рассказать нам, кто он был и откуда приехал. Начисто избавился от своего прошлого.

— Есть надежда хоть что-нибудь восстановить из пепла?

— Ни малейшей. Как и следовало ожидать, миссис Лефранс — это квартирная хозяйка — утром в четверг вычистила камин, но мне она сообщила, что все рассыпалось, превратилось в сажу и пыль. Все сожженное и раньше было ветхим. Мне это известно, потому что она показала мне остатки в мусорном ящике. Конечно, там не оказалось ничего, что можно было бы разобрать с помощью микроскопа. Как вам известно, милорд, обычно людям не удается уничтожить все бесследно — иногда остаются несколько полуобгорелых кусочков, но этот малый уничтожил все до основания и, видимо, сознательно. По-видимому, сначала он разорвал все на мелкие кусочки, а потом сжег на сильном огне и кочергой растолок оставшееся на мельчайшие частицы. «Да-а, — сказал я миссис Лефранс, — приятное начало, ничего не скажешь…» Так оно и было.

— А какие-нибудь книги или что-нибудь с надписью на форзаце?

— Только несколько романов с надписью «Поль Алексис» с внутренней стороны обложки и какие-то пустяки — одна или две брошюрки в мягкой обложке, написанные по-китайски.

— По-китайски?

— Ну, похоже… Может быть, по-русски. Во всяком случае, буквы необычные. Вы можете взглянуть на них, когда захотите, но я не рассчитываю, что вы что-нибудь разберете. Еще были одна или две исторических книги, главным образом о России. Но они никак не подписаны.

— Какие-нибудь деньги?

— Нет.

— Имелся у него банковский счет?

— Да, у него был небольшой счет у «Ллойда». Немногим больше трехсот фунтов. Но три недели назад он снял деньги целиком.

— Снял? Все, что было? Н-да, видимо, это было необходимо, чтобы купить бритву…

— Нет, я же уже сказал, что он расплатился с долгами.

— И на них ушли триста фунтов.

— Я так не говорил. Фактически, мы не можем проследить уплату больше, чем на двадцать с лишним фунтов. Но, возможно, он задолжал деньги во многих местах. Видите ли, поскольку он сжег все свои бумаги, затруднительно точно сказать. Естественно, мы наведем справки. Но меня не удивило бы, если эти сотни фунтов ушли к какой-нибудь девушке, той или другой. Есть такая Лейла Гарланд — видавшая виды штучка. Она могла бы многое рассказать, если б захотела, но у нас в эти дни не было возможности задать кому-либо какие-нибудь вопросы. Если люди не хотят говорить, то не захотят и все. Не можем же мы их заставить отвечать.

— Лейла Гарланд, это девушка, с которой он часто встречался?

— Это так, милорд, насколько я знаю, она резко отвергла мистера Алексиса. Он, естественно, очень страдал. Сейчас у нее другой парень, вроде приятель Алексиса, но, правда, он прежде порвал с ним. Парень типа даго; руководит оркестром в Зимнем Саду и, конечно, помимо этого занимается еще какими-то делами. Вы знаете этот образчик людей — ла-ди-да-да, да ботиночки из змеиной кожи. Хотя ничего дурного за ним нет, насколько известно. Он как и девушка был вполне откровенен на этот счет. Алексис их познакомил и некоторое время спустя молодой женщине пришла идея, что ей будет лучше с этим даго, нежели с Алексисом. Она сказала Алексису, что принимает предложение его приятеля вместе с его деньгами, и, кажется, он понял мисс Лейлу. Возможно, он положил глаз на кого-то еще, туда, где имелись деньжата. Так или иначе, Лейла решила дать ему от ворот поворот и вместо него сблизиться с даго. Его зовут Луис да Сото. Но все-таки произошла сцена, Алексис угрожал покончить с собой…

— Он говорил о том, что собирается перерезать себе горло?

— Ну нет, так не говорил. Сказал, что примет яд. Но какая разница? Он сказал, что покончит с собой и делает это, и вот мы здесь…

— Скажите, вы случайно не находили в его комнате яда, снотворных или чего-нибудь подобного?

— Ничего, — торжественно проговорил инспектор.

— Гм.

— Но, инспектор, — вмешалась Гарриэт, которая до этого молча слушала разговор, — если вы считаете, что Алексис среди своих поклонниц имел еще девушку, зачем бы ему совершать самоубийство, когда эта Лейла Гарланд отвергла его?

— Не могу точно сказать, мисс. Возможно, другая девушка также отвергла его.

— И оставила его, слабое несчастное существо в одиночестве против всего мира, — произнес Уимси.

— Да, а потом была эта миссис Велдон. Мы узнали о ней от других девушек. Не могли бы вы назвать какую-нибудь причину, подобную этой, которой было бы достаточно, чтобы заставить молодого парня перерезать себе горло?

— Он мог бы просто уйти, — ответила Гарриэт.

— Может быть, он задолжал ей деньги, она стала раздражительной и пригрозила подать на него в суд? Как насчет этого?

— Вероятно, триста фунтов… — начал Уимси.

— О нет! — возмущенно воскликнула Гарриэт. — Вы не должны так думать. Это абсолютная нелепость. Да ведь бедная женщина с ума сходила от страсти к нему. Он мог обвести ее вокруг пальца. Она давала ему все, что он хотел. Кроме того, она рассказала мне, что он ни за что не взял бы у нее денег.

— А! Предположим, он избегал ее, мисс. Она могла сильно страдать от этого.

— В таком случае покончила бы с собой ОНА, — решительно проговорила Гарриэт. — Но как раз она-то не смогла бы причинить ему боль, бедняжка. Подать на него в суд? Нонсенс!

— Вам очень хорошо известно, мисс, — заметил инспектор Умпелти, — как говорится в Библии, что, прошу прощения, «И в аду нет ничего страшнее оскорбленной женщины». Я навсегда запомнил это еще со школьной скамьи, и нахожу, что эти слова можно вспомнить применительно к нашему делу. Если миссис Велдон…

— Вздор! — возразила Гарриэт. — Она никогда бы не сделала ничего такого. Я ЗНАЮ, что она бы этого не сделала.

— Ах! — инспектор Умпелти дружески подмигнул Уимси. — Когда леди узнает что-то посредством своей женской интуиции и тому подобному — тут не поспоришь. Но давайте хоть на секунду допустим то, что я говорю.

— Даже допускать не буду, — резко возразила Гарриэт.

— Похоже мы зашли в тупик, — заметил Уимси. — Давайте пока оставим это, инспектор. Через некоторое время вы сможете все спокойно обдумать в баре. Хотя сам я не думаю, что это очень вероятно. Наш метод — что-то предполагать. Допустим, что кому-то в четверг как раз перед отливом нужно было подойти на рыбацкой лодке к Утюгу. Могла лодка туда подойти?

— Без особого труда, милорд. Вы прекрасно можете довести ее, предусмотрительно стараясь держаться так, чтобы не задеть Клыки, принимая во внимание течение.

— Вероятно, у постороннего могли бы возникнуть сложности?

— Могли бы, но не в том случае, если он хороший моряк и умеет читать морскую карту. В любой день он мог провести небольшую лодку в пределах дюжины футов от Утюга, пока ветер не направит течение через бухту, тогда он, если был бы неосторожен, мог налететь на скалы.

— Понятно. Все становится чрезвычайно интересным. Видите Ли, инспектор, мы предполагаем убийство, и обдумали два способа, как совершить его. Мы были бы рады узнать и ваше мнение.

Инспектор Умпелти со снисходительной улыбкой выслушал конкурирующие теории о человеке в рыбацкой лодке и человеке в нише, а затем заключил:

— Хорошо, мисс, все что я могу сказать — это следующее: мне нравится читать некоторые ваши книги. Вы в них все замечательно описываете. Однако теперь насчет этой лодки. Сомнительно. Мы попытались добыть об этом сведения, так как, кто бы ни был в этой лодке, ее мог кто-нибудь увидеть. Большая часть рыбацких лодок находилась вне Шелли-Пойнт, несколько Из них я не проверил, и конечно, среди них могла оказаться и лодка какого-нибудь гостя из Уилверкомба, или Лесстон-Хо. Мы всегда предупреждаем этих любителей держаться подальше от Клыков, но разве они слушают? Нет. Вы думаете, что они все-таки вышли туда в день самоубийства. Но, тем не менее, по этому поводу у меня появилась одна мысль: кто это был.

— А как в отношении коттеджей вдоль берегов, куда я отправилась за помощью? — спросила Гарриэт. — Несомненно, жители коттеджей должны были видеть лодку. Я думала, что они-то должны знать каждую лодку в округе.

— Именно так, — ответил инспектор. — Мы спросили их всех, но их, по-видимому, поразила глухота, слепота и немота. Поэтому я и говорю, что, наверное, сумею назвать эту лодку. Мы найдем способ заставить их признаться, будьте уверены. У них сложная судьба, у этих Поллоков и Моггериджей, и, по-моему, от них ничего хорошего ожидать нельзя. Их не жалуют остальные рыбаки, а когда вы обнаруживаете, что вся ваша семья бойкотируется остальными, то обычно вы держитесь особняком.

— Во всяком случае, — проговорил Уимси, — нам необходимо точно установить истинное время смерти. Это очень поможет.

— Да, — согласился инспектор Умпелти, — а может быть, вы и леди скажете мне конкретно, к какому пришли выводу? Не обижайтесь на то, что я бы одобрил — мнение доктора по этому поводу. Тем не менее, я считаю, что в чем-то вы правы. Очень жаль, мисс, что вы уснули, когда это произошло, — он с упреком взглянул на Гарриэт.

— Но я вообще случайно там оказалась. Инспектор согласился, что это так.

— Сейчас для нас очень важно узнать время смерти, — продолжал он, — для этого необходимо иметь под рукой какую-то информацию, которая могла бы хоть немного прояснить дело. По крайней мере, из всего, что я могу узнать, подтверждается, что убийство здесь совершенно исключено, как я и утверждал все это время. И если мы докажем это, то будем правы, не так ли?

Совещание происходило в маленьком уютном домике Умпелти в предместьях городка. Поднявшись, мистер Умпелти подошел к шкафу и вытащил оттуда большую пачку официальных донесений.

— Как видите, милорд, мы не бездельничаем, даже если в данном, случае наиболее правдоподобно выглядит самоубийство, чем что-либо еще. Мы приняли во внимание все, что возможно, и как вы поняли, детально изучили весь район «через увеличительное стекло».

После внимательного чтения этих донесений, Уимси был вынужден признать, что гордость инспектора вполне обоснована. Появилась значительная возможность помочь полиции. Недавно Советом Графства было принято прошение местных властей провести более тщательный ремонт береговой дороги между Лесстон-Хо и Уилверкомбом. Совет Графства, зная, что времена тяжелые, а денег явно недостаточно, учтиво ответил, что он не считает движение по береговой дороге достаточно интенсивным, чтобы разрешить предлагаемые расходы. В результате этих переговоров Советом Графства были назначены люди, за умеренную плату, чтобы произвести перепись дорожных транспортных средств, проезжающих по вышеупомянутой дороге; один из таких наблюдателей в течение всего четверга, 18 июня, находился на перекрестке береговой дороги с главным шоссе из Лесстон-Хо и Хезборо. Примерно в двенадцати милях в противоположном конце, которым интересовались наши детективы, находился полустанок Халт, где, как Гарриэт уже выяснила для себя, шлагбаум был всегда закрыт, за исключением тех случаев, когда его специально открывали, чтобы пропустить проезжающий автомобиль. По обеим сторонам шлагбаума находился турникет для пешеходов, однако он был устроен так, чтобы не пропустить ничего крупного, даже велосипед. Следовательно, пока гипотетический убийца шел пешком, его должны были видеть на одном и другом конце дороги, или же с расположенной в промежутке фермы. В течение последних четырех дней полиция тщательно проверяла благонамеренность каждого пешехода, проходящего по этому отрезку дороги, каждый автомобиль, мотоцикл, велосипед, фургон, грузовик, повозки и скотину, все они были проверены и опрошены. И ничего подозрительного не обнаружили. Действительно, все люди, пользующиеся этой дорогой, оказались местными жителями, хорошо знакомыми всем офицерам полиции, и каждый из них сумел дать точный отчет о себе и о своих передвижениях в течение этого дня. И это было не так уж удивительно, как могло показаться с первого взгляда, так как почти все эти люди были либо торговцы, совершающие конкретную поездку в конкретное время, либо фермеры, занятые на своей земле или на землях, примыкающих к городку; они могли доказать свое отбытие и прибытие. Единственным, чье время нельзя было проверить, были те, кто пас коров или овец; однако, не говоря уже о крайней степени невероятности того, что эти простые поселяне сошли со своего пути, чтобы перерезать эндикотовской бритвой горло джентльмену, инспектор Умпелти был всецело готов поручиться за каждого из них.

— Милорд, — сказал он, — вы действительно можете поверить мне, что всех этих людей мы как следует проверили. Вы можете смело выкинуть их из головы. Теперь считается единственный вариант, что ваш убийца — это тот, кто добрался морем или же пешком вдоль берега либо из Уилверкомба, либо из Лесстон Хо, и как говорит эта молодая леди, Уилверкомб — наиболее вероятное направление из этих двух, ибо тот, кто пришел бы из Лесстон Хо, должен был бы увидеть ее и отложить свое преступление, как говорит Шекспир, до более подходящей поры.

— Прекрасно, — заметил Уимси. — Все правильно. Допустим такое. Ни в какой части своего путешествия убийца не воспользовался никаким видом колесных средств. Тем не менее остаются открытыми множество возможностей. В общем, махнем рукой на Лесстон Хо, и возьмем одно уилверкомбское направление. Мы имеем по меньшей мере три варианта. Первое: убийца пришел пешком по дороге из Уилверкомба или Дарли, опустился на пляж в какой-то точке, невидимой с Утюга, и оттуда направился дальше берегом. Второе: он пришел из одного из тех двух коттеджей, где проживают рыбаки Поллок и Меггеридж, кажется, вы назвали эти имена. Вы не собираетесь лично задать кое-какие вопросы этим людям, инспектор?

— Да, но только их там не было, — уверенно возразил инспектор. — Меггеридж со своими двумя сыновьями находились по ту сторону Уилверкомба, покупая там какие-то вещи. У меня есть свидетели. Старый Поллок выходил в лодке, его видел Фредди Бэйнс и, кстати, внук Поллока, кажется, тоже был с ним в лодке. Собирались задержать этих двоих, потому что я сказал, что убийца мог прийти морем. Только другой Поллок — мальчишка примерно лет четырнадцати, и трудно предположить, что это совершил он, как и кто-либо из женщин с детьми.

— Понятно. Тогда ладно. Итак, третье: убийца прошел пешком весь путь вдоль берега из Дарли или Уилверкомба. Кстати, вы не сказали, ночевал ли кто-нибудь в палатке или на открытом воздухе прямо за полустанком Халт?

— Да, — сказала Гарриэт, — какой-то широкоплечий мужчина, который разговаривал… ну, не совсем как деревенский житель, а как джентльмен, говорящий на сельский манер.

— Если кто-нибудь проходил этой дорогой, он мог его увидеть.

— Видеть-то он мог, — проговорил инспектор, — но, к сожалению, мы не задержали этого своеобразного джентльмена, хотя мы спрашивали о нем. Он собрался и рано утром в пятницу отбыл, увезя свои пожитки в «Моргане». Он располагался внизу Хинкс-Лэйн со вторника, и назвался Мартином.

— Разве? И он исчез сразу же после преступления. Вам не кажется это несколько подозрительным?

— Ничуть, — инспектор почти ликовал. — В час дня он принимал ленч в «Трех перьях» в Дарли и не уходил до половины второго. Если вы сейчас скажете, что человек способен пройти пешком четыре с половиной мили за полчаса, я достану ордер на арест мистера Мартина.

— Все шутите, инспектор. Хорошо, посмотрим… Убийство — в два часа. Пройти четыре с половиной мили… Это значит, что убийца не проходил через Дарли самое позднее в 12.50. Допустим, он проходит четыре мили в час, и так как часть расстояния ему надо идти по песку, то это, наверное, слишком высокая оценка его скорости. С другой стороны, маловероятно, что он делает меньше чем три мили в час. Это дает нам время — 12.30, самое раннее, если, конечно, он не сидел и не разговаривал с Алексисом, прежде чем перерезать ему горло.

— Едва ли это так, милорд. Все это весьма неопределенно. В любом случае мистер Мартин не очень-то подходит нам, потому что он провел утро четверга в Уилверкомбе, как вы говорили у хозяйки «Перьев».

— Какая жалость! Он мог оказаться ценным свидетелем. Надеюсь, вы продолжите его поиск, хотя это, по-видимому, не имеет для нас большого значения. Кто-нибудь узнал номер его «Моргана»?

— Да, он принадлежит лондонскому гаражу, где дают машины напрокат туристам. Мистер Мартин пришел туда на прошлой неделе в четверг, заплатил задаток наличными, а возвратился в субботу вечером автобусом. Насчет адреса он сказал, что дом свой подарил, и поэтому адреса не оставил. Хотя ссылался на банкира в Кембридже. Его автомобильные права выписаны на фамилию Мартин, и они в полном порядке. Беспокойства насчет страховки не было, поскольку гараж пользуется полицейской формой страховки, которая распространяется на все машины, независимо от того, кто ими управляет.

— На автомобильных правах был адрес?

— Был. Но это адрес дома, который он подарил, так что на него не обратили внимания.

— Владельцы гаражей обычно требуют автомобильные права?

— Не знаю, что они там делают. По-видимому, этот парень показал им права без всяких требований.

— Любопытно. Можно подумать, что он изо всех сил старался предвосхитить любое замечание в свой адрес. А как с банком?

— Все правильно. Мистер Хэвиланд Мартин в течение пяти лет состоял там вкладчиком. Представлен был другим клиентом банка. Никакого нарушения правил.

— Наверное, они не упомянули фамилии его «третейского судьи», а также суммы его вклада.

— Конечно, нет. Банки не занимаются разглашением сведений о вкладах своих клиентов. Видите, у нас абсолютно ничего нет против этого малого, Мартина.

— Совершенно верно. Все-таки мне бы хотелось немного с ним потолковать. Имеются моменты, относящиеся к нему, которые заставляют меня задуматься, как бы сказал Шерлок Холмс. А что считаете вы, мой дорогой Роберт Темплтон?

— По-моему, — быстро ответила Гарриэт, — будь я убийцей, то я бы добралась до места назначенной встречи и потом покинула его с сумкой и багажом, не оставив следов, кроме неизбежных, и проделала бы это тщательнее, чем действовал мистер Мартин. Ему пришлось открывать в банке счет на вымышленное имя, оставлять владельцу гаража адрес банка как единственную рекомендацию, брать напрокат машину, платить наличными и, возможно, в самом недалеком будущем закрывать счет.

— Тем не менее, остается печальное обстоятельство, что мистер Мартин, очевидно, не совершал убийства, если предположить, что можно доверять часам в «Перьях». Мне кажется, все это прояснит небольшое добавочное расследование. Пять лет, похоже, слишком долгий срок для предумышленного преступления. Вам, наверное, стоит заглянуть в этот банк — только не поднимайте там шума по этому поводу, иначе вы можете вспугнуть пташку.

— Конечно, милорд. Тем не менее, я буду счастливее, чем когда-либо, если у меня будет хоть какое-то доказательство, что здесь действительно совершено убийство. А в данный момент все это несколько неубедительно, признайте.

— Это так, однако много мелочей указывают на это. По отдельности они незначительные, но вместе имеют странный вид. Имеются бритва, перчатки, обратный билет и приподнятое настроение Алексиса, которое было у него перед смертью. А теперь появляется эта странная история о загадочном джентльмене, который прибыл в Дарли как раз вовремя, чтобы занять первое место в преступлении, а затем убрался с такой удивительной предусмотрительностью, чтобы скрыть свое имя и адрес.

Ответ инспектора Умпелти был прерван телефонным звонком. Инспектор какое-то время слушал его таинственное клохтанье, затем произнес «Буду к одиннадцати» и повесил трубку.

— Кажется, внезапно объявилось еще кое-что странное, — сказал он. — Вы ведь простите меня, если я спешно уйду, мне нужно в участок.

Глава 11

Свидетельствует рыбак

Понедельник, 22 июня

Уимси не пришлось очень долго ожидать последнего события. Он вернулся в Беллевью к ленчу и пил в баре аперитив, когда почувствовал легкий удар по плечу.

— Боже мой, инспектор! Как вы меня напугали! Все правильно; вот вежливый полицейский. Что на этот раз?

— Я отправился сразу сюда, чтобы сообщить вам самую последнюю новость, милорд. Думаю, вам захочется услышать ее. Это даст нам кое-что, о чем поразмыслить, и я не против рассказать вам об этом.

— Что за новость? Вы выглядите очень взволнованным. Надеюсь, это не ваше обычное состояние? Ведь волнение очень изнуряет с непривычки. Вы нашли его?

— Благодарю вас, милорд. Я не прочь это сделать. А сейчас послушайте! Вы помните о банковском счете нашего молодого приятеля и о тех трехстах фунтах?

— Разумеется.

— Отлично, — инспектор понизил голос до хриплого шепота. — Мы выяснили, что он с ними сделал.

Уимси проявил нетерпение, но этого было достаточно. Инспектор Умпелти, очевидно, чувствовал, что ухватил действительно лакомый кусочек, и милорд не собирался дать ему возможность уйти без полных драматизма почестей.

— Сдаюсь, инспектор. Так что же он с ними сделал?

— Догадайтесь, милорд. Даю вам три попытки и держу пари на все что угодно, что вы не догадаетесь и с двадцати.

— В таком случае, я не могу тратить ваше драгоценное время. Продолжайте. Имейте же сердце. Не держите меня в такой ужасной неопределенности. Что он с ними сделал?

— Он взял и превратил все в золото, — с растерянным видом проговорил инспектор.

— Во ЧТО?

— В триста золотых соверенов — вот во что. Три сотни круглых золотых звенящих фунтов стерлингов.

Уимси тупо уставился на инспектора.

— Три сотни… о, послушайте, инспектор, потрясение, подобное этому, похлеще, чем бренные останки. Такое потрясение может остановить кровь. В стране не так уж много золота. Я не видел больше десяти золотых соверенов вместе с тех пор, как сражался на стороне моего деда в битве при Ватерлоо. Золото! Откуда они у него?? Как он умудрился их достать? Банки в наше время их не выдают. Он что, обокрал Монетный Двор?

— Нет, он этого не делал. Он совершенно честно обменял их на банкноты. Но несмотря на все, эта история подозрительна. Я расскажу вам, как это было и как мы узнали об этом. Может быть, вы помните, что на прошлой неделе газеты публиковали фотографию Алексиса?

— Да увеличенная фотография, взятая из снимка группы из этого отеля, где они все фотографировались в праздничную ночь в прошлое Рождество. Я ее видел.

— Верно. Мы смогли обнаружить только один снимок; Алексис не оставил больше. А вчера у нас побывал один оригинальный старикашка, который предварительно позвонил к нам в участок — знаете, воротничок на манер Гладстона[44], усики, галстук-самовяз, хлопчатобумажные перчатки, квадратная шляпа-котелок, огромный зеленый зонтик, в общем — полный комплект. Сказал, что жил вверху по Принсемурской дороге. Достает из кармана газету и указывает на фотографию. «Я слыхал, что вам нужны сведения об этом несчастном молодом человеке, — заговаривает он». «Да, — отвечает ему супер, — вам что-нибудь известно об этом, папаша?» «Касательно его смерти — ничего, — отвечает старичок, — но три года назад у меня с ним была одна любопытная сделка, — говорит, — вот я и подумал, может быть, вы должны узнать о ней». «Совершенно верно, папаша, — произносит супер. — Пойдемте». Он пошел с нами и рассказал нам все, что знает.

— Это было так, — продолжал инспектор. — Вы, может, помните, как год назад или чуть раньше, в газетах промелькнуло упоминание о чудаковатой старой деве, которая жила совершенно одна в доме в Сегимптоне без компаньонки, если не считать примерно сотни кошек. Мисс Энн Беннетт… однако ее имя не имеет значения. И вот однажды происходит обычная вещь. Шторы остаются опущенными, из каминной трубы на кухне не идет дым, молоко никто не забирает, кошки мяукают так, что разрывается сердце. Является констебль с лестницей и находит старую леди мертвой в ее постели. Дознание выносит вердикт — «смерть от естественных причин», что означает почтенный возраст и полуистощение от запущенного воспаления легких. И, конечно, в доме полно денег, включая четыре сотни золотых соверенов, зашитых в тюфяке. Так часто случается.

Уимси кивнул.

— Да. Ну потом, внезапно появляется целая вереница ближайших родственников, что и должно было случиться; вообще все, кроме нашего старичка из Принсмура — Абеля Беннетта. Нашли завещание, по которому все остается ему, с условием, что он будет ухаживать за бедными кисками. Он — душеприказчик и берет всю заботу на себя. Очень хорошо. Днем позже после дознания, вместе с ним является наш молодой друг, Поль Алексис, имя названо правильно, а личность опознана по этой фотографии… Он рассказывает старому Беннетту какую-то бессвязную историю о том, что нуждается в золотых соверенах для каких-то целей. Что-то о том, что он намеревается купить бриллианту заморского раджи, который не признает банкноты… в общем, несет подобный вздор.

— Наверное, он вычитал это из книг, — проговорил Уимси. — Я где-то встречал подобное.

— Весьма вероятно. Старый Беннетт, который понимал побольше чем его сестра, в общем не проглотил эту историю, потому что, как он сказал, паренек не показался ему похожим на человека, покупающего бриллианты у раджей, но в конце концов, ведь это же не криминал хотеть золота, и совсем не его дело, кому чего хочется. Он высказал несколько возражений, а Алексис в обмен на 300 соверенов предложил ему 300 фунтов в банкнотах Английского Банка плюс 20 фунтов процентов. Старый Абель не воспротивился бакшишу в 20 фунтов стерлингов и быстро сдался при условии, что он сможет проверить банкноты в Сигемптонском банке. Алексис охотно согласился и тотчас же вытащил банкноты. Чтобы сделать эту длинную историю покороче, они зашли в Сигемптонский филиал банка в «Лондон энд Вестминстер», получили одобрение на банкноты, после чего Беннетт передал золото Алексису, который унес его в кожаном чемоданчике. И это все. Но мы выяснили у банковских служащих даты, и совершенно ясно, что Алексис брал свои деньги здесь, с целью обменять их на золото, как только он увидел в газетах сообщение о смерти Энн Беннетт. Но зачем они ему понадобились и что он с ними собирался сделать, я могу рассказать вам не больше, чем человек с Луны.

— Ладно, — проговорил Уимси. — Я давно понял, что в этом деле найдутся одна или две странности, однако я не дам им сбить меня с толку. Зачем же кому-то понадобилось создавать самому себе трудности со всем этим золотом? Конечно, мы можем отбросить эту историю с бриллиантом раджи. В бриллианте за 300 фунтов нет ничего особенного, и если вам понадобится, вы можете приобрести его на Бонд-стрит, вместо того, чтобы расплачиваться золотом, привлекая для этого индийских владык.

— Действительно. Кроме того, где вы найдете раджу, который не разбирался бы в банкнотах Английского Банка? Эти парни отнюдь не дикари. Да ведь многие из них заканчивали Оксфорд.

Уимси отдал должное своему собственному Университету.

— Единственное объяснение, которое пришло мне в голову, — сказал он, — что Алексис предполагал переехать в какое-нибудь место, где банкноты Английского банка не были бы в обращении. В Центральную Азию?..

— Этого не может быть, милорд. Судя по тому, что он перед уходом сжег все бумаги, это выглядит так, словно он не хотел оставлять никаких следов, куда он собирался. Но вы не можете совсем отказаться от банкнот Английского Банка. Если вы оказываетесь в том или ином месте и живете достаточно долго. Денежное обращение банкнот надежно, но вполне вероятно, что у вас могут возникнуть осложнения обменять их в чужих краях, если вы находитесь в малоизвестных областях. Мое мнение таково — Алексис намеревался уйти, и он взял золото, поскольку оно является единственной формой оплаты, которая пройдет везде без всяких разговоров. Он, возможно, не стал заявлять о нем на таможне, и если так, то вряд ли его стали бы обыскивать.

— Верно. Мне кажется, вы правы, инспектор. Но, послушайте, вы понимаете, что это напрочь стирает теорию о самоубийстве?

— Это начинает выглядеть так, милорд, — красиво согласился инспектор. — Если деньги, конечно, не были уплачены какому-нибудь лицу в этой стране. Например, предположим, что Алексиса шантажировал кто-то, кто потом хотел скрыться. Этому лицу по многим Причинам, о которых мы поговорим, могло понадобиться золото и он мог заставить Алексиса проделать для него какую-нибудь работу, так чтобы он сам в этом деле не участвовал. Алексис уплачивает ему сполна, доходит до предела и в отчаянии перерезает себе горло.

— Вы очень изобретательны, — сказал Уимси, — Но тем не менее думаю, что я прав, хотя, если здесь убийство, то оно Настолько аккуратно проделано, что, похоже, для нас нет ни единой лазейки. За исключением бритвы. Послушайте, инспектор, мне пришло в голову мысль насчет этой бритвы, если вы позволите мне довести ее до конца. Наша единственная надежда — это испытать убийцу, если он есть, ввести его в заблуждение, когда он попытается быть слишком умным.

Он поднял на лоб очки и зашептал инспектору в ухо:

— В этом что-то есть, — произнес инспектор Умпелти. — Не понимаю, отчего бы нам не попробовать. Так или иначе это может разрешить вопрос. Мне бы лучше спросить супера, и если он не будет возражать, то скажу вам — действуйте. Почему бы нам не взяться за него прямо сейчас.

Прибыв в полицейский участок, Уимси и инспектор Умпелти обнаружили суперинтенданта, занимающимися с раздражительным ворчливым пожилым джентльменом в рыбацком свитере и сапогах, который, казалось, испытывал чувство глубокого недовольства.

— Человек что, не может вывести свою собственную лодку, когда ему нравится и куда ему нравится? Море совершенно свободно, не так ли?

— Конечно, Поллок. Но если вы не совершали ничего предосудительного, почему вы разговариваете таким тоном? Вы не отрицаете, что находились там в то самое время, верно? Фредди Бэйнс клянется, что видел вас.

— Ох, уж эти Бэйнсы! — проворчал мистер Поллок. — Мерзкий любопытный! Все вышматривает, вышматривает. Ну и што из того, где я был?

— Ладно, хорошо. Так или иначе, вы это признаете. Сколько времени вам потребовалось, чтобы добраться до Утюга?

— Может быть, Фредди Бэйнс сможет рассказать вам об этом тоже? Он похоже чертовски волен в своих россказнях.

— Забудьте об этом. Во сколько вы говорите это было?

— Это не ваше дело! Полиция здесь, полиция там — совсем нет швободы в этой проклятой стране! Могу я или не могу находиться там, где мне нравится? Ответьте мне на это?

— Послушайте, Поллок. Все, что нам нужно от вас — это кое-какие сведения. Если вам нечего скрывать, почему вы не отвечаете на самый обыкновенный вопрос?

— Ладно, какой там еще вопрос? Уходил ли я в четверг к Утюгу? Да, что еще?

— Полагаю, вы шли от вашего дома?

— Ну да, если хотите знать. Какой в этом вред?

— Никакого. Во сколько вы отправились?

— Около часу. Может, больше, может, меньше. Что-то около между приливом и отливом.

— И вы добрались до Утюга около двух часов.

— Ну и какой в этом вред?

— Вы видели в это время кого-нибудь на берегу?

— Да, видал.

— Видели?

— Да. У меня ведь есть глаза на голове, не так ли?

— Да. И вы также можете быть вежливым. Где вы видели этого человека?

— На берегу возле Утюга — около двух часов.

— Вы находились достаточно близко, чтобы разглядеть, кто

— Нет. Я не на вашем чертовом суде, ей-богу нет, и вы можете набить моими словами вашу трубку, мистер суперинтендант-выскочка и раскурить ее.

— Ладно, что вы видели?

— Видал какую-то дуру, прыгающую около берега, словно сумасшедшая. То пробежит немного, то немного постоит, то ткнет ногой в песок, потом снова немного пробежит. Вот что я

— Я должен рассказать об этом мисс Вэйн, — сказал инспектору Уимси. — Это будет обращено к ее чувству юмора.

— Значит, вы видели женщину, верно? Видели ли вы, что она делала после?

— Она быстро поднялась на Утюг и начала там копаться.

— Был ли на Утюге кто-нибудь еще?

— Внизу там лежал парень. По крайней мере так это выглядело.

— А потом?

— Потом она начала громко вопить и махать руками.

— Что «ну»? Я не обратил внимания. Я никогда не обращаю внимания на баб.

— Итак, Поллок, видели ли вы вообще кого-нибудь на берегу тем утром?

— Ни души.

— Находились ли вы в это время в пределах видимости от берега?

— И вы не видели никого, кроме этой женщины и лежащего мужчины?

— Я разве не сказал вам? Никого не видал.

— Так, теперь насчет этого мужчины на Утюге… Он лежал, когда вы увидели его в первый раз?

— Да, лежал.

— А когда вы видели его в первый раз?

— Как только очутился в пределах видимости, тогда и увидел.

— Когда это было?

— Как я могу сказать до минуты? Может, пятнадцать минут — второго, может — десять минут. Я не собирался давать подробный отчет в полиции. Я занимался своим собственным делом так же, как и хочу, чтобы и другие парни им занимались.

— Каким делом?

— Я хожу на этой проклятой лодке. Это мое дело.

— Так или иначе вы все время находились в пределах видимости берега.

— Да. Но берег большой. Человек с таким же успехом может и не видеть его. И это не говорит о том, что я мог видеть каждого дурака так, чтоб послать ему воздушный поцелуй.

— Понятно. В то время вы находились прямо за Клыками?

— Какое имеет значение, где я был? Я не задумывался о трупах, и еще не думал о том, что потом там будут бабы и всякие молодые люди. Мне было чем заняться, чем пялиться по сторонам.

— Чем вы занимались?

— Своим делом.

— Итак, какое бы ни было ваше занятие, оно не происходило на глубоководье, далеко от Клыков?

Мистер Поллок упрямо промолчал.

— С вами был кто-нибудь в лодке?

— Нет, не был.

— В таком случае, что же делал ваш внук?

— А, он? Он был со мной. Я думал, вы имеете в виду кого-то еще, кто не должен быть там.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего, только то, что обычно полицейские — это стадо дураков.

— Где ваш внук?

— Уехал в Корк. Прошлой субботой.

— В Корк, да? Провозить контрабандой товар в Ирландию? Мистер Поллок обильно сплюнул.

— Конечно, нет. Дело. Мое дело.

— Ваш бизнес кажется довольно таинственным, мистер Поллок. Вам лучше быть поосторожнее. Нам нужно будет повидаться с этим молодым человеком, когда он вернется. Так или иначе, вы говорите, что когда молодая леди увидела вас, вы взяли и снова ушли в море.

— А почему бы и нет?

— Что вы делали, уйдя в море?

— Это мое дело, не так ли?

Суперинтендант не обратил на эти слова внимания и продолжал:

— Во всяком случае вы в состоянии ответить, видели ли вы кого-нибудь идущим вдоль берега между вашим коттеджем и Утюгом?

— Да. Не видел я никого. Ни после четверти второго ни потом. И после этого, как не могу и поклясться, помню ли я чем занимался, как я уже сказал.

— Вы видели еще какую-нибудь лодку поблизости?

— Нет.

— Прекрасно. Если в ближайшие несколько дней ваша память улучшится, вам бы лучше дать нам об этом знать.

Пробормотав что-то очень нелестное, мистер Поллок удалился.

— Неприятный пожилой джентльмен, — заметил Уимси.

— Старый негодяй, — проговорил суперинтендант Глейшер. — И что самое плохое, нельзя верить ни единому его слову. Мне бы хотелось знать, чем он занимался в действительности.

— Может быть, убил Поля Алексиса? — предположил инспектор.

— Или за вознаграждение переправил к месту преступления убийцу, — добавил Уимси. — Действительно, это более вероятно. Какие у него мотивы убивать Алексиса?

— Триста фунтов, милорд. Мы не должны забывать об этом. Знаю, я говорил, что это самоубийство, и я по-прежнему так считаю, однако нам нужно узнать более подходящий мотив для убийства, чем мы имели прежде.

— Всегда можно допустить, что Поллоку стало известно об этих 300 фунтах. Но как он об этом узнал?

— Послушайте, — заговорил суперинтендант. — Предположим, что Алексис намеревался уехать из Англии.

— Это и я говорю, — вмешался Умпелти.

— И предположим, он нанял Поллока, чтобы тот встретился с ним со своей лодкой где-нибудь неподалеку от берега и доставил его к яхте или еще куда-нибудь. И допустим, когда он расплачивался с Поллоком, он случайно показал ему остальные деньги. Разве не мог Поллок подойти с ним к берегу, перерезать ему горло и избавить от золота?

— Но зачем? — возразил Умпелти. — Зачем ему подходить к берегу? Разве не проще было перерезать ему горло в лодке, а труп выбросить в море?

— Нет, он не стал бы, — горячо проговорил Уимси. — Вы разве не видели, как режут свинью, инспектор? Не видели, как много крови бывает при этом занятии? Если Поллок перерезал бы ему горло в лодке, ему пришлось бы чертовски долго отдраивать ее, чтобы как следует очистить от крови.

— Совершенно верно, — согласился суперинтендант. — Но в любом случае, а как же насчет одежды Поллока? Боюсь, у нас недостаточно улик, чтобы достать ордер на обыск его жилища в поисках следов крови.

— Вы можете довольно легко отмыть кровь с непромокаемого плаща, — заметил Уимси.

Оба полицейских восприняли это довольно уныло.

— И если вы стоите позади вашей жертвы и перерезаете ей горло таким образом, у вас всегда имеется хорошая возможность избежать сильных брызг. Мне кажется, что этот человек был убит на месте, где мы его обнаружили, убийство это или не убийство… И если вы не возражаете, суперинтендант, у меня имеется одна мыслишка, которая может сработать и окончательно рассказать нам, что это было на самом деле — убийство или самоубийство.

Он снова в общих чертах обрисовал свое предположение, и суперинтендант кивнул.

— Не вижу каких бы то ни было возражений, милорд. Совершенно спокойно все может произойти примерно так. В сущности, у меня в голове крутилось нечто подобное, — сказал мистер Глейшер, — и я ничуть не возражаю против того, что явствует из слов вашей Светлости.

Уимси усмехнулся и отправился на поиски Сэлкомба Харди, репортера «Морнинг Пост», которого, он, как и ожидал, обнаружил за прохладительным в баре гостиницы. Большинство газетчиков в такое время погружается в себя, однако Харди с трогательной верой в лорда Питера оставался на своем посту.

— Несмотря на то, что вы обращаетесь со мной чертовски плохо, старина, — проговорил он, взглянув печальными глазами в серые глаза Уимси, — мне известно, что у вас имеется что-то в заначке, иначе вы бы не околачивались возле места преступления. Если, конечно, тут дело не в девушке. Ради Бога, Уимси, скажите, что это не девушка. Вы бы не сыграли такой жалкий трюк с несчастным, работающим в поте лица газетчиком. Или, послушайте! Если здесь больше нечего делать, расскажите мне историю о девушке. Что-нибудь устроится, поскольку это — газетный материал. «Романтическое свидание сына пэра» — это лучше, чем ничего. Но мне нужен материал.

— Возьмите себя в руки, Сэлли! — сказал милорд, — и держите ваши покрытые чернилами руки подальше от моих личных дел. Уходите отсюда из этой обители порока и сядьте спокойно в углу холла, а я передам вам лично для газеты этот симпатичный газетный материал.

— Это верно, — сказал мистер Харди, взорвавшись волнением. — Вот этого я и ожидал от дорогого старого друга. Никогда не бросай приятеля в беде, даже если он бедный проклятый журналист. Положение обязывает… Вот это я сказал остальным занудам. «Меня оттолкнул старина Питер, — сказал я. — Питер не поглядит, что трудолюбивый человек лишается работы, а следовательно и денег из-за недостатка в хорошей истории для газеты». Но ведь эти газетчики — у них нет ни нажима, ни силы воли. Флит-стрит[45] пусть катится к чертям собачьим, дьявол ее побери! Теперь, кроме меня, никого уже не осталось из старой шайки-лейки. Я знаю, где находятся новости, и мне известно, как их добывать. И я сказал себе: «Держитесь за старину Питера, — решил я, — и в один прекрасный день он расскажет тебе эту историю».

— Чудный малый! — проговорил Уимси. — Мы никогда не будем испытывать недостаток в друге или газетном материале. Вы достаточно трезвы, Сэлли?

— Трезв? — возмущенно воскликнул журналист, — Вы когда-нибудь видели газетчика, который был бы нетрезв, когда кто-то собирается дать ему материал для газеты? Я могу трижды не быть проклятым сторонником сухого закона, но мои ноги достаточно устойчивы, чтобы искать газетный материал, а чего еще нужно? Уимси мягко подтолкнул своего друга к столику в холле.

— В таком случае будьте здесь, — сказал он. — Вы запишите этот материал и поймете, что он придаст вашему газетному листку хороший внешний вид. Вы можете сами пригнать его по себе.

Харди резко вскинул на него взгляд.

— О! — воскликнул он. — Скрытый мотив, да? Не вполне К чистое дружелюбие. Патриотизма недостаточно. Ну хорошо! Поскольку это эксклюзив, мотив здесь несу… несу… чертово слово!.. несущественен.

— Конечно, — сказал Уимси. — Итак, записывайте. «Окруженная тайной ужасная трагедия на Утюге постоянно делается все загадочнее с каждой попыткой разрешить ее. Далеко не будучи обычным случаем самоубийства, как это предполагалось вначале, ужасная смерть…»

— Все правильно, — перебил Харди. — Эту часть я смогу додумать сам. Что мне нужно — это сама история.

— Да, но придайте этой загадочной части законченный вид. Итак, продолжим: «Лорд Питер Уимси, прославленный детектив-любитель дал интервью нашему специальному корреспонденту в своей милой гостиной отеля „Беллевью“».

— Гостиная — это важно?

— Это — адрес. Мне бы хотелось, чтобы узнали, где вы нашли меня.

— Вы правы. Продолжайте.

— «Отеля» Беллевью, Уилверкомб, сказав, что пока полиция по-прежнему строго придерживается теории самоубийства, чем сам он никоим образом не удовлетворен. Лично его беспокоит тот пункт, в котором несмотря на то, что покойный носил бороду и никогда не был знаком с бритвой, преступление было совершенно…

— Преступление?

— Самоубийство — это преступление.

— Это так. Итак?

— «…было совершено при помощи обычной опасной бритвы, которая демонстрирует признаки значительного предшествующего износа…» Подчеркните это слово, Сэлли. «…История этой бритвы проследуется до места…»

— Кто это проследил?

— Могу я об этом сказать?

— Как вам угодно.

— Так будет лучше. - Лорд Питер Уимси объяснил со своей Характерной скромной улыбкой, что он лично взял на себя труд выяснить предыдущую историю бритвы и начать поиски, которые привели его… Куда вы сказали, Уимси?

— Не хочу этого рассказывать. Скажите, что поиски покрыли много сотен миль.

— Отлично! Я могу сделать ЧЕРНЫЙ ЗАГОЛОВОК, ну вы знаете.

— Это меня не касается. Это в компетенции помощника редактора. Но я постараюсь дальше. Продолжаем. «Склонившись над столом и придав особое значение этому месту, сделав красноречивое движение своей артистической рукой, лорд Питер произнес…»

— «…След, — диктовал Уимси, — прерывается в решающем пункте. КАК БРИТВА ПОПАЛА В РУКИ ПОЛЯ АЛЕКСИСА? Стоит мне узнать это, и этот ответ рассеет остаток всех моих сомнений. ЕСЛИ МОЖНО БЫЛО БЫ ДОКАЗАТЬ, ЧТО ПОЛЬ АЛЕКСИС ПОКУПАЛ ЭТУ БРИТВУ, Я ПРИМУ ВО ВНИМАНИЕ ТЕОРИЮ О САМОУБИЙСТВЕ, ЧТОБЫ ДОКАЗАТЬ ЕЕ ПОЛНОСТЬЮ. Но не раньше, чем восстановится пропущенное звено в цепочке улик; а пока Я БУДУ СЧИТАТЬ, ЧТО ПОЛЬ АЛЕКСИС БЫЛ ПРЕДАТЕЛЬСКИ И ЗВЕРСКИ УБИТ, и не пожалею сил привести убийцу к наказанию, которого он вполне заслуживает». Как вам это, Сэлли?

— Совсем недурно. Могу кое-что еще добавить. Я, конечно, добавлю, что вы, узнав об огромном тираже «Морнинг Пост», уверены, что это сообщение будет предано широкой гласности и т. д. и т. п. Я даже могу заставить их предложить вознаграждение.

— А посему бы и нет? Так или иначе, поставьте вопрос ребром, Сэлли.

— И поставлю — на горе и на радость, и бедным и богатым, что бы ни случилось. Между нами, вы были бы удовлетворены, что это самоубийство, если потребуется вознаграждение?

— Не знаю, — ответил Уимси. — Наверное, нет. По правде сказать, я никогда не бываю удовлетворен.

Глава 12

Свидетельствует сын невесты

Понедельник, 22 июня

Уимси посмотрел на часы. Было половина второго, а он еще не завтракал. Он исправил эту оплошность, сев в машину и съездив в Дарли. Ему пришлось ждать несколько минут, пока открывали шлагбаум, и он воспользовался возможностью устроить полицейское дознание. Выяснилось, что парализованный сторож знал таинственного мистера Мартина в лицо и действительно встречался с ним в тот вечер в баре «Перьев». Симпатичный джентльмен, весьма благожелательный. У него какая-то неприятность с глазами, от чего он вынужден носить темные очки, но при всем этом очень милый джентльмен. Сторож был абсолютно уверен, что мистер Мартин не проезжал в четверг через шлагбаум, не проезжал ни на какой-нибудь машине, ни в повозке, ни на велосипеде, о чем бы он, разумеется, сообщил бы. А вот проходил ли он через него пешком, за это сторож не ручается, и вы не можете этого от него ожидать.

И тут внезапно предложил свои услуги новый свидетель. Маленькая дочка сторожа Рози; как с гордостью заметил ее отец — «ей вот-вот будет пять лет, и она удивительно смышленая для своего возраста». Она сказала — что во время того критического периода «противного человека в черных очках не было возле шлагбаума — он там не проходил в четверг». Рози видела его, и он ей не понравился; она видела его накануне в поселке и его ужасные черные очки очень напугали ее. В четверг она и ее подружка играли у шлагбаума в Синюю Бороду. Девочка знала, что это был четверг, поскольку это рыночный день, когда там в 10.15 останавливается поезд. В ее «крепости» с ней находилась подружка «сестра Анна», и она звала ее, когда видела, что кто-то идет по дороге. Они играли там с обеда (который, по словам сторожа, был в 12.30) аккурат до чая (4 часа дня). Рози была абсолютно уверена, что «противный человек» не проходил через железнодорожный шлагбаум. Если бы он там появился, она бы убежала. Судя по всему, можно было склониться к последней возможности, что таинственный мистер Мартин покинул «Перья» раньше, чем они предполагали и дошел пешком до переезда, где с другой стороны его подобрала машина. Уимси со степенной учтивостью поблагодарил Рози, подарил ей полшиллинга и уехал.

Следующим портом назначения, разумеется, были «Перья». Хозяин, мистер Лунди, с готовностью дал информацию. То, что он рассказал инспектору, истинная правда. Во-первых, он видел мистера Мартина во вторник, кажется, это было шестнадцатое число. Тот появился около шести, припарковал свой «Морган» в поселке на лужайке, а сам тем временем вошел, взял стакан горького черного пива и спросил дорогу к дому мистера Гудриша. Кто это, мистер Гудриш? Как, вы не знаете? Мистер Гудриш — джентльмен, которому принадлежит земля ниже Хинкс-Лейн, где останавливался в палатке мистер Мартин. Вся земля там поблизости принадлежит мистеру Гудришу.

— Мне необходимо это выяснить, — сказал Уимси, — мистер Мартин прибыл сюда со стороны Хинкс-Лейн или какой дорогой?

— Нет, сэр, он приехал по Хэзбори Роад и оставил машину на лужайке, как я уже сказал.

— Он пошел прямо сюда?

— Прямо как ласточка к своему гнезду, — образно ответил мистер Лунди. — Видите ли, сэр, мы были открыты.

— А он спрашивал кого-нибудь, где можно разбить палатку? Или сразу поинтересовался о мистере Гудрише?

— Он вообще не задавал никаких вопросов, сэр, только один: «Где находится дом мистера Гудриша?»

— Значит, ему было известно имя мистера Гудриша?

— Очевидно, сэр.

— Говорил ли он, зачем ему понадобился мистер Гудриш?

— Нет, сэр. Только спросил дорогу, допил пиво и снова уехал на машине.

— Я слышал, что в последний четверг он принимал здесь ленч?

— Верно, сэр. Он приехал в большой открытой машине вместе с леди. Она высадила его здесь, а сама уехала, а он вошел и остался на ленч. — Хозяин считал, что это произошло около часу дня, но лучше об этом может рассказать девушка.

Девушка знала все насчет этого. Да, как она уже рассказывала инспектору Умпелти, мистер Мартин приехал примерно без десяти час. Он упомянул при ней, что был в Уилверкомбе, и подумал, не пообедать ли ему в гостинице, однако как ему показалось, что-то случилось с его машиной, и поэтому его подобрала проходящая машина и довезла до Уилверкомба и обратно. Да, ел он с аппетитом: жареную баранью ногу с картошкой и вареной капустой и до конца доел пирог с ревенем.

Уимси содрогнулся от мысли о жареной бараньей ноге с капустой в раскаленный июньский день и спросил, когда мистер Мартин покинул «Перья».

— Кажется, в половину второго, сэр, по точному времени. Наши часы спешат на 10 минут, так же, как и часы в баре, хотя ежедневно мы ставим их по радио. Не знаю, что задержало мистера Мартина по дороге из бара, но когда он расплачивался со мной за ленч, была половина второго. Я не могу ошибиться насчет времени, сэр, потому что это — мой короткий день и мой паренек возил меня до Хэзбери на своем мотоцикле, и я, как говорится, посматривала на часы, чтобы знать, скоро ли закончу работу. После мистера Мартина никто из посетителей не приходил, так что я успела убрать со стола, одеться, и это меня очень радовало.

Все было достаточно ясно. Наверняка, мистер Мартин не ушел из «Трех перьев» раньше 1.30. Безусловно, он не был убийцей Поля Алексиса. Несмотря на это, начиная свое расследование, Уимси решил довести его до конца. Любое алиби, напомнил он сам себе, можно попытаться разрушить. Он мог бы предположить, что мистер Мартин каким-то чудодейственным образом при по мощи ковра-самолета или какого-нибудь иного средства перенесся из Дарли к Утюгу между 1.30 и двумя. В этом случае, вернулся ли он тогда после полудня, и если да, то когда? И каким образом?

В Дарли не очень много домов и переходить от двери к двери задавая вопросы, хотя и трудоемкий, но довольно надежный и испытанный способ получить информацию. Уимси напряг все свои силы и принялся за работу. Ему было нетрудно склонить поселян к беседе. Смерть Поля Алексиса была местным значительным событием, которое по важности почти покрыло последний субботний матч в крикет и даже революционный план превращения вышедшею из употребления квакерского молитвенного дома в кинотеатр; в то время как вновь прибывшая уилверкомбская полиция задавала вопросы по поводу передвижений мистера Мартина, всеобщее возбуждение возросло до невероятной высоты. Дарли сильно ощущал это; ведь если случается такого рода событие, то оно может попасть в газеты. И в самом деле, Дарли уже попал в этом году на страницы газет, когда мистер Гоббинс, помощник викария, получил утешительный приз в Большом Национальном кроссе. Спортивная половина Дарли, кроме завистников, получила от этого огромное наслаждение; набожная же половина совершенно неспособна была понять, почему викарий незамедлительно не лишил мистера Гоббинса его привилегии разносить блюдо для пожертвований и заседать в Церковном Совете; а то, что он передал десятую часть своего приза в Фонд Ресторанов, стало в глазах ханжей верхом разнузданности и безбожия; однако сейчас их утешало только то, что вскоре добродетель восторжествует и ангелы тьмы будут публично преданы всеобщему презрению. Уимси обнаружил несколько человек, которые считали манеры мистера Мартина Странноватыми, и этим людям не понравилась его физиономия на достаточном расстоянии, как они выразились. Однако это произошло только после примерно двухчасовых утомительных поисков, в результате которых Уимси отыскал некоего человека, действительно видевшего мистера Мартина в четверг после полудня. Конечно, им оказалась самая известная личность городка, а именно владелец маленького бунгало, служащего одновременно и гаражом, и единственная причина, по которой Уимси не получил свои сведения быстрее, о чем и сказал ему владелец, являлось то, что он, мистер Полвистл, когда Уимси в первый раз окликнул его, бился над сломанным бензиновым двигателем на соседской ферме, и помогала ему только молодая женщина.

Мистер Полвистл, появившийся вместе с молодым механиком, выдал весьма обескураживающую информацию. Мистер Мартин — о да. Он (мистер Полвистл) видел его в четверг после полудня. Мистер Мартин появился ровно в три часа, верно, Том? Да — три часа и попросил их взглянуть на его «Морган». Они тщательно осмотрели машину и обнаружили, что «Морган» ни за что не заводится. После длительного исследования и копания в коробке передач они вынесли диагноз — неприятность с зажиганием. Они разобрали все, осмотрели, и в конце концов Мистеру Полвистлу пришло в голову, что неисправность могла таиться в контакте высокого напряжения. Сняв его, они поставили новый, двигатель сразу завелся, сладкий как мед. Они не сомневаются во времени, поскольку Том приступил к работе в свою смену — с 3 до 4 часов дня.

Уже было половина пятого, и Уимси чувствовал, что у него имеется отличный шанс застать дома мистера Гудриша. Он направился к его дому — большому строению, находящемуся наверху за первым поворотом Уилверкомбской дороги — и обнаружил приятного джентльмена и его семью, собравшимися за столом, заставленным обильным угощением — хлебом, медовым кексом и девонширскими сливками.

Мистер Гудриш, крепкий, энергичный и радушный сквайр старой школы был искренне обрадован предоставить любое содействие, какое было в его власти. Во вторник вечером, примерно около семи часов, у его дома внезапно появился мистер Мартин и спросил разрешения расположиться в палатке внизу Хинкс-Лэйн. Кстати, почему Хинкс-Лэйн? Ну, там раньше стоял коттедж старика по имени Ханке — чудаковатого малого, постоянно, круглый год, читавшего Библию в надежде на то, что это сделает его добродетельнее, хотя он всегда слыл бессовестным старым бездельником. Но это было целую вечность назад, и коттедж полностью развалился. Теперь никто и не спускается туда, кроме туристов. Мистер Мартин не спрашивал, есть ли там кемпинг для автотуристов, он просто попросил разрешения поставить палатку в Хинкс-Лэйн, упомянув это название. Мистер Гудриш никогда не видел мистера Мартина прежде, а ему, мистеру Гудришу, достаточно хорошо известно все, что происходит в городе. Он был почти уверен, что мистер Мартин никогда раньше не бывал в Дарли. Несомненно, кто-то рассказал ему о Хинкс-Лэйн — ведь это место считалось постоянным месторасположением для туристов. Внизу оно было заброшенным и уединенным, без посевов, чтобы их не повредили туристы, ворота же всегда закрыты, если, конечно, туристы не сворачивали с дороги, чтобы посягнуть на пастбище фермера Ньюкомба, находившееся по другую сторону ограды. Но им не нужно было никуда сворачивать, так как это никуда бы их не привело из-за отсутствия какой-либо дороги. Через пастбище пробегает ручей, который выходит на пляж всего в пятидесяти ярдах от удобной для туристов земли, и этот ручей всегда бывает чистым, конечно, за исключением того времени, когда начинается паводок и вода в ручье становится чуть солоноватой. Когда мистер Гудриш упомянул об этом, он добавил, что со стороны мистера Ньюкомба имеются некоторые претензии по поводу сломанной изгороди, однако эта история дошла только до кузнеца Гири, который был печально известен своей болтливостью, но он (мистер Гудриш) не думает, что поломка изгороди имеет какое-нибудь отношение к мистеру Мартину. Мистер Ньюкомб не считался рачительным хозяином среди арендаторов в том, что касается починки оград, и когда в них случаются проломы, животные, иногда, забредают куда-нибудь не туда. Кроме того, мистеру Гудришу ничего не было известно, что могло бы дискредитировать мистера Мартина. Ему казалось, что этого вполне достаточно, да во всяком случае Хинкс-Лэйн расположен вне поля зрения и слышимости от городка, и туристы не могли надоедать его обитателям шумом. Ведь некоторые из них, соответственно своему вкусу и социальному положению, приносили патефоны и концертины, однако мистер Гудриш не возражал против их развлечений до тех пор, пока они действительно кому-нибудь не мешали. Он никогда не требовал денег за то, что они разбивали на его земле палатки, так как это не причиняло ему ущерб, и вообще он даже не мог себе представить, как бы он взимал плату за позволение этим беднягам, живущим в городе, немного подышать свежим воздухом и попить родниковой воды. Обычно он просил их оставлять место в чистоте, насколько это возможно, и как правило туристы вели себя, в этом отношении, достойно.

Поблагодарив мистера Гудриша, Уимси принял его радушное приглашение к чаю. Он ушел, наполненный сдобными булочками и сливками, в шесть часов, как раз в самое подходящее время, чтобы нанести визит в место стоянки туристов, чтобы там завершить тему мистера Мартина. В этом месте земля граничила с плоским широким пространством необработанного торфа, за которым тянулся пояс крупных камней и голышей, спускающийся к самой кромке моря. Прибой был на четверть своей полноты и отлогий берег, по мере приближения к воде постепенно становился менее крутым; по-видимому, во время отлива вода не покрывала здесь полоску песка.

На траве все еще были различимы следы покрышек «Моргана», там же виднелись большие пятна вытекшего машинного масла — они остались на том месте, где парковалась машина. Поблизости находились ямки от колышков, на которые была натянута небольшая круглая палатка. Рядом осталось пепелище от костра — в нем валялась скомканная засаленная газета, которую обычно используют для того, чтобы очистить от сажи котелок. Уимси неохотно развернул противного вида листки и посмотрел заголовок. «Морнинг Пост» за вторник — ничего чрезвычайно волнующего в этом не было. Тщательные поиски среди пепла костра не выявили кусков испачканной кровью одежды — не было даже пуговиц от нее, не было также и полуобгоревшего клочка бумаги, который возможно, содержал бы в себе хоть какой-нибудь намек на настоящее имя мистера Мартина и его адрес. Единственный хоть чем-то примечательной вещью оказался обрывок тоненькой веревки примерно трех дюймов длины, очень сильно почерневший от огня. За неимением лучшего Уимси спрятал ее в карман и продолжил поиски. Мистер Мартин, в общем-то, оказался аккуратным туристом, ибо не Доставил после себя обычного отвратительного мусора. Тем не менее, с правой стороны места его стоянки виднелась поломанная низкая изгородь с колючей проволокой, некогда окружавшая разрушенные остатки коттеджа Хинкса. Немного покопавшись возле основания этой изгороди, Уимси обнаружил омерзительного вида тайник, содержавший в себе огромное количество старых консервных банок и бутылок, некоторые из них были совсем недавние, а некоторые были брошены туда предыдущими туристами; остатки недоеденного хлеба, кости барашка, старый походный кухонный котелок с дыркой в днище, половина галстука, лезвие безопасной бритвы (достаточно старое, чтобы порезать себе палец) и дохлая чайка. Утомительное и малоприятное ползание на четвереньках вокруг этого безобразия вознаградило нашего сыщика огромным количеством горелых спичек, шестью пустыми спичечными коробками иностранного производства, остатками курительного табака из нескольких трубок, тремя зернышками овса, разорванным шнуром от ботинок (коричневого цвета), стебельками примерно от фунта клубники, шестью сливовыми косточками, сломанной кнопкой, пятнадцатью пивными пробками и приспособлениями, закрывающими другие пивные бутылки.

Усталый и вспотевший, лорд Питер собрал всю добычу вместе и расправил свои сведенные конечности. Ветер, по-прежнему дувший со стороны моря, был приятен для его влажного тела, однако это не могло сильно поддержать силы нашего изыскателя. Небо покрылось облаками, но ветер еще держался. Уимси чувствовал, что вероятность дождя не очень велика, и радовался этому, поскольку дождь ему был совершенно не нужен. Смутные предположения формировались в его мозгу, и ему захотелось на следующий день прогуляться сюда с Гарриэт Вэйн. В данный момент он не мог сделать большего. Ему бы вернуться, переодеться, поесть и прийти в норму.

Он отправился обратно в Уилверкомб.

После горячего душа, надев накрахмаленную рубашку и смокинг, он почувствовал себя несравненно лучше и позвонил в «Респлендент», чтобы попросить Гарриэт пообедать с ним.

— Извините, но боюсь, что не смогу. Я обедаю с миссис Велдон и ее сыном.

— Ее сыном?

— Да, он только что приехал. Почему бы вам не заглянуть сюда после обеда и не представиться?

— Хорошо. Какой вид болвана он из себя представляет?

— О, да, он здесь и ему очень хотелось бы познакомиться с вами.

— О, понятно. Мы подслушиваем. Сдается мне — лучше приехать и взглянуть на этого зануду. Он красив?

— Да, очень! Приезжайте сюда примерно к 8.45.

— Ладно. Вы лучше скажите ему, что мы помолвлены, тогда мне не придется убивать его.

— Убивать? Восхитительно!

— Вы выйдете за меня замуж?

— Конечно, нет. Будем ждать вас к 8.45.

— Хорошо.

Уимси в задумчивости доедал свой обед. Значит появился сын? Тот самый, который был в разладе со своей матерью. Что он здесь делал? Внезапно начал сочувствовать ей? Или она послала за ним и заставила его приехать под финансовым или еще каким-нибудь давлением? Был ли он, возможно, новым фактором в этом деле? Он являлся единственным сыном у своей матери, а она была богатой вдовой. И наконец, здесь находился человек, для которого устранение Поля Алексиса могло оказаться удачей. Несомненно, этого человека надо исследовать.

После обеда Уимси приехал в «Респлендент» и обнаружил всю компанию, ожидавшую его в холле. Миссис Велдон, одетая в гладкое скромное черное полувечернее платье, выглядевшая в нем на свой возраст, довольно экспансивно поприветствовала его:

— Мой дорогой лорд Питер! Я так рада вас видеть! Могу я представить вам своего сына Генри? Я написала ему и попросила приехать и помочь нам в это совершенно ужасное время, и он оказался в высшей степени любезен, отложил свои дела и приехал ко мне. Это так мило с твоей стороны, дорогой Генри. Я как раз рассказываю Генри, как добра ко мне мисс Вэйн, и как много вы с ней работаете, чтобы обелить память несчастного Поля.

Гарриэт явно находилась в озорном настроении. На самом деле Генри был некрасив, хотя и оказался хорошим здоровым представителем своего типа. В нем было около 5 футов 11 дюймов роста — крепко сложенный, видимо, очень сильный мужчина с кирпично-красным в любую погоду лицом. Вечерний костюм не шел ему из-за его широких плеч и слишком коротких ног, что делало его фигуру непропорциональной в верхней части; наверное, он лучше смотрелся бы в простом деревенском твидовом костюме и крагах. Его волосы, довольно жесткие, тусклые были мышиного цвета и наводили на мысль о том, что волосы его матери некогда выглядели так же и были знакомы с перекисью водорода; и правда, он был удивительно похож на мать, такой же низкий узкий лоб и такой же длинный упрямый подбородок, хотя у его матери это говорило слабости, капризном упрямстве, у сына — о несговорчивости и неуправляемой настойчивости. Глядя на него, Уимси чувствовал, что Генри едва ли был тем мужчиной, который мог бы любезно принять Поля Алексиса в свои отчимы; вряд ли он с благосклонностью отнесся бы к такому роману любой женщины, уже неспособной по возрасту иметь детей. Уимси, окинув его глазом умудренного опыта человека, сразу определил в нем джентльмена-фермера, который был не в полной мере джентльменом и недостаточно фермером.

Однако в данный момент взаимопонимание между Генри Велдоном и его матерью, казалось, было найдено.

— Генри так восхищен, — проговорила миссис Велдон, — что вы находитесь здесь, чтобы помочь нам, лорд Питер. Этот полицейский настолько глуп! Похоже, он не верит ни единому моему слову. Безусловно, он имеет самые хорошие намерения, и он порядочный и весьма учтивый, но как может подобный человек понять такую натуру, как у Поля? Я знала Поля. Генри тоже, верно, дорогой?

— О, да, — ответил Генри. — Конечно. Очень приятный малый.

— Генри знает, как безгранично был предан мне Поль. Известно тебе или нет, дорогой, что он никогда не отнял бы у себя жизнь и не оставил бы меня вот так, без единого слова? Это причиняет мне такую боль, когда люди говорят подобные вещи… я чувствую, что могла бы…

— Ну, ну, не плачь, мама, — пробормотал Генри, смущаясь от перспективы душевного волнения и обморока в общественном месте, — Ты должна постараться взять себя в руки. Конечно, мы знаем, что Алексис был недурной человек. И он чертовски нежно к тебе относился… конечно, конечно… Полицейские — всегда слабоумные идиоты. Не позволяй им волновать тебя.

— Нет, нет, дорогой, прости, — с извиняющимся видом проговорила миссис Велдон, прикладывая к глазам носовой платочек. — Все это настолько потрясло меня! Но мне нельзя расслабляться и вести себя глупо. Нам всем нужно быть мужественными и много трудиться, чтобы что-нибудь сделать насчет всего этого.

Уимси навел на мысль, что немного подкрепляющего могло бы принести всем им пользу, и, кроме того, они с Генри должны совершить чисто мужской набег в бар, проинструктируя официанта, чтобы тот обслужил леди. Уимси чувствовал, что будет более удобно проанализировать Генри в частной беседе.

Когда две мужские спины исчезли в направлении бара, миссис Велдон обратила взволнованные глаза на Гарриэт.

— Какой приятный человек лорд Питер, — произнесла она, — и как спокойно для нас обеих иметь человека, на которого можно положиться.

Это мнение не было принято с восторгом; Гарриэт отвела взгляд от спины лорда Питера, на которую она до этого смотрела отсутствующими и огромными глазами, и нахмурилась; однако миссис Велдон, не обратив на это внимания, проблеяла:

— Это прекрасно, что есть некто, кто может помочь, когда у тебя неприятности. Мы с Генри никогда не были близки друг к другу, как это бывает у матери с сыном. Он очень многим походит на своего отца, хотя люди утверждают, что он похож на меня. Когда он был маленьким мальчиком, у него были прелестные золотые локоны — прямо как у меня. Но он любит спорт и жизнь вне дома — как это на ваш взгляд? Он всегда в действии, присматривает за своей фермой, и все это делает его внешне намного старше его лет. А в действительности он совсем молодой человек — когда я вышла замуж, я была сущим ребенком, как я вам уже рассказывала. Но несмотря на то, что я говорила, у нас с Генри никогда не было такой гармонии, как этого хотелось бы. А сейчас он так ласков со мной из-за этой печальной истории. Когда я написала ему, рассказав в письме, сколько мне пришлось перенести ужасных вещей, которые люди говорили о Поле, он немедленно приехал, хотя мне известно, как он сейчас занят. Я чувствую, что смерть бедного Поля сблизила нас с сыном.

Гарриэт, заметила, что это, наверное, очень удобно для миссис Велдон. Это был единственный возможный ответ с ее стороны.

Между тем Генри излагал лорду Питеру свою точку зрения.

— Все это довольно сильный удар для пожилой леди, — говорил он поверх стакана со скотчем. — Она так тяжело это переносит. Между нами, все это к лучшему. Как это выглядит, когда женщина ее возраста собирается обрести счастье с подобным малым? Э? Что бы там ни было, а ведь моей матери ни много ни мало — пятьдесят семь лет. Мне самому тридцать шесть! Конечно, мне лучше избежать этого. Ведь любой выглядит дураком, когда его мать предлагает ему принять в отчимы двадцатилетнюю ящерицу из дансинга. Сдается мне, сейчас об этом известно по всей округе. Держу пари, что все смеются надо мной за моей спиной. А и пусть их ухмыляются! Во всяком случае, теперь все кончилось. Наверное, паренек сам сделал это с собой, не так ли?

— Похоже на это, — согласился Уимси.

— Не смог столкнуться лицом к лицу с такой перспективой, да? Все это — его собственная вина. Думается мне, он оказался в трудном положении, бедняга. На самом деле старушенция не так уж плоха. Если он придерживается своей линии, то она досталась ему чертовски вовремя. Но кто их знает, этих иностранцев? Им нельзя доверять. Они — как шотландские овчарки — одну минуту лижут вам руку, а в другую — кусают. Сам я недолюбливаю колли. Эх, дайте мне доброго бультерьера, черт побери!

— О да, такого свирепого, истинно британского и все такое прочее, да?

— Думаю, мне лучше пойти утешать мать. Надо прекратить весь этот вздор насчет большевиков. Не стоило бы ей тратить попусту время на эти дурацкие фантазии. Знаете, этого достаточно, чтобы моя дорогая старушка чокнулась. Стоит подобным фантазиям втемяшиться ей в голову — и пиши пропало, очень трудно от них избавиться. Вы не думаете, что это — некая форма мании, нечто вроде женских прав и гадания посредством магического кристалла?

Уимси осторожно согласился, что такая безрассудная убежденность, видимо, всего лишь временный процесс, и что это равносильно навязчивой идее.

— Как раз это я и имею в виду. Вы употребили слова «навязчивая идея», это правильно. Итак, я не хочу, чтобы старая леди продолжала тратить время и деньги на навязчивую идею. Послушайте, Уимси, вы относитесь к здравомыслящему сорту парней, вы — мозговитый и все такое. Не могли бы вы отвлечь ее от этой мании насчет большевиков? У нее, очевидно, создалось представление, что вы и эта девушка Вэйн одобряете ее. Так сделайте же это для меня, старина, чтобы подобных вещей, как эта мания, вообще не было.

Лорд Питер изящно приподнял брови.

— Разумеется, — продолжал мистер Велдон, — я прекрасно представляю себе вашу игру. Вы кумекаете в такого рода штучках, а все это — отличная реклама и к тому же это дает вам замечательных! повод околачиваться возле девушки. Все это совершенно правильно. Но ведь если призадуматься — это вовсе не игра — использовать в ней мою мать, если вам понятно, что я имею в виду. Так что я решил прямо намекнуть вам об этом. Вы не обиделись?

— Я вполне готов взять на себя то, что я вам обещаю, — ответил лорд Питер. Мистер Велдон с мгновение озадаченно смотрел на него, затем разразился дружеским смехом.

— Вот здорово! — воскликнул он. — Чертовски здорово! Что вам? «Мартель» три звездочки? Эй, Джонни, еще раз то же самое для джентльмена!

— Благодарю вас, не надо, — сказал Уимси. — Вы меня неправильно поняли.

— Да ладно… Одна капелька вам не повредит. Ведь нет? Что ж, не хотите как хотите. Мне — виски с содовой. Ну что же, мы понимаем друг друга, а?

— О да. Думаю, что вполне понимаю вас.

— Вот и прекрасно. Рад, что имею возможность вывести вас из заблуждения. Все это, разумеется, чепуха. Наверное, всем нам сейчас надо оставаться здесь до тех пор, пока не найдут труп и не закончат с дознанием. Не люблю я эти приморские курорты! А вас они устраивают, осмелюсь сказать. Мне нравится, когда вокруг побольше чистого воздуха, чтобы не было всякого джаза и смокингов.

— Совершенно верно, — отозвался Уимси.

— Вы так думаете, а? Я приписывал вас к какому-нибудь уэст-эндскому происхождению. Но, наверное, вы тоже немного спортсмен? Охота, рыбалка, и все такое, а?

— Одно время я довольно регулярно охотился в Куорне и Пайтчли, немного стреляю и ловлю рыбу, — сказал Уимси. — Знаете, в конце концов я вырос в деревне. Владения моих родителей находятся в центральных графствах Англии, а наше главное поместье расположено под Норфолком — графство Денвер, на границе с Болотами.

— О да, конечно. Вы — брат герцога Денвера. Никогда не видал эти места, я сам живу в той стороне — в Хантингтоншире, это недалеко от Эля.

— О да, мне очень хорошо известны эти места. Деревни с фруктовыми садами и тому подобное… Они расположены в низине, но там удивительно плодородная почва.

— В эти дни я совершенно не занимался хозяйством, — проворчал мистер Велдон. — Посмотрите на эту русскую пшеницу, ее выбрасывают. Словно и без того дела недостаточно плохи с этими заработками, расценками, страховкой. У меня пятьдесят акров пшеницы. Думаю, что сбор урожая обойдется мне в 9 фунтов за акр. И что я буду с этого иметь? Мне повезет, если пять фунтов с акра. Не знаю, что это чертово правительство ожидает от фермера. Они, видимо, считают, что он будет продолжать в том же духе? Будь я проклят, если мне иногда не хочется бросить все это разом и уехать из этой проклятой страны куда-нибудь подальше. В этом нет ничего особенного — слоняться тут. Слава Богу, я не женат! Я слишком благоразумен. Если вы примите мой совет, то вы также не сделаете этого. Вам придется быть очень находчивым, чтобы этого избежать. Вы выглядите так, словно у вас это получается достаточно хорошо. К счастью, ваш брат все еще моложавый мужчина. Я имею в виду налоги на наследство. Искалечили поместье, не так ли? Но я всегда считал, что он довольно сердечный человек для герцога. Как же он справляется со всем этим?

Уимси объяснил, что Денвер получает свой годовой доход не с поместья, которое было отягощено долгами, превышающими его стоимость.

— О, понятно. Тогда вы счастливчик. Человек делает все, что от него зависит, чтобы в наше время добыть со своей земли побольше средств к существованию.

— Да, наверное, вам приходится придерживаться этого. Рано вставать и поздно ложиться. Тогда ничего не ускользнет от хозяйского глаза. Вот такая штука, верно?

— О да, да.

— Вам пришлось оставить все дела и выехать в Уилверкомб? И сколько вы намереваетесь здесь пробыть?

— А? Не знаю. Это зависит от следствия, не так ли? Конечно, Дома я оставил человека, чтобы он присматривал за хозяйством.

— Правильно. Не лучше ли нам вернуться и присоединиться к леди?

— А! — мистер Велдон ткнул Уимси локтем под ребро. — Леди, Да? Будьте осторожны, старина! Вы достигли опасного возраста, так? Если вы не будете осторожны, то попадетесь.

— О, думаю, что смогу справиться и уберечь свою голову от Петли.

— От… О, да… от супружеской петли. Да! Ха-ха-ха! Совершенно верно! Думаю, нам пора идти.

Мистер Велдон довольно поспешно направился прочь из бара. Уимси, размышляя о том, что умение проглотить обиду, — это необходимая часть натуры детектива, сдерживая искушение воссоединить носок своего ботинка с довольно массивным задом мистера Велдона, задумчиво последовал за ним.

Официант сообщил ему, что леди перешли в дансинг-холл. Генри что-то проворчал, но успокоился, когда увидел свою мать, сидящую за столиком. Она наблюдала за Гарриэт, которая в платье цвета кларета плавно вращалась в опытных руках Антуана. Уимси учтиво попросил миссис Велдон оказать ему честь, но она отрицательно покачала головой.

— Не могу. Не так быстро. Скорее всего — больше никогда… теперь… когда Поль… Но я попросила мисс Вэйн наслаждаться и не обращать на меня внимания. Это такая радость — видеть ее счастливой.

Уимси сел и сделал все возможное, чтобы насладиться зрелищем счастливого вида Гарриэт. Когда быстрый танец подошел к концу, Антуан с профессиональным тактом завершил свое продвижение по соседству с их столиком, грациозно поклонился и исчез из виду. Гарриэт, чуть покраснев, дружелюбно улыбнулась лорду Питеру.

— Ах, вот и вы! — сказал его светлость.

Гарриэт внезапно осознала, что все женщины в холле украдкой или с искренним интересом наблюдают за ней и Уимси, и это развеселило ее.

— Да, — откликнулась она, — вот и я. Веду праздный образ жизни как ни в чем не бывало, А вы не знали, что я на это способна?

— Я всегда считал, что вы способны на все.

— О нет. Я могу делать только то, что мне нравится.

— Посмотрим.

Оркестр тихо заиграл какую-то томную мелодию. Уимси встал перед Гарриэт и со знанием дела повел ее в середину холла. С первых же музыкальных тактов они начали беседовать.

— Наконец-то мы одни, — проговорил Уимси. — Это не оригинальное замечание, но я не в состоянии сочинять эпиграммы. Я претерпел мучения и моя душа обливается кровью. Теперь, когда в этот короткий момент вы всецело принадлежите мне…

— О? Неужели? — воскликнула Гарриэт. Она сознавала, что платье цвета красного вина очень идет ей.

— Что вы думаете по поводу мистера Велдона? — спросил Уимси.

— О?

Это был совсем не тот вопрос, который ожидала услышать девушка. Она поспешно собралась с мыслями. Ей было нужно стать совершенно беспристрастным сыщиком.

— Его манеры ужасны, — сказала она, — и я не думаю, что у него достаточно мозгов, чтобы это до него дошло.

— Нет, это именно так.

— Именно «что»?

Уимси ответил вопросом на вопрос.

— Почему он здесь?

— Она послала за ним.

— Да, но почему он здесь? Внезапный порыв сыновней любви?

— Она так считает.

— А ВЫ как считаете?

— Возможно. Или, что более вероятно, ему не хочется выглядеть перед ней с дурной стороны. Вам же известно — деньги ее.

— Согласен. Да. Забавно, что могло бы случиться именно с ним. Он очень похож на нее, не так ли?

— Очень. До такой степени, что сначала произвел на меня странное впечатление, словно я с ним где-то встречалась. Вы считаете, что они слишком похожи, чтобы ладить друг с другом?

— На данный момент они, вроде, отлично справляются с этим.

— Наверное, он рад, что освободился от перспективы с Полем Алексисом, и никак не может скрыть это. Он не очень-то хитер.

— Это вам подсказывает женская интуиция?

— К черту женскую интуицию! Вы находите его романтичным или мрачным?

— Да нет, но хотелось бы. Я нахожу его омерзительным.

— Мне бы хотелось знать, почему?

На несколько секунд воцарилось молчание. Гарриэт чувствовала, что Уимси должен произнести: «Как замечательно вы танцуете». Так как он не сказал этого, она решила, что танцует как восковая кукла с ногами из опилок. Уимси никогда прежде не танцевал с ней, никогда не касался ее. Это должен бы быть для него эпохальный момент. Но его мозг, казалось, сосредотачивался на неясной личности фермера из Восточной Англии. Гарриэт пала жертвой комплекса к собственной неполноценности и путалась в ногах своего партнера.

— Простите, — проговорил Уимси, принимая на себя ответственность джентльмена.

— Это моя вина, — сказала Гарриэт. — Я — отвратительный танцор. Не беспокойтесь из-за меня. Давайте остановимся. Знаете, вы не должны быть снисходительны ко мне.

Хуже и хуже. Она становилась раздражительной и эгоистичной. Уимси посмотрел на нее с удивлением, затем неожиданно рассмеялся.

— Дорогая, если бы вы танцевали как пожилой слон, у которого к тому же артрит, я бы все равно танцевал с вами денно и нощно. Я ожидал вас тысячу лет, чтобы увидеть танцующей в этом платье.

— Глупец, — пробормотала Гарриэт.

Они проделали еще круг по холлу в молчании и гармонии. Антуан, ведя огромную даму в нефритах и бриллиантах, плыл как комета по своей орбите и тихо прошептал Гарриэт на ухо через необъятное пространство жирного плеча своей партнерши:

— Qu'est-ce que je vous aidit? L'elan c'est trouve.[46]

И проворно ускользнул, заставив Гарриэт покраснеть.

— Что сказал этот негодяй?

— Он сказал, что я лучше танцую с вами, чем с ним.

— Черт возьми, это наглость с его стороны! — Уимси бросил сердитый взгляд поверх голов танцующих в холле пар на элегантную спину Антуана.

— А теперь скажите мне, — произнесла Гарриэт. Конец танца застал их в противоположной части помещения от миссис Велдон, и было естественно, что они сели за ближайший к ним столик, а не к ней. — Скажите, что вас беспокоит в Генри Велдоне?

— Генри Велдон? — Уимси резко отбросил свои мысли назад на огромную дистанцию. — Да, конечно… Почему он все-таки здесь? Не стирается же он в доверие к своей матери.

— А почему бы и нет? Сейчас настало его время. От Алексиса избавились, и он ловит удобный момент. Собственно, терять ему нечего, и он может позволить себе быстро приехать, вести себя сочувственно и помочь расследовать все дела, а также быть нежным и любящим сыном и так далее.

— В таком случае почему он пытается убрать меня отсюда?

— Вас?

— Меня.

— Что вы имеете в виду?

— Велдон в баре и весь этот вечер всячески старался быть как можно более противным, не употребляя фактически силу и скверные выражения. Окольным и этаким бесшабашно-фамильярным манером он дал мне понять, что я сую нос туда, куда бы ему не хотелось, что я эксплуатирую его мать в моих личных целях и возможно даже высасываю у нее деньги. Фактически он растолковал мне неописуемо вульгарно, кто я есть и почему не нуждаюсь в чьих-либо деньгах.

— Почему вы не дали ему по физиономии?

— Был такой момент. Я ощущал, что вы еще больше полюбили бы меня, если бы я это совершил. Но вы могли бы и не сделать этого, на самом деле при всей вашей невозмутимости вы хотите поставить мою любовь впереди моих детективных принципов.

— Конечно, нет. Однако, что он думает?

— О, его мысли достаточно ясны. Он высказал их очень понятно. Ему хочется услышать, что это детективное дело прекратилось, и что миссис Велдон удержалась от щедрого растрачивания времени и денег на преследование несуществующих большевиков.

— Вполне могу его понять. Он надеется унаследовать деньги.

— Безусловно. Но если бы я пошел и рассказал миссис Велдон те вещи, которые он говорил мне, то она, вероятно, лишила бы его наследства. И в таком случае, как бы он потом выказывал ей сочувствие?

— Я знаю, он — глупый человек.

— Он, очевидно, считает очень важным прекратить все эти допросы. Но из-за того, как он это делает, существует риск не только поссориться мне с ним, но также потратить неопределенное время на то, чтобы околачиваться возле своей матери, дабы не допустить допросов по ее собственному почину.

— Ну, надеюсь, ничего подобного он не сделает.

— Ничего подобного не сделает? Моя дорогая девочка, он — фермер…

— Ну и что из этого?

— А сейчас июнь.

— Ну и что?

— Почему он не заботится о сенокосе?

— Я не подумала об этом.

— Вы не подумали о том, что самые неподходящие недели в году для растрачивания времени впустую для любого приличного фермера — это недели сенокоса и уборки урожая. Я могу понять, если он уехал на день, но он явно готовится засесть надолго. Дело Алексиса становится для него настолько важным, что он готов бросить все, приехать в место, которое вызывает у него отвращение и неопределенное время болтаться в отеле с матерью, с которой у него никогда не было ничего общего. Я считаю это странным.

— Да, это довольно странно.

— Он когда-нибудь был здесь раньше?

— Нет. Я спросила его об этом, когда мы познакомились. О такого рода вещах людей спрашивают. Он ответил, что нет. Наверное, он держался подальше отсюда, когда продолжались эти штучки с Алексисом — он ненавидел все это.

— И он собирался довольствоваться тем, что заявит протест против заключения брака?

— Да, хотя это не казалось ему самым эффективным путем.

— Да? Но оглашение в церкви имен вступающих в брак — в некоторой степени действительно непривлекательно, так?

— Да. Однако вы устраняете Генри с роли убийцы?

— Хотелось бы. Но почему-то чувствую, что не могу.

— Не можете?

— Да. Потому я и хочу выяснить, не думаете ли вы, что Генри хитрил. Вы не думаете, и я согласен с вами. Я не считаю, что У Генри хватит мозгов для того, чтобы убить Поля Алексиса.

Глава 13

Свидетельствуют всевозможные факты

Вторник, 23 июня

Лорд Питер, читая поверх яичницы с беконом «Морнинг Пост», Чувствовал себя лучше, чем когда-либо. «Морнинг Пост» достойно подготовилась к борьбе и обещала вознаграждение в сто фунтов стерлингов за информацию о бритве, поразившей Поля Алексиса. Прибыл Бантер, возвратившийся из своей бесплодной поездки в Истборн, и присоединился к своему господину, привезя с собой запас свежих рубашек, воротничков и прочих предметов туалета. Гарриэт Вэйн танцевала с лордом Питером в платье цвета красного вина. Уимси справедливо принял во внимание, что если женщина следует совету мужчины по поводу приобретения платья, значит ей не безразлично его мнение. Разные женщины, в разные времена и в разных частях света одевались по совету Уимси, а иногда к тому же и за его счет, но как правило он ожидал от них, что они так и сделают. Он не ожидал этого только от Гарриэт, и был безгранично удивлен и обрадован, словно нашел соверен на улицах Абердина. Как всякое существо мужского пола, Уимси был прост в глубине души.

Он размышлял не только о приятном прошлом и настоящем, но и предвкушал интересный день после того, как в понедельник вечером Гарриэт согласилась прогуляться вместе с ним после полудня от Утюга до Дарли в поисках улик. Прибой обещал начаться в 4–4.45, и они условились выехать к Утюгу, чтобы прибыть туда к 3.30. Экспедиция намечалась после легкого аперитива, чтобы потом со значением дела поискать все, что могло бы помочь им, а тем временем Бантер привел бы машину обратно к Хинкс-Лэйн, после чего все трое вернулись бы на базу в Уилверкомб. Все было совершенно ясно, если не считать того, о чем и заявила Гарриэт — что она не понимает, какие улики могут остаться на открытом берегу после почти недели исключительно сильных приливов. Тем не менее, она согласилась на эту прогулку, понимая, что ее необходимо осуществить, и что прогулка — это самое лучшее из всего, что можно предпринять.

И — а это было самое приятное из того, что намечалось впереди — Гарриэт согласилась принять после завтрака лорда Питера Уимси в «Респленденте» для совещания. Это было необходимо, по мнению Уимси, чтобы подвести итоги. Они назначили встречу на 10 часов утра, и Уимси долго и любовно сидел над яичницей с беконом, для того чтобы чем-то занять себе утро. Вследствие этого, можно было предположить, что его светлость достиг того возраста, когда человек способен извлекать эпикурейское наслаждение даже из собственных страстей — в этот безмятежный период между самобичующей юностью и раздражительным сагре diem[47] приближающейся старости.

Сильный ветер наконец стих. Ночью прошел небольшой дождь, но сейчас небо было светлым, лишь мягчайший легкий бриз нарушал спокойствие огромного синего морского пространства, видневшегося из окон Беллевью. Инспектора Умпелти не было — в четыре часа утра он ушел со своими помощниками обследовать Клыки, и только на минуту заглянул к Уимси, чтобы сообщить ему, что пока ничего не обнаружено.

— Не знаю, почему мы перед этим не сошли где-нибудь на берег, — ворчал он. — Наши дозорные обследовали все побережье от Фиши Несс до Сигемптона и по обеим сторонам эстуария. Наверное, придется чем-то вылавливать труп. Если мы не достанем его еще неделю, нам придется отказаться от этого дела. Нельзя растрачивать народные деньги, вылавливая утонувшего даго. Налогоплательщики и так достаточно ворчат, когда такое происходит, и к тому же мы не имеем право вечно держать здесь свидетелей. Ну, до свидания. Поохотимся еще раз в отлив.

В десять часов Уимси и его помощница сидели перед аккуратной стопкой бумаг, исписанных неразборчивыми каракулями. Гарриэт склонилась к тому, чтобы быть краткой и деловой.

— Какую мы примем систему? Вы предпочитаете метод двойной бухгалтерии Михаэля Финсборна как в «Сундуке ошибок»? Или одну из тех схем, в которых просто составляют столбцы с наименованиями «Подозреваемый», «Алиби», «Свидетели», «Мотивы» и так далее, выражаемое в процентных отношениях.

— О, давайте не будем делать ничего, что требовало бы Преобладание множества линий и арифметических действий. Давайте поступим как ваш Роберт Темплтон, и просто составим перечень, что «Известно» и что «Надо сделать». Это займет всего два столбца.

— Отлично, я рада, что вы утвердили это. Темплтон всегда начинает с трупа.

— Прекрасно! Что ж, начнем!

— Как все-таки профессионально это выглядит, — заметила Гарриэт. — Этакий комплект милых маленьких проблем для Роберта Темплтона. Единственное, что я еще могу сделать, — это порасспрашивать об этом Лейлу и ее нового молодого человека. Надеюсь, что мне удастся выведать побольше, чем полицейским.

— Ничего не могу поделать с тем, что полиции не удается действовать лучше, — мрачно отозвался Уимси. — Давайте-ка лучше перейдем к следующему.

Уимси наклонил голову в сторону.

— Да, действительно, каждое действующее лицо в этом деле кажется одно подозрительнее другого. Кто там у нас еще? Как, например, по поводу этой негодной брошенной Лейлы Гарланд? Или как насчет того парня, Антуана? Или нового приятеля Лейлы?

— Мы не можем много узнать о них, пока с ними не встретимся.

— Да, но или у Лейлы, или у этого парня… как там его… да Сото… мог быть мотив избавиться от Алексиса.

— Совершенно верно. Мы уже записали тех, кого надо проверить. Это все? О нет!..

— Нет. Сейчас мы переходим к моему личному, самому ценному подозреваемому, этому зловещему мистеру Мартину.

— И это, — победоносным тоном проговорил Уимси, прибавляя в конце своего списка замысловатый росчерк, — прелестно закругляет наше расследование.

— Да, — нахмурила брови Гарриэт. — В таком случае… А почему бы вам не рассмотреть вот это? — спросила она не очень уверенным тоном. Затем она какое-то время быстро писала небрежным почерком.

Лицо Уимси помрачнело.

— Боже, они это сделали?

— Да. Не смотрите так. Они не могут ничего делать как следует, не так ли?

— Я кое-что скажу Умпелти.

— Нет. Вы должны избавить меня от этого.

— Но это абсурд.

— Нет. Вы думаете, у меня нет мозгов? Вы думаете, я не понимаю, почему вы примчались сюда через пять минут после этого известия? Конечно, это очень любезно с вашей стороны, и я должна благодарить вас, но вы думаете, мне это нравится?

С посеревшим лицом Уимси поднялся и подошел к окну.

— Наверное, вы подумали, что я вела себя слишком вызывающе, когда вы увидели, что я дала публикацию об этом деле? Да, я так и сделала. У особы, подобной мне, не было возможности вести себя иначе как нагло. Что, было бы лучше ждать, пока газеты вытянули бы для себя самые сочные кусочки из этого мусорного ящика? Я не могла скрыть своего имени — поскольку я под ним живу. Если бы я скрыла его, возникло бы еще одно подозрительное обстоятельство, не так ли? Однако, не считаете ли вы, что намного приятнее узнать, что только покровительство лорда Уимси оградит меня от таких людей, как Умпелти, и предостережет их от проявления ко мне открытой враждебности?

— Я боялся этого, — проговорил Уимси.

— Тогда зачем вы приехали?

— Чтобы вам не пришлось посылать за мной.

— О!

Возникла напряженная пауза, во время которой Уимси мучительно воскрешал в памяти сообщение, которое первоначально дошло к нему от Сэлкомба Харди из «Морнинг Пост» — Харди, пьянчужка и неисправимый пересмешник известил его по телефону: «Послушайте, Уимси, это ваша женщина Вэйн впуталась в еще одну сомнительную историю». Потом он вспомнил свой собственный неистовый и вселяющий ужас набег на Флит-стрит и яростное запугивание кающегося и сентиментального Харди до тех пор, пока в сообщении «Морнинг Пост» не задали должный тон комментариям прессы. Затем — свое возвращение домой, чтобы обнаружить, что полиция Уилверкомба уже осаждает его, правда, в очень вежливой и самой сдержанной манере, чтобы раздобыть сведения о последних передвижениях мисс Гарриэт Вэйн. И в конце концов, свою уверенность, что лучший способ избежать скверной ситуации это — держаться вызывающе — слова Гарриэт — даже если это будет означать публичное проявление своих чувств и уничтожит тонкую нить доверия, которая так осторожно и с таким трудом возникла между этой отчаянной раздраженной женщиной и им самим. Он не произнес ни слова, но наблюдал, как рушится его счастье в яростных глазах Гарриэт.

Между тем Гарриэт свершила действие, от которого сама ощутила, что была несправедлива, охваченная непомерной, необоснованной ненавистью, и воспользовалась случаем, чтобы унизить этого человека. Дело в том, что еще пять минут назад она была совершенно счастлива с ним, прежде чем не поставила его и себя в невыносимое положение, и она почему-то почувствовала, что еще что-то прибавилось к списку его обид. Она взвесила все и решила, что поступает с ним по-настоящему жестоко.

— По-моему, вы считаете и без всего этого рыцарского парада, что я и без того недостаточно унижена. Вы думаете, что можете восседать здесь весь день как король Копетуа, благородный и великодушный, в ожидании своего народа, который припадет к вашим ногам. Конечно, все скажут: «Посмотрите, что он сделал для этой женщины — разве это не прекрасно с его стороны!» Это неприятно для вас? Вы думаете, что если вы будете продолжать в том же духе достаточно долго, я растрогаюсь и мне придется смягчиться? Итак, вы ошибаетесь. Это все. Наверное, каждый мужчина считает, что стоит ему проявить свое превосходство над женщиной и любая упадет в его объятия. Это отвратительно.

— Благодарю вас, — произнес Уимси. — Я могу быть всем, о чем вы говорите — покровительственным, вмешивающимся, самонадеянным, несносным и всем остальным. Однако дайте мне небольшой кредит и для ума. Вы думаете, что я не понимаю всего этого? Вы считаете, что любому мужчине, который относится к женщине так, как я отношусь к вам, приятно знать, что он должен прокладывать себе дорогу к ее сердцу под отвратительным бременем признательности? Черт возьми, я отлично понимаю, что у меня было бы больше шансов, если бы я был глух, слеп, увечен, умирал бы от голода, пьянства или беспутства, так чтобы вы могли бы посмеяться надо мной, будучи великодушной? Почему же вы полагаете, что я отношусь к собственным, самым искренним Чувствам как к чему-то опереточному, если бы это не спасало меня от горькою унижения наблюдать, как вы пытаетесь показать Крайнее отвращение к ним? Вы что, не понимаете, что эта проклятая шутка судьбы лишает меня простого человеческого права серьезно относиться к своим собственным страстям? Это что, особая привилегия для любого мужчины — доказывать?

— Не говорите так.

— Я бы не стал, если бы вы меня не вынудили. И вы должны быть справедливой и вспомнить, что вы причиняете мне боль гораздо больше, чем, возможно, причиняю ее вам я.

— Конечно, я ужасно неблагодарна.

— Черт!

Каждой выносливости есть свой предел, и Уимси достиг его.

— Благодарна, неблагодарна! Боже мой! Смогу ли я когда-нибудь избежать глупых разговоров об этих мерзких прилагательных? Я не нуждаюсь в одолжении. Мне не нужно сентиментальности. Я даже не требую любви — а я мог бы заставить вас дать мне что-нибудь в этом роде. Я хочу обычной честности.

— Хотите? Но это как раз то, чего всегда хочу я, и не думаю, что это надо специально добывать.

— Послушайте, Гарриэт. Я понимаю. Понимаю, что вы не хотите давать или брать. Вы стараетесь быть тем, кто жертвует, и вдруг обнаружили, что тот, кто жертвует, всегда бывает одурачен. И вы не хотите быть тем, кто берет, ибо это очень трудно, ибо вы понимаете, что берущий всегда заканчивает тем, что ненавидит дающего. Вы никогда не захотите счастья, зависящее от другого человека.

— Совершенно правильно. Это самые верные слова, которые вы когда-либо говорили.

— Прекрасно. Я уважаю это. Только вы должны сыграть в эту игру. Не форсируйте эмоциональную ситуацию, ведь в этом случае вы будете считать меня виновным во всем.

— Но я не хочу никаких эмоциональных ситуаций! Я хочу быть спокойной.

— О, однако! Вы неспокойная личность. Вы всегда попадаете в затруднительное положение. Почему бы не справиться с ним должным образом и после не насладиться этим? Подобно Алану Бреку, я хороший боец.

— И вы считаете, что я уверена в победе.

— Не связывайте мне руки.

— О, хорошо. Но все это звучит настолько скучно и утомительно… — проговорила Гарриэт и неожиданно разразилась слезами.

— Боже мой! — вскричал ошеломленный Уимси. — Гарриэт, дорогая, ангел мой! Упрямица моя! Сварливая моя Гарриэт! Не говорите так! — обезумев от жалости и волнения, он упал на колени. — Называйте меня как хотите, только не скучайте! Ради Бога, скажите, что вы не это имели в виду! Видит Бог! Разве я бесконечно не надоедал вам восемнадцать месяцев подряд? От такого содрогнулась бы любая здраво мыслящая женщина. Я знаю, вы однажды сказали, что если кто-нибудь выйдет за меня замуж, то это ради того, чтобы выслушивать мою болтовню, но надеюсь, такого рода штуки надоедают после непродолжительного времени. Я — болтун, знаю, я — болтун. Что же мне поделать с этим?

— Дурачок! О, это несправедливо! Вы всегда заставляете меня смеяться. Я не могу бороться, я так устала. Не буду молоть вздор. Слава Богу, звонит телефон!

— К черту телефон!

— Это, возможно, нечто важное.

Она встала и подошла к аппарату, оставив Уимси стоящим на коленях, выглядевшего и чувствующего себя достаточно нелепо.

— Это вас. Кто-то снова хочет вас в Беллевью.

— Ну и пусть его хочет.

— Кто-то откликнулся на это дело в «Морнинг Пост».

— Боже!

Уимси пулей пролетел через комнату и схватил трубку.

— Это вы, Уимси? Я знал, где достать вас. Это — Сэлли Харди. Тут один парень требует награду. Торопитесь! Он не хочет никому ничего рассказывать без вас, а я получил свой газетный материал, чтобы призадуматься. Я привез этого парня в вашу гостиную.

— Кто он и откуда?

— Из Сихемптона. Говорит, что его зовут Брайт.

— Брайт! Ей-богу, я приеду прямо сейчас! Слышите, дитя мое? Этот человек, Брайт, материализовался! Увидимся сегодня после обеда в 3.30.

Он выбежал прочь, словно кот, услышавший крик: «Мясо! Мясо!»

— Ох, какая же я дура, — пробормотала Гарриэт. — Настоящая отпетая дура! Со среды не написала ни строки.

Она вытащила рукопись «Тайны авторучки», отвинтила колпачок со своего пера и погрузилась в ленивую мечтательность.

Глава 14

Свидетельствует третий парикмахер

Вторник, 23 июня

Уимси встретил Бантера на пороге отеля Бельвью.

— Человек, спрашивающий вашу светлость, находится в вашей гостиной, — доложил Бантер. — У меня имелась благоприятная возможность наблюдать за ним, когда он спрашивал вас у администратора, но сам я на глаза ему не показывался.

— Не показывались на глаза, да?

— Нет, милорд. Я довольствовался тем, что частным образом известил мистера Харди о его присутствии. В данное время мистер Харди находится с ним, милорд.

— Вы всегда благоразумны в своих действиях, Бантер. Могу я поинтересоваться, почему вы приняли политику скромного самоуничижения?

— На случай, если ваша светлость пожелает впоследствии держать этого человека под наблюдением, — сообщил Бантер, — и мне показалось, было бы лучше, если он не смог бы узнать меня.

— О! — воскликнул Уимси. — Могу я заключить из этого, что этот человек кажется подозрительным? Или это просто ваша природная предусмотрительность вспыхивает в такой острой форме? Что ж, Бантер, возможно, вы и правы. Лучше-ка я поднимусь и побеседую с этим малым. Кстати, как насчет полиции? Не очень-то хорошо с нашей стороны скрывать это от них, не так ли?

Уимси на секунду задумался.

— Лучше сначала выслушать его историю. Если вы мне понадобитесь, я позвоню. Наверху есть какая-нибудь выпивка?

— По-моему, нет, милорд.

— Очень странная воздержанность со стороны мистера Харди. Скажите официанту, чтобы принесли бутылку «скотча», сифон и немного пива, где побольше солода, чем в «Милтоне»; оно может направить человека на путь истинный. В данный момент, наверное, имеется множество вещей, требующих извинения, но, может быть, я почувствую себя лучше, когда выслушаю то, что мне собирается рассказать мистер Брайт. Действуйте.

Когда взгляд Уимси упал на посетителя, находящегося в гостиной, он почувствовал внутреннее убеждение, что его надежды осуществятся. Каков бы ни был результат, в любом случае Уимси шел по верному пути в отношении бритвы. У посетителя были рыжеватые волосы, маленький рост и какая-то неопределенная сутулость в плечах, так красочно описанная парикмахером из Сеагемптона Этот человек был одет в потертый, доходящий чуть ли не до колен сюртук из синей саржи и держал в руках мягкую фетровую шляпу, весьма потрепанную от долгого ношения. Уимси заметил его нежную кожу и безукоризненные ногти, хотя у посетителя был вид человека бедствующего, однако с претензией на элегантность.

— Итак, мистер Брайт, — проговорил Харди, когда Уимси вошел, — вот этот джентльмен, которого вам хотелось видеть. Мистер Брайт, — обратился он к Уимси, — не хотел ничего рассказывать никому, кроме вас, Уимси, хотя я ему объяснил, что если он думает требовать вознаграждение, обещанное «Морнинг Пост», то ему придется выдать свой секрет и мне.

Мистер Брайт довольно нервно перевел взгляд с одного мужчины на другого и раз или два провел кончиком языка по побледневшим губам.

— Я думал, что так будет справедливо, — произнес он, — и могу заверить вас, джентльмены, что эти деньги будут являться как бы компенсацией. Но я нахожусь в тяжелом положении, хотя и не причинил никому умышленного вреда. Я уверен, если даже вы подумали, что этот бедный джентльмен собирался сделать с бритвой…

— Наверное, нам надо начать с самого начала, — сказал Уимси, бросив свою шляпу на стол, а сам резко усаживаясь на стул. — Давайте начнем! Ах, да, выпивка! Что вы желаете, мистер Брайт?

— Это так любезно со стороны вашей светлости, — пробормотал Брайт смиренно, — но боюсь, что я… дело в том, когда я увидел эту заметку в газете, то сразу же поспешно примчался сюда, фактически, я не завтракал. Я… то есть… я довольно чувствителен к алкоголю, если пить на пустой желудок.

— Принесите несколько сандвичей, — распорядился Уимси, обращаясь к официанту. — Очень любезно с вашей стороны, мистер Брайт, что вы причинили себе столько беспокойства в интересах правосудия.

— Правосудия?

— Я хочу сказать — чтобы помочь нам в расследовании. И, конечно, вы должны позволить нам возместить ваши расходы.

— Благодарю вас, милорд. Я не скажу «нет». Действительно, Я не в состоянии отказываться. Не стану скрывать, что мои средства весьма ограничены. Фактически, — продолжал Брайт, очень искренне, когда официант ушел, — фактически, мне пришлось выехать совершенно голодным, чтобы иметь возможность заплатить за билет. Мне неприятно в этом признаваться. Ведь это очень унизительно для человека, имевшего когда-то свое собственное процветающее дело. Надеюсь, что вы не подумаете, джентльмены, что я привык к такого рода вещам.

— Разумеется, нет, — успокоил его Уимси. — Плохие времена могут случиться с каждым. В наше время никто ничего такого не думает. А теперь, что касается бритвы. Кстати, ваше полное имя?..

— Уильям Брайт, милорд. По профессии я парикмахер. Раньше у меня был свой бизнес вверху по Манчестер-Уэй. Но я лишился средств из-за неудачной игры на бирже.

— А в каком месте Манчестер-Уэй? — вступил в разговор Сэлкомб Харди.

— На Мэссингберд-стрит. Но теперь там все снесено. Мне не известно, помнит ли кто-нибудь об этом. Это было перед войной.

— У вас есть какие-нибудь воспоминания о войне? — спросил Харди.

— Нет, — лицо парикмахера покрылось болезненным румянцем. — Я не совсем здоровый человек. Не гожусь для действительной службы в армии.

— Что ж, ладно, — проговорил Уимси. — Теперь о бритве. Чем вы сейчас занимаетесь?

— Ну, милорд, я, как вы могли заметить, бродячий парикмахер. Перебираюсь с одного места в другое, главным образом, по фортам во время сезона, и занимаю временные должности.

— Где вы работали в последний раз?

Мужчина бросил на Уимси затравленный взгляд.

— Откровенно говоря, у меня долгое время не было никакого занятия. Я пытался найти работу в Сеагемптоне. В сущности, я до сих пор пытаюсь найти ее. В последнюю среду я вернулся сюда после того, как попробовал найти место в Уилверкомбе и Лесстон-Хо. У меня имелась недельная работа в Лесстон-Хо. У Рэмаджа… там я был последний раз. И мне пришлось оставить это место…

— Из-за чего? — Харди не церемонился.

— У меня возникли неприятности с клиентом.

— Воровство?

— Конечно, нет! Он оказался очень вспыльчивым джентльменом. Я имел несчастье поранить его.

— Пьянство или неумение, а? — поинтересовался Харди.

Человечек, казалось, весь сжался.

— Они сказали, что так, но честное слово…

— Под какой фамилией вы приехали туда?

— Уолтерс.

— Брайт — ваша настоящая фамилия?

Под жестокими вопросами Харди эта история выяснилась во всей своей обыденный неприглядности. Вымышленное имя следовало за вымышленным именем… Тут и там недельные испытательные сроки, а затем — увольнение по тем же унизительным причинам. Не по его вине. Рюмка спиртного действовала на него сильнее, чем на обычного человека. Его настоящая фамилия была Симпсон, но с того времени он использовал очень много разнообразных фамилий. Однако к каждому имени приклеивалась одна и та же репутация. Свою печальную слабость он никак не мог побороть.

Харди налил себе второй стакан виски и небрежно отставил бутылку на подоконник, вне досягаемости Брайта.

— Однако поговорим о бритве, — настойчиво сказал Уимси.

— Да, милорд. Я привез эту бритву в Сеагемптон оттуда, где в очередной раз пытался найти работу. Имя владельца — Мерривезер. Я нуждался в новой бритве, и он охотно мне ее дешево продал.

— Вы бы лучше описали эту бритву, — подсказал Харди.

— Да, сэр. Это было шеффилдское лезвие с белой рукояткой первоначально она пришла от розничного торговца с Джермин-стрит. Это была очень хорошая бритва, но немного подержанная. Я приехал в Уилверкомб, но там мне нечего было делать нигде кроме как у этого Морстона — внизу на Эспланаде; он сказал мне что позже, возможно, ему понадобится помощь. Тогда я отправился в Лесстон-Хо. Я вам уже об этом рассказывал. После одной или двух неудачных попыток там я вернулся и снова попробовал уст роиться к Морстону, но он только что кого-то нанял. Больше мне там нечего было делать. Мое положение было катастрофическим.

Мистер Брайт замолчал и снова облизнул губы.

— Это было в прошлый понедельник, джентльмены. Во вторник поздно вечером я отправился к морю, спустился прямо туда, на край города и присел на скамейку, чтобы обдумать свои дела. Время приближалось к полуночи, — сейчас его слова лились более гладко, вне всякого сомнения причиной этому стал стаканчик виски. — Я смотрел на море, ощущал бритву в своем кармане и думал, стоит ли вообще бороться дальше. Я был страшно подавлен. Мои сбережения подошли совершенно к концу. Было море и была бритва. Вы, наверное, думаете, что использование, сами знаете для чего, бритвы было бы естественным для парикмахера, однако могу вас заверить, джентльмены, что мысль о ее применении для этой цели показалась бы вам настолько же ужасной, что и мне, тогда. Но море, бьющееся о стену Эспланады… казалось, оно манит меня, если вы понимаете, что я имею в виду. Оно словно говорило: «Прекрати все разом, Билл Симпсон». Очаровывая и пугая одновременно, как сказали бы вы. Тем не менее, я всегда боялся утонуть. Я представил себя беспомощным, задыхающимся и захлебывающимся… зеленоватая вода стоит перед глазами… знаете, у всех у нас свои особые кошмары, и этот кошмар — мой. Что ж, посидел там немного, пытаясь привести свой разум в порядок, как вдруг услышал, как кто-то идет, а вскоре к скамейке подошел этот молодой парень и сел рядом со мной. Помню, он был одет в выходной костюм, пальто и мягкую шляпу. Но первое, на что я обратил внимание, — это его черная борода, что не совсем обычно для молодого человека в той стране, если, конечно, он не был, к примеру, художником. Ну, у нас завязалась беседа… по-моему, ее начал он, предложил мне сигарету. Это была одна из русских сигарет, с бумажной гильзой. Он заговорил дружелюбно, и, не знаю, как это случилось, я обнаружил, что рассказываю ему обо всех своих неприятностях. Вы знаете, как это бывает, милорд. Иногда вы заводите разговор с незнакомцем там, где вы ни с кем не знакомы. Он произвел на меня впечатление, сказав, что сам очень несчастен, и мы завели разговор о жизни. Он рассказал мне, что сам — русский, что находится в изгнании, а затем поведал о тех тяжких временах, которые он пережил, будучи совсем ребенком, рассказал многое о Святой Руси и о Советах. Судя по всему, он очень сильно принимал к сердцу это, как, впрочем, и очень многое. И женщин, и все остальное, и мне показалось, что у него какие-то неприятности с любимой девушкой. А потом он сказал, что желает только одного, и что его трудности могли бы разрешиться так же просто, как и мои… и как и я он должен взять себя в руки и начать все заново. «Вы дайте мне эту бритву, — попросил он, — а я уйду и все обдумаю…» Поскольку я сказал, что бритва — это мое средство к существованию, он рассмеялся и произнес: «В вашем настроении более вероятно, что она — средство для вашей смерти». Странно же мы поговорили, быстро и даже несколько поэтично, вы понимаете… Так что он дал мне кое-какие деньги, это было пять фунтов в казначейских билетах, и я отдал ему бритву. «Что вы будете делать с ней, сэр? — поинтересовался я. — Для вас от нее нет никакой пользы». «Я найду ей применение, — ответил он. — Вам нечего беспокоиться». И, рассмеявшись, положил бритву в карман. Потом встал и сказал: «Странно, что мы встретились сегодня ночью», и добавил еще что-то по поводу того, что «ума два, а мысли одни». И похлопал меня по плечу, сказав при этом, чтобы я встряхнулся, затем отвесил шутливый поклон и ушел; это последнее, что я видел. Мне страшно хотелось узнать, зачем ему понадобилась бритва, если бы я знал, что произошло, то не отдал бы ее ему! Откуда мне было знать, что произойдет дальше?! Я вас спрашиваю, джентльмены?!

— Очень похоже на Поля Алексиса, — задумчиво произнес Уимси.

— Конечно, он не представился? — настойчиво спросил Харди.

— Нет, он не назвался, но сказал, что он — профессиональный танцовщик-партнер в одном из отелей, а ведь это не жизнь, черт возьми для человека, который в своей стране должен быть князем, — а вместо этого он обязан изображать любовь к безобразной старой женщине за полпенни за раз. Он говорил мне об этом с большой горечью.

— Ладно, — сказал Уимси, — мы вам очень обязаны, мистер Брайт. Вы нам многое прояснили. Наверное, вам следует поставить об этом в известность полицию.

При упоминании о полиции мистер Брайт встревожился.

— Лучше пойти сейчас и разом покончить с этим, — сказал Уимси, резко поднимаясь. — Иначе вы не сможете выбраться из этой истории и, мой друг, ведь здесь нет ничего такого, чтобы вам беспокоиться.

Парикмахер неохотно согласился и устремил свои тусклые глаза на Сэлкомба Харди.

— Как мне все это знакомо, черт возьми, — проговорил тот, — но понимаете, старик, нам ведь надо проверить всю вашу историю Вы могли ее выдумать. Но если копы смогут подтвердить вес, что вы рассказываете о себе… об этом вашем бизнесе… то, действительно, все будет в порядке и вам обеспечен солидный чек. Но это на какое-то время задержит ваш отъезд… и вам придется избегать этой вашей… эээ… маленькой слабости. Великое дело, — добавил Сэлли, протягивая руку к бутылке с виски, — не позволять своим слабостям вмешиваться в ваш бизнес.

Он налил себе содовой и, немного помедлив, смешал еще одну порцию для парикмахера.

Суперинтендант Глейшер очень обрадовался рассказу Брайта, так же как обрадовался ему и инспектор Умпелти, который с самого начала уцепился за теорию о самоубийстве.

— Скоро мы окончательно выясним это дело, — доверительно сказал он чуть позже. — Мы проверим передвижения этого малого, Брайта, однако, скорее всего они достаточно ясны. С ним, надеюсь, будет все в порядке. Я имею в виду то, что делал этот человек в Сеагемптоне. И мы проследим за ним. Ему придется дать нам свой адрес, а также обещание оставаться в Уилверкомбе, так как он, конечно, понадобится нам для дознания. Труп непременно объявится. Не понимаю, почему мы не нашли его до сих пор. Уже пять суток он находится в воде, но так не может продолжаться вечно. Вы ведь знаете, трупы сначала всплывают, потом опять тонут, но когда начинают формироваться газы, они снова поднимаются на поверхность. Я видел их, раздутых, словно воздушные шары. Где-нибудь он должен попасться нам на глаза, вот в чем дело: сегодня после обеда мы начнем обыскивать бухту возле Клыков и вскоре, конечно, что-нибудь выясним. Я буду рад, когда мы займемся этим. Создается некоторое глупое ощущение, что расследование ведется без трупа только для того, чтобы потом взглянуть на него.

— Удовлетворены? — спросил Харди, когда Уимси возвратился до полицейского управления. Он передал по телефону в Город[48] свой материал, и отдыхал после своих трудов за легким освежающим.

— Я должен быть удовлетворен, — ответил милорд. — Единственное, что беспокоит меня, Сэлли, это то, что если Брайту пришлось бы придумать рассказ, чтобы прояснить это дело, то ему пришлось бы выдумывать точно такую же историю. Интересно, где действительно находился мистер Брайт после обеда?

— Какой же вы настойчивый дьявол, — проговорил мистер Харди. — Вы настолько увлекаетесь убийством, что вы чувствуете запах убийства повсюду. Извините, конечно.

Уимси был совершенно спокоен, но когда он отделался от Харди, то извлек из кармана листочек, озаглавленный «Расписание приливов и отливов» и тщательно изучил его.

— Так я и думал, — произнес он.

Он взял листок бумаги и вписал в список «Известно» и «Надо сделать» фамилию: Уильям Брайт. Написанное им заключало в себе содержание рассказа Брайта и разговор с полицейскими; однако левая колонка заканчивалась следующим наблюдением:

«Он утверждает, что волны, ударяясь о стену Эспланады, вызывали очень сильное поэтическое настроение. Но в полночь во вторник, 16 июня прилив не охватывал Эспланаду. Был самый разгар отлива».

А в правой колонке он записал:

«Проследить за Брайтом».

После некоторого раздумья он достал чистый листок бумаги и написал письмо старшему инспектору Скотланд-Ярда Паркеру, в котором просил сведений о большевистских агентах. Тот никогда не рассказывал о них. Ведь часто случались необычные вещи, намного страннее, чем большевистские заговоры. Между прочим, Уимси вспомнил о мистере Хэвиленде Мартине и об его банковском счете. Паркер, под предлогом получения информации большевиках, мог бы найти способ развязать язык управляющего банком. Суперинтенданту Глейшеру могло не понравиться вмешательство милорда в его область, однако Паркер был женат на сестре лорда Питера, а разве не может человек написать личное письмо собственному зятю?

Глава 15

Свидетельствуют возлюбленная и хозяйка дома

Вторник, 23 июня

Тем временем роман Гарриэт продвигался не очень быстро. Ее утомляло не только то, что касалось городских часов (или они должны называться Башенными часами?), но она также достигла той точки повествования, где согласно требованиям издателя, оплатившего права на первое издание, героиня и ее друг-детектив, как ожидалось, позволили себе удовольствие немного заняться любовью. Однако сейчас человек, разочаровавшийся в предыдущем опыте любви и который только что перенес изнуряющую сцену с еще одним поклонником, а кроме того, занимался дотошным расследованием довольно грязных любовных делишек третьей стороны, нашедшей жестокий и кровавый конец, был не в настроении сидеть и вдумчиво описывать восторги двух невинных соприкоснувшихся рук в розовом саду. Гарриэт раздраженно тряхнула головой и погрузилась в свою надоевшую работу.

«Послушай, Бетти, боюсь, что у тебя сложилось мнение, что я — нечто вроде довольно посредственного идиота».

«Хотя я не считаю тебя полным идиотом, ты все-таки дурак».

Покажется ли это забавным читателям «Дейли Мессаж»? Гарриэт опасалась, что нет. Ладно, лучше продолжать в том же духе. Девушке сейчас надо произнести что-нибудь обнадеживающее, иначе этот заикающийся от скромности молодой кретин никогда не перейдет к делу.

«Я думаю, это просто замечательно, что ты сделаешь все, чтобы помочь мне».

Здесь Гарриэт была безжалостно привязана отвратительным бременем благодарности к этой несчастной девушке. Так или иначе, но Бетти и Джек были парой ханжей, ибо оба отлично понимали, что вся работа была проделана Робертом Темплтоном. Тем не менее: «Разве есть что-то в этом мире, чего бы я не попытался сделать для тебя, Бетти! „Неужели, Джек?“ „Бетти, дорогая… думаю, ты, наверное, не можешь…“.

Гарриэт пришла к заключению, что она не может, и наверное. Она подняла телефонную трубку, прозвонилась на телеграф и продиктовала быстрое, короткое сообщение своему многострадальному агенту.

ПЕРЕДАЙТЕ БУТЛУ, ЧТО Я КАТЕГОРИЧЕСКИ ОТКАЗЫВАЮСЬ ОТ ЛЮБОВНЫХ СЦЕН. ВЭЙН.

После этого она почувствовала себя лучше, но роман был совершенно невыносимым. Что еще такого она могла сделать? Да. Она снова схватила трубку и попросила соединить ее с администратором отеля. Можно ли связаться с мсье Антуаном?

Похоже, там привыкли соединять клиентов с мсье Антуаном. У них имелся телефонный номер, по которому было возможно его найти. Что и было сделано. Не мог ли мсье Антуан познакомить мисс Вэйн с мисс Лейлой Гарланд и мистером де Сото? Несомненно. Ничего нет проще. Мистер де Сото играл в Зимнем Саду и сегодня его утренний концерт вероятно уже закончился. Мисс Гарланд, наверное, присоединится к нему на ленч. Во всяком случае, если мисс Вэйн пожелает, то мсье Антуан об этом всем позаботится, он позвонит ей и будет сопровождать ее в Зимний Сад. Это очень приятно для мсье Антуана… Что вы, что вы, напротив, это просто наслаждение для мсье Антуана… Тогда в течение четверти часа, да?

Parfaitement[49]!

— Скажите, мсье Антуан, — проговорила Гарриэт, когда их такси плавно катилось вдоль Эспланады. — Вы — человек со значительным опытом и по вашему мнению, любовь имеет первостепенное значение?

— Увы, да! Это предмет — Великой важности, мадемуазель, даже не первой важности, нет!

— Почему же тогда считают, что любовь имеет первостепенное значение?

— Мадемуазель, я говорю вам искренне, что иметь здравый ум И здоровое тело — это величайший дар le bon Dieu[50]», когда я вижу, сколько людей, имеющих чистую кровь и крепкое тело, сами портят себя, уродуя свои мозги наркотиками, выпивкой и безрассудством, это приводит меня в ярость. Оставили бы они это тем, кто уже не может помочь сам себе, ибо для них жизнь бессмысленна.

Гарриэт с трудом подбирала нужные слова, — он говорил с таким личным трагическим значением. Хорошо было то, что, видимо, Антуан и не ждал от нее ответа.

— L'amour[51]! Эти леди приходят сюда, танцуют, возбуждаются, хотят любви и думают, что это — счастье. Они рассказывают Мне о своих бедах, мне, а ведь у них совсем нет бед, они всего-навсего лишь глупы, эгоистичны и ленивы. Их мужья неверны им, любовники сбегают от них, и что же они говорят? Они не говорят, у меня две руки, две ноги, все мои умственные и физические способности и я буду жить для себя? Нет, они говорят иное: «Дай мне кокаину, дай мне коктейль, дай мне возбуждение, дай мне жиголо, дай мне l'amo-o-our! Как mouton[52], блеющий в поле. Если бы они понимали!» Гарриэт рассмеялась.

— Вы правы, мсье Антуан. В конечном счете, я не думала, что любовные дела настолько ужасны.

— Вот вы понимаете меня, мисс, — произнес Антуан, который как большинство французов был очень серьезным и любящим семейную жизнь. — Я не утверждаю, что любовь — это не важно. Любить — несомненно, приятно, любить и жениться на любимом человеке, который подарит тебе хороших здоровых детей. Этот лорд Питер Уимси par example[53], который явно джентльмен самой совершенной честности и достоинства…

— О, никогда не упоминайте о нем, — поспешно перебила его Гарриэт. — Я думала не о нем. Я думала о Поле Алексисе и о тех людях, с которыми мы собираемся увидеться.

— A! C'est different[54]! Мадемуазель, по-моему, вам хорошо известна разница между любовью, которая значительна, и любовью, которая незначительна. Но вам надо помнить, что кто-то может иметь значительную любовь к незначительной персоне. И вы также должны помнить, что люди, которые больны умственно или телесно, совсем не нуждаются в любви, которая заставила бы их делать глупости. Например, когда я убиваю себя, это может быть от скуки или омерзения, или, потому что я не имею возможности занять первоклассное положение в обществе и не хочу быть человеком «третьего сорта».

— Надеюсь, вы не думаете о чем-либо подобном.

— О, я убью себя в один из этих дней, — весело проговорил Антуан. — Но это произойдет не из-за любви. Я не настолько detraque[55], как все они.

Такси остановилось у Зимнего Сада. Гарриэт чувствовала себя несколько неловко, расплачиваясь за проезд, но вскоре осознала, что для Антуана такие вещи в порядке вещей. Она прошла вместе с ним к входу для оркестрантов, где они через несколько минут присоединились к Лейле Гарланд и Луису де Сото — к безупречной платиновой блондинке и безупречной праздношатающейся ящерице. Оба обладали абсолютным хладнокровием и невероятной учтивостью; когда Гарриэт села за их столик, единственной трудностью оказалось извлечь из них хоть какую-то заслуживавшую доверия информацию. Лейла, очевидно, заняла определенную позицию и придерживалась только ее. «Поль Алесис был страшно милым мальчиком», но «в общем-то слишком романтичным». Лейла была страшно огорчена, когда ей пришлось «прогнать его», он воспринял это «страшно тяжело»… но, в конце концов ее чувства к нему были не более чем жалость, он ведь был «так страшно застенчив и одинок». Когда рядом появился Луис, она сразу поняла, кому по-настоящему принадлежит ее любовь. Она завращала своими огромными глазами цвета барвинка в сторону мистера да Сото, который ответил ей томным взмахом бахромы своих ресниц.

— Я очень сожалела об этом, — продолжала Лейла, — потому что бедный дорогой Поль…

— Не дорогой, милая…

— Конечно, нет, Луис, только бедный покойник. Так или иначе Я очень сожалела, потому что бедняга Поль очевидно был чем-то встревожен. Но он не доверился мне, а что же прикажете делать девушке, которой не доверяет мужчина? Меня часто интересовало, а не шантажировал ли его кто-то?

— Зачем? Разве он не выглядел человеком, которому вечно не достает денег?

— Ну… да. Конечно, это не имело бы никакого значения для меня; я не отношусь к тому сорту девушек. Тем не менее, видите ли, это неприятно — думать, что одного из твоих близких друзей шантажируют. Я имею в виду то, что девушки часто не понимают, что им нельзя быть замешанными в нечто нехорошее, не так ли?

— Отнюдь нет. Когда он начал беспокоиться?

— Дайте подумать. По-моему, это случилось около пяти месяцев назад. Да, это так. Я хочу сказать — когда начали приходить эти письма.

— Письма?

— Да, большие послания с иностранными штемпелями на них. По-моему, они приходили из Чехословакии или из одного из таких странных мест. Но что бы там ни было, не из России, поскольку я спрашивала его, а он ответил нет. Я подумала, что он нигде не был за границей, нигде, кроме России, где он Находился, когда был совсем маленьким ребенком, ну и, разумеется, Америки.

— Вы говорили с кем-нибудь еще об этих письмах?

— Нет. Видите ли, Поль всегда предупреждал, что это повредит ему, если я упомяну о них. Он говорил, что большевики убьют его, если что-нибудь об этом станет известно. Я сказала: «Не понимаю, что ты имеешь в виду. Я — не большевичка и не знакома с кем-либо из людей такого рода, так почему это может повредить тебе, если этом рассказать?» Но сейчас он мертв, и я ведь не причиняю никакого вреда, рассказывая вам это, не так ли? Кроме того, если вы спросите меня, я совсем не верю, что это были большевики. Я имею в виду, что такого просто не может быть, верно? Я сказала ему: «Если ты ожидаешь от меня, что я приму на веру ЭТУ историю, то тебе придется долго ждать. Но он ничего не рассказал мне, и наши отношения несколько испортились. Я хочу сказать — когда девушка-подруга мужчины, как это было у нас с Полем, то она рассчитывает хоть на каплю уважения.

— Безусловно, — горячо произнесла Гарриэт. — Это очень большая ошибка с его стороны, что он не был откровенен с вами. Я бы на вашем месте посчитала бы справедливым попытаться выяснить, от кого приходили эти письма.

Лейла изящно поигрывала кусочком хлеба.

— Действительно, — согласилась она. — Как-то я украдкой заглянула в них. Решила, что должна сама это сделать. Но там была написана какая-то бессмыслица. Я не смогла разобрать ни слова

— Они были написаны на иностранном языке?

— Ну, не знаю… Они все были написаны печатными буквами, а в некоторых словах совсем не было гласных. Вы не смогли бы их произнести.

— Похоже на какой-то шифр, — подсказал Антуан.

— Да, именно это я и подумала. Это показалось мне ужасно странным.

— Однако, несомненно то, — заметила Гарриэт, — что обычный шантажист не будет писать шифрованных писем.

— О, ну почему это должны быть шантажисты? Я хочу сказать, что это могут быть гангстеры, знаете, как в той повести „Дело Пурпурного Питона“? Вы ее читали? Пурпурный Питон был турецкий миллионер, и у него имелся тайный дом, полный обитых сталью помещений, роскошных курительных комнат и обелисков?

— Обелисков?

— Ну, вы знаете! Это леди, который пользуются не слишком большим уважением. И в каждой европейской стране у него имелись агенты, которые разносили компрометирующие письма, а он писал их своим жертвам при помощи шифра и подписывал свои послания пурпурно-красными чернилами. И только молодая английская леди-детектив раскрыла его секрет, проникнув к нему, переодевшись обелиской, и один детектив, который в действительности был лорд Хамфри прибыл с полицией как раз вовремя, чтобы спасти ее от отвратительных объятий Пурпурного Питона. Ужасно волнующая книга! Поль читал так много книг — я надеялась, что он почерпнет из них идею, как перехитрить гангстеров. Он также очень любил звуковое кино. Конечно, во всех этих историях герой всегда берет верх, только ведь в жизни бедняжка Поль совсем не был похож на героя. Я однажды сказала ему „Все это очень хорошо, однако трудно представить тебя, рискующего жизнью в логове китайских курильщиков опиума и полном гангстеров с пистолетом в руке, обкуренным и оглушенным мешком с песком, а затем срывающим с себя путы и нападающим на Короля Преступного Мира с электрической лампой. Ты бы испугался, что тебе причинят боль“, говорила я. Он бы на самом деле испугался.

Мистер да Сото оценивающе хихикнул.

— Ты сказала потрясающе, милая. Бедняга Алексис был моим другом, но вот чего он не имел, так это храбрости. Я сказал ему, что если он встанет на моем пути и не даст малютке Лейле самой выбрать себе конфетку, то я сверну ему челюсть. Даю вам слово, он был сильно напуган.

— Да, — подтвердила Лейла, — конечно, девушка не может чувствовать какое-либо уважение к мужчине, которые не может отстоять ее для себя.

— Удивительно! — воскликнул Антуан. — И этот молодой человек такой застенчивый, такой любезный, режет себе горло, нанеся себе огромную отвратительную безобразную рану, потому что ты отвергла его. Celst inoui[56]!

— Мне кажется, ты веришь всей этой истории с большевиками, — проговорила Лейла обиженно.

— Я? Я не верю ничему. Я — агностик. Но утверждаю, что твое изображение Алексиса не очень логично.

— Антуан всегда говорит о логике, — сказала Лейла. — Но вот что я скажу — люди — нелогичны. Посмотри, на все эти странные вещи, которые они делают. Особенно мужчины. Я всегда считала мужчин страшно непоследовательными.

— Еще бы! — сказал мистер да Сото. — Ты совершенно права, Любимая. Они должны быть такими, иначе они ой как бы поволновались из-за таких шаловливых малюток, как ты.

— Да, но эти письма, — сказала Гарриэт, упорно придерживаясь своей линии. — Как часто они приходили?

— Примерно, раз в неделю, иногда чаще. И он часто отвечал на них. Иногда, когда я приходила к нему в гости повидаться, его дверь была заперта и старуха ма Лефранс говорила, что он пишет письмо и не хочет, чтобы его беспокоили. Естественно, девушке, подруге джентльмена не понравится такое поведение с его стороны. Я хочу сказать, вы же ожидаете от него хоть капельку внимания к себе, а не то что он будет сидеть заперевшись и писать письма, когда вы приходите повидаться с ним. Я имею в виду, что вы не можете ожидать, что девушка станет мириться с такого рода штучками.

— Конечно, ты не сможешь мириться с таким, малышка, — сказал мистер да Сото.

Гарриэт внезапно осенила мысль.

— Когда пришло последнее из этих писем? — спросила она Лейлу.

— Не знаю. Мы больше не дружили с ним, после того как я подружилась с Луисом. Но думаю, ма Лефранс расскажет вам. Мало есть такого, чего не знала бы ма Лефранс.

— Вы с Алексисом жили вместе, когда были друзьями? — прямо спросила Гарриэт.

— Конечно, нет; спрашивать у девушки такие ужасающие вещи…

— Я хотела сказать… в одном и том же доме?

— О нет! Мы довольно часто встречались, но разумеется, после того, как мы с Луисом стали друзьями, я сказала Полю, что было бы лучше нам больше не видеться. Видите ли, Поль так любил меня, и Луис мог вообразить всякие вещи, не так ли, Луис?

— Голову даю на отсечение, милая.

— Вы рассказывали об этих письмах полиции?

— Нет, что вы, нет, — решительно ответила мисс Гарланд. — Не сказала бы, что я не могла сделать это. Но если бы меня об этом спросили пристойно… Однако, манера, которой действовал этот тупоголовый Умпелти… вы бы решили, что я не заслуживающая уважения девушка. Так что я сказала ему: „Ничего не знаю об этом и у вас нет ничего против меня“, — сказала я, — и вы не имеете права заставлять меня отвечать на ваши глупые вопросы, пока не отвезете меня в ваше отвратительное полицейское управление и не предъявите мне обвинение», — сказала я. Тщательно поставленный голос мисс Гарланд вышел из-под контроля и превратился в пронзительный визг, и я сказала: «А если вы это сделаете, то произойдет скандал, — сказала я, — поскольку мне ничего не известно о Поле Алексисе, и мы не виделись с ним вот уже несколько месяцев, — сказала я, — и вы можете меня спрашивать сколько угодно, и если вы будете запугивать такую уважаемую девушку, то не оберетесь неприятностей, мистер Румпелти-Бумпелти, — сказала я, — а теперь вы знаете, куда идти, где находится дверь, вам известно». Вот что я сказала, и в этой стране имеется хороший закон, чтобы защитить такую девушку, как я.

— Ну не пройдоха ли! — восхищенно воскликнул да Сото.

Похоже, нельзя было добиться большей информации от Лейлы Гарланд, которую Гарриэт мысленно охарактеризовала как «обычную авантюристку, глупую как обезьяна». Что касается да Сото, он выглядел довольно безвредно, и, по-видимому, у него не было веской причины разделаться с Алексисом. Гарриэт никогда не понимала этих вкрадчивых людей смешанной национальности. Как только она подумала об этом, да Сото вытащил свои часы.

— Прошу меня извинить, леди и джентльмены. Сегодня в два часа у меня репетиция. Как всегда по вторникам и четвергам.

Он поклонился и покинул их своей гибкой походкой, сочетающей в себе одновременно и лень и заносчивость. Намеренно ли он упомянул о четвергах, чтобы направить внимание на алиби в четверг, восемнадцатого? И откуда он знал время, требуемое для алиби? Такой исключительно важной подробности не позволили бы попасть в газеты. Невероятно, что такое сделали бы пока не закончилось следствие. И еще — не мог ли он придать этому замечанию некую значительность? Алиби зависит от репетиционного оркестра, и было так просто закрепить его или опровергнуть. Тогда Гарриэт пришло в голову объяснение: полиция уже допрашивала да Сото о его передвижениях в последний четверг. Но наверняка они специально не выделяли время совершения преступления с такой точностью. Они решили, что чем меньше людей знают об этом, тем лучше — ведь это поможет расследованию, если кто-то начнет нарочито подчеркивать свое алиби на два часа дня.

Гарриэт возвращалась с Антуаном и по-прежнему совершенно не знала, что делать с да Сото. Было всего четверть третьего; у нее имелось время осуществить новый план, сложившийся у нее В голове. Она положила кое-какие вещи в небольшой чемоданчик и отправилась побеседовать с миссис Лефранс, квартирной хозяйкой Поля Алексиса.

Дверь неприглядного обшарпанного дома, где сдавались меблированные комнаты, Гарриэт открыла тучная особа с бронзовыми волосами, одетая в розовый халат, в спущенных почти до пят чулках и зеленых вельветовых тапочках; ее обильно напудренную шею охватывала нитка бус из искусственного янтаря; бусины напоминали собой голубиные яйца.

— Добрый день, — поздоровалась Гарриэт. — Я ищу комнату.

Дама проницательно посмотрела на нее и поинтересовалась:

— Профессионалка, милочка?

Ответить «Да» было искушением, но небезопасно. Миссис Лефранс выглядела так, словно то, что она не разбирается в профессионалах, могло быть написано на трехпенсовой монете. Кроме того, Гарриэт стала хорошо известна в Уилверкомбе, и едва ли она могла надеяться, что ей удастся скрывать кто она такая.

— Нет, — ответила она. — Я пишу книги. В сущности, миссис Лефранс. я — та самая особа, которая на прошлой неделе нашла бедного мистера Алексиса. Я остановилась в «Респленденте», но там ужасно дорого, и я полагаю, что если ваша комната все еще свободна, то я могла бы снять ее.

— Надо же! — с жаром сказала миссис Лефранс. Она открыла дверь чуть пошире, но, очевидно, по-прежнему колебалась между подозрением и любопытством. — Что ж! Даже не знаю, что и сказать. А вы не одна из этих журналистов?

— О, дорогая, нет, — ответила Гарриэт.

— Потому что с этими парнями никогда не знаешь, на каком ты свете, — сказала миссис Лефранс — Они взволновали меня до смерти, суя свои длинные носы в мои личные дела. Ну конечно ВЫ не можете помочь тут ничем, однако это выглядит весьма интересно, что вы нашли бедного мальчика, не так ли, милая? Идемте. Вы извините меня за мой халат, правда? Если бы я не ходила туда-сюда, туда-сюда, глаз не спуская с этой девушки, что убирается в доме, то не знаю, где бы мы все находились. И вот у меня не было времени привести себя в порядок с утра. На какой срок вам понадобится комната?

— Точно не знаю. Это зависит от того, сколько времени займет у них это расследование.

— Ах да… они же должны сначала найти его, бедного ягненочка не так ли? Знаете, у меня такое больное сердце, и я не могу спать по ночам, думая о том, что его навсегда смыло это мерзкое море Осторожнее, милочка, тут ведерко с углем. Сколько раз я говорила этой девчонке не оставлять его на лестнице! Вот прекрасная комната на первом этаже — она самая лучшая в доме, и вы найдете там удобную кровать. Бедняжка Алексис говорил, что чувствовал себя здесь как дома, а он несомненно был для меня как сын.

Миссис Лефранс первой двинулась наверх — ее зеленые тапочки шлепали и демонстрировали огромные дыры на пятках ее чулок.

— Сюда, милочка! — проговорила она, рывком открывая дверь. — Я уверена, что лучше комнаты вы не сыщете во все Уилверкомбе. Она миленькая и тихая — вы спокойно сможете заниматься в ней своим писанием. Я ее прибрала, а всю его одежду и вещи вынесла — я могла бы просто свалить все в одно место. Однако — сюда! Надеюсь, вы не будете иметь ничего против нее. Ведь это не так, словно бы он умер в этой комнате бедняжка. Верно? И я уверена, что мистер Алексис был настолько джентльменом, чтобы совершить такой необдуманный поступок в чьих-либо владениях. Такого рода вещи делают в местах с дурной славой, нельзя этого отрицать; вероятно, меня можно упрекнуть за то, что как не было никакого женского контроля, а также не было и никаких попыток сделать своих постояльцев счастливыми. Однако, что касается книг, ну, разумеется, если в них было что-то заразное, то они должны быть разорваны, хотя не знаю, кому они сейчас принадлежат, и я уверена, что полиция также не сможет мне сказать об этом и думаю, они будут абсолютно правы; а я весь этот год и потом была ему как мать. Ему не на что было жаловаться; обычно он чувствовал себя хорошо, если не считать боли в суставах, из-за которой он время от времени лежал; эти боли он переносил очень мучительно. У меня просто сердце кровью обливалось за него, и вас удивило бы то количество аспирина, которое он принимал от этих болей, и никогда не обращался к врачу. Что ж! Я не порицаю его. У моей сестры был довольно жестокий ревматизм, так-то его почти не заметно, если не считать того, что ее колено раздувалось как тыква. Она совсем не могла двигать конечностями, а это мучительно для женщины ее профессии. Она была воздушной гимнасткой; если когда-нибудь захотите посмотреть, милочка, я держу у себя в комнате ее фотографию; а на венки, которые прислали ее старые друзья на ее похороны, приятно было посмотреть. Они покрыли ими катафалк и устроили очень пышную перевозку. Но как я уже говорила, если вас будут беспокоить эти книги, я их унесу. Я не собираюсь, чтобы эта женщина Велдон или Лейла Гарланд — эта кошечка — являлись сюда и пытались завладеть ими.

Комната оказалась довольно приятной — просторная, веселая И намного опрятнее, чем ожидала Гарриэт, судя по внешности миссис Лефранс. Мебель, разумеется, была отвратительной, но, несмотря на потертость, прочная и в хорошем состоянии. Книги оказались такими, как описал их инспектор Умпелти: главным образом романы в дешевых изданиях, несколько русских книг в бумажных переплетах и несколько томов мемуаров о Русском Дворе. Единственной замечательной реликвией прежнего владельца была восхитительная икона, висевшая в изголовье кровати — конечно, старинная и вероятно ценная.

Для порядка Гарриэт начала довольно долго торговаться с миссис Лефранс касательно сроков и уплаты, победоносно сговорившись на 2,5 гинеи в неделю, или 20 шиллингов.

— Еще ни с кем у меня так не было, — заметила миссис Лефранс — Только я вижу, что вы принадлежите к спокойному сорту людей. Единственное, чего я не хочу в своем доме — это неприятностей. Хотя я уверена, неприятности — достаточно беспокойное дело для любого. У меня было жестокое потрясение, — сказала миссис Лефранс, немного задыхаясь и присаживаясь на край кровати, словно показывая, что это потрясение еще не утратило своей силы. — Я так любила бедного мистера Алексиса.

— Безусловно, это должно было сильно потрясти вас.

— Такой внимательный молодой человек, — продолжала миссис Лефранс, — и с манерами князя. Но много раз, когда я с ног сбивалась с этой девчонкой, жильцами и прочим, он говорил: «Не падайте духом, ма: выпейте со мной немного коктейля и начнутся лучшие деньки». Он был мне прямо как сын, да.

Что бы ни подумала Гарриэт, выслушав эту трогательную реминисценцию, так не похожую на то, что она уже слышала о Поле Алексисе, она не оставила без внимания этот намек.

— А как насчет того, чтобы сейчас немного перекусить? — заметила она.

— Конечно, — сказала миссис Лефранс — О, я не подумала, а как же! Но это не слишком свежее для вас, милочка. Я ни к чему не смогла притронуться на этот раз. Хотя прямо за углом есть распивочная «Дракон», она вполне комфортабельная, и там, Несомненно, имеется капелька джина, которая поможет вам приняться за обед.

Гарриэт напрягла все свои силы, чтобы преодолеть сопротивление миссис Лефранс, которая тотчас же перегнулась через перила и начала звать «девчонку», чтобы та слетала в «Дракон» За соответствующим количеством джина.

— Там меня хорошо знают, — подмигнув добавила хозяйка. — А тут еще эти нелепые законы насчет бутылок и полубутылок; если вас не знают, они утаят от вас выпивку до тех пор, пока не узнают вас и откуда вы. Вы думаете, хотят, чтобы народ пил согласно постановлению Парламента, не так ли? А тут еще одно да другое, и полиция повсюду сует нос и задает вопросы… словно мой дом не был всегда таким благовоспитанным, как у епископа Кентерберийского… а они тоже об этом знают, что я живу здесь двадцать лет и ни одной жалобы — а знаете, как трудно для порядочной женщины сводить концы с концами в наши дни. И могу сказать одно — я никогда никого не ограничивала. У меня для всех прямо как дома, вы это еще увидите, милочка.

Под воздействием джина с водой миссис Лефранс становилась все менее и менее сдержанной. У нее была собственная версия осложнений Алексиса с Лейлой Гарланд.

— Что могло быть между этими двумя, не могу сказать, милочка, — говорила она. — Это не мое дело, пока мои жильцы ведут себя спокойно. Я всегда говорю моим девушкам: я не против того, что мои леди встречаются со своими друзьями-джентльменами и наоборот, но при условии, что это не становится причиной неприятностей. «Мы все были молодыми, — говорю я им, — но мне бы хотелось, чтобы они помнили, что мне здесь не нужны неприятности». Вот что я говорю. В этом доме до этих пор никогда не было неприятностей. Однако, должна сказать, что мне совершенно не жаль, когда такая кошечка губит сам; себя. Нет, не жаль. И вообще мне не нравится этот ее даго. Надеюсь, она заставляет его платить с лихвой. Вы никогда не сможете столько дать такой девушке, чтобы она осталась довольна. Хотя она вела себя довольно приятно, приносила мне букет цветов или когда приходила в гости к мистеру Алексису, сделает мне какой-нибудь небольшой подарок, хотя я и не спрашивала, откуда у нее деньги. Но когда мистер Алексис сообщил мне, что она сблизилась с этим парнем, я сказала: «Хорошо, что вы избавились от нее». Вот что я сказала, и если вы спросите меня, то отвечу, что он очень хорошо понял это.

— Значит, вы не думаете, что он покончил с собой из-за нее?

— Нет! — ответила миссис Лефранс — Конечно, я довольно часто ломала себе голову, почему он это сделал. Не из-за этой же пожилой леди, с которой был обручен, я знаю это. Сказать по правде, дорогая, он никогда не ожидал, что это будет иметь успех. Разумеется, молодой мужчина в его положении должен ублажать своих дам, но его семья никогда не потерпела бы этого. По существу, мистер Алексис рассказывал мне, и не так давно, что это никогда не кончилось бы успешно. «Видите ли, ма, — сказал он мне не позже чем в последнюю субботу, — в один из эт1гх дней я сумею сделать нечто лучшее для себя». «О, да, — говорю я ему, — вы женитесь на китайской принцессе, женитесь подобно Алладину в пантомиме». Нет, я думала об этом неоднократно, и скажу вам, то что думаю. Я считаю, что у него состоялась, не очень удачная игра на бирже.

— Игра на бирже?

— Ну да, биржевые сделки с иностранными государствами. Он часто получал письма! На них стояли заграничные штампы, они были написаны странным почерком. Я часто поддразнивала его ими. «Это были сообщения, сказал он, и если все будет Правильно, то он станет один из самых великих людей в мире». Он часто говорил: «Ма, когда придет мой корабль, я подарю вам диадему, усыпанную бриллиантами, и сделаю вас управляющей государством». О, дорогая, мы много смеялись над этим. Хотя было время, когда я могла носить диадемы и ожерелья, если бы только захотела. В ближайшее время я покажу вам отзывы критиков статьи в газетах обо мне. Веселая-сказочная-Лилиан — часто называли меня, когда я была ведущей актрисой в спектаклях старого Розембаума, и играла мальчиков, хотя вы можете не поверить, глядя на Меня сейчас, милочка, на мою расплывшуюся фигуру… я не отрицаю этого.

Гарриэт выразила восторг, посочувствовала и мягко вернула миссис Ленфранс к теме иностранных писем.

— Ну, дорогая, одно из них пришло за два дня до того, как произошла эта трагедия. Наверное, оно было длинное, судя по тому, как он часами сидел над ним часы и часы. Он часто называл это «размышлением над своим положением». Ну, я думаю, что наверное оно содержало скверные известия, хотя он не выдавал мне секрета. Однако он был очень странный в тот день и на следующий. Казалось, он словно ничего не видит и не слышит. И смеялся… как-то истерически… я бы так назвала его смех, если бы он был девушкой. Когда поздно вечером в среду он ложился спать, то поцеловал меня. Он шутил и разговаривал как-то исступленно, но я не обратила внимания. Видите ли, это было в его характере. «В один из этих дней, — сказал он, — вы обнаружите, что я расправил свои крылья и улетел». Он совсем не думал… о, дорогая! Бедный мальчик! Теперь я вижу, как это было в его характере… избавить меня от этого. Я всю ночь подслушивала возле его комнаты. Он жег бумаги, бедный дорогой мальчик! Видимо, у него было страшное разочарование, и он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал об этом. А утром он дал мне деньги за неделю вперед. «Я знаю, что это немного рано, — сказал он, потому что это должно было произойти не раньше субботы, — Но если я дам вам их сейчас, они будут в большей сохранности», — продолжал он. «Если я возьму их с собой, то могу истратить их». Конечно, я понимаю теперь, что у него было на уме, бедняжки. Он знал, что уходил, и не хотел причинять мне боль… он всегда был такой внимательный к другим. Но когда я сейчас вспоминаю, что одно-единственное слово могло спасти его…

Миссис Лефранс разрыдалась.

— Я думала, что он должен был внезапно уехать, чтобы проследить за своей биржевой игрой, но он не взял никаких вещей. Так что, разумеется, я выкинула эту мысль из головы. А что касается того, что он сделал, — то как я могла подумать такое?! Он казался таким сильным духом! Но с другой стороны! Я ДОЛЖНА была догадаться, если бы моя голова не была забита другими вещами — а тут еще эта девица сообщает об уходе, как она сделала тем утром, вот я и не обратила внимания. Но они часто кажутся сильными духом, те, кто после кончают с собой. Вот бедняга Билли Корнаби был точно такой же. Устроил в свой последний вечер званый ужин с устрицами и шампанским, заплатил за него целое состояние, был душой этого вечера, заставил нас надрываться от хохота — а потом вышел и вышиб себе мозги в туалете для джентльменов.

Миссис Лефранс несколько минут горько рыдала.

— Что ж! — воскликнула наконец она, взяв себя в руки и шмыгая носом, — жизнь — странная штука, и вы не можете дать себе в ней отчет, не так ли? Будем же счастливы, когда мы молоды? В непродолжительном времени все мы будем иметь у себя над головой небольшой белый камень и неважно совсем, как это произойдет и когда. Когда вы желаете занять комнату, дорогая?

— Переберусь к вас сегодня вечером — ответила Гарриэт. — Не знаю, понадобится ли пансион, но если я оставлю свой чемоданчик и заплачу вам 20 шиллингов за комнату заранее, то все будет в порядке, верно?

— Отлично, милочка! — сказала миссис Лефранс, явно повеселев, — приходите просто, когда вам захочется. Вы останетесь очень довольны с ма Лефранс. Ну вот, вы подумаете, что я слишком разговорилась, и утомила вас многословием, но вот что я скажу — выплакавшись, порой вам становится лучше, если к тому же мир не обходится с вами хорошо. Все мои молодые люди приходят ко мне со своими невзгодами. Я только хочу, чтобы мистер Алексис поведал мне о своих бедах и волнениях — вот он тут как тут… Но он был иностранец, а они все делают и говорят не так как мы, верно? Осторожней, тут совок для мусора, милочка. То и дело я им говорю, чтобы не оставляли вещи на лестнице, но с таким же успехом вы можете говорить это кошке. Сегодня утром, если вы поверите, она оставила на коврике у меня под дверью пять мышей, не скажу, что они когда-нибудь прибегают наверх, дорогая, вы не подумайте это; однако подвал весь кишит ими, этими отвратительными маленькими тварями. Ну, до свидания, милочка, и кстати, вот вам ключ от двери. К счастью, у меня остался еще один: бедный мистер Алексис когда уходил, забрал свой с собой, и Бог знает, где он теперь. Я разрешаю своим жильцам приходить, когда им нравится; вам здесь будет очень удобно.

Глава 16

Свидетельствует пляж

Вторник, 23 июня

Если Гарриэт Вэйн и лорд Питер и чувствовали какое-нибудь смущение при встрече после вчерашнего объяснения, то они не выказывали его. У обоих имелась история, чтобы ее рассказать друг другу, и таким образом они обошлись без неловкости, которая могла бы возникнуть из-за отсутствии новостей.

— Шифрованные письма? Возможно, эта миссис Велдон совершенно права, а мы ошибались? Так или иначе, это больше походит на то, как мы и думали. Я невысокого мнения о предположении миссис Лефранс об игре на бирже, но совершенно очевидно, что у Алексиса имелся какой-то план и этот план, по-видимому, оказался ошибочным. Не знаю, не знаю… Возможно, было два набора обстоятельств? Было ли случайностью, что Алексиса убивают именно тогда, когда его планы созрели? Видимо, он был окружен необычайно неприятными людьми — лжецами, дураками, проститутками и даго.

— Да, не могу сказать, что мы вращаемся в очень достойных кругах. Самый порядочный из всех них это Антуан, но наверняка, вы не одобряете его.

— Это что, вызов? Мне известно об Антуане все. Я изучил его прошлым вечером.

— Чтобы посмотреть, приятен ли он мне для знакомства?

— Не совсем. Это часть процесса по зондированию почвы. Очевидно, — он — скромный, простой малый. Не его вина, что он ощущает недостаток жизнеспособности и начинает ощущать меланхолию. Он содержит мать в психлечебнице и присматривает дома за слабоумным братом.

— Неужели?

— Ну да, однако это не означает, что в данный момент его собственный разум не заслуживает доверия. Он был с вами немного более откровенным, чем другие насчет любовных дел Алексиса. По-видимому, у Алексиса имелись довольно серьезные виды на соединение с миссис Велдон, и он был вынужден отделаться от Лейлы с более чем обычным тактом и умением. Да Сото, конечно, темная лошадка, однако он достаточно хорош Для Лейлы и, вероятно, довольно глуп, чтобы совершенно искренне поверить в то, что отнял ее у Алексиса vi etarmis[57]. Но зачем все это? Ладно, все равно, давайте-ка пить чай. Ого! Кипучая деятельность на море! Вижу, две лодки остановились у Клыков.

— Рыболовы!

— Труполовы, я думаю, — зловеще отозвался Уимси. — Это Умпелти и его веселые ребята. Передайте мне, пожалуйста, полевой бинокль, Бантер. Да. Они выглядят очень деловито. Вот они вытащили невод. Взгляните.

Он передал бинокль Гарриэт, которая воскликнула:

— Они что-то подняли! Это, должно быть, довольно тяжелый предмет. Вот, инспектор помогает и один из его людей крепко держится с другого конца… вот-вот, он старается уравновесить лодку! О, вы не видите этого! Какая жалость! Что-то внезапно сорвалось, и инспектор Умпелти вверх тормашками свалился назад в лодку! Вот, сейчас он поднимается и отряхивается.

— Милый Умпелти! — Уимси принялся за сэндвич.

— Они снова тянут невод; на этот раз он передал его рыбаку… Вот, они вытащили это… тянут… оно поднято!

— Сядьте и пейте ваш чай.

— Не говорите глупостей. Они что-то вытащили. Там только что появилось что-то черное…

— Ну-ка давайте посмотрим.

Гарриэт уступила бинокль. В конце концов он принадлежал Уимси, даже если он подумал, что ее расстроит увидеть хотя и на расстоянии то, что она уже видела так отталкивающе близко…

Уимси посмотрел и начал хохотать.

— Вот, возьмите скорей бинокль! Это кусок старого железа. Он похож на паровой котел или на что-то подобное. Не пропустите выражения лица Умпелти… это стоит посмотреть.

— Да, это вот что — какой-то цилиндр. Интересно, как он туда попал. Они очень тщательно изучают его. Наверное, думают, что найдут труп внутри его. Полный провал! Они кинули его обратно в воду.

— Какое разочарование!

— Бедный Умпелти! Послушайте, какие очаровательные сандвичи. Их готовил Бантер? Если так, то он гений.

— Да. Поторопитесь. Мне бы хотелось еще раз взглянуть на ту расщелину в скале, прежде чем мы продолжим.

Однако расщелина оставалась загадкой. Внимание Уимси сосредоточилось на рым-болте.

— Могу поклясться, — произнес он, — что он появился здесь не больше, чем две недели назад. Он выглядит совершенно новым, и кольцо нигде не изношено. За каким же дьяволом он мог понадобиться? Что ж, давайте продолжим… Я пойду верхним, а вы — нижним путем; то есть, я начну пробираться посреди этой рыхлой дряни там, где отметка уровня прилива, а вы прогуляетесь вдоль кромки моря. Мы будем бродить туда-обратно между этими двумя дорогами. Кто-нибудь, кто найдет нечто, крикнет, и мы обменяемся впечатлениями. — Правильно!

Прогуливаться по уединенному берегу с кумиром своего сердца тихим летним днем можно отнести к числу приятных занятий. Однако многое теряется от мысли, что прогуливающаяся пара должна заниматься делом и ее разделяет целая полоска пляжа; одновременно занимаясь поисками с согнутыми пополам спинами фиксируя свой взгляд на земле, выискивая нечто, что нельзя определить И зная о том, что этого по всей вероятности нет вообще. Гарриэт, немного одураченная, но твердо уверовавшая в то, что у Уимси в голове созрела какая-то идея, решительно продолжила свою работу; имей же, несмотря на то, что искал очень тщательно, многократно останавливался, чтобы пристально разглядеть море и берег и, казалось, подсчитывал про себя расстояния и запоминал какие-то одному ему ведомые ориентиры. Оба исследователя несли с собой по сумке, в которые они складывали не имеющие владельца драгоценности, найденные в земле, и разговор, который возник между ними, очень напоминал диалог из русской пьесы:

Гарриэт. Эй!

Питер. Алло!

Встречаются в центре.

Гарриэт. Башмак! Я нашла башмак! Питер. Увы, увы! Какой башмак?

Гарриэт. Подбитый сапожными гвоздями и страшно древний. Питер. Только один башмак?

Гарриэт. Да, если бы их было два, то это могло бы означать место, где убийца садился за весла.

Питер. Один башмак в море, а второй — на берегу. С того времени уже десяток раз были прилив и отлив. Все равно, это нехороший башмак.

Гарриэт. Да, скверный башмак.

Питер. Сгнивший башмак.

Гарриэт. Могу я его выбросить?

Питер. Нет, в конце концов это — БАШМАК.

Гарриэт. Он ужасно тяжелый!

Питер. Ничем не могу помочь. Это БАШМАК. Доктор Торндайк любит БАШМАКИ.

Гарриэт. О, смерть, где твое жало?

Расходятся в разные стороны. Гарриэт несет с собой башмак

Питер. Эй!

Гарриэт. Алло!

Встречаются снова.

Питер. Вот — пустая банка из-под сардин, а вот — разбитая бутылка.

Гарриэт. Что осталось от бутылки?

Питер. Края очень стерты от воздействия воды. Гарриэт. Убийцы едят сардины? Питер. Кошки едят крыс?

Гарриэт. Я обрезала ногу, острой как бритва ракушкой; у Поля Алексиса горло перерезано бритвой. Питер. Прибой кончается.

Расходятся.

Гарриэт (после длительной и бездеятельной паузы встречает Питера, держащего в одной руке промокший пакет из-под «Голд Флейк», а в другой — половинку Библии). Полагаю, это Библия доктора Ливингстона. Убийцы читают Библию?

Питер. Любая книга полезна так же, как любая книга останавливала пулю…

Гарриэт (читает). «Последняя из всех женщин умерла тоже, возможно, от боли в спине…»

Питер. Мои боли в пояснице и навевающая дремоту сонная оцепенелость успокаивает мой разум словно от наркотика.

Гарриэт (неожиданно резко). Взгляните — сигаретная пачка.

Питер. Принадлежат к новым маркам.

Гарриэт. В таком случае она, наверное, совсем свежая.

Питер (устало). Правильно, сохраните ее; мы назовем это ключом. А что по поводу Священного Писания?

Гарриэт (с характерной интонацией). Можете сохранить ее, она может оказаться полезной для вас.

Питер. Прекрасно (с еще более характерной интонацией). Начнем с Песни Песней.

Гарриэт. Продолжайте вашу работу.

Питер. Продолжаю. Как далеко мы зашли?

Гарриэт. Сколько лиг в Вавилоне?

Питер. Мы прошли полторы мили, и все еще находимся в поле зрения Утюга.

Расходятся.

Питер. Эй! Гарриэт. Алло!

Питер. Я как раз хотел спросить, вы насколько-нибудь продвинулись в мысли насчет моего предложения выйти за меня замуж?

Гарриэт (саркастически). По-моему, вы подумали, как восхитительно будет испытать совместную жизнь подобную вот этой, верно?

Питер. Ну, не совсем такую. Моя мысль была просто о совместной жизни.

Гарриэт. Что это такое у вас в руке?

Питер. Мертвая морская звезда.

Гарриэт. Бедная рыбка!

Питер. Надеюсь, она вам не неприятна.

Гарриэт. О, дорогой, нет, конечно.

Они медленно продвигались вперед и вскоре оказались рядом с местом, откуда начиналась тропинка, ведущая вниз к дому Поллока. Здесь берег был покрыт галькой намного больше, чем раньше. Среди гальки встречалось множество камней покрупнее. Уимси в этом месте разглядывал все более тщательно, он внимательно исследовал камни, находящиеся выше и вокруг линии, куда доходил прибой. Он даже отошел немного от тропинки вверх. Казалось, он не обнаружил ничего существенного, и они продолжили поиски, отметив, что коттеджи скрыты от берега небольшой возвышенностью.

Пройдя еще несколько сотен ярдом, Гарриэт снова подала голос:

— Эй, ay, ау!

— Эге-гей!

— На этот раз я действительно кое-что нашла.

Питер стремительно спустился к ней по песку.

— Если вы морочите мне голову, я сверну вам шею. Дайте-ка взглянуть вашему дядюшке Питеру… А! Интересно, определенно интересно…

— Что бы это ни было, это должно означать удачу.

— Ошибаетесь, вся удача улетучилась бы, если бы вы были не так внимательны, и кое для кого наступили бы черные дни. Передайте-ка мне это.

Он бережно взял кончиками пальцев небольшое металлическое колечко и отряхнул с него песок.

— Новая подкова, и она здесь не очень давно. Возможно, с неделю, может быть, чуть больше. Около 14 сантиметров. Принадлежит милой маленькой лошадке примерно 140 см росту. Довольно симпатичное животное, в известной степени породистое, которое сбросило свою подкову пробираясь по песку.

— Это прекрасно, Холмс! Как вы до этого догадались?

— Очень просто, мой любезный Ватсон. Подкова совершенно не изношена от стук-стук-стук по твердой, плохой дороге, следовательно, она довольно новая. Она чуть подмокла от лежания в воде, но едва стерта песком и камнями и совсем не разъедена ржавчиной, что тоже предполагает: что она здесь совсем недавно. По ее стороне можно определить размер лошадки, а форма подсказывает нам, что у нее маленькое округлое породистое копытце. Несмотря на то, что подкова довольно новая, она не абсолютно новая, и немного износилась с внутренней стороны. Это показывает, что тот, на ком бы она ни была, немного склонен «клевать» при ходьбе, в то время как расположение и способ прибивания гвоздиков указывает на то, что кузнец пожелал изготовить эту подкову так, чтобы она держалась особенно надежно; вот почему и я говорю, что ее потеря была случайностью для этой исключительной лошадки. Тем не менее, мы не должны слишком порицать ее или его. Со всеми этими камнями вокруг, стоит слегка споткнуться или удариться и вот — подкова может отломиться.

— Вы сказали «ее» или «его». Не могли бы вы продолжить и назвать пол и цвет, раз вы уж этим занялись?

— Боюсь, что даже у меня имеются ограничения, мой дорогой Ватсон.

— Вы считаете, что подкова лежала там, где упала? А не могло ее принести сюда морс? Я нашла ее прямо здесь, близко к кромке воды, она глубоко зарылась в песок.

— Ну, однако не могла же она приплыть… Так или иначе волна должна была немного сдвинуть ее, а каждой следующей волной ее все больше и больше зарывало в песок. Очень удачно, что вы вообще обнаружили ее. Но мы не можем сказать точно, в каком месте проходила лошадь, если вы это имели в виду. Подкова не могла просто взять и отвалиться. Она слетела от удара, и ее отбросило бы в ту или иную сторону, в зависимости от скорости, направления и все такое прочее.

— Так, наверное, и было. Что ж, довольно приятное небольшое заключение. ПИТЕР! Вы искали конскую подкову?

— Нет, я предполагал, следы лошади, а подкова — это чистая удача.

— И наблюдательность. Я обнаружила ее.

— Да, вы. И я мог поцеловать вас за это. И не надо вам трепетать. Я не собираюсь этого делать. Когда я поцелую вас — это будет важное событие, одно из тех, которые выделяются среди остальных, как тогда, когда вы впервые попробовали ли-чи[58]. Это никоим образом не будет неважной интермедией, прикрепленной к детективному расследованию.

— По-моему, вы немного возбудились от находки, — холодно проговорила Гарриэт. — Вы говорите, что пришли сюда искать лошадь.

— Разумеется. А вы?

— Нет, я совершенно не думала об этом.

— Эх, вы, жалкая, ограниченная горожанка, да! Вы совсем не думали о лошади, как о чем-то, относящемся к транспорту. Ваше знание о лошадях вмещается в один стишок, который гласит:

Я знаю о лошадках две вещицы

И одна из них довольно неприлична…

Вам даже не пришло в голову, что лошадь умеет Б-Е-Г-А-Т-Ь. БЕГАТЬ и покрывать определенные расстояния за определенное время. У вас, что, никогда не нашлось шиллинга на Дерби? Несчастная девочка… ждать, пока мы поженимся! Вы будете падать с лошади ежедневно до тех пор, пока не научитесь сидеть на ней.

Гарриэт молчала. Она внезапно увидела Уимси в новом свете. Она знала, что он умный, ловкий, вежливый, богатый, начитанный, занятный и влюбленный, но до сих пор он не вызывал у нее такого сокрушительного чувства слабости крайне принижающего его и приводящее его в поверженное состояние как преклонение перед культом. Однако теперь она осознавала, что в конце концов было что-то бесподобное. Он умел управляться с лошадьми. Гарриэт мимолетно, очень поверхностно представила его в цилиндре, в розовой куртке и сверкающих белых бриджах, высоко восседающим на огромном, пылком, скачущем и трясущимся животном, и при этом совершенно спокойном в своей величественной бесстрастности. Воображение Гарриэт, сделав страшное усилие, быстро облекло ее в амазонку изысканного покроя, усадило на животное еще крупнее ростом и пламеннее… усадило ее боком посреди почтительного восхищения собравшейся аристократии и джентри. Затем она рассмеялась этой очень снобистской картине.

— Я вполне смогла бы сыграть роль падения с лошади, — заметила она. — Не лучше ли нам продолжить?

— Гм… Да, конечно. Думаю, займемся остальным. Я не вижу отсюда дороги, пролегающей вдоль берега, однако, вероятно, мы не очень далеко отсюда обнаружим нашего Бантера. Тут нам нечего надеяться найти еще что-нибудь. А две лошадиные подковы, как понимаете, было бы излишне…

Гарриэт искренне согласилась и приняла его предложение.

— Нам не нужно взбираться на скалу, — продолжал Уимси. — Мы поднимемся вверх по тропинке и доберемся до дороги. Выбросим Библию и башмак, не думаю, что они что-нибудь дадут нам. Да и деваться им некуда…

— Куда мы идем?

— В Дарли, искать лошадь. Скорее всего, мы обнаружим, что она принадлежит мистеру Ньюкомбу, который имел все основания жаловаться на пролом в ограде. Посмотрим…

Две или три мили до Дарли были проделаны быстро с единственной вынужденной остановкой, пока открывали шлагбаум на полустанке. Они поднялись на вершину Хинкс-Лэйн и спустились к месту стоянки для автотуристов.

— Я бы обратил внимание на то, — сказал Уимси, — что в этом месте обнаружены три зернышка овса, а также два дюйма обгоревшей веревки. Бантер, вы принесли эти вещи?

— Да, милорд.

Бантер порылся в недрах автомобиля и извлек небольшую бумажную сумку и уздечку. Он передал их Уимси, который тотчас же открыл сумку и высыпал из нее пригоршню овса в свою шляпу.

— Прекрасно, — произнес он. — У нас есть уздечка, теперь остается только найти лошадь и надеть его на нее. Пойдемте обойдем берег и поищем ручей, о котором рассказывал наш мистер Гудриш.

Ручей был вскоре найден — тонкая струйка пресной чистой воды, пробивающаяся сквозь насыпь ниже ограды в сорока ярдах от стоянки и извивающаяся через песок по направлению к морю.

— Плохо искать следы с этой стороны ограды, я думаю, поток довольно сильно поднимается к нижней части лужайки. Хотя, подождите минутку! Вот, пожалуйста! Да, вот, на самом краю ручья, прямо напротив ограды — весь комплект прекрасных отпечатков подков. К счастью, дождь не смыл их прошлой ночью, но трава немного нависает над ними и скрывает их. Однако тут пролома в ограде нет. Но он должен быть, конечно, должен! Да. Что же если мы были правы, это не будет согласовываться с найденной нами подковой, ибо здесь будет отпечаток другой ноги. Да, это передняя левая. Наша лошадь остановилась здесь, чтобы напиться. Это означает, что он или она свободно прибежала сюда примерно перед отливом, ведь лошади не любят соленую воду. Здесь стояла левая передняя нога — правая должна быть рядом — вот! Смотрите! Отпечаток голого копыта, без подковы. Он довольно хорошо виден на земле, и, конечно, заметно, что лошадь хромала после того, как прошла почти три мили без подковы по каменистому пляжу. Но где же этот проклятый пролом в ограде? Пойдемте-ка, мой дорогой Ватсон. Если я не ошибаюсь, вот оно, это место. Здесь вбиты два новых столбика и кто-то запихнул связку сухих колючек, а потом все это завязали проволокой. Согласитесь, что мистер Ньюкомб не очень-то искусный мастер по починке оград. Тем не менее, он принял некоторые меры предосторожности, так что будем надеяться, что наша лошадка все еще в поле и никуда теперь не убежит. Поднимемся на насыпь, посмотрим через ограду… вот… одна, две, три лошади, ей-богу!

Уимси задумчиво блуждал взглядом по обширному полю. На его дальнем конце находились густые заросли небольшой рощицы, из которой вытекал ручеек, стремительно извиваясь по невозделанной лужайке.

— Посмотрите, как мило эти деревья заслоняют его от дороги и поселка. Приятное, уединенное местечко для конокрадства. До чего, наверное, надоело мистеру Ньюкомбу чинить эту ограда. Ага! Что это, Ватсон?

— Сдаюсь, не знаю.

— Это — еще один пролом в ограде несколькими ярдами ниже, который заделан более мастерской рукой. Видите, тут подпорки и поперечные рейки. Ничего не может быть лучше! Мы приближаемся к нему, встаем на перекладину и… вот мы в поле' Разрешите… оп! — вот вы и наверху. Превосходно! Итак, на какое из этих животных вы поставите деньги?

— Вот всяком случае не на черную. Она выглядит очень массивной и тяжелой.

— Разумеется, не на черную. Можно на каштановую; принимая во внимание ее размеры, но она уже видала свои лучшие деньки и едва ли сгодится для нашего дела. Мне приходится по вкусу гнедая, маленькая лошадка. Подойди, милая, — проговорил Уимси, изящно продвигаясь вперед по полю и потряхивая овсом в своей шляпе, — Ну же, иди, иди.

Гарриэт часто поражалась, как вообще людям удается отлавливать лошадей в обширных полях. Казалось таким глупым, что эти создания позволяли себя захватить, и в самом деле, она отчетливо вспомнила, как однажды останавливалась у деревенского священника, где служке понадобился по меньшей мере час, чтобы поймать пони. Ему надо было поспеть на поезд, и в результате поимка пони потерпела неудачу. Возможно, служка делал это неправильно, ибо сейчас Гарриэт воочию наблюдала, как словно каким-то чудом, в котором иголка превращается в столб, лошади решительно двинулись через поле к Уимси, чтобы ткнуться мягкими носами в овес, находящийся в шляпе. Уимси пошлепал каштановую, похлопал черную, и вывел гнедую лошадку, стоящую между ними, а затем остановился для небольшой беседы с ней, нежно поглаживая рукою по ее шее и холке. Затем он нагнулся и положил ладонь снизу передней ноги лошади. Копыто послушно легло в подставленную ладонь, а тем временем лошадь повернула морду и нежно ущипнула Уимси за ухо.

— Эй ты! — воскликнул Уимси. — Ты моя. Посмотрите-ка сюда, Гарриэт.

Гарриэт медленно приблизилась и внимательно рассмотрела копыто.

— Новая подкова, — Уимси поставил ногу лошади на землю и по очереди принялся осматривать остальные. — Лучше удостовериться, что тут не проделывали многостороннюю работу. Нет, старые подковы на трех ногах и новая — на передней, и она точно соответствует тому экземпляру, который мы подобрали на пляже. Обратите внимание на специфическое расположение гвоздей. Эта гнедая кобылка отлично будет ходить. Подождите немного… дитя мое… Мы пустим ее разными аллюрами.

Он плавно одел уздечку поверх головы гнедой кобылки, а сам взобрался на нее.

— Прокатимся? Вы поставите носок ноги на мою и вы — наверху! Проедемся верхом в закате солнца и никогда не вернемся на эту бренную землю!

— Лучше продолжим дело. Полагаю, придет этот фермер и…

— Вы совершенно правы! — Уимси потряс овсом и пустил Лошадь легким галопом. Гарриэт механически взяла его шляпу и стояла, рассеянно сжимая и разжимая ее тулью, вперив взгляд в летящую фигуру лорда Питера.

— Разрешите, мисс.

Бантер протянул руку к шляпе; Умпелти легко выпустила ее. Бантер вытряхнул из шляпы остававшиеся в ней зерна овса на Землю и заботливо выбил пыль внутри и снаружи, придав шляпе Надлежащую форму.

— А все-таки удобная штука — ездить верхом! — громко произнес Уимси, возвращаясь назад и спрыгивая вниз. — Можно по дороге делать девять миль в час, а по берегу, влажному от воды — до восьми. Как бы мне хотелось, Боже, как бы мне хотелось прокатиться на ней к Утюгу. Но лучше не стоит. Мы — лица, незаконно вторгшиеся в чужие владения.

Сняв недоуздок, он, потрепав лошадку по холке, отпустил ее.

— Все это кажется так хорошо, — пробормотал он. — Однако это не сработает. Поразмыслите. Вот Мартин. Он приезжает сюда и разбивает палатку; очевидно, он заблаговременно узнает об этом месте все. Ему известно, что летом лошадей оставляют на этом поле. Он уславливается с Алексисом о встрече на Утюге в 2 часа, и не знаю как, но ему эта встреча удается. В 1.30 он уходит из «Перьев», спускается сюда, забирает эту кобылку и едет верхом вдоль берега. Мы знаем, где он рассыпал овес, с помощью которого он заставил лошадку подойти к нему, и также нам известно о проломе в ограде, через него он вывел ее с поля. Итак, он едет верхом по кромке воды, так чтобы не оставлять следов. Затем привязывает кобылку к кольцу в скале, которое он загнал туда, убивает Алексиса и чертовски поспешно верхом возвращается обратно. По пути он преодолевает грубые голыши и внизу домика Поллока кобылка теряет подкову. Это не беспокоит ее, если не считать, что лошадь начинает немного хромать, что некоторым образом задерживает ее. Когда он возвращается, то не возвращает кобылку на поле, а просто отпускает. Это будет выглядеть примерно так, словно она сама убежала с поля, потом будет очень просто объяснить пролом в ограде, ее хромоту и подкову, если, конечно, кто-нибудь обнаружит ее. Кроме того, если лошадь нашли тяжело дышащей, вспотевшей, это покажется совершенно естественным. Он возвращается в три часа, как раз вовремя, чтобы зайти в гараж за своей машиной, а в какой-то последующий период он сжигает недоуздок. Это настолько убедительно, так ясно и все это тем не менее ошибочно.

— Почему?

— Прежде всего, тут очень сжатый промежуток времени. Он ушел из гостиницы в 1.30. После этого ему надо прийти сюда, поймать кобылку и проехать верхом 4,5 мили. Мы не можем допустить, что он проделывал более чем 8 миль в час при тех обстоятельствах, что уже в 2 часа вы услышали крик. Кстати, вы уверены, что ваши часы шли верно?

— Безусловно. Я сверяла их по часам отеля, когда приехала в Уилверкомб, и они шли совершенно точно, а часы отеля…

— Конечно, их ставят по радио. Всегда так.

— Более того, все часы в отеле ставятся часовым мастером, который настраивается прямо по Гринвичу. Это одна из важных вещей, о которых я спрашивала.

— Компетентная женщина.

— По-моему, у него имелась совершенно готовая для поездки лошадь, прежде чем он отправился в «Перья», он привязал ее к ограде или чему-нибудь еще…

— Да, но если правы те люди из Дарли, он приехал в «Перья» не отсюда; он прибыл туда на машине со стороны Уилверкомба. И даже если мы допустим это, ему по-прежнему пришлось бы скакать со скоростью свыше 9 миль в час, чтобы добраться до Утюга к двум. Сомневаюсь, что ему это удалось, хотя, конечно, он мог это сделать, если неистово настегивал бедную тварь. Вот почему я сказал, что мне хотелось бы совершить небольшую поездку верхом.

— А вот крик, который я услышала, мог вполне оказаться не ТЕМ криком. Я подумала, что это чайка: вы знаете, возможно, так оно и было. Я потратила примерно 5 минут, чтобы собрать свои вещи и выйти в поле зрения Утюга. Думаю, вы можете определить время смерти, как в 2.05.

— Совершенно верно. Однако это по-прежнему говорит о том, что подобное совершенно невозможно. Видите ли, ВЫ находились там в 2.10 самое позднее? Где же находился убийца? I Прятался в расщелине скалы. О, а… но не на лошади, же. Понимаю. Ведь не было же там места и для лошади. Как все это невыносимо! Если мы определим время убийства слишком рано, у него не будет времени добраться туда, а если слишком поздно, то у него не будет времени уйти. С ума сойти можно!

— Да мы действительно не можем предположить время убийства раньше чем два часа из-за крови. Сопоставив вместе скорость лошади, состояние крови и вопль, мы получим как самое раннее и, в общем, как самое вероятное время для убийства — 2 часа. Правильно. Вы приходите на место преступления самое позднее в 2.05. Допустим (а это совсем невероятно), что убийца устремился полным галопом, перерезал Алексису горло и снова во весь опор умчался не теряя ни секунды. Допустим, он (а это тоже совершенно невероятно) делал так много, как 10 миль в час по воде. В 2.05 на обратном пути он будет делать как раз на милю меньше. Но мы доказали, что тогда вы ясно видели все на полторы мили в округе по направлению от Утюга к Дарли. рели он находился там, вы не могли бы не увидеть его. Или все же могли? Вы действительно не начинали СМОТРЕТЬ до 2.10, когда обнаружили труп?

— Да, я не смотрела. Но я полностью сохраняла ВСЕ свои физические и умственные способности. Если бы убийца был там в 2 часа, когда меня разбудил крик, невозможно, чтобы я НЕ УСЛЫШАЛА яростно настегиваемую лошадь, несущуюся во весь опор, вдоль берега. Она создала бы довольно сильный шум, не так ли?

— Разумеется. Топ, топ, вдоль по суше, они скакали, шлеп, шлеп, шлеп по морю… Так могло быть, дитя мое, могло бы. И еще, эта кобылка не так уж давно передвигалась по пляжу, иначе я съем свою шляпу. Э!? О, благодарю, Бантер.

Он взял свою шляпу, которую Бантер в замешательстве протянул ему.

— И не забывайте, в скале находится рым-болт. Он не оказался там случайно. К нему привязывали лошадь, но когда и зачем — вот загадка. Не беда. Давайте разберемся с нашими фактами так, словно все дело совершенно ясно.

Они ушли с поля и поднимались на Хинкс-Лэйн.

— Не поедем на машине, — проговорил Уимси. — Мы побродим вокруг, пожуем соломинку и сделаем вид, что мы просто бездельники. Вон та зеленая деревушка, я полагаю, это то место, где как вы однажды сообщили нам, под раскидистым каштаном стоит сельская кузница. Давайте понадеемся, что кузнец на работе. Кузнецы, подобны электродрелям, они заставляют смотреть на себя вытаращенными глазами.

Кузнец оказался на работе. Бодрый звон его молота весело наполнял их уши, когда они пересекали лужок, а в лучах солнечного света, пробивающегося через открытую дверь кузницы, мерцал огромный пятнистый круп ломовой лошади.

Гарриэт и Уимси медленно приблизились к кузнице, а Уимси небрежно поигрывал в руке подковой.

— Добрый день, мэр, — учтиво поздоровался неотесанный деревенский парень, управляющий ломовой лошадью.

— Добрый день, — откликнулся Уимси.

— Прекрасный денек, шэр.

— Ага! — сказал Уимси.

Парень основательно изучил Уимси взглядом и решил, что тот хорошо осведомленная личность, а не праздный болтун. Он поудобнее подпер плечом дверной проем и погрузился в задумчивость.

Примерно через пять минут Уимси пришел к выводу, что настало время заговорить, ибо убедился, что дальнейшее его наблюдение за работой кузнеца может быть воспринято благосклонно. И резко мотнув головой в направлении наковальни, произнес:

— Она не такая, как обычно.

— А! — проговорил мужчина.

Кузнец, взяв с наковальни расплющенную подкову и положив ее обратно на горн, чтобы подогреть ее вторично, должно быть, услышал это замечание и быстро посмотрел в направлении двери. Однако он не произнес ни слова, а всю свою силу вложил в лежащий внизу предмет, над которым трудился.

Некоторое время спустя, подкова снова оказалась на наковальне; мужчина с лошадью снова повел плечами, сдвинул кепи на затылок, почесал голову, водрузил кепи на место, сплюнул (однако с безупречной вежливостью), глубоко засунул руку в правый карман бридж и адресовал лошади короткое слово ободрения.

Наступила тишина, нарушаемая лишь звоном молота, затем снова и снова, пока Уимси не заметил:

— Вы довезете сено в полной сохранности, если она выдержит.

— О! — удовлетворенно проговорил мужчина.

Кузнец, подцепив подкову щипцами, снова возвратил ее к огню, отер брови кожаным фартуком и вступил в разговор. Он разглядел взгляды коротышки, все, кроме одного.

— Вспоминаю, — проговорил он, — когда здесь не было ни одного из этих автомобилей (кузнец говорит искаженно), а машина была лишь у сквайра Гудриша… какой это был год, Джем?

— Это было при царе Горохе.

— А! Вот как оно было…

Наступила тишина, во время которой все размышляли. Затем Уимси сказал:

— Помню, когда мой отец держал двадцать три лошади, не считая, конечно, рабочей скотины.

— А! — произнес кузнец. — Наверное, было большое хозяйство, шер?

— О да, огромное. Нам детям доставляло огромное удовольствие приходить в кузницу и наблюдать, как подковывают лошадей.

— А!

— Я все еще немного разбираюсь в этом деле, когда смотрю на такую работу. Мы с этой молодой леди подобрали потерявшуюся подкову. Совсем недавно, на берегу. Для меня это удача, вы привыкли к этому, конечно…

Он помахал подковой, которую держал в руке.

— Передняя, — добавил он небрежно, — милая маленькая породистая лошадка, примерно 140 см росту, сбрасывает подковы и немного загребает при ходьбе на эту ногу, верно?

Кузнец протянул могучую руку, сперва учтиво вытерев ее о фартук.

— А! — сказал он. — Точно! Правильно. Гнедая кобылка, принадлежит мистеру Ньюкомбу. Я сразу узнал ее.

— Ваша работа?

— Совершенно верно.

— Она не пролежала очень долго.

— Нет. — Кузнец облизнул палец и любовно провел по металлу. — Когда мистер Ньюкомб нашел свою сбежавшую кобылку, Джем?

— В пятницу… в пятницу утром. Вот когда это было. В пятницу.

— А, конечно. Так оно и было.

Кузнец наклонился за своим молотом, обдумывая предмет разговора. Постепенно он поведал остальную историю. Он рассказал не так уж много, но его слова подтвердили выводы Уимси.

Фермер Ньюкомб всегда держал в течение летних месяцев лошадей на том лугу. Нет, он никогда не уводил их оттуда, да и сам не уходил из-за бесконечных хозяйственных дел, о которых Гарриэт не имела ни малейшего представления. Нет, кроме него там вообще никого не бывало, вследствие того, что луг находится очень далеко от других земель (бесконечные исторические подробности, имеющие отношение к распределению земель, лежащих вокруг этого района, от которых Гарриэт полностью потерялась; в луге бы не нуждались, однако негде было поить лошадей, а ведь там ручей (очень длинные и довольно спорные расчеты, произведенные из-за вмешательства Джема, относящиеся к первоначальному течению ручья, имевшего место при жизни дедушки Джема, до тех пор, пока мистер Грендфем не соорудил запруду возле Рощи Дрейка); и мистер Ньюкомб не заметил, как кобылка бешено прискакала утром в пятницу, но пришел самый младший сын Бесси Турвэй. И рассказал Джорджу дяде Джема и ему, и всем остальным, и они привели ее, а она довольно странно хромала, и мистеру Ньюкомбу пришлось чинить пролом в ограде, прежде чем (длительное повествование смешного анекдота, заканчивающегося словами: «Боже мой, как хохотал старый Персон, как хохотал, можете быть уверены!»).

После чего изыскатели с удобствами доехали до Унлверкомба, чтобы услышать, что труп еще не обнаружили, но у инспектора Умпелти появилась весьма здравая мысль о том, где он может находиться. И ужин. И танцы. А потом спать.

Глава 17

Свидетельствуют деньги

Среда, 24 июня

Верная взятым на себя обязательствам, Гарриэт на следующее утро разыскивала миссис Велдон. Не очень просто было избавиться от Генри, сыновья любовь которого, казалось, накрепко привязала его к юбке своей матери. Удачная мысль подсказала Гарриэт, что они с миссис Велдон могут пойти и взглянуть, что из себя представляет турецкая баня, любезно предоставляемая «Респлендентом» как одна из услуг. Это явилось для Генри полным поражением. Он удалился, пробормотав, что пойдет в парикмахерскую.

В расслабленном и доверительном настроении, последующем после парной, разговорить миссис Велдон оказалось довольно простым делом. Потребовалась, правда, небольшая дипломатия, чтобы не выдать скрытую цель допроса, но даже не детективу удалось бы разговорить такую ничего не подозревающую жертву Как Гарриэт и предполагала, материала оказалось очень много.

Миссис Велдон была единственной дочерью богатого пивовара, оставившего ей весьма значительное состояние, полагающееся ей по праву. Ее родители скончались, когда она была ребенком; воспитывалась она строгой тетушкой-нонконформисткой в маленьком городке Сент-Ив в Хантингтоншире. За ней ухаживал преданный Джордж Велдон — процветающий фермер, владеющий большим хозяйством в Лиэнхорсте на острове Эль, и в восемнадцать лет она вышла за него замуж главным образом из-за того, чтобы уехать от тетушки. Эта суровая леди не слишком противилась их браку, который оказался удачным, хотя и не блестящим; однако тетушка продемонстрировала достаточное деловое умение, настояв на том, чтобы деньги ее племянницы были помещены таким образом, что Велдон не мог тронуть этот капитал.

Велдон, надо отдать ему должное, не возражал. По-видимому, он был честным, рассудительным и трудолюбивым человеком, возделывая свои земли бережливо и тщательно, и не имея, насколько Гарриэт смогла понять, никаких сложностей, кроме некоторого недостатка воображения в супружеских делах.

Гарри был единственным ребенком от этого брака и с самого начала воспитывался с мыслью о том, что пойдет по стопам, своего отца, и тут опять Велдон-старший весьма разумно решил этот вопрос. Он не стал воспитывать мальчика в праздности, а так, чтобы тот мог уверенно занять свое собственное место в жизни. Гарри был сыном фермера, и он тоже станет фермером, хотя миссис Велдон нередко умоляла мужа, что мальчик должен иметь какую-нибудь другую профессию. Однако старый Велдон был непреклонен, и миссис Велдон пришлось согласиться, что в конце концов, он, вероятно, был прав. Генри не выказывай особой склонности к чему бы то ни было, кроме жизни на свежем воздухе фермы; неприятность состояла в том, что он совсем не утруждал себя в фермерском деле, а бегал за девочками; и на дни скачек оставлял свою работу отцу и сельскохозяйственным рабочим. Еще до смерти старшего Велдона возникало очень много разногласий между Генри и его матерью, и позднее это стало усиливаться.

Фермер скончался, когда Генри было 25 лет. Отец оставил ферму и все свои сбережения сыну, зная, что его жена была хорошо обеспечена. Под руководством Генри ферма начала приходить в упадок. Для фермеров наступили тяжелые времена; увеличилась выплата сельскохозяйственных налогов. А также Генри стал платить жалованье своим рабочим все меньше и меньше. Он проводил эксперименты в области коневодства, которые впоследствии скверно закончились из-за недостатка умения в приобретении лошадей И обращения с поголовьем. Миссис Велдон тем временем покинула ферму, она всегда вызывала у нее неприязнь, и стала кочевать по морским курортам. Генри несколько раз приезжал к ней, чтобы взять взаймы денег и получал их; однако миссис Велдон категорически отказывалась передать ему что-либо из своего капитала, несмотря на то, что могла это сделать; ведь ее попечители были давно мертвы и опека кончилась. Все-таки она кое-чему научилась у тетушки нонконформистки. В конечном счете она узнала, что Генри замешан в очень постыдном скандале с женою хозяина гостиницы соседнего городка, и миссис Велдон поссорилась с сыном шумно и окончательно. С тех пор она мало что слышала о нем. Тем не менее она узнала, что интрижка с женой хозяина гостиницы подошла к концу, и в феврале текущего года рассказала Генри о своем предстоящем браке с Алексисом. Генри приехал в Уилверкомб, остановился на уикэнд, встретился с Алексисом и выразил свое неодобрение по этому поводу. Но это ничего не изменило, а отношения между сыном и матерью стали натянутыми вплоть до смерти Алексиса, что побудило одинокую женщину искать утешения в кровных узах. Генри приехал, раскаялся в своем предшествующем своенравном поведении, получил полное прощение и в конце концов доказывал сейчас, кем он был на самом деле — ее любимым сыном.

Гарриэт упомянула о предположении миссис Лефранс, что Алексис совершил самоубийство вследствие неудач в каких-то неизвестных и важных для него биржевых сделках. Миссис Велдон решительно отвергла эту версию.

— Ну как такое могло с ним случиться, дорогая? Поль отлично знал, что когда мы с ним поженимся, то я завещаю свои деньги ему — конечно, с учетом небольшой суммы в виде некоторого обеспечения для Генри. Разумеется, при обычных обстоятельствах, Генри получил бы все, и я боюсь, что он несколько расстроился, когда услышал, что я собираюсь замуж, но, вы знаете, что это ложь — он так не чувствовал. Отец оставил ему очень много, и всегда внушал ему, что он не должен надеяться на мои средства. В конце концов я была еще молодой женщиной, когда скончался мой муж, и Джордж — а он был очень порядочным и справедливым человеком — всегда говорил, что я буду иметь полное право тратить деньги моего отца так, как захочу и также, если захочу, то смогу выйти замуж после его смерти. И я давала Генри взаймы огромное количество денег, которые он никогда не возвращал. Когда я обручилась с Алексисом, то сказала Генри, что отдав ему в свободный дар все, что одалживала ему и составлю завещание, оставляя ему пожизненную ренту в размере 30 000 фунтов — капитал, который пошел бы детям Генри, если они у него будут. Если же нет, тогда деньги ушли бы к Полю, если Поль пережил бы Генри, потому что Поль, как вы знаете, был очень молодым человеком.

— Вы собирались завещать все остальное мистеру Алексису?

— А почему бы и нет, дорогая? Разве я могла бы иметь еще детей? Но Полю эта мысль не понравилась, он часто говорил, так очаровательно и забавно, что если я так сделаю, то что произойдет со мной, если он вдруг бросит меня и убежит? Я собиралась завещать Полю 30 000 фунтов, когда мы поженимся. Это было бы правильно. Мне не нравилось бы, если мой муж будет вынужден приходить ко мне и просить разрешения, если ему понадобится изменить капиталовложения или еще что-нибудь. Тогда в случае моей смерти Генри имел бы постоянный доход от других 30 000 фунтов, и долги его покрылись бы, а Поль владел бы всем остальным, что полностью составило бы примерно 100 000 фунтов, включая его собственные 30 000. Потому что, видите ли, Поль мог бы жениться еще раз и иметь семью, и тогда он нуждался бы в деньгах. Я не вижу в этом никакой несправедливости, не так ли?

Гарриэт почувствовала, что могла бы сказать очень много по поводу такого устройства финансовых дел, когда единственного к сына отсекают с пожизненной рентой в размере 30 000 фунтов, а остальное состояние отходит к молодому отчиму, как и управление суммой, более чем в три раза превосходящей эти 30 000, и где к предполагаемой семье сына определяется гораздо худшее положение по сравнению с положением предполагаемого ребенка отчима от его гипотетической новой жены. Тем не менее деньги миссис Велдон являлись ее собственностью, и Алексис по крайней мере вставал между ею и ее огромной глупостью отдать все до последнего фартинга в его пользу. Одно высказывание миссис Велдон особенно завладело вниманием Гарриэт, и она возвратилась к нему.

— По-моему, вы приняли важное решение, — учтиво проговорила она, не определяя, хорошее ли это решение или плохое, — так должно быть лучше для вашего сына, тем более раз он склонен транжирить деньги, а так на его долю приходится только пожизненная рента. Теперь у него всегда будет что-то, к чему он сможет обратиться в случае нужды. Полагаю, такое распределение по-прежнему остается в силе согласно вашему настоящему завещанию?

— О да, — ответила миссис Велдон. — По крайней мере я так сделаю. Должна признаться, что я весьма небрежно отношусь к настоящему. В действительности я еще не составила завещания. Я всегда обладала таким незаурядным здоровьем. Но завещание, безусловно, необходимо составить. Вы знаете, как я откладываю все на потом…

Старая история, подумала Гарриэт. Если бы все мудрые завещания, составляющиеся в человеческих умах, были бы исполнены, то появились бы огромные унаследованные состояния, чтобы потом бросить их на ветер. Она раздумывала над тем, что если бы миссис Велдон умерла бы на следующий день, то Генри вступил бы в исключительное пользование суммой свыше 130 000 фунтов.

— Знаете, — произнесла она, — на вашем месте я бы составила завещание. Даже еще более молодые и здоровые люди могут попасть под машину или с ними что-нибудь может произойти.

— Да, да, конечно, — вы совершенно правы. Но теперь, когда бедный Алексис умер, я не могу найти силы для дел. Вполне возможно, что Гарри женится и у него будет семья, но он говорит, что не намеревается жениться, а если так, он, как и прежде, первым сможет иметь эти деньги. Теперь больше никого нет. Но боюсь, я надоела вам со всей этой болтовней. Вы спрашивали о бедном дорогом Поле, и я увлеклась, рассказывая вам обо всех своих глупых личных делах. Просто я пыталась сказать, что Поль просто НЕ МОГ беспокоиться о биржевых сделках. Он знал, что у него будет много денег. Кроме того, — добавила весьма разумно миссис Велдон, — вы ведь не можете играть на бирже не имея капитала, не гак ли? Деньги порождают деньги, как часто говаривал один биржевой маклер, с которым я была когда-то знакома, а у Поля никогда не было таких денег, чтобы начать. Не думаю также, что он вообще хоть как-то разбирался в биржевых сделках: он был слишком романтичен и не от мира сего, бедный милый мальчик…

«Может быть, — сказала Гарриэт себе, — может быть. Однако ему удалось расположить к себе человека, у которого они были». Гарриэт была немного удивлена. «Богатство» — это относительное понятие. Она представила миссис Велдон, располагающей тремя тысячами в год. Однако, если ее деньги были прилично вложены, а она рассказывала, что как будто так и было, то она должна была иметь намного больше. Беднягу, подобного Алексису, можно было простить за женитьбу на 130 000 фунтах, какая бы ни была цена выгоды и чувства собственного достоинства; и действительно ли он собирался жениться в конце концов? И если, с другой стороны, он намеревался отказаться от свадьбы и бежать из страны, то какая же чрезвычайная угроза или каком побуждающий мотив могли заставить его отказаться от такой блестящей перспективы и поменять ее на несравненно меньший блеск трехсот соверенов?

А Генри? Даже, вычтя налог на наследство, 130 00 фунтов — весьма приятная сумма, а люди совершали убийство и из-за меньшей. Ну, лорд Питер взял на себя задачу заглянуть в дела Генри. Гарриэт начинало беспокоить то, что ей поведала миссис Велдон.

— Какое своеобразное лицо у мистера Антуана. — продолжала миссис Велдон. — Кажется, он очень приятный молодой человек, хотя, конечно, не очень умный. Вчера он очень доброжелательно рассказывал мне о Поле. По-видимому, он был очень сильно привязан к нему, так искренне…

«О, Антуан!» — подумала Гарриэт укоризненно. Потом она вспомнила об его сумасшедшей матери и слабоумном брате вместо этого подумала: «Бедный Антуан!» Но эта мысль по-прежнему была ей неприятна.

— Все это очень хорошо для лорда Питера, — проворчала они себе под нос — ЕМУ никогда ничего не нужно. — Зачем лорду Питеру заниматься делами, она не могла объяснить, но, несомненно, есть нечто раздражающее в любимцах фортуны.

Между тем этот своенравный отпрыск титулованной аристократии не бездельничал. Фактически он околачивался возле полицейского управления, надоедая инспектору. Сообщения о Брайте подоспели, и они полностью подтвердили его рассказ. Он приехал в Уилверкомб, как он говорил, из меблированных комнат в Сеагемптоне на поезде, как он уточнил, и сейчас мирно проживал в дешевой комнате в Уилверкомбе, не встречаясь с никакими незнакомцами и не вызывая ни малейшего желания исчезнуть. Накануне днем полиция привезла его в Сеагемптоп, и Мерривезер опознал его как человека, которому он некоторое время назад продал бритву от Эндикотта. В течение нескольких часов передвижения Брайта за последние несколько недель были тщательно проверены, и они были следующими:

Май, 28 Прибыл в Уилверкомб из Лондона. Четыре дня был занят на работе. Уволен за неумение и пьянство.

Июнь, 2 Прибыл в Сеагемптоп. Зашел к Мерривезеру и приобрел бритву. Пять дней искал в этом городе работу. (Подробности проверены.)

Июнь, 8 Зашел к Морнтону, парикмахеру с Эспланады. Тот сказал, что, может быть, работа найдется позднее. Посоветовал попытаться обратиться к Рэмеджу в Лесетон-Хо. Через несколько дней Брайт прибыл в Лесетон-Хо. Принят на работу к Рэмеджу.

Июнь, 15 Уволен у Рэмеджа — пьянство и некомпетентность. Возвратился в Уилверкомб. Морнтон сообщил, что место уже занято (чего, кстати, не было — слава о репутации Брайта дошла по телефону раньше). Безуспешно попытался устроиться и одно-два заведения. Спал той ночью в освободившейся меблированной комнате.

Июнь, 16 (вторник) Снова пытался найти работу. Безрезультатно. Спал ночь в комнате, сдаваемой сезонным рабочим, куда он прибыл вскоре после полуночи. Его принял неохотно, но он показал фунтовую банкноту, чтобы доказать, что способен расплатиться на ночь.

Июнь, 17 Сел на поезд, отъезжающий в 9.57 до Сеагемнтона. Зашел к парикмахеру по имени Лайтлетон и спросил про работу. Рассказал, что Лайтлетон отсутствовал, но ему сказали, что он Может зайти на следующее утро после 11.30. Посетил еще двух парикмахеров. Снял кровать в меблированной комнате и провел там тот вечер и ночь в обществе других постояльцев.

Июнь, 18 (день гибели Алексиса) В 10 часов утра ушел из меблированной комнаты и направился прямо в Публичную Библиотеку, где просидел час в читальном зале, изучая списки вакантных мест в различных газетах. Его опознал служащий читального зала. Он отчетливо вспомнил Брайта, потому что тот задал ему несколько вопросов относительно дат публикаций местных газет; а также служащий вспомнил, как показывал ему полку, на которой хранилась местная адресная книга. В 11 часов Брайт поинтересовался, правильно ли идут часы в библиотеке, так как у него в 11.30 встреча. В 11.15 ушел, по-видимому, на эту встречу.

Встреча была, разумеется, с Лайтлетоном, который также без труда опознал Брайта. Лайтлетон возвратился в Сеагемптон на поезде 11.20 и, подходя к своему заведению, обнаружил Брайта, ожидающего его. Он сказал Брайту, что не мог приехать раньше и также сказал, что если тот хочет, то может попробовать своп силы, причем приступить может сразу. Брайт поработал в туалетном салоне до часу дня, потом ушел на ленч. Он возвратился сразу после двух и оставался на работе до конца рабочего дня. Позже владелец решил, что работа Брайта недостаточно хороша, и рассчитался с ним. Правда, никто не сумел опознать Брайта в ресторанчике, где, как он утверждал, он принимал ленч, но было совершенно ясно, что не что иное, а только ковер-самолет мог бы перенести незадачливого парикмахера за 40 миль к Утюгу и обратно, чтобы он успел совершить убийство в два часа. Какую бы роль ни играл Брайт в этой трагедии, это не была роль Первого Убийцы.

Что касается очень короткой истории Брайта, тут имелся небольшой прогресс, главным образом потому, что сам Брайт даже не притворялся, когда вспоминал различные вымышленные имена, под которыми он жил несколько последних лет. Единственное заявление, которое следовало проверить, — оказалось правдой — несомненно, одно время в Манчестере на Мэссинберд-стрнт имелось парикмахерское заведение. Фамилия владельца была Симпсон, что полностью соответствовало рассказу Брайта, однако Мэссинберд-стрит давным-давно исчезла в связи с улучшением города и, как Брайт сам предупредил, будет очень нелегко найти кого-нибудь, кто помнил бы парикмахера Симпсона и как он выглядел.

— Когда-то Брайт действительно должен был жить в Манчестере, — заключил инспектор, — иначе он не говорил бы так уверенно о существовании Мэссинберд-стрит; весьма вероятно, он сам мог быть Симпсоном, как утверждает. Однако чем он занимался в промежутке с тех пор до настоящего времени — это совершенно другой вопрос.

Дальнейший пункт полицейской информации имел отношение к старому Поллоку и его лодке. Молодой констебль (недавно поступивший в уилверкомбскую полицию и следовательно подходивший для этого дела, будучи неизвестным местному рыбацкому населению) был послан на днях под видом отдыхающего, чтобы побездельничать на пляже близ Дарли в обществе своей молодой жены. Он уговорил Поллока захватить их с женой походить под парусом на его лодке. Путешествие было неудобным, во-первых из-за необычайной угрюмости старого рыбака, а во-вторых, из-за несчастной склонности молодой женщины к морской болезни. Они попросили как можно ближе доставить их к выходящему в море краю подводной скалы Клыки, «чтобы молодая леди могла посмотреть, как вытаскивают труп, а она этого страстно желала». Поллок очень долго ворчал, но все-таки отвез их. Всю дорогу они не теряли из виду берег, но их путешествие закончилось в точке слишком удаленной от берега, чтобы они могли ясно различить передвижения поисковой группы, которая в этот момент, очевидно, занималась пляжем в непосредственном соседстве с Утюгом. Они попросили Поллока подойти поближе, но тот решительно отказался это сделать. Во время путешествия констебль как можно внимательнее изучал лодку в поисках чего-либо подозрительного. Он даже дошел до того, что потерял гипотетические полкроны и настоял на поднятии настила, закрывающего дно лодки, чтобы проверить, не могла ли монета закатиться под него. Он основательно обшарил заплесневелое пространство внизу, светя карманным фонариком, и так и не увидел следов крови. Он очень правдоподобно притворился, что ищет полкроны, а чтобы успокоить Поллока, вручил ему чаевые. В целом эта экспедиция разочаровала, не принесла никаких плодов, кроме морской болезни и созерцания крупным планом, множества крабов.

При вопросе о паспорте Алексиса инспектор повел себя достойно. Неужели его светлость предполагает, что они не обратили внимания на такой важный пункт? Безусловно, у Алексиса имелся паспорт и еще у него была виза на последний месяц. Куда? Ну… во Францию, конечно. Однако он мог достать чистые визы там у консула, если бы захотел.

— Это, пожалуй, подтверждает предположение, что наш юный друг намеревался упорхнуть, а?

— Да, милорд. И если он собирался в какое-то определенное место в Центральной Европе, я полагаю, он решил, что золотые соверены внешне намного внушительнее, чем банкноты. Если, конечно, он не собирался взять валюту и обменять ее в Париже. Не знаю… Тем не менее, он что-то задумал. Я не имею ничего против того, чтобы в какой-то степени разделять вашу точку зрения на этот предмет, милорд. Здесь речь идет о человеке, намерения которого были ясны и он не думал о самоубийстве. И у него имелось 300 фунтов золотом, а это очень много. Вам известно, что убийства совершались и из-за куда меньших сумм. По крайней мере, мы предположили, что эти деньги принадлежали ему. Но мы не можем ничего сказать, пока не обнаружим труп.

— Если его убили из-за золота, вы и потом ничего не поймете, — заметил Уимси.

— Нет, милорд, это факт. Пока мы не нашли пояс или еще что-то подобное. Весьма вероятно, что убийца захватил пояс с деньгами. — Инспектор выглядел несчастным. — Но должны быть бумаги или еще что-нибудь, что расскажет нам обо всем… если Предположить, что убийца не унес их, а также то, что их не Разъела соленая вода.

— Не знаю… — задумчиво произнес Уимси. — Сейчас я предскажу будущее. По-моему, вы обнаружите, что Алексис, как и предполагалось, был убит, и не из-за денег. Я хочу сказать, не из-за этих 300 фунтов.

— Почему вы так считаете, милорд?

— Потому что вы не обнаружите труп, — ответил Уимси.

Инспектор почесал голову.

— Не хотите же вы сказать, что кто-то явился и унес труп? Зачем он им нужен?

— Действительно, зачем? Если моя мысль правильна, это последняя улика, что нам требуется — им хотелось бы, чтобы труп нашли.

— Почему?

— Потому что убийство не было совершено из-за этих 300 фунтов золота.

— Но вы сказали, что по какой-то причине труп не найдут.

— Именно так.

— Извините меня, милорд, — проговорил инспектор Умпелти, — но ваше истинное занятие — это разгадывать кроссворды. Повторяю. Им нужно, чтобы труп нашли, потому что его не убивали из-за этих денег. А так как его не убивали из-за этих денег, мы не сможем обнаружить труп. Правильно?

— Совершенно верно.

Инспектор сердито сдвинул брови. Затем сияющая улыбка осветила его широкое лицо. Он ликующе хлопнул ладонью по своему бедру.

— Конечно, милорд! Ей-богу, вы абсолютно правы! Какие же остолопы мы были, что не поняли этого прежде. У меня было почти такое же мнение, как и у вас, просто эта неразбериха сбила меня с толку. Мне надо постараться внушить это Суперинтенданту. Они не хотят, чтобы труп нашли — это ошибка. Они хотят, чтобы его обнаружили! Поскольку они не, они не…

— Попытаемся в рифму, — посоветовал Уимси.

Почему они хотят, чтобы труп нашли?

Разве им не нужны эти 300 фунтов?

Да, им не нужны, не нужны они,

Вот почему, почему труп не нашли.

— Отлично, милорд, — сказал инспектор. Да, вы — превосходный поэт. — Он вытащил блокнот и с торжественным видом занес в него четверостишие.

— Вы могли бы его очень неплохо спеть на мотив «Вот мы играем в малбэри буш»[59], с припевом «Все утро в четверг». Или лучше «В четверг после обеда», но вот это как раз и будет поэтической вольностью, ибо мы не обедали. Разрешаю вам исполнить это на вашем будущем полицейском концерте. Но без гонорара.

— Шутите, милорд, — инспектор снисходительно улыбнулся, но когда Уимси уходил из полицейского управления, то услышал низкий голос, старательно выводящий следующее:

Зачем им нужно, чтобы труп нашли, труп нашли, труп нашли?

Зачем же нужно им, чтоб труп нашли.

Все утро в четве-е-е-рг?!

Уимси возвратился в Бельвью и обнаружил записку от Гарриэт. передающую суть разговора с миссис Велдон. Он с секунду стоял призадумавшись, сдвинув брови над запиской, а затем внезапно позвал Бантера.

— Бантер, друг мой, — сказал он, — По-моему, наступило время предпринять вам поездку в Хантингтоншир.

— Очень хорошо, милорд.

— Вы поедете в местечко под названием Леамхорст и узнаете там все о мистере Генри Велдоне, который там владеет фермой.

— Конечно, милорд.

— Это всего лишь небольшой поселок, так что у вас должна быть какая-нибудь причина приехать туда. Я бы посоветовал вам купить или нанять машину и провести там ночь вследствие какой-нибудь сложной поломки двигателя.

— Совершенно верно, милорд.

— Вот вам тридцать фунтов. Если вам понадобится еще, дайте мне знать.

— Очень хорошо, милорд.

— Вы, разумеется, остановитесь в гостинице и продолжите Ваше расследование в баре.

— Естественно, милорд.

— Вы разузнаете все, что только можно о мистере Велдоне и в частности, какое у него финансовое положение и репутация.

— Именно так, милорд.

— Вы сделаете это как можно быстрее и вернетесь сразу сюда.

— Очень хорошо, милорд.

— Вы отправитесь немедленно.

— Очень хорошо, милорд.

— Тогда отправляйтесь!

— Очень хорошо, милорд. Костюмные рубашки вашей светлости во втором выдвижном ящике, а шелковые носки — на полочке с правой стороны гардероба. Прямо над ними — галстуки.

— Отлично, Бантер, — автоматически произнес Уимси.

Через десять минут, мистер Бантер с небольшим плоским чемоданчиком в руке шагал по направлению к железнодорожному вокзалу.

Глава 18

Свидетельствует змея

Среда, 24 июня

Покинув турецкие бани, мисс Гарриэт Вэйн отправилась в экспедицию по магазинам. Это был ее второй поход такого рода со времени ее прибытия в Уилверкомб, и в обоих случаях ее покупки были продиктованы желанием понравиться мужчине. На сей раз ей понадобилось нарядное платье. А зачем? Она собиралась на пикник.

Она и прежде участвовала в пикнике с лордом Питером; и тогда для него была достаточно хороша твидовая юбка и поношенный джемпер. Но сегодня такой одежды не будет. Она встречалась с миссис Велдон и с Генри.

Все эти тщательно продуманные приготовления заставили ее быть с лордом Питером резкой и раздражительной, чтобы не показаться взволнованной от того, что она имеет дело с Генри Велдоном. Для него она и создавала ненавязчивый стиль приятной женственности, который поразил бы Уимси. Сейчас она выбирала обворожительное платье, сделанное из того, что писатели мужского пола обычно называют «несколько мягким, плотно облегающим материалом», с корсажем, который еще больше подчеркивал фигуру, и юбкой, буйно развевающейся вокруг ее лодыжек. Она усугубила свою привлекательность огромной шляпой, одна сторона которой затемняла лицо и щекотала плечо, в то время как другая была загнута назад, открывая вьющиеся черные локоны, искусно завитые главным парикмахером «Респлендента». Этот очаровательный туалет завершали бежевые туфли на высоком каблуке, прозрачные шелковые чулки, расшитые перчатки и маленькая сумочка. В заключение она накрасила лицо с такой совершенной ловкостью, которая наводила на мысль об огромном опыте работы перед зеркалом, и прихорашиваясь таким образом. Гарриэт вскоре заняла свое место рядом с Генри в просторном салоне автомобиля миссис Велдон. Миссис Велдон уселась сзади, поставив в ногах огромную корзину с завтраком, а возле себя — коробку с прохладительными напитками.

Генри, явно, доставили удовольствие усилия Гарриэт понравиться ему и также то, что мисс Вэйн открыто выражала восхищение его вождением. А оно было рассчитано на эффект, некоторым образом раздражающим, а также вызвано тем, чтобы «нагнать страху» на остальных автомобилистов. Гарриэт сама умела водить машину и страдала как и остальные водители, однако даже когда Генри на скорости 40 миль в час очень круто преодолел поворот, загнав в кювет мотоциклиста, она только заметила (сказав в некотором роде правду), что такая скорость заставляет ее нервничать.

Мистер Велдон резко затормозил, неожиданно увидев прямо у своего радиатора стадо коров, переключил скорости и снисходительно улыбнулся.

— В этих чертовых машинах нет никакого смысла, — кроме как заставить их двигаться, — проговорил он. — Они не лошади — в них нет жизни. Они нужны только для того, чтобы добираться их одного места в другое. — Он подождал, пока коровы лениво пройдут мимо, и потом с им грохотом нажал на сцепление, отчего прохладительные напитки чуть не свалились с сиденья на пол. — Я не занимаюсь автомобильным делом для удовольствия, — продолжал мистер Велдон. — Я люблю свежий воздух — там на природе нет ни зловонного бензина и ни одного из этих грязных душных ящиков. Несколько раньше я начал разводить лошадей, появились некоторые трудности. Чертовски досадно…

Гарриэт согласилась и сказала, что она так любит лошадей.

— Жизнь на ферме, наверное, прекрасна. — Конечно, если вам не приходится платить за это, — проворчал мистер Велдон. — Мне кажется, в наши дни это довольно тяжело.

— Чертовски тяжело, — согласился мистер Велдон, однако добавил, словно напоминая самому себе: — Но мне не приходится много жаловаться при сложившихся обстоятельствах.

— Неужели? Я рада этому. Я хочу сказать, что как это мило с вашей стороны оставить работу и приехать сюда. Наверное, хороню управляемая ферма управляется, гак сказать, сама собой.

Мистер Велдон посмотрел на нее так, словно заподозрил в ее словах какое-то скрытое значение. Гарриэт простодушно улыбнулась, и он сказал:

— Ну… по правде говоря, это ужасно досадно. Однако, что же мне оставалось делать? Не мог же я совсем бросить свою мать в этой дыре.

— КОНЕЧНО, нет; по-моему, это замечательно с вашей стороны приехать и остаться с ней. И кроме того… ну… я хочу сказать, так важно, когда рядом с тобой находится кто-то действительно приятный для тебя, чтобы поделиться с ним своими проблемами.

— Очень лестно услышать такие слова от вас.

— Я хочу сказать, это, наверное, так важно для вашей матери…

— А не для вас ли, а? Или для вас хороши только герцоги и лорды?

— О! — Гарриэт пожала плечами. — Если вы имеете в виду лорда Питера… он, конечно, ПОДХОДИТ, но не очень, если вы понимаете, что я подразумеваю.

— Ла-ди-да-да! — воскликнул мистер Велдон. — Зачем ему понадобилось ввязываться в это глупое дело?

— То же самое чувствую и я. Это не по-мужски, не так ли?

— Совершенная бессмыслица, — проговорил мистер Велдон. — Этот парень уходит от своего слуги, машины, одежды, светских раутов, и где он находится?! Он считает, что может издеваться над людьми, околачиваться без дела, заниматься своей модной охотой, во все вмешиваться, что-то вынюхивать… Мне бы хотелось встретиться с ним.

Он внезапно замолчал.

— Встретиться с ним как?

— О, никак. Я не собираюсь грубить вашему приятелю. Послушайте, что он делает здесь все это время?

— Ну… — Гарриэт сдержанно усмехнулась под свивающими полями своей нелепой шляпы. — Он ГОВОРИТ, что интересуется этим преступлением или чем-то там еще…

— Но вам же лучше известно, — Велдон фамильярно легонько ткнул Гарриэт в бок. — Я не упрекаю этого парня, что он преуспевает, если может, но мне бы хотелось, чтобы он не строил мнимых надежд на пожилых леди. Какая у вас на редкость неудобная шляпа!

— Вам она не нравится?

— Ее верхняя часть… она вас устраивает… однако держит любого парня на расстоянии. Мне бы не хотелось говорить громко, потому что может услышать мать. Послушайте, мисс Вэйн…

— Да?

— Послушайте! — Генри как можно дальше продвинул свое лицо под поля шляпы и поведал свою тайну щеке Гарриэт. зашептав ей конфиденциальное сообщение. — Мне бы хотелось, чтобы вы кое-что сделали для меня.

— Разумеется, я сделаю все возможное.

— Это очень любезно с вашей стороны. Уберите отсюда этого парня Уимси. Убедите его оставить это дело. До сих пор ОНА считает, что это связано в большевиками. И если она так считает, то будет изо всех сил держаться за эту мысль. А это плохо для нее, болезненно, знаете ли… Кроме того, она ставит себя в дурацкое положение. Мы бы хотелось увезти ее отсюда, а затем вернуться к своей работе.

— Да, я понимаю. Отлично вас понимаю. Я сделаю все, что он меня зависит.

— Хорошая девочка! — Генри поощрительно похлопал Гарриэт по бедру. — Я понял вас, и мы отлично поладим.

Гарриэт улыбнулась.

— Не знаю, удастся ли мне убедить его. Он не любит слушать советы. Вам известны такие люди.

— Держу пари. Я ВАС отлично понимаю. Черт возьми, совсем не надеялся, что ВЫ поймете! — Генри, очевидно, считал, что разговаривал с молодой женщиной, пользующейся довольно дурной славой. Он захихикал.

— Не говорите, что я вас о чем-то просил — просто постарайтесь сделать все возможное. Держу пари, что вы сможете обвести его вокруг своего хорошенького пальчика, если постараетесь, а?

— О, мистер Велдон! Надеюсь, что я не из того сорта женщин руководителей!

— А вам и не надо быть такой. Держу пари, вы знаете, как настоять на своем. Я знаю, что вы можете сделать все что угодно со МНОЙ.

— Вы не должны говорить такое.

— Не должен? Ничего не могу поделать. Вам не стоило бы проворить это, верно, э?

Гарриэт очень бы хотелось, чтобы он так часто не произносил «э»? И она испытывала отвращение к его грубому голосу, к шершавой коже и пучкам волос, торчащих из ушей.

— Не ведите машину одной рукой, как вы это сейчас делаете. Что-нибудь неожиданно может появиться на дороге.

Генри засмеялся и снова похлопал ее по ноге.

— Все в порядке, не беспокойтесь. Я пригляжу за вами, а вы — за мной, э? Просто между нами возник одновременно наступательный и оборонительный союз, э!

— О, конечно!

— Вот и прекрасно! А когда все это глупое дело кончится, вы сможете приехать и навестить меня с матушкой. Она весьма привязалась к вам. Заставьте ее привезти вас ко мне домой. Вам там понравится. Как насчет этого?

— У вас, наверное, восхитительно! (Если Генри хочет, чтобы она соблазнила его, то она это сделает.) Я так устала от того сорта мужчин, с которыми встречаются в Лондоне, и от этой чванливой ограниченной окололитературной среды. Мне кажется, вы редко приезжаете в Лондон, мистер Велдон?

— Не часто. Меня абсолютно не волнует это место.

— О! В таком случае мне, наверное, не следует просить вас позвонить мне…

— Однако, почему же? Разумеется, я приеду и позвоню вам незамедлительно. С большой охотой. Некий побуждающий мотив, Э? Где вы живете?

— У меня небольшая квартирка в Блумсбери.

— Ваша собственная?

— Да.

— И вы не чувствуете себя одинокой?

— О да, конечно, но у меня масса друзей. И женщина, приходящая на день. Я бы угостила вас чаем, если бы когда-нибудь вы имели желание навестить меня. Мы бы могли поболтать о том о сем…

— Это было бы очень мило с вашей стороны. Мы могли бы увидеться и пойти куда-нибудь вместе или еще что-нибудь…

— Я бы получила от этого истинное наслаждение.

Нет, на самом деле этот Генри Велдон был не так уж прост. Конечно, его неимоверное тщеславие не могло даже предположить, что его действительно можно победить. Он сидел, улыбался и даже довольно громко мурлыкал себе под нос. Без всякого сомнения он считал, что Гарриэт Вэйн — некая забава для мужчины. Он на самом деле вообразил это, поставив себя между ней и лордом Питером. Это вполне возможно, а почему бы и нет? Откуда ему знать? Это был бы не первый случай, когда женщина делала столь безрассудный выбор. А он предусмотрительно отплачивал ей комплиментом, допуская, что она не продажна. Или, ужасная мысль, а не надеялся ли он на самом деле, что она совершенно неразборчива в связях?

Конечно, надеялся! Сейчас он уведомлял ее спокойно и ясно, что некто подобный ему смог бы стать для нее неким приятным разнообразием, и что он не понимает, как такая утонченная женщина могла встречаться с таким парнем, как Уимси. На секунду Гарриэт онемела от ярости, затем ощутила, что это ее в какой-то степени забавляет. Если он так подумал, то его можно заставить поверить во что угодно. Она умела обводить мужчин вокруг своего маленького пальчика, не так ли? В таком случае она сумеет обвести и его. Она одурачит его.

Гарриэт попросила не разговаривать так громко, ведь миссис Велдон сможет их подслушать.

Это напоминание произвело нужный эффект, и Велдон «вел себя как следует» до прибытия на место, выбранное для пикника, что заставило Генри возвратиться к его прежней учтивости.

Сам пикник прошел без каких бы то ни было происшествий, и Генри не удалось приблизить к себе Гарриэт, пока они не отправились мыть тарелки в маленьком ручейке, бежавшем поблизости. Даже тогда Гарриэт удалось избежать его атаки, отослав заниматься мытьем посуды, пока она стояла рядом с кухонным полотенцем. Она приказала ему это очень мило, и он подчинился с восхитительной готовностью, засучил рукава и принялся за работу. Тем не менее удобный момент наступил, когда они возвращались с чистыми тарелками, держа их в руках. Тогда, уверенный в успехе, Генри поставил тарелки на землю, подошел к ней и с неуклюжей галантностью обхватил своими ручищами ее тело. Гарриэт выронила тарелки и изогнулась, отталкивая его руки прочь, и наклоняя голову для того, чтобы ее верная долготерпеливая шляпа оказалась между ними.

— Черт возьми! — воскликнул Генри. — Вы можете дать парню…

Вот тогда-то Гарриэт действительно испугалась. Она издала пронзительный крик, который сейчас был не нарочитым, а искренним воплем негодования. А затем последовала звонкая пощечина, что отнюдь не являлось воздушным поцелуем. Генри в изумлении на секунду ослабил свою хватку. Гарриэт вырвалась из его объятий, и в этот момент на вершину берега, привлеченная криком, стремительно выбежала миссис Велдон.

— Что случилось?

— Я видела змею! — дико закричала Гарриэт. — Кажется, это была гадюка!

Она заорала снова, а за ней — миссис Велдон, которую змеи приводили в панический ужас. Генри, ворча, собирал рассыпавшиеся тарелки и говорил матери, чтобы она прекратила делать глупости.

— Вернемся в машину, — сказала миссис Велдон. — Я ни секунды больше не останусь в этом ужасном месте!

Они возвратились к машине. Генри выглядел угрюмо и обиженно; он чувствовал, что с ним обошлись очень скверно, что и было на самом деле. Однако лицо Гарриэт было достаточно бледным, чтобы поверить, что она испытала настоящее потрясение, и она настаивала вернуться к машине вместе с миссис Велдон, которая с большим шумом суетилась над бутылочкой с нюхательной солью, при этом громко восклицая от ужаса и сочувствия.

Когда они возвращались в Уилверкомб, Гарриэт достаточно оправилась от шока, чтобы должным образом поблагодарить Генри и извиниться за столь глупое поведение. Однако она все еще была сама не своя и отказалась пойти в отель, настояв на том, что пешком вернется в свою комнату к миссис Лефранс. Она не позволила бы Генри проводить ее, да она и не услышала такого предложения. Она сказала, что в порядке и прогулка в одиночестве только пойдет ей на пользу. Генри, который все еще обижался, не настаивал. Гарриэт ушла, но не к миссис Лефранс. Она торопливо зашла в ближайшую телефонную будку к И позвонила в Беллевью. Лорд Питер дома? Нет, он ушел: может, она оставит какое-нибудь сообщение? Да. Не угодно ли ему немедленно приехать к мисс Вэйн? Немедленно, как придет. Это страшно важно. Безусловно, ему передадут. Нет, нет, не забудут.

Гарриэт добралась домой, уселась на стул, принадлежавший раньше Алексису и внимательно рассматривала его икону. Она действительно чувствовала себя выведенной из душевного равновесия.

Она сидела так, наверное, с час, не снимая шляпы и перчаток — просто размышляла. Вдруг ступеньки заскрипели. Чьи-то ноги, — преодолевая по две ступеньки кряду, бежали наверх, затем дверь резко распахнулась, от сильного удара.

— Хэлло, алло-алло! Вот и мы! В чем дело? Что-нибудь волнующее? Так жаль — я отсутствовал. Вот! Держитесь! Все в полном порядке, знаете ли, по крайней мере с ЭТИМ все в порядке. Нет так ли?

Он мягко высвободил руку от судорожно хватки Гарриэт и захлопнул дверь.

— Ну-ка, ну-ка, так что произошло, дорогая? Вы бледная как полотно!

— Питер! По-моему, меня поцеловал убийца!

— Да? Ну, и поделом вам. Впредь не будете никому, кроме меня, позволять целовать вас. Боже мой! Вы все время воздвигаете бесконечные препятствия столь любезному и довольно добродетельному мужчине, как я, а затем я слышу, что вы барахтаетесь в отвратительных объятиях убийцы. Клянусь, не понимаю, кто подходит современной девушке?

— Вообще-то он не поцеловал меня — только обнял.

— Это я и говорил — я, кажется, сказал «отвратительные объятья». И что хуже — вы передали мне срочное послание, вызвав меня сюда, чтобы позлорадствовать надо мной! Это отвратительно. Это омерзительно! Сядьте. Снимите вашу вульгарную идиотскую шляпу и расскажите, кто этот низкий, тупоголовый, распутный убийца с куриными мозгами, который даже не способен сосредоточить свое внимание на убийстве, а вместо этого увлекается деревенскими объятиями и прижимает румяных особ, которые ему не принадлежат.

— Отлично! Готовьтесь к шоку. Это был Хэвиленд Мартин.

— Хэвиленд Мартин?

— Хэвиленд Мартин.

Уимси медленно приблизился к столу, стоящему у окна, положил на него шляпу, остановился, подвинул стул, усадил на него Гарриэт, взял второй стул, сел сам и произнес:

— Вы победили. Я изумлен. Поражен, как громом. Будьте добры, объяснитесь. Я думал, вы провели этот день с Велдонами.

— Так оно и есть.

— Как я понял, Хэвиленд Мартин — друг Генри Велдона?

— Хэвиленд Мартин — это Генри Велдон.

— К вы находились в объятиях Генри Велдона?

— Только в интересах следствия. Кроме того, я дала ему пощечину.

— Продолжайте. Начните с самого начала.

Гарриэт стала рассказывать. Уимси довольно сильно утомила история о том, как Гарриэт соблазняла Генри Велдона; он единственный раз прервал ее, сказав, что ожидал, что этот человек будет досаждать позже, и терпеливо слушал, пока Гарриэт не подошла к происшествию с мытьем тарелок.

— Я вывернулась, так как мне не хотелось, чтобы он на самом деле поцеловал меня… посмотрела вниз и увидела его руку… она обхватила мое запястье, вы понимаете…

— Да, понимаю.

— И я увидела по всей длине его руки вытатуированную змею, как у Мартина. И тогда я внезапно вспомнила его лицо, оно показалось мне таким знакомым, когда я впервые увидела его, и тогда я поняла, кто он такой.

— Вы сказали ему об этом?

— Нет. Я только пронзительно закричала… появилась миссис Велдон и спросила, что случилось. Тогда я сказала, что увидела змею… это было единственным, о чем я думала в тот миг… и действительно было правдой.

— Генри что-нибудь сказал?

— Ничего. Он очень рассердился. Конечно, он подумал, что я подняла шум только из-за его домогательств; только он не мог рассказать об этом матери.

— Да, но вы не предполагаете, что он мог сделать из этого выводы?

— Не думаю. Надеюсь, что нет.

— Я тоже надеюсь, что нет. Иначе он может удрать.

— Знаю. Мне надо было бы приклеиться к нему. Но я не смогла. Не смогла, Питер. Честно, я очень испугалась. Это, конечно, глупо, но я ВИДЕЛА Алексиса с перерезанным горлом и кровь, залившую все то место… это было ужасно. И мысль об этом… ох-х!

— Подождите минутку. Давайте все обдумаем. Вы уверены, что не ошибаетесь насчет этой змеи, и что Велдон — действительно Мартин?

— Да. Я уверена, что он — Мартин. Теперь я окончательно это поняла. У него тот же профиль, рост, размеры, а также голос. Волосы, конечно, другие, но ведь их несложно перекрасить.

— Да, он мог это сделать. И его волосы выглядят так, словно их недавно перекрасили, по правде говоря, они здорово обесцвечены. Мне показалось это странным. Они какие-то мертвые. Ну что ж, если Велдон — это Мартин, то где-то, несомненно, происходят какие-то странные дела. Однако, Гарриэт, выкиньте из головы, что он — убийца. Мы доказали, что у Мартина не было возможности совершить его. Он не мог вовремя попасть на то место. Вы что, забыли?

— Да, по-моему, забыла. Это почему-то выглядит настолько реальным, что если он находился там, в Дарли, замаскированный, то он должен каким-то боком иметь к этому отношение.

Конечно, он имел к этому отношение. Но каким образом? Он не мог находиться в двух местах одновременно, даже если бы переоделся Вельзевулом.

— Да, не мог. О, какая же я идиотка! Сижу здесь, трясясь от ужаса, а вместо этого надо бы подумать, можем ли мы в конце концов что-нибудь выудить у миссис Велдон?

— Боюсь, что в любом случае нам придется это сделать, — серьезным топом произнес Уимси. — Все выглядит так, словно Генри приложил некоторым образом к этому руку, даже если он и не принимал непосредственного участия в перерезании горла. Единственно, что непонятно, если он и в самом деле не убийца, то зачем он вообще был в Дарли?

— Бог знает…

— Что-то тут связано с гнедой лошадкой — это вне всякого сомнения. Какое вообще имеет к этому отношение наша гнедая лошадка? Вот это выше моего понимания, Гарриэт. Я просто не могу этого постичь.

— И я тоже.

— Значит, надо сделать одну вещь.

— Какую же?

— Спросить его самого.

— Спросить его?

— Да. И мы спросим его. Это-то как раз возможно, и этому есть кое-какое совсем невинное объяснение. И если мы спросим его об этом, ему придется так или иначе выдать себя.

— Д-д-да… Это означает открытую войну.

— Нет никакой необходимости. Нам не придется рассказывать ему все, что мы подозреваем. По-моему, будет лучше, если я возьму это на себя.

— Я тоже так думаю. Боюсь, что я не смогу справиться с Генри так, как я думала, что мне удастся.

— Не знаю… Так или иначе, вы раздобыли весьма ценную информацию. Не волнуйтесь. Прежде чем мы займемся Генри, мы вывернем его наизнанку. Просто я сейчас внезапно появлюсь в «Респленденте» и посмотрю, не встревожен ли он.

Как он и говорил, Уимси внезапно появился в отеле, единственно для того, чтобы обнаружить Генри все еще замкнутого и угрюмого — тот ужинал и играл в бридж в компании других постояльцев. Не помешает ли Уимси своими вопросами? Или ему подождать? Вероятно, лучше подождать и спокойно побеседовать завтра утром. Уимси договорился с ночным портье, что даст ему на чай, если тот заметит, что мистер Велдон проявит какие-нибудь признаки желания уехать в течение ночи, и немедленно сообщит ему об этом. Затем лорд Питер вернулся в собственные апартаменты, чтобы поразмышлять о возникших сложных проблемах.

Глава 19

Свидетельствует переодетый автомобилист

Четверг, 25 июня

Мистер Велдон не удрал. Уимси без труда застал его на следующее утро, чем был обрадован и одновременно получил письмо от шефа-инспектора Паркера.

Дорогой Питер?

Чего вам захочется в следующий раз? Я раздобыл для вас в какой-то степени предварительную информацию, и если внезапно появится что-нибудь свежее, то незамедлительно сообщу.

Прежде всего ваш Хэвиленд Мартин — не большевистский агент. Счет в Кембриджском банке у него довольно давно, и он владеет небольшим домом с «экономкой», который находится на окраине города. Приобрел он его, по-моему, в 1925 году и время от времени внезапно появляется там в темных очках. Банку его рекомендовал некий мистер Генри Велдон из Леамбхорста, Хантингтоншир, и с его счетом ни разу не было никаких неприятностей. Кстати, счет маленький. Он что-то постоянно путешествует. Все это наводит меня на мысль, что этот джентльмен, скорее всего, ведет двойную жизнь. Однако вы можете напрочь выкинуть из головы мысли о большевиках.

Этим утром я поднажал на некоего большевика Морриса. Он не знает никакого коммунистического или русского агента, который мог бы околачиваться в Уилверкомбе в настоящее время, и считает, что вы на ложном пути.

Кстати, один кембриджский полицейский, у которого я выпросил информацию о Мартине, хочет узнать, в чем дело. Сначала Уилверкомб, потом я! Довольно хорошо зная их суперинтенданта, мне удалось заставить их надавить на этот банк. Мне кажется, что у них создалось впечатление, что это неким образом связано с двоеженством.

Кстати, о двоеженстве… Мэри передает вам привет и хочет узнать, не связали ли вы себя еще ближе с моногамией. Она утверждает, что я существую для того, чтобы посоветовать вам кое-что из своего собственного опыта, что я и делаю: действую точно по приказу.

С любовью.

Ваш Чарльз.

Вооруженный такой информацией Уимси налетел на Велдона, который приветствовал его с обычной отвратительной фамильярностью. Лорд Питер терпел это до тех пор, пока считал целесообразным и, наконец, между прочим, сказал:

— Кстати, Велдон, вчера после обеда, вы проявили к мисс Вэйн особое внимание…

Генри взглянул на него с неприязнью.

— О! Внимание? Ну, не понимаю, зачем вам нужно в это вмешиваться?

— Я не собираюсь обсуждать ваши манеры, — произнес Уимси, — хотя допускаю, что они потрясающие. Почему вы не упомянули о том, что уже встречались с ней?

— Уже встречались? По очень простой причине, что мы никогда раньше не виделись.

— Ладно, ладно, Велдон. А как насчет прошлого четверга после обеда на вершине Хинкс-Лейн?

Велдон отвернулся, покраснев от злости.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Не знаете? Что ж, это, разумеется, ваше дело, однако если вы хотите разъезжать по стране инкогнито, то вам придется избавиться от рисунка у вас на руке. Наверное, сделать вашу татуировку телесного цвета очень несложно.

— О! — Генри пристально смотрел на Уимси несколько секунд, затем ухмылка медленно расползлась по его лицу.

— Так вот что имела в виду эта маленькая потаскушка, когда сказала, что видела змею! Наблюдательная девчонка, Уимси. Конечно, она узнала ее.

— Повежливей, будьте добры! — гневно проговорил Уимси. — Впредь вы будете говорить о мисс Вэйн исключительно в почтительном тоне, тем самым избавив меня от неприятности вышибить вам зубы через ваш затылок.

— Ах так! Как вам угодно. Но мне бы не хотелось взглянуть, как вы попытаетесь это сделать.

— Попытки вы не увидите. Это произойдет, и все. Но у меня нет времени, чтобы зря тратить его на пустые разговоры. Я хочу знать, что вы делали переодетым в Дарли.

— А вам какое до этого дело?

— Никакого, но вот полиция может этим заинтересоваться. В данное время их интересует все, что происходило в прошлый четверг.

— О! Понятно. Вы хотите что-то мне подстроить. Ну, раз так, то можете набить этим свою трубку и выкурить. Действительно, я приехал сюда под другим именем. А почему я не мог это сделать? Мне не хотелось, чтобы мать узнала, что я был здесь.

— Почему?

— Ну видите ли, мне совсем не понравилась эта история, с Алексисом. Я не могу такое допустить. Я уже ей говорил, что возражаю, и сказал бы еще раз. Но мне надо было выяснить, что же все-таки происходит. Действительно ли решено с этой свадьбой, и если да, то мне хотелось помешать ей.

— И вы не могли это сделать открыто, без того, чтобы перекрашивать волосы в темный цвет и надевать темные очки?

— Конечно, мог. Я мог бы вломиться к этим «неразлучникам» и, черт возьми, закатить скандал, и, полагаю, напугать Алексиса. А что потом? Устроить дьявольскую сцену с матерью и остаться с шиллингом в кармане. Нет. Моя идея состояла в том, чтобы как следует обо всем разнюхать и посмотреть, завершено ли дело, и если так, то повлиять на этого молодого негодяя и частным образом откупиться от него.

— У вас не нашлось бы необходимой суммы, — сухо заметил Уимси.

— Я не задумывался об этом. Я слышал кое-какие разговоры, что у него здесь девушка, и знаете, если бы моя мать узнала об этом…

— Ах вот оно что, определенный вид шантажа. Начинаю понимать вашу мысль. Вы собирались собрать в Уилверкомбе сведения о прошлых затруднениях Алексиса, а потом поставить его перед выбором: он расстается с миссис Велдон или вы расскажете ей обо всем, а позже, если этот брак распадется, захватить деньги и предоставить кредит этому преданному возлюбленному. Так?

— Так.

— А почему Дарли?

— Потому что мне не хотелось столкнуться со старухой в Уилверкомбе. Лестница-стремянка в руке и крашеные волосы могли обмануть деревенщину, но не проницательные глаза моей влюбленной матери.

— Совершенно верно. Вы не считаете, что мои вопросы так или иначе продвинули это деликатное расследование?

— Не очень. Я приехал в это место вечером во вторник и большую часть среды потратил на то, что чинил на скорую руку машину. Эти дураки в гараже переправили ее…

— Ах да! Минуточку! Для этой тайной прогулки действительно было необходимо брать напрокат машину?

— Да, в некоторой степени, так как мать могла бы узнать мой собственный фургон. Он довольно необычной окраски.

— Очевидно, вы неплохо все обдумали. У вас не было затруднений, связанных с прокатом автомобиля? Ох, нет… как это глупо с моей стороны задавать подобный вопрос! Естественно, в гараже вы могли назвать настоящее имя.

— Мог, но я этого не сделал. Чтобы быть с вами совершенно откровенным… ну… хочу сказать, что у меня имеется другое имя и адрес наготове, чтобы остаться неузнанным. Однажды я тайком проскользнул в Кембридж, знаете ли… Чтобы навестить там одну леди. ВЫ меня понимаете. Этакая приятная маленькая женщина, нежная и все такое прочее. Муж — где-то на заднем плане. Он не разведется с ней, тут я спокоен. Подходит мне, что надо! Если бы моя мать как-нибудь прознала об этом, то не оберешься хлопот… А я не хочу снова начинать все сначала. Мы приехали в Кембридж как раз в дождь — мистер и миссис Хэвиленд Мартин… все абсолютно пристойно и все такое… кстати, под другим именем очень просто переезжать в поисках места для домашнего счастья. Ну, вы меня понимаете.

— Понимаю. Вы по Кембриджу также разгуливали переодетым?

— Когда я иду в банк, то учитываю, что кое-кто из моих хороших соседей держат там счета.

— Поэтому у вас наготове эта маленькая маскировка, чтобы всюду появляться неузнанным. Поздравляю вас, вы так удобно Устроились. Это действительно вызывает у меня восхищение, и я Уверен, что миссис Мартин наверняка очень счастливая женщина. Меня в самом деле интересует, что это вы стали так энергично ухаживать за мисс Вэйн.

— А! Но когда молодая леди просит об… кроме того, мне в некоторой степени хотелось разузнать… что это за девушка… леди… ну, это было позже… Когда ваша матушка находится далеко от вас, у вас может появиться мысль, что люди имеют на нее виды, чтобы получить от нее немножко…

Уимси рассмеялся.

— Поэтому вы решили соблазнить мисс Вэйн и выяснить это. Какие великие умы поступали так же! У нее возникли примерно такие же мысли насчет вас. Ее интересовало, почему вы так чертовски беспокоились, чтобы убрать нас с ней отсюда. Я не удивлю вас, сообщив, что каждый из нас искал друг друга, чтобы побеседовать. Мисс Вэйн боялась, что вы видите насквозь наш маленький план, и решила одурачить вас. Ну да ладно! Поэтому сейчас мы с вами можем быть откровенными и совершенно искренними друг с другом. Так-то, как говорится, намного веселее, верно?

Генри Велдон с подозрением посмотрел на Уимси. Он смутно ощутил, что эта чертова девица и болтливый ненормальный детектив-любитель каким-то образом надувают его и ставят в неловкое положение. Велдону пришла в голову мысль, что разговор об откровенности был несколько односторонним.

— О да, пожалуй! — неопределенно ответил он и взволнованно добавил: — Но не надо рассказывать обо всем этом моей матери, э? Ей бы это не понравилось.

— Наверное, не понравилось бы, — согласился Уимси. — А как быть с полицией? Я не могу запретить мисс Вэйн отправиться к инспектору Умпелти, не так ли? Свобода воли и прочее… А вы ей, кстати, не очень-то понравились, как я могу догадаться.

— О, я не возражаю, против полиции. — Лицо Генри просветлело. — Я ничего от НИХ не скрываю. Ни капельки. Послушайте, старина, если я расскажу вам все, не сможете ли вы намекнуть им и убедить оставить меня в покое. Вы же чертовски хорошо знакомы с этим парнем-инспектором… и если вы скажете ему, что со мной все в порядке. Он же вам поверит?

— О да, инспектор — неплохой малый. И не его дело — выдавать чужие секреты. Насколько я могу понять, нет никаких причин, чтобы миссис Велдон узнала об этом. Мы, мужчины, должны держаться вместе.

— Совершенно верно! — Не скрывая волнения, мистер Велдон немедленно вступил в другой союз, наступательный и оборонительный. — Вот, послушайте! Во вторник вечером я приезжаю в Дарли и получаю разрешение разбить палатку в Хинкс-Лэйн.

— Я прихожу к заключению, что вы довольно неплохо знали это место.

— Ни разу в жизни не был там; зачем?

— Простите, я подумал, что прежде чем туда приехать, вы разузнали о Хинкс-Лэйн.

— О! Понимаю, что вы имеете в виду! Я приехал туда от одного парня, с которым познакомился в Хэзборо. Мне неизвестно его имя.

— В самом деле!

— Ну да. У меня там были кое-какие приключения и тому подобное… Затем на следующий день, это была среда, я решил, что лучше будет уже сейчас начать мои расследования. Подождите-ка… Это было до обеда. Я как раз слонялся утром… стоял великолепный день, я несколько устал, пересекая страну… знаете, очень устаешь, особенно когда не все в порядке с машиной. После ленча я попытал счастья. Чертовски много времени ушло, чтобы завести мой «Морган», но в конце концов я заставил его поехать. Отправился в Уилверкомб. Сначала я побывал у всех чиновников-регистраторов и обнаружил, что записей о браке нигде нет, поэтому я отправился по церквям. Ни в одной ничего не оказалось, но, разумеется, это ничего не доказывало, поскольку они могли пожениться по лицензии в Лондоне или где-нибудь еще. Затем я достал у служащих «Респлендента» адрес этого парня Алексиса. Я очень заботился о том, чтобы не попасться на глаза старушке. Позвонил управляющему, рассказал ему что-то о посылке, которая пришла по неверному адресу, и таким образом выведал у него адрес Поля. Потом отправился по адресу, который мне дали, и повыспрашивал там некую пожилую даму, однако она ничего не знала. Но она сказала, что я могу найти Алексиса в ресторане, и описала мне его внешность. Я отправился туда, его там не оказалось, но я разговорился с одним парнем, который случайно зашел туда — с каким-то даго… не знаю его имени… и он сказал, что я, пожалуй, смогу разузнать то, что мне надо в Зимнем Саду.

Генри сделал паузу.

— Конечно, — продолжал он, — для вас это должно выглядеть довольно подозрительно… ну, то, как я всюду шатаюсь и выспрашиваю насчет Алексиса, а на следующий день происходит это дело, но рассказываю вам то, что было на самом деле. Именно так и было. Ну, возвращаюсь я туда, где оставил машину, а неприятностей с ней у меня было больше, чем когда-либо, и начинаю проклинать того идиота, который дал мне ее напрокат, и подумал, что лучше будет поставить ее в гараж. Ну, естественно, Раз я завел и разогрел ее, а она вроде пошла хорошо, служители гаража не могли найти в ней никакой поломки. Они чего-то там Разобрали, что-то подкрутили и запросили с меня полкроны. Вот и все. Пока они возились с машиной, пока заканчивали, я уже был сыт по горло, и решил, что лучше будет отвезти эту чертову Машину на место, пока она еще бегает. Так что я возвращался в Дарли, кляня все на чем свет стоит с совершенно негодным Двигателем. Наконец я пошел пешком, и это было все, что я делал в тот день, если не считать того, что немного позже заглянул в «Перья» пропустить пинту пива.

— По какой дороге вы шли?

— О, вдоль берега, но недолго.

— Меня только интересует, не добрели ли вы до Утюга?

— Четыре с половиной мили? Ничего подобного. По правде сказать, я еще не видел этого места, да мне и не хочется… Так или иначе, вы хотите знать о том, что я делал в четверг днем. Как говорится, в детективных романах «все подробности», э? Так вот: примерно в девять часов я позавтракал яичницей с ветчиной, если хотите знать все детали, а потом подумал, что будет лучше поразмыслить о том, как пожить в Уилверкомбе. Поэтому я спустился к поселку и проголосовал проезжающей машине. Это было… дайте подумать… как раз после десяти.

— Где это примерно было?

— Там, где главная дорога входит в Дарли — со стороны Уилверкомба.

— Почему вы не взяли напрокат машину в поселке?

— А вы видели те машины, которые дают напрокат в поселке? Если бы видели, то не спрашивали бы.

— Вы не могли позвонить в уилверкомбский гараж и попросить их приехать и забрать вас вместе с этим «Морганом»?

— Мог, но я этого не сделал. Единственным гаражом, который я знал в Уилверкомбе, было то место, куда я приходил прошлой ночью, и я понял, что оно совсем дрянное. Кроме того, что плохого в том, если кто-то кого-то подвозит?

— Да ничего, если водитель не боится за свою страховку.

— Я ни разу не подумал спросить его об этом. Но помню номер этой машины — он очень смешной. 01-01-01 — такое нельзя не запомнить — ОЙ-ОЙ-ОЙ! Я сказал той женщине, какой смешной у нее номер, и мы довольно долго смеялись.

— Ха-ха! — рассмеялся Уимси. — Какой хороший номер! ОЙ-ОЙ-ОЙ!

— Да, это очень рассмешило нас обоих. Помнится, я сказал, что это несколько неудачный номер, потому что очень запечатлевается в мозгу полисмена. ОЙ-ОЙ-ОЙ! — веселым йодлем[60] пропел мистер Велдон.

— Значит вы отправились в Уилверкомб?

— Да.

— А чем вы занимались там?

— Эта любезная дама высадила меня на Рыночной площади и поинтересовалась, не захочу ли я, чтобы она отвезла меня обратно. Так что я ответил, что это очень любезно с ее стороны, и спросил, когда она поедет обратно. Она ответила, что должна уехать именно до часа дня, поскольку у нее в Хэзборо встреча, и если мне это подойдет, то предложила встретиться со мной нова на Рыночной площади, что мы и сделали. Так что потом побродил вокруг и спустился к Зимнему Саду. Парень, с которым разговаривал, сказал, что эта девчонка Алексиса чем-то займется в Зимнем Саду… поет или что-то там еще.

— На самом деле это не она пела. Там в оркестре играет ее теперешний молодой человек.

— Да, теперь я это знаю. И делает он это чертовски скверно. Тем не менее, там, куда я пришел, и где провел добрый отрезок времени, мне пришлось прослушать целый дурацкий концерт. Боже мой! Бах и прочая дрянь в одиннадцать часов утра! Интересно, когда начиналось настоящее представление…

— Там было много народу?

— Боже… да… все было донельзя забито всякими старыми девами и инвалидами! Вскоре я почувствовал, что сыт по горло, и отправился в «Респлендент». Мне хотелось побеседовать там со слугами, — повыспрашивать их немного, только, конечно, мне чертовски подвезло, ибо я с размаху налетел прямо на матушку. Она как раз выходила, и я спрятался от нее за одной из этих дурацких пальм, которые там у них повсюду, так я прятался, чтобы она заметила меня, а потом подумал, что она, наверное, вышла, чтобы встретиться с Алексисом. Я незаметно последовал за ней.

— И она встречалась с Алексисом?

— Нет, она направилась к какой-то чертовой модистке.

— Какая досада!

— Верю вашей искренности… Значит, я немного подождал, и она вышла и направилась к Зимнему Саду. «Эге! — сказал я себе. — Что все это значит? Она поступает в том же духе, что и я?» Я вышел Ненова поковылял за ней и черт побери!!! Что если опять этот адский концерт?! А если она сама не высидит его до конца? Я очень на это надеялся. Могу вам также сказать, что они исполняли. Вещь под названием «Героическая Симфония». Такая чепуха!

— Ах, как, наверное, это утомительно!

— Да, могу вам сказать, я приходил в бешенство. И странно было, что мама выглядела так, словно кого-то ожидала, потому что она все время осматривалась и ерзала. От начала до конца программы она сидела в правом углу, но когда заиграли «Боже, спаси Короля», она не выдержала и вернулась в «Респлендент». Ну, я посмотрел на часы и, черт возьми, если не было без двадцати час!

— Да, досадная потеря времени. Думаю, вам пришлось отказаться от вашей поездки домой с той любезной дамой в «Бентли»?

— Что, мне?! Ни капельки! Это была чертовски изящная женщина! Да и не было такой дьявольской спешки с тем, что касалось этого Алексиса. Я вернулся на Рыночную площадь, и дама была там. И мы поехали домой. Думаю, это все. Нет, не все. Я купил несколько воротничков в магазине возле Военного Мемориала, и, по-моему, где-то у меня сохранился счет, если это необходимо. Да, вот он, пожалуйста. У меня карман переполнен всякими такими вещами, знаете ли. Если хотите взглянуть, у меня есть счет за воротнички.

— О нет, не нужно, я вам верю.

— Прекрасно! Ну, это все, если не считать того, что я отправился принять ленч в «Перья». Моя любезная дама высадила меня там и, кажется, поехала вверх по Хэзборскому шоссе. После ленча, то есть, примерно, в 1.45 я вышел и решил опять заняться машиной, но не смог добиться, малейшего признака искры. Зажигание было ни к черту! Тогда я подумал, что надо попросить местного человека что-нибудь сделать. Добрался до него, и он пришел, а спустя некоторое время неполадку нашли. Оказалось, недостает высокого напряжения. Потом машину все-таки привели в порядок.

— Ну, все это достаточно ясно. Сколько было времени, когда вы с этой дамой подъехали к «Перьям»?

— Ровно час дня. Помню, я услышал бой часов на церкви, пробил один удар, и я сказал, что она не опоздает на свой теннисный матч.

— Во сколько вы пришли в гараж?

— Боже меня сохрани, если помню! По-моему, около трех или в полчетвертого. Но они, наверное, смогут рассказать вам.

— О да, наверное, они сумеют должным образом подтвердить это. Вам очень повезло, что у вас так много свидетелей вашего алиби, не так ли? Иначе, как вы говорите, это могло бы выглядеть подозрительно. Ну, теперь еще одно. Когда вы в четверг находились на Хинкс-Лэйн, вы случайно не заметили кого-нибудь или что-нибудь двигающееся вдоль берега?

— Ни души. Но как я пытаюсь объяснить, я находился там только до 10 часов и после 1.45, так что весьма вероятно, что и не мог бы никого видеть.

— Никто не проходил мимо вас между 1.45 и тремя?

— О! Между 1.45 и тремя? Я думал, что вы имеете в виду — немного раньше. Да, там был какой-то парень, маленькая ничтожная личность, этакий слизняк в шортах и толстых очках в роговой оправе. Он спустился с Хинкс-Лэйн как раз после того, как я вернулся — в 1.55, чтобы быть точным, и спросил у меня время.

— Спросил время? Откуда он пришел?

— Из поселка. Я хочу сказать, со стороны поселка! Похоже, это был чужак, не местный. Я сказал ему время, и он спустился к берегу и начал завтракать на пляже. Убрался он попозже, по крайней мере, его уже не было там, после того, как я вернулся из гаража, и я подумал, что он ушел раньше. Долго я с ним не разговаривал. В сущности, он к этому и не стремился, после того, как я двинул его сапогом по заднице.

— Вот так-так! Почему?

— Не в меру любопытный! Я бился с этой проклятой машиной, а он встал рядом и начал приставать с идиотскими вопросами. Я сказал ему, чтобы он убирался, а он ни в какую — стоит и блеет: «Не заводится? Не заводится?..» Чертов идиотишка!

Уимси рассмеялся.

— Что бы там ни было, он не мог быть нашим человеком.

— Каким еще человеком? Убийцей? Вы все еще хотите разобраться в этом убийстве? Ну, могу поклясться, что эта маленькая козявка не имеет к этому никакого отношения. Учитель церковной школы — вот на кого он был похож.

— И он был единственным человеком, которого вы видели? Никого больше: ни мужчины, ни женщины, ни ребенка? Ни птицы, ни зверя?

— По-моему, да. Никого.

— Гм… Ну что ж, я очень обязан вам за то, что вы были со мной так откровенны. Мне придется рассказать обо всем этом Умпелти, но не думаю, что он вас очень обеспокоит — и я не вижу ничего такого, чтобы сообщать миссис Велдон.

— Я сказал, там никого не было.

— Хорошо. Кстати, во сколько вы ушли утром в пятницу?

— В восемь.

— Рано отправились в путь, не так ли?

— Мне не за чем было долго задерживаться.

— Почем'?

— Ну, Алексис ведь умер, верно?

— Как вы об этом узнали? Генри разразился хохотом.

— Похоже, вы кое-что разузнали за это время! Не так ли? Ну, я узнал об этом, потому что разговаривал с людьми. Я приехал в «Перья» в четверг вечером, а там, конечно, слышали о найденном мертвом человеке. Вскоре заявился местный полисмен… он не живет в Дарли, но время от времени заезжает на своем велосипеде. Зачем-то он ездил в Уилверкомб, а нам рассказал, что у него имеется фотография трупа, он как раз проявил ее и опознал парня по имени Алексис из «Респлендента». Вы спросите этого полисмена, и он вам расскажет то же самое. Так что я начал думать, что лучше отправиться домой, потому что моя мать будет ждать соболезнований. Как это вам, э?

— Чрезвычайно, — отозвался Уимси.

Он оставил Генри Велдона и направился в полицейское управление.

— Вполне обоснованно, вполне обоснованно, неопровержимо, — бормотал он себе под нос. Но почему Велдон солгал насчет лошади? Он должен был видеть ее, если она свободно бегала вокруг. Если она убежала в восемь часов утра. А почему не могла? Неопровержимо, неопровержимо… чертовски подозрительно, но вполне обоснованно.

Глава 20

Свидетельствует дама в машине

Четверг, 25 июня

Судя по всему, суперинтендант с инспектором были больше удивлены, чем обрадованы опознанием Хэвиленда Мартина. Они чувствовали, что наши любители каким-то образом опередили их, несмотря на то, что как они оба спешили утверждать, дело сейчас оставалось таким же загадочным, как никогда, если не более того. То есть, было неясно, можно ли рассматривать его как убийство; но, с другой стороны, очевидность убийства несколько возросла, хотя пока оставалась почти отрицательной. Вместо зловещего Мартина, который мог оказаться кем угодно, теперь они имели просто мистера Генри Велдона, которого знали. Правда, теперь стало очевидно, что Генри Велдон имел весьма убедительное основание пожелать, чтобы Алексис не стоял поперек дороги. Однако его объяснение своего пребывания в Дарли казалось правдоподобным, хотя и довольно странным, и был очевиден тот факт, что он не мог находиться в два часа дня на Утюге. Кроме того, то обстоятельство, что в течение пяти лет он был известен как Хэвиленд Мартин, носящий темные очки, лишало его последний маскарад половины смысла. Репутация Мартина не открывала его настоящих намерений с тех пор как она существовала, она была достаточно естественна, когда Велдону понадобилось шпионить за своей матерью.

Что касается выдающихся пунктов истории Велдона, то их можно было очень просто проверить. Чек на воротнички датировался 18-м июня или во всяком случае эта дата не казалась измененной. Это подтвердил телефонный звонок в магазин, он же принес дополнительную информацию о том, что этот чек имел отношение к одной из полудюжины последних чеков, выписанных в тот день. После четверга в магазине был укороченный день, когда это заведение закрывалось в час, и было очевидным, что покупка была произведена незадолго до этого времени.

Следующим по важности, наверное, было свидетельство полисмена из Дарли. Его очень быстро разыскали и спросили. Он согласился, что отчет Велдона по этому делу был совершенно правдивым. Тем вечером он находился в Уилверкомбе примерно в 9 часов, посещал свою невесту (кстати, будучи тогда не при исполнении) и возле «Респлендента» встретил одного из уилверкомбских полицейских по имени Ренни. Он поинтересовался, нет ли каких новостей по поводу трупа, обнаруженного на Утюге, и тот рассказал про опознание. Ренни тоже подтвердил это, и не было основания для сомнений; снимки проявили и отпечатали в течение часа после их появления в полицейском управлении. Среди первых мест, посещаемых полицией, были гостиницы; опознание же произошло незадолго до девяти часов, а Ренни находился на службе вместе с инспектором Умпелти, пока допрашивали управляющего «Респлендентом». Констебль из Дарли затем показал, что в баре «Трех Перьев» упомянул про это опознание. Он пришел в бар вполне на законном основании, как раз перед закрытием в поисках человека, подозреваемого в каком-то мелком правонарушении, и полисмен дополнительно вспомнил, что «Мартин» присутствовал там в то время. Обоим констеблям был объявлен выговор за то, что они слишком много болтали, но оставалось фактом, что Велдон тем вечером действительно присутствовал при разговоре об опознании трупа.

— Так что, мы остались с носом? — осведомился суперинтендант Глейшер.

Уимси покачал головой.

— Ничего подобного. Кое-что есть. Первое: Велдону известно Кто-то о той лошадке, могу поклясться — он что-то знает. Он заколебался, когда я спрашивал его, не видел ли он какого-нибудь человека, предмет, ИЛИ ЖИВОТНОЕ, и я почти уверен, что он сомневался, ответить ли «нет» или придумать какое-нибудь вранье. Второе: вся эта история несколько туманна. Ребенок бы, наверное, лучше разобрался в этом, чем приступать к такому расследованию, которое решил произвести Велдон. Зачем ему дважды приезжать Уилверкомб и дважды уезжать, так по сути дела ничего и не узнав? Третье: его рассказ слишком гладок и слишком полон точными указаниями времени. Почему, спрашивается, если он умышленно не приготовил неоспоримое алиби? Четвертое: именно в самый критический момент мы получаем отчет в том, что он встречается с каким-то неизвестным, который спрашивает у него время. Зачем же человеку, который только что проходил через многолюдный поселок, и где полным-полно часов, спускаться с Хинкс-Лэйн, чтобы спросить время у случайного туриста? Человек, спрашивающий время, — это часть обычного арсенала средств, чтобы сделать себе алиби. Все это настолько тщательно разработано и настолько подозрительно — вы так не считаете?

Глейшер кивнул.

— Согласен с вами полностью. Это подозрительно. Однако, что это значит?

— Вы меня понимаете. Я могу только предположить, что чем бы ни занимался Велдон, тем утром в Уилверкомбе, это было не то, о чем он рассказал, и он каким-то образом в союзе с настоящим убийцей. А что по поводу автомобиля 01-01-01?

— Это… ширский номер, но это ничего не значит. Теперь все покупают подержанные автомашины. Однако, естественно, мы вышлем запрос. Телеграмма… широким властям выведет нас на след. Но это не очень-то поможет нам узнать, чем занимался Велдон позже в тот день?

— Ничуть не поможет, однако полезно встретиться с этой леди. Вы спрашивали в Зимнем Саду, какой концерт там был в прошлый четверг?

— Да, сейчас там констебль Ормонд… а! вот и он!

Констебль Ормонд был подробно опрошен. Имел место концерт классической музыки, начавшийся в 10 часов 30 минут.

«Маленькая серенада» Моцарта; две «Lieder ohne Worter» (Песня без слов) Мендельсона, Баха, сюита Генделя. Антракт. «Героическая» Бетховена.

Все налицо: Бах и Бетховен согласно программе и приблизительно в соответствующее время. Программа не напечатана, так что никто не мог забрать ее и запомнить. Кроме того, «Героическая» в самую последнюю минуту была заменена «Пасторалью» вследствие каких-то затруднений, связанных с утерей части партитуры. Каждое произведение объявлялось со сцены дирижером. Если кто-нибудь все еще таил подозрение, что мистер Велдон не присутствовал на этом исключительном концерте, то он только мог бы удивиться, что Велдон побеспокоился о том, чтобы досконально запомнить каждый номер в отдельности, которые он так внимательно выслушал. Абсолютного подтверждения его рассказа, конечно, не было, хотя полицейский констебль Ормонд тщательно опрашивал служителей Зимнего Сада. Людей в темных очках в Зимнем Саду, увы! было так много, как тараканов в подвале.

Через несколько минут другим полицейским констеблем были представлены еще кое-какие дополнительные сведения. Он имел беседу с миссис Лефранс и обнаружил, что в среду к Полю Алексису действительно заходил джентльмен в темных очках и попытался получить информацию о Лейле Гарланд. Миссис Лефранс, почуяв «скандал», выпроводила его резким ответом, направив в ресторан, где часто обедал Алексис. Его вспомнил владелец ресторана: да, он там был, как он полагает, и вел какой-то разговор о Зимнем Саде с джентльменом из оркестра, который случайно заглянул в ресторан… нет, это был не мистер де Сото, а один робкий джентльмен, играющий за четвертым пюпитром вторую скрипку. В конце концов, когда последующая серия вопросов перешла в главный гараж Уилверкомба, был обнаружен механик, вспомнивший джентльмена, заехавшего вечером в среду в гараж на «Моргане» и жалующегося на неполадку в двигателе и на слабое зажигание. Механику удалось обнаружить эту неполадку, произошедшую из-за изношенности платиновых проводков, которые и могли стать причиной плохого зажигания, когда охладел мотор.

Все это не играло роли для происшедшего преступления, если, конечно, оно имело место; тем не менее эти детали были полезны, чтобы подтвердить правильность рассказа Велдона в целом.

Один из незначительных раздражающих факторов в детективной работе обычно случается во время наведения справок по телефону. Вызовы по междугородней страшно задерживали следствие; люди, нужные для беседы, отсутствовали; чтобы дошли письменные запросы, требовалось много времени. И поэтому особенно радостно и неожиданно было быстро обнаружить и установить личность владелицы автомашины под номером 01-01-01. В течение какого-то часа прибыла телеграмма из широкого Совета Графства, в которой говорилось, что машина под номером 01-01-01 последний раз передавалась миссис Моркам, проживающей в № 17 по Попкорн-етрит, Кенсингтон. За десять минут Центральная Телефонная Станция Уилверкомба соединила по междугороднему. Еще через пятнадцать минут зазвонил телефон, и суперинтендант Глейшер узнал от горничной миссис Моркам, что ее хозяйка останавливалась в доме викария в Хэзборо. Звонок викарию тут же привлек всеобщее внимание. Да, миссис Моркам тут останавливалась; да, она принимала гостей; да, это ей нравилось; да, она говорила об этом; да, она отчетливо помнила, что подвозила джентльмена в темных очках из Дарли в Уилверкомб и обратно; да, в прошлый четверг; да, как ей кажется, она может вспомнить время — она должно быть захватила его около 10 часов, собираясь тем временем выехать из Хэзборо, и она знала, что заедет за ним опять в час дня, поскольку она сверялась со своими часами, чтобы убедиться, что сможет вовремя поспеть на ленч и теннисный матч к полковнику Крентону в противоположную часть Хэзборо. Нет, она никогда прежде не видела этого джентльмена и не знала его имени, но она полагает, что смогла бы, если потребуется, опознать его. Это вовсе не обеспокоит ее, спасибо… она будет только рада узнать, что у полиции ничего нет против НЕЕ (серебристый смех); когда горничная сообщила ей, что на проводе суперинтендант, она испугалась, что могла нарушить правила дорожного движения, заехав за белую линию, неправильно припарковаться или что-нибудь в этом роде. Она пробудет у викария до следующего понедельника и была бы счастлива посодействовать полиции в любом случае. Она надеется, что не помогла сбежать гангстеру или кому-нибудь подобному.

Суперинтендант почесал голову.

— Просто сверхъестественно! Жуть какая-то! — произнес он. — Вот, пожалуйста, нам все известно, даже номер верный! Но так Или иначе, если эта леди — знакомая Рева Тревора — то с ней Все в порядке. Он живет тут совершенно один вот уже пятнадцать лет. Человек старой школы. Мы просто уточним, откуда он знаком этой миссис Моркам, но я уверен, что здесь все хорошо. Что же касается этого установления личности, не знаю, стоит ли оно затраченного времени.

— Вы, вероятно, не можете ожидать от нее, что она опознает Велдона без темных очков и темных волос, — проговорил Уимси. — Удивительно, как это различие меняет внешность. Вы, конечно, могли бы заставить его надеть очки, или привести ее с собой и заставить ЕГО опознать ЕЕ. Скажу вам как. Позвоните еще раз и спросите, не сможет ли она приехать сюда прямо сейчас. Я как-нибудь повлияю на Велдона и выведу его на террасу «Респлендента», а вы якобы случайно проведите ее вдоль террасы. Если Велдон узнает ее — проходите; если она узнает его — это совсем другое дело.

— Понятно, — сказал Глейшер. — Неплохая мысль. Так и сделаем. — Он позвонил в дом хэзборского викария и поговорил с миссис Моркам еще раз. — Все в порядке. Она скоро приедет.

— Вот и прекрасно. А я прогуляюсь и постараюсь оторвать Велдона от его матушки. Поскольку, если ока будет присутствовать при беседе, то нашему любезному Генри не избежать беды. Если мне не удастся привести его, я дам знать.

Генри Велдон был обнаружен в холле. Он пил чай вместе с матерью, однако, когда Уимси подошел к нему, попросил разрешения поговорить с глазу на глаз, быстро освободился. Они выбрали столик, стоящий примерно посередине террасы, и Велдон заказал напитки, а тем временем Уимси пустился в довольно многословный отчет о своей беседе с полицией, состоявшейся этим утром. Он завел очень нудную волынку о неприятностях, которые ему пришлось перенести, убеждая Глейшера не дать этой истории дойти до ушей миссис Велдон, и Генри выразил надлежащие слова благодарности.

Вскоре на террасе появилась плотная фигура, как две капли воды похожая на полицейского констебля без формы, которая сопровождала довольно пожилую леди, одетую по последней моде. Они медленно шествовали по террасе, заполненной людьми, направляясь к свободному столику, стоящему в самом дальнем конце. Уимси следил за блуждающим взглядом леди, обходящим собрание; наконец ее взгляд остановился на нем, затем миновал Велдона, а потом, не останавливаясь и не подавая признаков удивления, он упал на какого-то молодого человека в синих очках, который забавлялся шоколадным мороженным за соседним столиком. Вот ее взгляд на секунду задержался, затем снова двинулся дальше. В этот момент Уимси нервно вздрогнул.

— Прошу прощения, — проговорил он, обрывая монолог Велдона. — Что вы сказали?

— Я… эээ… нет… — отозвался Велдон. — Мне показалось, что я кое-кого узнал, вот и все… Наверное, случайное сходство. — Он провожал миссис Моркам глазами, а когда она приблизилась к ним, неуверенно приподнял руку к шляпе.

Миссис Моркам заметила это движение и посмотрела на Велдона с еле заметным выражением замешательства. Она открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но закрыла его опять. Велдон убрал руки от шляпы и встал.

— Добрый вечер, — проговорил он, — я боялся, что это не вы…

Миссис Моркам посмотрела на него с вежливым удивлением.

— Конечно, я не ошибся, — более уверенно произнес Велдон. — Вы были так любезны подвезти меня.

— Неужели? — спросила миссис Моркам. Она получше вгляделась в Велдона и сказала: — Да, по-моему, я подвозила вас, но разве на вас тогда не было темных очков?

— Были, но это не имеет значения, правда?

— Я действительно не узнала бы вас. Но теперь узнаю ваш голос. У меня было мелькнула мысль — надо же! Я ведь не очень наблюдательна. У меня создалось впечатление, что вы были темноволосым. Возможно, мне внушили это темные очки. Так глупо с моей стороны… Надеюсь, ваш «Морган» починен…

— О да, благодарю вас. Приятно встретить вас здесь. Мир тесен, не правда ли?

— Очень. Надеюсь, вы приятно проводите выходные.

— О, чрезвычайно, благодарю вас — сейчас моя машина снова в порядке. Я страшно благодарен вам за то, что вы сжалились надо мной в тот день.

— Не стоит благодарности, это доставило мне только удовольствие.

Миссис Моркам вежливо поклонилась и ушла со своим провожатым.

— Молодые ли, старые, все они склоняются перед вашими чарами Велдон, в очках вы или без очков! — усмехнулся Уимси.

— Перестаньте! — довольно проговорил Велдон. — Счастливое совпадение — ее случайное появление здесь, не так ли?

— Удивительно! — откликнулся Уимси.

— Хотя, мне что-то не нравится этот деревенщина, которого она привела с собой, — продолжал Генри. — Видимо, один из этих местных уголовных.

Уимси снова усмехнулся. Мог кто-нибудь быть таким тупоголовым, как сам Генри?

— Я должен был попытаться разузнать — кто она, — сказал Генри, — но мне показалось, что это выглядело бы навязчиво. Тем не менее, надеюсь, они сумеют установить, кто она, не так ли? Видите ли, это весьма важно для меня. — Да, конечно важно, верно? Очень симпатичная, а также состоятельная, судя по ее внешнему виду. Поздравляю вас, Велдон. А не попытаетесь ли вы сами установить, кто она такая? Я очень искусный сводник и идеальное лицо, чтобы быть третьим для влюбленных.

— Не будьте ослом, Уимси. Она — мое алиби, идиот вы!

— Так вот кто она! Итак, я приступаю!

Уимси ускользнул, усмехаясь про себя.

— Ну, все в порядке, — произнес Глейшер, когда все собрались у него. — Теперь мы как следует «раскусили» эту леди. Она — дочь школьного друга миссис Тревор и останавливается у них каждое лето. Последние три недели она находилась в Хэзборо. Ее муж — кто-то в Сити; иногда он присоединяется к ней на уик-энды, но этим летом его здесь не было. Все правильно — ленч и теннис у полковника Крентона. Там это обычное занятие. С Велдоном все в порядке.

— Это его успокоит. Он, конечно, нервничает из-за своего алиби. Он подскочил как ужаленный, когда заметил миссис Моркам.

— В самом деле? Надеюсь, он подскочил от радости. В конце концов тут нечему удивляться. Откуда ему знать, на какое время необходимо алиби? Нам удалось не допустить, чтобы эти сведения попали в газеты, и вероятно, он по-прежнему считает, как мы думали раньше, что Алексис умер до того, как мисс Вэйн обнаружила труп. Он не может не понимать, что у него имелся очень хороший мотив для убийства Алексиса, и что здесь он находился под чертовским подозрением. В любом случае нам придется отпустить его, потому что, если он совершил это убийство или содействовал этому, то не сделал бы ни одной ошибки во времени. Он сильно испуган, и я не осуждаю его. Но его неосведомленность снимает с него подозрение так же твердо, как если бы он и в самом деле имел железное алиби на два часа.

— Весьма и весьма разумно, друг мой. Вот когда я находил людей с прочным алиби, я всегда начинал подозревать их. Хотя велдоновские два часа дня кажутся такими же приблизительными, как и любое другое время. Но это только тогда, когда кто-нибудь приходит и клянется, багровея от напряжения, что он видел Велдона, который вел себя совершенно невинно в два часа дня — вот только тогда я действительно всерьез начинаю плести для него пеньковый галстук. Если, конечно…

— Ну?

— Если не сказать, что между Велдоном и еще каким-то человеком был сговор убить Алексиса, и на самом деле убийство совершил тот другой. Я хочу сказать, предположим, например, что Велдон и наш приятель Брайт оба участвовали в нем, и Брайт планировал совершить это грязное дело, например, в одиннадцать часов, а тем временем Велдон создавал себе алиби, и, допустим, что в этих приготовлениях обнаружилась какая-нибудь помеха, так что убийство не удалось до двух часов дня, и допустим, Велдон не знал об этом, и по-прежнему придерживался первоначального графика — как насчет этого?

— Это весьма сомнительно. Брайт — или кто бы то ни было — имел уйму времени, чтобы связаться с Велдоном. Он не был бы таким дураком, чтобы не предупредить его.

— Верно, меня не удовлетворяет это предположение. Это не похоже на Брайта.

— Кроме того, у Брайта действительно имеется прочное алиби на два часа дня.

— Знаю. Поэтому и подозреваю его. Но вот что я хочу сказать — Брайт ведь свободен в своих поступках. Даже если ему было слишком опасно встречаться с Велдоном, он всегда мог бы позвонить ему или написать, кстати, то же мог сделать и Велдон. Ведь вы не посадите в тюрьму человека, у которого есть чек, верно? Из-за какой-нибудь случайной смерти. Единственное, что я могу подумать, это то, что сообщник мог находиться в каком-нибудь месте, откуда никак не мог связаться с кем бы то ни было: например, в тюрьме или в шестифутовой длины ящике из вяза с медными ручками.

— А как насчет больницы?

— Или, как вы говорите, в больнице.

— Это мысль, — заметил Глейшер. — Мы проверим это, милорд.

— Да, это не повредит, хотя я в это не очень-то верю. Кажется, я недавно потерял свою веру, как говорят в нашем милом народе. Ну, слава Богу! Близится время обеда, а есть я могу всегда. Хэлло-алло-алло! Что там за волнение?

Суперинтендант Глейшер выглянул в окно. Слышался топот ног.

— Что-то несут в морг. Интересно…

Дверь резко открылась от бесцеремонного толчка, и в помещение весь влажный и победоносный ворвался инспектор Умпелти.

— Простите, сэр, — произнес он. — Добрый вечер, милорд. Мы принесли труп!

Глава 21

Свидетельствует дознание

Пятница, 26 июня

Расследование о трупе Поля Алексиса продолжилось 26 июня к явному облегчению и триумфу инспектора Умпелти. Годы (так ему казалось) он проводил расследование чего-то совсем нереального. Несмотря на фотографии, сделанные Гарриэт, он в самые волнующие минуты начинал думать, что Этот труп был мифом. Однако теперь труп точно находился здесь — реальный, плотный, отличный — или сравнительно плотный — труп. Правда, он не содержал в себе достаточно информации, как надеялся инспектор. Труп не стал законченной, яркой этикеткой, на которой было бы написано четкими буквами: «Внимание, самоубийство» или «Это — Модель Убийства Года», или «Труп по Брату». Тем не менее, это был труп, и таким образом что-то уже было достигнуто. Цитируя лорда Питера (который, очевидно, специализировался на мнемонике[61], Умпелти сейчас мог произнести:

Хотелось джина выпить мне от потрясенья

Ни трупа, ни состава преступленья,

Но несмотря на шутки рока и на прочие волненья,

Труп сейчас у нас, однако нет состава преступленья…

Возник небольшой спор, обсудить ли подробно все это дело на следствии, или все эти запутанные серии нитей и улик, скрытые подозрения и дознание отложить до дальнейших допросов. Однако, в конце концов, порешили дать следствию идти своим путем. Могло ли из этого выйти что-нибудь полезное — не знал никто. В любом случае в свое время должно выясниться, где находятся возможные подозреваемые. Например, очевидная нить — конская подкова — конечно, уже была наготове у полиции.

Первым, кто давал показания, был инспектор Умпелти. Он коротко рассказал, что труп был обнаружен плотно втиснутым в глубокую расщелину в дальнем конце рифа Клыков, откуда его извлекли со значительными трудностями посредством снаряжения для драгирования и водолазной техники. Труп очевидно, смыло в этом положении сильными волнами на предыдущей неделе. Когда его обнаружили, он был сильно раздут внутренними газами, но не всплывал, удерживаемый имеющимися при нем зашитыми в пояс 300 фунтами золота. (Сенсация.)

Инспектор предъявил пояс и золото (которое жюри[62] изучило с благоговением и любопытством), а также паспорт, найденный на покойном; в нем совсем недавно была проставлена виза во Францию. Два других предмета, представляющих интерес, были также найдены в нагрудном кармане мертвеца. Один являлся неоправленной фотографией очень красивой девушки русского типа, одетой в шарообразный головной убор из жемчужин. На фотографии тонким, выглядевшим по-иностранному почерком было написано имя «Феодора». На фотографии не имелось метки фотоателье, или ее вообще никогда не ставили, либо искусно стерли с картонки. Состояние сохранности фотографии было неутешительное; она хранилась в одном из отделении красивого кожаного бумажника, который и защитил ее до какой-то степени. Бумажник не содержал в себе больше ничего, если не считать нескольких денежных купюр, нескольких марок и половинки обратного билета из Уилверкомба до полустанка Дарли, датированного 18-м июня.

Второй предмет являл собой нечто более загадочное. Это был листок бумаги ин-кварто[63], покрытый записями, но настолько испачканный пятнами крови и морской водой, что запись была почти неразборчива. Эта бумажка не была положена, в бумажник, а запрятана позади него. То, что могло быть прочитано, было написано прописными буквами и багрово-пурпурными чернилами, которые хотя расползлись и очень сильно смазались, все-таки довольно сносно сумели противостоять воде, где они пребывали неделю. Можно было разобрать несколько фраз, но они явно не могли порадовать. Например, имелся отрывок, начинающийся очень мелодично: SOLFA, однако он быстро «вырождался» в неуклюжее TGMZ DXL LKKZM VXI, после чего терялся в грязном темно-красном пятне. Далее внизу шло: AIL АХН NZMLF, NAGMJU КС КС и MULBY MS SZLKO, в то время как все это заканчивалось словами, которые могли являться подписью: UFHA AKTS.

Коронер спросил инспектора Умпелти, не мог ли он пролить какой-нибудь свет на эту бумагу. Умпелти ответил, что это сумели бы сделать двое из свидетелей и отошел, чтобы уступить место миссис Лефранс.

Хозяйку меблированных комнат, которая находилась в сильном у нервном потрясении, слезах и в пудре спросили, не могла ли она опознать труп. Она ответила, что может это сделать по одежде, волосам и бороде, а также по кольцу, которое покойный всегда носил на левой руке.

— Но вот что касается его бедного лица, — всхлипнула миссис Лефранс — тут я просто не могу говорить о нем, как если бы я была — его собственной матерью, а я уверена, что любила его как сына. Оно ведь все обгрызано этими ужасными тварями, и чтоб мне провалиться, если я когда-нибудь съем краба или омара… надеюсь, за это Бог поразит меня насмерть! А сколько омаров под майонезом я съела в давнишние деньки, не знаю, и, конечно, не удивлюсь, если теперь меня будут преследовать кошмары, когда мне известно, откуда появились эти чудовища и чем они питаются!

Присутствующие вздрогнули, и представители администрации «Респлендента», находящиеся в комнате, поспешно отправили с посыльным записку к соответствующим поварам, приказывая им ни в коем случае не ставить в меню ни крабов ни омаров по меньшей мере две недели.

Миссис Лефранс далее дала показания, что Алексис обычно получал письма из чужих краев, и очень много времени тратил на то, чтобы прочитать и ответить на них. Так, после получения последнего из писем, утром во вторник он вел себя странно и возбужденно. В среду он оплатил все неуплаченные чеки и сжег большое количество бумаг, тем вечером он поцеловал ее и таинственным тоном заговорил о возможном отъезде, который должен произойти в ближайшем будущем. Так, он ушел утром в четверг после довольно скудного завтрака. Он не взял никакой одежды и унес с собой ключ от комнаты, как будто намеревался возвратиться.

Была предъявлена фотография; миссис Лефранс никогда не видела ее прежде; и она также никогда не видела оригинала, изображенного на ней; она никогда не слышала, чтобы Алексис говорил о ком-нибудь по имени Феодора; она не знала никакой женщины из его жизни, кроме Лейлы Гарланд, с ней он встречался некоторое время до миссис Велдон, леди, с которой он обручился, чтобы пожениться как раз в то время, когда умер.

Это, естественно, сосредоточило внимание собравшихся на миссис Велдон. Генри протянул ей флакон с нюхательной солью и что-то сказал, а она ответила ему чуть заметной улыбкой.

Следующим свидетелем была Гарриэт Вэйн, которая дала подробный отчет об обнаружении трупа. Коронер тщательно допросил ее о том, что касалось положения трупа и состояния крови. Гарриэт оказалась хорошим свидетелем по этим пунктам, ее тренировка в качестве писателя детективных романов обучила ее обращать внимание на детали такого рода.

— Труп лежал с подтянутыми вверх коленями, словно он находился в этом положении, когда падал. Одежда была в полном порядке. Левая рука согнута, отчего кисть и запястье находились прямо под горлом покойного. Правая рука свисала с края скалы, находясь непосредственно ниже уровня головы трупа. Обе руки, в том числе и их кисти, пропитались кровью. Когда я увидела труп, кровь скопилась в луже в ложбинке скалы прямо под горлом мертвеца и все еще капала вниз на переднюю часть скалы. На верхней поверхности скалы крови не было, как и на всех остальных частях тела, кроме лица и рук. Вид трупа говорил о том, словно горло покойного было перерезано в тот момент, когда он наклонился вперед — как например, если человек умывается над тазом или его тошнит. Когда я сдвинула труп с места, кровь обильно и свободно потекла из порезанных сосудов. Я не заметила, чтобы какие-нибудь брызги крови высохли на солнце. И не думаю, чтобы так случилось, поскольку лужа крови и сама кровь под покойным закрывались от прямого попадания солнечных лучей его телом. Когда я приподняла труп, кровь хлынула из него потоком, как я уже говорила прежде, и стекала по скале вниз. Она была совершенно жидкой и струилась очень обильно.

Я не дотрагивалась до рукавов и до полы пиджака. Перчатки, которые находились на руках покойного, были пропитаны кровью и наощупь мягкими и влажными. Совсем мягкие, но не липкие. Они были мягкими и влажными. Я видела бинты, пропитанные какое-то время назад кровью, и мне знакома жесткость и липкость запекшейся крови. Эта же одежда была совсем не такая — как будто она пропитана совсем свежей кровью.

При прикосновении тело оказалось теплым. Поверхность скалы была раскаленной, поскольку стоял очень жаркий день. Я не двигала тело, если не считать того, что лишь немного перевернула его и вначале приподняла голову. Теперь я сожалею, что не попыталась оттащить его подальше к пляжу, однако я не думала, что мне хватит сил, чтобы проделать такую трудоемкую работу, и полагала, что сумею быстро найти помощь.

Коронер сказал, что жюри не может упрекнуть мисс Вэйн за то, что она не попыталась унести труп, и похвалил ее за ум и самообладание, продемонстрированные ею в столь трудной ситуации, когда она догадалась сделать фотографии и провела кое-какое расследование. Фотографии вручили жюри и после того, как Гарриэт рассказала о всевозможных трудностях, с которыми ей пришлось встретиться, прежде чем она смогла связаться с полицией, ей разрешили выйти.

Следующим свидетелем был полицейский врач доктор Фенчурч. Согласно тщательному изучению фотографий и самого трупа он составил заключение, что горло покойного было перерезано одним-единственным ударом при помощи орудия с остроотточенным лезвием. Омары и крабы объели значительную часть мягких тканей, однако фотографии сыграли тут огромную роль, так как четко показывали, что горло было перерезано с первой попытки без нанесения каких-либо предварительных поверхностных ран. Это подтверждалось состоянием мышечных тканей, на которых не имелось ни малейшего признака какого-либо второго пореза. Все крупные сосуды и мускулы шеи, включая сонную артерию, яремную вену и голосовую щель, были перерезаны. Глубокая рана начиналась сверху над левым ухом и тянулась по направлению к правой стороне горла, а затем в обратном направлении до позвоночного столба, который, однако, разрезан не был. Врач заключил, что порез сделан слева направо. Это характеризовало то, что смертельное ранение горла было произведено правшой, тем не менее смертоносный порез мог иметь такой же вид, при том условии, что убийца в момент нанесения удара стоял позади своей жертвы.

— Такая рана, конечно, стала причиной потери крови?

— Безусловно.

— В том случае, если убийца находился в описанном вами Положении, его руки и одежда неизбежно сильно испачкались?

— Его правая рука и кисть, наверняка. Одежда же вообще могла не испачкаться, так как она была бы закрыта телом жертвы.

— Вы проводили вскрытие трупа, чтобы выяснить, имелась ли еще какая-нибудь причина смерти?

Доктор еле заметно улыбнулся и ответил, что произвел вскрытие в обычном порядке, вскрыв голову и туловище и не нашел ничего, что носило бы подозрительный характер.

— Как вы считаете, что явилось причиной смерти?

Доктор Фенчурч, все еще слегка улыбаясь, ответил, что по его мнению причиной смерти явилось острое кровотечение, связанное с разрывом дыхательного канала. Фактически, покойный скончался оттого, что у него было перерезано горло.

Коронер, который был юристом, и очевидно не желал предоставить возможность свидетелю-медику гнуть свою собственную линию, заупорствовал:

— Я не намерен каламбурить, — заметил он язвительным тоном. — Попрошу все разъяснить так, чтобы мы поняли, действительно ли смерть была вызвана раной горла или имеется какая-нибудь вероятность, что покойный был убит еще каким-нибудь способом, а горло ему перерезали впоследствии, чтобы создать видимость самоубийства путем перерезания горла?

— О, понимаю. Что ж, могу сказать так: непосредственной причиной смерти явилось перерезанное горло. То есть этот человек, несомненно, был жив, когда ему перерезали горло. Тело полностью истекло кровью. Практически, я никогда не видел настолько обескровленного трупа. Вокруг сердца имелось очень слабое свертывание крови, но на удивление незначительное. Однако это не больше того, чего я мог бы ожидать от такого большого протяжения раны. Если этот человек уже был мертв к моменту нанесения ему этой раны, то, конечно, свертывание было бы небольшое, и без такого кровотечения.

— Совершенно верно. Теперь все ясно. Вы сказали, что перерезанное горло стало НЕПОСРЕДСТВЕННОЙ причиной смерти. Что именно вы хотели этим сказать?

— Я намеревался исключить малейшую вероятность того, что покойный мог также принять яд. Редко можно встретить самоубийцу, настолько вдвойне предусмотрительного. Однако, по правде говоря, внутренние органы покойного не показывают, что имели место какие-нибудь признаки такого характера. Если хотите, я могу произвести анализ содержимого кишок.

— Благодарю вас; это было бы желательно. Наверное, в равной степени возможно, что этот человек накануне употреблял наркотик на какой-нибудь вечеринке, перед тем как получить этот удар?

— Вполне. Наркотик могли дать заблаговременно, чтобы более легко вызвать приступ болезни.

Тут поднялся инспектор Умпелти и попросил коронера обратить внимание на свидетельские показания Гарриэт и на фотографии, подтверждающие то, что покойный пришел на скалу один.

— Благодарю вас, инспектор, мы вернемся к этому позднее. Разрешите мне сначала покончить со свидетельскими показаниями медика. Вы слышали, доктор, отчет мисс Вэйн об обнаружении трупа и ее утверждение, что в десять минут третьего кровь была все еще жидкой? Какой вы сделаете вывод о времени смерти?

— Я бы сказал, что смерть произошла совсем незадолго перед обнаружением трупа. Но не раньше, чем в два часа, это самое большее.

— А мог человек быстро скончаться от перерезания горла, вроде описанного?

— Он скончался бы тотчас же. Сердце и артерии могли продолжать качать кровь еще несколько секунд от судорожного сокращения мышц, но этот человек умер бы в тот момент, когда разорвались важнейшие крупные сосуды.

— Следовательно, мы можем принять заключение, что рана действительно была нанесена без всякого сомнения не раньше, чем в два часа?

— Именно так. Два часа — это крайний предел. Я лично склонен предположить, что это произошло чуть позже.

— Благодарю вас. Только еще один вопрос. Вы слышали, что поблизости от трупа была обнаружена бритва. Инспектор, не будете ли вы так добры передать свидетелю вещественное доказательство. Как, по-вашему, доктор, внешний вид раны соответствует тому, что она могла быть нанесена именно этим оружием?

— Безусловно, да. Это была она или схожая с ней бритва. Она могла бы стать идеальным оружием для этой цели.

— Как вы считаете, большая ли физическая сила потребовалась бы, чтобы нанести такой удар этим или схожим с ним оружием?

— Да, значительная сила. Но не исключительная. Многое зависело бы от обстоятельств.

— Вы не объясните, что вы имеете в виду?

— В том случае, если это самоубийство. Известно, что раны такою рода наносятся человеком довольно ординарным или даже слабого телосложения. В случае же убийства, многое зависело бы от того, способна ли жертва оказать какое-либо эффективное сопротивление нападению.

— Обнаружили ли вы еще какие-нибудь следы насилия на трупе?

— Никаких.

— Даже признаков удушения или избиения?

— Ни одного. Ничего выдающегося, кроме естественного воздействия воды. Полное отсутствие посмертных пятен. Я приписываю последнее очень небольшому количеству крови, находящейся в трупе, а также тому обстоятельству, что труп не оставался в одном положении, а был вскоре после смерти смыт со скалы и упал в воду.

— Как по-вашему, состояние трупа предполагает самоубийство или убийство?

— По-моему, принимая во внимание все обстоятельства, более вероятным кажется самоубийство. Единственный пункт против этого — отсутствие ран на поверхности тела. Это довольно странно для самоубийства, удачно совершенного с первой попытки, хотя такие случаи были, но чрезвычайно редко.

— Благодарю вас.

Следующим свидетелем была мисс Лейла Гарланд, которая подтвердила показания миссис Лефранс насчет шифрованных писем. Естественно, следствие заинтересовалось отношениями между мисс Гарланд и мистером Алексисом, из чего стало известно, что их знакомство основывалось на строгой и даже викторианской пристойности; что мистер Алексис ужасно страдал, когда мисс Гарланд решила положить конец этой дружбе; что мистер Алексис никоим образом не походил на человека, способного совершить самоубийство; что (с другой стороны), мисс Гарланд ужасно переживала от мысли, что он совершил этот необдуманный поступок из-за нее; что мисс Гарланд никогда не слышала ни о ком по имени Феодора; нет, конечно, она не знала, что мистер Алексис мог совершить в расстроенных чувствах такую глупость из-за окончания их дружбы; что мисс Гарланд так долго не замечала мистера Алексиса и ей даже в голову не могло прийти, что кто-то способен задумать такое ужасное дело и что это из-за нее. Что касается писем, мисс Гарланд не думала, что мистера Алексиса шантажировали, однако она не имела никаких фактов, чтобы доказать это.

Теперь стало очевидным, что ничего на свете не сможет удержать от дачи свидетельских показаний миссис Велдон. Одетая в близкий к вдовьему трауру туалет, она негодующе запротестовала против предположения, что Алексис мог покончить с собой из-за Лейлы или еще из-за кого-либо. Ей лучше, чем другим было известно, что Алексис не испытывал истинной привязанности ни к кому, кроме нее. Она согласилась с тем, что не может объяснить присутствие фотографии, подписанной именем «Феодора», однако страстно заявила, что до последнего дня своей жизни Алексис светился от счастья от общения с ней. Последний раз она видела его вечером в среду, и надеялась встретиться с ним снова утром в четверг в Зимнем Саду. Он туда не пришел, и она совершенно уверена, что его могла подтолкнуть к смерти какая-нибудь коварная личность. Он часто говорил, что боится заговоров большевиков, и по ее мнению, полиция должна искать именно в этом направлении.

Эта вспышка произвела некоторый эффект на жюри, один из членов которого поднялся, чтобы спросить, не предприняла ли полиция каких-нибудь шагов, чтобы прочесать подозрительно выглядевших иностранцев, околачивающихся вокруг или проживающих поблизости. Сам он заметил нескольких не внушающих доверия бродяг на дороге. Он также с болью обращал внимание на то, что в большом отеле, где работал Алексис, нанят в качестве профессионального танцора француз, и что в оркестре Зимнего Сада также играют большое количество иностранцев. Кстати, покойник тоже был иностранцем. Он не заметил, что какую-нибудь роль играет натурализация документов. Имея два миллиона безработных и незанятых рабочих британского происхождения, он считает, что это просто скандал, разрешать иностранным подонкам вообще селиться здесь. Он высказывался как Свободный Торговец Империи и Член Службы Здравоохранения.

Затем позвали мистера Поллока. Он подтвердил, что в день смерти Алексиса находился со своей лодкой около 2-х часов поблизости с подводной скалой Клыки; но настаивал, что был в глубоких водах и не видел ничего, предшествующего прибытию Гарриэт на место преступления. Он вообще не смотрел в том направлении; у него свое дело, заявил он, и именно ему он уделял внимание. Когда вопрос коснулся характера этого дела, Поллок оставался уклончивым, но ничто не могло поколебать его настойчивого утверждения, что он ни на что не обращал внимания. Его внук Джем (недавно возвратившийся из Ирландии) кратко подтвердил показания деда, однако прибавил, что сам он осматривал берег в бинокль, по его мнению, примерно в 1.45. Тогда он заметил кого-то на Утюге, или сидящего или лежащего, но он не мог с точностью сказать, был этот человек жив или мертв.

Последним свидетелем выступил Уильям Брайт, который почти в тех же выражениях, которые употреблял для Уимси и для полицейских, рассказал историю о бритве. Коронер, мельком взглянув в блокнот, протянутый ему Умпелти, дал ему закончить свой рассказ и потом спросил:

— Вы говорите, это случилось во вторник в полночь, 16 июня?

— Сразу после полуночи. Я услышал, как громко пробили часы, прежде чем этот человек подсел ко мне.

— В то время был прилив или отлив?

Первое время Брайт находился в нерешительности. Он осторожно осмотрелся вокруг себя, словно подозревая ловушку, нервно облизнул губы и ответил:

— Я совершенно не разбираюсь в приливах и отливах. Родом не из этой части страны.

— Но вы в вашем волнующем отчете упоминали о той беседе про «шум моря, ударяющегося о стену Эспланады». Не правда ли, это предполагает, что в то время был прилив?

— Думаю, да.

— Вас не удивит, если вы узнаете, что тогда был отлив в самом разгаре?

— Возможно, я сидел там дольше, чем думал.

— Вы что, сидели там в течение шести часов?

Никакого ответа.

— Удивитесь ли вы, если узнаете, что море никогда не подходит к Эспланаде, если не считать прилива, бывающего в разгар весны да и то в особую дату?

— Я только могу сказать, что, вероятно, я ошибся. Вы должны принять во внимание действие болезненного воображения.

— Вы по-прежнему утверждаете, что эта беседа имела место в полночь?

— Да, я уверен в этом.

Коронер отпустил мистера Брайта. предупредив, чтобы тот был поаккуратнее со своими утверждениями, которые он делал при разборе дела, и снова вызвал инспектора Умпелти, чтобы допросить его о передвижениях и репутации Брайта.

Потом он подвел итог показаниям. Он не пытался скрыть своего собственного мнения, которое состояло в том, что покойный покончил жизнь самоубийством (несвязный протест миссис Велдон). Что же касается того, как он мог совершить это, то это не дело, когда члены жюри при расследовании случаев скоропостижной или насильственной смерти так долго думают. Но были предложены разнообразные мотивы, и жюри не упускало из виду, что покойный по происхождению был русский, а следовательно возбудимый и склонный к глубокой меланхолии и отчаянью человек. Он сам читал очень много русской литературы и мог заверить жюри, что самоубийство было частым явлением среди представителей этой несчастной нации. Нам, кто наслаждается благом быть британцами, возможно, это трудно понять, однако жюри могло ожидать подобное от русского, что и было сделано. Перед ними имелась такая явная улика, как бритва, попавшая в руки Алексиса, и коронер считал, что им не нужно придавать слишком большое значение заблуждению Брайта по поводу приливов и отливов. Так как Алексис не брился, зачем же ему еще могла понадобиться бритва, как не для самоубийства? Однако он (коронер) будет совершенно беспристрастным и назовет один или два момента, которые, похоже, ставят под сомнение предположение о самоубийстве. Имелось в виду то обстоятельство, что Алексис взял паспорт и обратный билет. Имелся паспорт. Имелся пояс, наполненный золотом. Вероятно, можно подумать, что покойный собирался бежать из страны. Даже если это так, то невероятно, что он в последний момент пал духом и избрал самый короткий путь покинуть страну — покончив самоубийством. Имелось странное обстоятельство, что покойный, очевидно, совершил самоубийство в перчатках, однако самоубийцы ведь известны своими странностями. И, конечно, имелись свидетельские показания миссис Велдон (к которой они все должны чувствовать глубочайшее сочувствие), касающиеся душевного состояния покойного; однако они противоречат показаниям Уильяма Брайта и миссис Лефранс.

Одним словом, был человек, русский по происхождению, и русский по темпераменту, обуреваемый эмоциональными переживаниями, а также получавший таинственные письма и, очевидно, он находился в колеблющемся душевном состоянии. Он собирается покончить со своими мирскими делами и добывает бритву. Находит уединенное место, на которое он, очевидно, отправился без сопровождения, и его обнаруживают мертвым с роковым оружием, лежащим неподалеку под его рукой. На песке не оказывается следов ног, если не считать его собственных следов и следов человека, обнаружившего труп, и неожиданно натолкнувшегося на него настолько близко по времени после, его смерти, что таким образом устраняется для убийцы возможность убежать с места преступления через берег. Свидетель Поллок показал, что он находился в то время, когда происходила смерть, в глубоких водах и не видел поблизости другой лодки, и его показания подкрепляются свидетельством мисс Вэйн. Кроме того, нет свидетеля, что у кого-то был хоть самый незначительный мотив разделаться с покойным, если только жюри не решит обратить внимание на смутные предположения насчет шантажистов и большевиков, чему нет ни тени доказательств.

Уимси усмехнулся Умпелти, услышав это удобное резюме, с его полезными запретами и предположениями. Ни упоминания о расщелине в скале или о лошадиных копытах, или о возможности распорядиться деньгами миссис Велдон. Члены жюри зашептались. Наступила тишина. Гарриэт посмотрела на Генри Велдона. Тот сильно нахмурился и не обращал внимания на мать, что-то взволнованно говорившую ему на ухо.

Спустя некоторое время поднялся старшина жюри — плотный мужчина, похожий на фермера.

— Мы полностью согласны, — со всей уверенностью произнес он. — Покойный скончался оттого, что ему перерезали горло. И большинство из нас считают, что он покончил с собой. Но есть кое-кто (он свирепо посмотрел на Свободного Торговца Британской Империи), кто будет утверждать, что тут замешаны большевики.

— Вердикта большинства достаточно, — проговорил коронер. — Я так понимаю, что большинство выступает за самоубийство?

— Да, сэр. Я сказал бы так, я — Джим Кобблей, — ответил старшина жюри пронзительным шепотом.

— В таком случае ваш вердикт таков — покойный скончался оттого, что сам перерезал себе горло.

— Да, сэр. (Дальнейшее совещание.) Нам бы хотелось добавить, что мы считаем, что полицейские предписания касательно иностранцев должны бы ужесточиться; так, покойный был иностранцем, а самоубийства и убийства неприятны в таком месте, куда летом приезжает много отдыхающих.

— Не могу согласиться с вами, — возразил утомленный коронер, — Покойный был натурализованным англичанином.

— Неважно, — твердо сказал один из членов жюри. — Мы считаем, что предписания должны ужесточиться. И ничего больше. Вот о чем мы все говорим. Запишите это, сэр, как наше окончательное мнение.

— Так, значит, дело сделано, — заметил Уимси. — Вот вам поколение, которое сделало Британскую Империю. Когда Империя входит в дверь — логика выходит в окно. Ну, мне кажется, это все… Послушайте, инспектор…

— Да, милорд?

— Что вы собираетесь делать с этим клочком бумаги?

— Я не вполне понимаю вас, милорд. Вы считаете, что с ним надо что-то делать?

— Да, пошлите его в Скотланд-Ярд и попросите передать его специалистам по фотографии. Можно многое сделать, имея соответствующую аппаратуру. Поймайте главного инспектора Паркера — он присмотрит, чтобы она попала в верные руки.

Инспектор кивнул.

— Так мы и сделаем. Я уверен, что в этом кусочке бумаги найдется кое-что для нас. Не знаю даже, когда я встречался с более странным делом, чем это. Оно выглядит почти как самое ясное дело о самоубийстве, какое вы могли бы пожелать, если бы не один-два факта. И еще, когда вы исследуете эти факты каждый по отдельности, они словно исчезают. Взять хотя бы этого Брайта. Мне казалось, мы преуспели с ним в одном пункте, так или иначе. Но с другой стороны! Я обратил внимание, что сухопутные жители в девяти случаях из десяти не имеют ни малейшего понятия, когда бывает отлив, а когда — прилив, и где. Мне кажется, что он лгал; так же, наверное, показалось и вам, но вы не могли ожидать от жюри, что они начнут обвинять человека в убийстве только за то, что он не умеет отличить прилив от отлива. Мы постараемся проследить за этим парнем, но не знаем, как мы можем задержать его здесь. Вердикт о самоубийстве (кстати, этот вердикт в какой-то степени подходит и нам), и если Брайт хочет уехать, мы не имеем права останавливать его. Если, конечно, не предложить заплатить ему за стол и комнату на неопределенный срок, а ЭТО не придется по вкусу налогоплательщикам. Мы предложим держать его под наблюдением, но это все, что мы МОЖЕМ сделать. И, конечно, он снова сменит имя.

— Он получает пособие по безработице?

— Нет, — инспектор хмыкнул. — Говорит, что у него независимый характер. А это — само по себе подозрительное обстоятельство. Я бы сказал. Кроме того, он потребует вознаграждение от «Морнинг Пост» и ничуть не будет нуждаться в пособии по безработице. Но мы не имеем права принуждать его остаться в Уилверкомбе на его собственные средства, вознаграждение это или нет.

— Найдите мистера Харди и узнайте, нельзя ли как-нибудь задержать вознаграждение. В таком случае, если он не придет требовать его, мы поймем, что с ним что-то не так. Презрение к деньгам, инспектор, это причина — или по меньшей мере, весьма определенный знак… Инспектор усмехнулся.

— Мы с вами думаем одинаково, милорд. Есть что-то весьма подозрительное в этом малом; какое-то несоответствие в его показаниях. Ладно, так и быть. Я побеседую с мистером Харди. И попытаюсь устроить так, чтобы Брайт задержался здесь на несколько дней. Если он замешан в чем-нибудь, то не станет удирать от опасения показаться подозрительным.

— Будет выглядеть еще более подозрительным, если он согласится остаться.

— Да, милорд, наверное, он не станет рассуждать таким образом. Он не захочет неприятностей. Полагаю, он ненадолго задержится. Дело в том, что я подумал — если бы нам удалось оставить его каким-нибудь иным способом. Не знаю, но наш клиент выглядит ненадежным, и меня не удивит, если он совершит какую-нибудь ошибку и мы задержим его. — Он подмигнул.

— Сфабриковать ложное обвинение, инспектор?

— Конечно, нет, милорд! Я не могу этого делать в этой стране. Однако существует множество всяких штучек, которые может сделать человек, чтобы нарушить закон. Уличная драка, пьянство, хулиганство, приобретение выпивки после закрытия пабов и тому подобное — разные мелочи, которые временами бывают очень даже кстати.

— Вот те на! — воскликнул Уимси. — Первый раз я слышу, что пригодился ДОРА[64]. Ладно! Хэлло, Велдон! Не знал, что вы здесь.

— Странные дела, — мистер Велдон неопределенно махнул рукой. — Сколько здесь всяких дрянных, глупых людишек разговаривало, а?! Вам не кажется, что все это дело проще простого, а вот мать все-таки по-прежнему твердит о большевиках. На меня это действует сильнее, чем этот дурацкий вердикт коронера. Все хочу ее успокоить. Ох, уж эти женщины! Вы можете им говорить, побагровев от натуги убеждать их, а они продолжают блеять все те же глупости. Но не надо принимать в расчет все, что они говорят, не так ли?

— Женщины не все одинаковы.

— Это они так утверждают. А по мне… Все они несут один и тот же вздор. Вот, возьмите мисс Вэйн. Милая девушка и все такое, прилично выглядит, когда возьмет на себя труд одеться…

— Что там еще по поводу мисс Вэйн? — угрожающе спросил Уимси. Затем подумал: «К черту быть влюбленным! Я теряю из-за этого свою контактность в общении».

Велдон только ухмыльнулся.

— Не обижайтесь, — проговорил он. — Я только хотел сказать — возьмите ее показания. Как от такой девушки можно ожидать, что она разбирается в крови и тому подобным… понимаете, о чем я говорю? Женщины всегда носятся с мыслью о крови, которая заливает все вокруг. Они часто читают романы «Купаясь в крови». Тоже чепуха. Убеждать их — пустое дело… Они видят то, о чем думают, что они должны и хотят видеть. Понимаете?

— Похоже, вы неплохо изучили женскую психологию, — серьезным тоном заметил Уимси.

— О, я знаю женщин очень даже хорошо, — самодовольно провозгласил Велдон.

— Вы хотите сказать, — продолжал Уимси, — что они мыслят стереотипно.

— Э?

— Ну, формулировками: «Нет ничего похожего на материнский инстинкт», «Собаки и дети всегда понимают чувствами», «Добрых людей больше, чем корон», «Страдание очищает нрав»… такого сорта пустая болтовня, несмотря на всю ее очевидность.

— Д-д-да… — протянул мистер Велдон неуверенно. — Именно это я и имел в виду. Вы понимаете, они считают, что если, по их мнению, вещи должны быть такими, значит, они такие и есть.

— Да, я усвоил, что именно это вы и подразумевали. — Уимси подумал, что если у человеческого существа и было когда-нибудь выражение лица, говорящее о том, что он просто повторяет формулировку, не имея ни малейшего представления о ее значении, то именно этим человеческим существом и являлся мистер Велдон; кроме того, он произносил эти магические слова с некоторого рода гордостью, словно ставил себе в заслугу их открытие.

— То, что вы подразумевали в действительности, — продолжал Уимси, — как я понимаю, это то, что мы не можем полагаться на показания мисс Вэйн, правильно? Вы говорите: «Она слышит пронзительный крик, находит человека с перерезанным горлом, а рядом с ним бритву. Это выглядит так, словно ОН в данный момент совершил самоубийство — следовательно, она считает доказанным, что ОН в данный момент совершил самоубийство, В таком случае кровь должна все еще струиться. Следовательно, она убеждает себя, что она все еще СТРУИЛАСЬ. Так?

— Именно так, — отозвался мистер Велдон.

— Поэтому жюри выносит вердикт о самоубийстве. Но мы с вами, которым все известно о женщинах, знаем, что свидетельские показания, касающиеся крови, возможно были ошибочными, и соответственно это вполне может оказаться убийством. Это ТАК?

— О нет — я не это имел в виду, — возразил мистер Велдон. — Я совершенно уверен, что это — самоубийство.

— Тогда чего же вы ворчите? Это кажется таким очевидным Если этот человек был убит около двух часов дня, мисс Вэйн не увидела бы убийцу. Она его и не видела. Следовательно, это было самоубийство. Доказательство того, что это было самоубийство, действительно зависит от свидетельских показаний мисс Вэйн, которая при разборе дела показывает, что этот человек умер около двух часов. Верно?

Несколько секунд Велдон боролся со своей удивительной логикой, однако ему либо не доставало предвосхищения встречного довода petito eleuchi — среднего термина (2-я часть силлогизма), либо ошибочного предиката заключения. Лицо Велдона прояснилось.

— Конечно! — воскликнул он. — Да, я понял! Очевидно, что это должно быть самоубийство, и показания мисс Вэйн доказывают, что так оно и было. В конце концов, вероятно, она права.

„Это силлогическое уродство было даже хуже, чем предыдущее, — подумал Уимси. Человек, рассуждающий подобным образом, не способен рассуждать вообще“. Уимси придумал для себя еще один силлогизм.

ЧЕЛОВЕК, СОВЕРШИВШИЙ ЭТО УБИЙСТВО — НЕ ДУРАК.

ВЕЛДОН — ДУРАК. СЛЕДОВАТЕЛЬНО, ВЕЛДОН НЕ СОВЕРШАЛ ЭТО УБИЙСТВО.

Казалось бы, что все так и было. Но о чем в таком случае беспокоился Велдон? Уимси только мог предположить, что Велдона волновало то, что он не имел прочного алиби на два часа. И действительно, это беспокоило его. Все удачливые убийцы имели алиби на время убийства.

И вдруг все темные места в мозгу Уимси озарились ярким светом, словно вспышкой. И, благословенный Боже! Если вывод правилен, то Велдон был кем угодно, только не дураком. Но тогда он был одним из самых проницательных утонченных преступников, которых когда-либо мог встретить детектив! Уимси внимательно рассматривал упрямый профиль Велдона. Было ли это возможно? Да, это было возможно, и этот план мог удаться совершенно успешно, если бы случайно не подвернулась Гарриэт Вэйн со своими показаниями.

Разработаем его план таким образом: посмотрим, как все выглядело. Допустим, Велдон убил Алексиса на Утюге в два часа дня. Где-то наготове у него была привязана кобылка, и после того, как в 1.30 он уходит из „Перьев“, он спускается с Хинкс-Лэйн и садится на лошадь. Ему приходится скакать на ней во весь опор. Предположим, что каким-то образом ему удалось проделать 4 мили за 25 минут. В 2 часа ему остается до Утюга полмили. Нет, не так… Растянем-ка немного время. Пусть от отъедет от Хинкс-Лэйн в 1.32 и скачет с постоянной скоростью в 9 миль в час. А потом что? За пять минут до пробуждения Гарриэт он Мог отправить кобылку домой галопом по песку. Потом он идет пешком. Доходит до скалы в два часа. Убивает Алексиса. Слышит, как идет Гарриэт. Прячется в расщелине скалы. Тем временем лошадка либо направляется домой, либо, возможно, добирается до тропинки, ведущей к коттеджам, и скачет по ней, или…

Стоит ли беспокоиться, каким образом лошадка добиралась к своему полю и ручью? Все казалось настолько нелепым… что могло быть правдой. Если бы там не было Гарриэт, то что произошло бы тогда. За несколько часов прилив скрыл бы труп. Здесь стоп! Если Велдон убийца, ему нельзя было, чтобы труп пропал. Ему было нужно, чтобы мать знала, что Алексиса нет в живых. Да, при таких обстоятельствах труп скорее всего объявился бы. Стоял резкий юго-западный ветер, море было неспокойно и благодаря 300 соверенам, зашитым в поясе, труп довольно долго скрывался под водой. Но даже несмотря на это, труп нашли. Что ж. Если бы Гарриэт не обнаружила труп тогда, когда обнаружила его, то ничего не показало бы, что смерть произошла раньше, скажем, к примеру, между 11 и 11.30, то есть в тот период, на который и приходилось алиби. Фактическое прибытие жертвы в тот ранний час на полустанок Дарли заставляет подумать, что все произошло намного раньше. Зачем заманивать жертву в уединенное место к 11.30, а потом два с половиной часа ждать, прежде чем расправиться с ней? Если только не для того, чтобы создать впечатление, что убийство произошло раньше по времени? И еще: также имелась эта неприветливая парочка — Поллок и его внук, с их неохотно представленными показаниями, что они видели Алексиса, „лежащим“ на Утюге в 1.45. Это должно означать, что убийство выглядело так, словно произошло утром — и вот почему имел место такой странный упор на это алиби и на поездку в Уилверкомб. „Всегда подозревай человека с железным алиби“ — разве это не первейшая аксиома в книге детективных правил? И оно было — это железное алиби, которое и в самом деле было железным; это означало, что его надо тщательнейшим образом проверить; это означало, что надо устроить любую проверку, правда ли это? Выглядит оно подозрительным потому, что не должно выглядеть подозрительно. Это алиби существовало единственно для того, чтобы отвлечь внимание от критического времени — двух часов дня. И если бы Гарриэт не подошла к покойному, до чего же успешно завершился бы этот план!!! Но Гарриэт, как назло, оказалась там, и все это сооружение рухнуло, подточенное ее показаниями. Конечно, это должно быть ударом. Не удивительно, что Велдон делал все возможное, чтобы дискредитировать эти показания, которые касались времени смерти. Он лучше, чем кто-либо другой, знал, что смерть в два часа не доказывает самоубийства, что бы там ни считало коронерское жюри. Он был далеко не дурак; он прикидывался дураком и делал это чертовски здорово.

Уимси смутно осознавал, что Велдон не попрощается ни под тем, ни под другим предлогом. Он охотно даст ему уйти. Ему необходимо обдумать это дело…

Немного поразмышляв в одиночестве в своей комнате, Уимси подошел к точке, откуда он мог начать работу дальше и уже с некоторой уверенностью. Первоначальный план Велдона был напрочь разбит показаниями Гарриэт. Что же будет делать Велдон дальше?

Он мог ничего не делать. Это могло оказаться самым безопасным изо всех путей. Он мог просто положиться на вердикт коронера и надеяться на то, что полиция, Уимси и Гарриэт тоже примут его. Но хватит ли ему такого стойкого мужества на это? Да, он мог ничего не делать, если бы не знал о шифрованном письме, в котором могло находиться подтверждение, что самоубийство было убийством. Если дело обстоит так, или если Велдон потеряет голову, то тогда ему придется прибегнуть ко второму пути. Но если он будет, то какой? Несомненно, это будет алиби на два часа дня, то есть подлинное время убийства.

Что же он говорил по этому поводу? Уимси заглянул в свои записи, которых у него значительно прибавилось за последнее время. Велдон смутно упоминал о возможном свидетеле — неизвестном, который проходил через Дарли и спросил у него время.

Конечно, Уимси уже подозревал этого свидетеля, человека, спрашивающего время — таков уж основной характер детективной литературы. Уимси рассмеялся. Теперь он почувствовал себя уверенным. Все было предусмотрено, и этот способ в случае необходимости устранял опасность свидетельских показаний Гарриэт. Сейчас не хватало алиби на то утро, а оно было нужно для того, чтобы вызвать на себя огонь противника. Алиби на два часа должно быть налицо. Только ведь в действительности не это время будет железным алиби. Это, вероятно, будет фальшивкой. И вполне надежной фальшивкой, однако — несомненной фальшивкой. И тогда к мистеру Генри Велдону начнет зловеще и угрожающе приближаться сумрак темницы.

„Если окажется, что это было совершено тогда, когда совершено, — значит убийца Генри Велдон“, — сказал милорд сам себе. — Если я прав, тогда свидетель на два часа дня объявится быстро.

А если он объявится, я узнаю, что прав».

И это было логичным после действий Велдона.

Глава 22

Свидетельствует манекенщица

Суббота, 27 июня

Воскресенье, 28 июня

В комнате покойного Поля Алексиса Гарриэт Вэйн чувствовала себя вполне удобно. Вежливое письмо от ее литературного агента, в котором спрашивалось, «будет ли осенью готова ее книга для публикации», возвратило ее к проблеме городских часов, но

Гарриэт обнаружила, что отдает этому вопросу слишком много внимания, которое приходится делить с удивительной неразберихой в деле Алексиса, по сравнению с этим делом, интрига в романе Гарриэт казалась ей слабой и слишком очевидной; особенно, когда ее обезьяноподобный Роберт Темплтон начинал проявлять склонность к скучным разговорам, как лорд Питер Уимси. Гарриэт заметила, что откладывает работу в сторону — чтобы как бы «прояснить» ее (хотя в действительности это делалось ради чашечки кофе). Писатели-романисты, наталкивающиеся на препятствия при детальной разработке интриги, быстрее справляются с проблемой «прояснения» влияния и действия подсознания. К несчастью, подсознание Гарриэт приготовило ей еще один кофе, чтобы за ним снова рассеять сомнения и довольно решительно отказаться заниматься вопросом, касающимся городских часов. При подобных обстоятельствах, по общему признанию, бесполезно требовать от своего подсознания каких-либо дальнейших шагов. Вместо того чтобы писать, Гарриэт поудобнее устраивалась в кресле и читала книгу, взятую с полки Поля Алексиса, и единственной ее мыслью было освободиться от подсознания, необходимого для ее работы. На сей раз ее сознание поглощало огромное количество всевозможных сведений о Русском Императорском Дворе и еще более удивительное количество романтических рассказов о любви и войнах в Руританских Государствах. Поля Алексиса, очевидно, привлекал вполне определенный сорт художественной литературы. Ему нравились повести о ловких сильных молодых людях изумительной красоты, которые превращались в безукоризненных джентльменов несмотря на самое отвратительное окружение и впоследствии оказывалось, что они были наследниками монархов, и наконец, в последней главе успешно руководили восстаниями преданных верноподданных, побеждая козни злобных министров, и потом появлялись на балконах, одетые в сине-серебристую форму, чтобы принять овации своего радостного, освобожденного народа. Иногда им помогали храбрые, прекрасные английские или американские наследницы, отдающие свои богатства в распоряжение партии верноподданных; иногда эти молодые люди пребывали в состоянии искреннего искушения презреть невест своей национальности, но в самый последний момент спасали их от неравных браков со зловещими премьер-министрами или еще более зловещими советниками; снова и снова им помогали молодые англичанки, ирландки или американки с точеными профилями и сверхизобилием энергии; и в каждом случае с героями происходило множество ужасающих побегов и приключений на суше, в море и в воздухе. Зловещие президенты ни о чем не думали, кроме добывания денег любыми грязными каналами, чтобы обеспечивать себе политическую карьеру. Они пользовались для своих омерзительных целей любыми интригами; а Величайшие Европейские

Державы или Лига Наций даже ничего не говорили по этому поводу. Взлет и падения правительства, казалось, происходят по частной договоренности, спокойно обсуждаемой в глуши какой-нибудь маленькой Балканской страны, неопределенно расположенной и не признающей никаких связей за пределами своего внутреннего круга. Такая литература как нельзя лучше подходила для высвобождения подсознания; однако оно упорно отказывалось работать. Гарриэт собралась с духом и обратилась к кроссвордам при помощи Чамберского Словаря[65] — этой Библии для фанатиков кроссвордов. Его она нашла втиснутым между какой-то русской книжкой в бумажной обложке и «Претендентством на трон».

Лорд Питер Уимси тоже нашел, что читать, и это чтение приятно занимало и его сознание и его подсознание. Это было письмо, пришедшее из Леамхорста в Хантингтоншире и в нем говорилось следующее:

МИЛОРД,

в соответствии с инструкциями Вашей Светлости я поселился здесь на несколько дней, ожидая починки моего магнето. Я завел дружбу с человеком по фамилии Хогбен, который владеет жатками и сноповязками, а также хорошо познакомился с местными наиболее уважаемыми фермерами и их соседями.

Со слов Хогбена я понял, что дела мистера Генри Велдона находятся в довольно плачевном состоянии и что его ферма («Четыре дороги») заложена и перезаложена. В течение года или двух, что общеизвестно, он значительно увеличивал займы местного масштаба, на основании того, что ожидает крупное наследство из состояния своей матери, однако, принимая во внимание то обстоятельство, что миссис Велдон за последнее время не посещала его и что их отношения, по слухам, стали натянутыми, появилась некоторая тревога, касающаяся этой гарантии.

В настоящее время управление фермой находится в руках некоего Уолтера Моррисона, опытного хлебороба, человека, добившегося некоторых достижений, больших, чем у обыкновенного работника, ибо он имеет значительный опыт в своей специальности. Считается странным, что мистер Велдон оставил ферму в такое напряженное время. Принимая во внимание телеграмму Вашей Светлости, которая пришла вечером в прошлую среду, где вы сообщили об отождествлении мистера Генри Велдона с мистером Хэвилендом Мартином, мне не нужно рассказывать Вашей Светлости о том, что мистер Велдон уехал из дома в воскресенье, 14-го, возвратившись в воскресенье 21-го, только для того, чтобы снова уехать рано утром на следующий день. За последнее время здесь были трудности и отсрочки с выплатой жалованья работникам и частично остались некоторые долги по этой же причине. Поэтому у Моррисона проблемы с уборкой сена.

Также я слышал, что у мистера Велдона возникли кое-какие сложности с закладными на содержание построек, плотин, оград и т. п. Поэтому я проделал путешествие к «Четырем Дорогам», чтобы внимательно рассмотреть это хозяйство собственными глазами. Я нашел ферму в таком виде, как и говорилось выше. Большинство стен амбаров сильно обветшали, а в полевых оградах зияют проломы. Вообще наблюдается недостаток внимания к соответствующему ограждению этого фермерского хозяйства. Неудовлетворительна и дренажная система (что, как знает Ваша Светлость, является делом первостепенной важности). В особенности большое поле (известное как шестнадцатиакровое) было оставлено, как мне сообщили, в полузатопленном состоянии на всю зиму. Мероприятие по осушению этой части пашни начали прошлым летом, однако дело дальше не продвинулось, если не считать закупки необходимого количества голландской черепицы для оснастки дренажной системы. Из-за финансовых затруднений работы не ведутся. В результате этот кусок земли (который, кстати, граничит со 100-футовыми болотами) в настоящее время совершенно бесполезен и заболочен.

Похоже, лично к мистеру Велдону относятся с симпатией, правда, несколько осуждают его слишком вольные манеры при общении с дамами. Он неплохой спортсмен, и его часто видят в Ньюмаркете. Также поговаривают, что он содержит одну леди в весьма симпатичном домике в Кембридже. Считается, что мистер Велдон хороший знаток животных, но отчасти игнорирует или просто небрежно относится к сельскому хозяйству. За его домом следят пожилой мужчина и его жена, которые также исполняют функции сельскохозяйственных рабочих: соответственно рабочий на ферме и молочница. Они кажутся порядочными людьми, а из беседы, которую я имел с женщиной, когда попросил ее оказать мне любезность в виде стакана молока, я понял, что они люди честные и им нечего скрывать. Она сообщила, что мистер Велдон живет тихо, когда он дома и весьма сдержанно. Он редко принимает гостей, не считая местных фермеров. За шесть лет, которые эти люди живут у него, его мать приезжала к нему трижды (в течение первых двух лет из этого периода). Также, дважды к нему приезжал гость из Лондона — маленький джентльмен с бородой, и говорил, что он — инвалид. Этот джентльмен последний раз останавливался у него в конце февраля этого года. Эта женщина из Кембриджа (миссис Стерн) была чрезвычайно осторожна с информацией о субъекте, предоставляющим ей финансовую поддержку, но мне удалось выяснить, у Хогбена, что она и ее муж были частным образом допрошены в связи с новой ситуацией.

Это все, что я выяснил за короткое время моего пребывания. Должен упомянуть, что отправился на поезде в Кембридж, взял там напрокат автомобиль, чтобы подкрепить созданный мною образ и прибыть сюда примерно в полдень в четверг). Если Ваша Светлость пожелает, я могу остаться и продолжить расследование дальше. Надеюсь, Ваша Светлость извинит меня за напоминание о том, что желательно бы снять с манжет запонки, прежде чем отправлять рубашки в прачечную. Я чрезвычайно взволнован, что не смогу находиться рядом с Вашей Светлостью, чтобы должным образом проследить за этим в понедельник, и буду глубоко переживать, если случится какое-нибудь повторение неприятного инцидента, произошедшего по причине моего предыдущего отсутствия. Я не смог сообщить Вашей Светлости перед своим отъездом, что пиджачный костюм в мелкую полоску ни в коем случае не должен одеваться снова, пока не будет зашит разрыв на правом кармане пиджака. Не могу объяснить, отчего этот разрыв произошел, а только выскажу предположение, что Ваша Светлость неосмотрительно использовали этот карман для ношения в нем какого-то опасного и чрезвычайно острого предмета.

Надеюсь, что Ваша Светлость получает удовольствие от благоприятных климатических условий, и что расследование продвигается вперед согласно всеобщим ожиданиям. Мой почтительный поклон мисс Вэйн и, поверьте, милорд,

всегда Ваш покорный слуга

Мервин Бантер.

Это послание пришло к Уимси в субботу после полудня, и тем же вечером он принял инспектора Умпелти, которому представил это письмо на рассмотрение. Инспектор кивнул.

— Мы получили много подробной информации, — заметил он. — Здесь в письме вашего слуги имеется еще одна небольшая деталь — кстати, за каким чертом писать про эти проклятые черепицы? — но мне кажется, мы можем допустить, что наш приятель Велдон находится в небольшом финансовом тупике. Тем не менее, не буду ходить вокруг да около. Дело в том, что мы обнаружили оригинал этого фото.

— Неужели? Вы отыскали прекрасную Феодору?

— Да, — ответил инспектор со скромным триумфом и одновременно с некоторым замешательством. Мы нашли прекрасную Феодору, только она утверждает, что это — не она.

Уимси поднял брови, или чтобы быть поточнее — одну бровь, где не было монокля.

— Если она — это не она, то тогда кто же она на самом деле?

— Она утверждает, что ее зовут Ольга Кон. Вот здесь у меня письмо от нее. — Инспектор порылся в нагрудном кармане. — Должен заметить очень любезное письмо и написанное очень красивым почерком.

Уимси взял голубой листок бумаги и многозначительно посмотрел на него.

— Да, почерк действительно изящен. Да и бумага… Такая бумага поставляется магазином товаров высшего качества для аристократии и джентри[67]. Владелец магазина мистер Сэлфридж. Красивый почерк, как вы говорите, и очень робкий. Элегантный конверт подстать бумаге; отправлено письмо в районе Пикадилли последней почтой вечером в пятницу и адресовано коронеру Уилверкомба. Ладно. Давайте-ка поглядим, что эта леди может нам сказать о себе.

159 Регент-Сквайр. Блумбсбери.

Уважаемый сэр.

Я прочитала отчет о следствии по делу Поля Алексиса в вечерней газете и была сильно поражена, увидев мою фотографию. Заверяю вас, что не имею никакого отношения к этому делу, и даже не могу представить себе, как эта фотография оказалась на мертвом теле, и то, что она подписана не моим именем. Я никогда не встречалась ни с кем по имени Алексис, и почерк на фотографии не мой. По профессии я манекенщица, так что имеется довольно много моих фотографий, поэтому я предполагаю, что кто-то мог просто завладеть ею. Боюсь, что мне ничего не известно об этом бедняге мистере Алексисе, так что я не смогу во многом помочь вам. Но по-моему, я должна была написать вам и сообщить, что фотография, напечатанная в газете, моя.

Я вообще не могу понять, как она может быть связана с этим делом, но, разумеется, буду рада рассказать вам, что знаю. Эта фотография была сделана примерно год назад мсье Фрицем е Вардоур-стрит. Вкладываю еще одну копию, чтобы вы могли понять, что она та же самая. Этой фотографией я пользовалась, когда обращалась за приемом на работу в качестве манекенщицы и посылала ее очень многим менеджерам крупных фирм, а также нескольким театральным агентам. В настоящее время я принята на работу в качестве манекенщицы к мсье Доре в фирму Доре энд Си на Гановер-сквайр. Я работаю у них уже шесть месяцев и они дадут вам рекомендации касательно моей личности. Мне бы хотелось выяснить, как эта фотография попала в руки к мистеру Алексису, так как джентльмен, нанявший меня, очень встревожен по этому поводу. Извините за беспокойство, но мне кажется, я поступаю правильно, ставя вас в известность обо всем этом, хотя боюсь, что не смогу многим помочь вам.

С уважением.

Ольга Кон.

— И что вы поняли из всего этого, милорд?

— Бог его знает! Конечно, может случиться и так, что эта молодая женщина лжет, но почему-то мне так не кажется. Наверное, эти слова о джентльмене, который очень беспокоится, правдивы. Ольга Кон — которая, скорее всего, еврейка — совсем не из высшего общества, как сказала бы моя матушка, и, очевидно, не получила образования в Оксфорде или Кембридже, но несмотря на то, что в ее письме очень много повторов, она — деловой человек и сообщила нам очень много полезных фактов. К тому же, если бы эта фотография не имела с ней сходства — это ведь очень легко проверить. Что вы скажете по поводу того, чтобы съездить в Город и побеседовать с этой леди? Я предоставлю транспорт, и завтра в воскресенье мы, вероятно, не спеша разыщем ее. Отправимся как двое холостяков, чтобы разыскать эту Ольгу-Феодору и пригласить ее на чай?

Инспектор согласился, что это неплохая мысль.

— Мы спросим ее, не знакома ли она с мистером Алексисом, с этим дамским угодником. Кстати, у вас есть ее фотография? — спросил Уимси.

У инспектора имелся превосходный снимок, сделанный на следствии фотокорреспондентом. Мисс Ольге Кон послали телеграмму, в которой ее предупредили о предстоящем визите, и, условившись должным образом с полицейским управлением, инспектор поместил свое объемистое тело в «Даймлер» Уимси, и с опасной для жизни скоростью был перенесен в Лондон. Они Приехали ночью, урвали несколько часов на сон в квартире милорда и утром отправились на Регент-сквайр.

Заселенный главным образом дамами сомнительных занятий и неопрятными детьми, Регент-сквайр представляет собой все Что угодно, только не первоклассный район, однако квартирная плата там сравнительно невысока для такого центрального места города. Взобравшись наверх по довольно темной и грязной лестнице, Уимси и его компаньон были приятно удивлены, обнаружив перед собой свежевыкрашенную зеленую дверь с именем «мисс Кон», аккуратно написанным на белой карточке, прикрепленной к доске канцелярскими кнопками. Медный дверной молоток, очень характерный для Линкольн-Инн, был чрезвычайно блестящим. На его призыв дверь сразу отворила красивая молодая женщина, оригинал с фотографии, приветствующая их с улыбкой.

— Инспектор Умпелти?

— Да, мисс. А, вы, как я понимаю, мисс Кон? Это — лорд Питер Уимси, который был так любезен отвезти меня в Лондон.

— Очень приятно познакомиться с вами, — проговорила мисс Кон. — Входите! — Она проводила их в очень мило обставленную комнату с оранжевыми занавесками на окнах и вазами с розами, стоящими тут и там на низких столиках. Вокруг царила атмосфера полуартистической утонченности. Перед пустым камином стоял молодой темноволосый человек еврейской наружности, который с хмурым видом принял это официальное представление.

— Мистер Симонс — мой жених, — объяснила мисс Кон. — Садитесь и, пожалуйста, курите. Могу я предложить вам чего-нибудь прохладительного?

Отказавшись от прохладительного и искренне желая, чтобы не было помехи со стороны мистера Симонса, инспектор тотчас же приступил к вопросам о фотографии, однако вскоре и ему и Уимси стало ясно, что в своем письме мисс Кон рассказала нечто иное, как совершенную правду. Искренность отражалась в каждой черте ее лица, когда она несколько раз заверила их, что никогда не знала Поля Алексиса и никогда не давала ему своей фотографии, подписанной именем Феодора или еще каким-нибудь другим.

— Я абсолютно уверена, что ни разу в жизни не видела его.

Уимси предположил, что он мог встретить ее на показе мод и стремился познакомиться, что немудрено.

— Конечно, он мог меня видеть, меня же видят так много людей, — сказала мисс Кон с простодушным самомнением и голосе. — Естественно, некоторые из них очень хотят познакомиться со мной. Девушка в моем положении должна уметь позаботиться о себе. Но думаю, я бы вспомнила это лицо, если бы когда-нибудь увидела его. Ведь молодой человек с такой бородой довольно приметен, не так ли?

Она передала фотографию мистеру Симонсу, который презрительно взглянул на нее своими темными глазами. Затем выражение его лица изменилось.

— А знаешь, Ольга, — произнес он, — мне кажется, ты где-то встречала этого человека.

— Неужели, Льюис?!

— Да! Не знаю, где, но это лицо мне кажется хорошо знакомым.

— Ты никогда не видел его со мной, — быстро возразила девушка.

— Нет. Не знаю, но сейчас я прихожу к мысли, что вообще никогда не видел его. То лицо, о котором я говорю, старше… думаю… может быть, я видел картину, а не живого человека. Не знаю.

— Эта фотография была напечатана в газетах, — подсказал Уимси.

— Понимаю, но это другое… Я заметил какое-то сходство с… в первый раз, когда я увидел эту фотографию. Не знаю, что. Что-то такое в глазах, наверное…

Он замолчал в задумчивости, и инспектор пристально посмотрел на него, словно ожидая, что мистер Симонс тотчас же на месте снесет золотое яйцо, однако ничего такого не произошло.

— Нет, решительно не могу вспомнить, где… — наконец произнес Симонс и протянул фотографию обратно.

— Ну, она ничего мне не говорит, — сказала Ольга Кон. — Надеюсь, вы верите мне.

— Я верю вам, — вдруг вмешался Уимси, — и осмелюсь высказать предположение. Этот парень Алексис был этакой романтической занудой. Не думаете ли вы, что он мог где-то увидеть вашу фотографию и влюбиться в нее. Это означает, что он позволил себе увлечься некой воображаемой персоной — как говорится, идеальный предмет страсти. Им овладела своего рода фантазия и все такое прочее; и, чтобы поддерживать свои иллюзии, он назвал ее причудливым именем Феодора. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду? Так что вы скажете на это?

— Возможно, — ответила Ольга, — но по-моему, так глупо…

— Мне это тоже кажется совершенно дурацкой затеей, — презрительно произнес Умпелти. — Кроме того, мы хотим узнать, где он достал эту фотографию?

— На самом деле это совсем нетрудно, — сказала Ольга. — Он работал танцовщиком в крупном отеле. Он легко мог встретиться со многими Театральными менеджерами, и один из них мог дать ему эту фотографию. Они достают их у агентов, вы знаете…

Инспектор Умпелти попросил рассказать подробности об этих агентах и получил имена троих из них, у которых имелись конторы рядом с Шафтерборо-авеню.

— Но не думаю, что они многое смогут вспомнить, — заметила Ольга. — Они видятся с таким количеством людей. Однако можете попытаться. Я была бы очень рада помочь распутать это дело. Но ведь вы верите мне, да?

— Мы верим вам, мисс Кон, — торжественно произнес Уимси. — Мы верим вам так же благоговейно, как во второй закон термодинамики.

— А как вы его понимаете? — презрительным тоном осведомился мистер Симонс.

— Второй закон термодинамики, — с пользой для дела объяснял Уимси, — который держит мир на его стезе и вне времени, Которое побежало бы в обратном направлении, подобно неправильно запущенной кинопленке.

— Неужели?! — воскликнула мисс Кон с видимым удовольствием.

— Престолы могут рушиться, — продолжал Уимси, — мистер Томас может отказаться от своего выходного костюма, а мистер Сноусон — объявить свободную торговлю, но второй закон термодинамики будет вечен, пока существует память на этом обезумевшем земном шаре, о котором долго размышлял Гамлет, и который я, обладая более широким умственным кругозором, отношу к планете, где мы имеем счастье обитать. Инспектор Умпелти, похоже, потрясен, но уверяю вас, что не знаю более впечатляющего способа подтвердить абсолютную веру в вашу абсолютную честность. — Он усмехнулся. — Ваши показания, мисс Кон, мне нравятся потому, что они добавляют последний штрих к полной и непроницаемой неясности нашей проблемы, которую мы с инспектором Умпелти пытаемся разрешить. Это сводится к законченной квинтэссенции непостижимого абсурда. Поэтому, согласно второму закону термодинамики, который гласит, что мы ежечасно и ежеминутно двигаемся к состоянию все более и более беспорядочному, мы получаем абсолютное убеждение в том, что мы удачно и уверенно двигаемся в правильном направлении. Вы можете не верить мне, — прибавил Уимси, пускаясь в полет фантазии, — однако сейчас я подошел к точке, где самый незначительный проблеск здравого смысла, имеющий значение в этом нелепом деле, не просто приводит меня в замешательство, но и разит в самое сердце. Я встречался с неприятными, запутанными, противоречивыми делами, однако прежде мне никогда не попадалось дело, основанное на полнейшем абсурде. Это — новый отсчет, и будучи настолько пресыщенным, каковым являюсь, сознаюсь, что заинтригован до мозга костей.

— Ладно, — произнес инспектор Умпелти, поднимаясь. — Безусловно, мы очень многим обязаны вам, мисс Кон, за ваши сведения, хотя в данный момент, по-видимому, они не продвинули нас дальше. Если до вас дойдет какая-нибудь информация, связанная с этим Алексисом, или вы, сэр, случайно вспомните, где вы его могли видеть, прежде, мы будем чрезвычайно признательны вам, если вы дадите нам знать. И не надо принимать в расчет того, что только что говорил милорд, поскольку этот джентльмен время от времени сочиняет стихи и иногда разговаривает чуточку забавно.

Сказав то, что он думал и возвратив этим доверие мисс Кон, инспектор повел своего компаньона к двери, однако, когда Умпелти искал в маленькой прихожей шляпу, девушка неожиданно обратилась к Уимси:

— Этот полицейский не верит ни единому моему слову, — взволнованно прошептала она — А вы, вы?

— Я верю, — ответил Уимси. — Но видите ли, я умею поверить в то, чего не понимаю. Все дело в тренировке.

Глава 23

Свидетельствует театральный агент

Понедельник, 29 июня

Уимси с инспектором провели воскресенье в Городе, а в понедельник отправились на Шафтсбери-авеню. С первыми двумя именами из их списка они потерпели неудачу; либо агент не получал фотографии от Ольги Кон, либо ничего не мог вспомнить о данных обстоятельствах. Третий агент, мистер Исаак Дж. Сэлливан имел контору намного меньше и грязнее, чем первые двое. В приемной томилась обычная для такого места толпа, терпеливо ожидая вызова. Инспектор назвал свое имя секретарю с печальными глазами, который выглядел так, словно он всю свою жизнь говорил людям «НЕТ» и чрезвычайно страдал из-за этого. Никакого результата не было. Уимси с философским видом уселся на самом краю скамьи, уже занятой еще восемью посетителями, и начал разгадывать кроссворд в утренней газете. Инспектор все время суетился. Ему надоело ждать. Секретарь, внезапно появившийся из двери кабинета, был тут же осажден стремительным натиском просителей. Он оттолкнул их решительно, но не грубо и вернулся за свой письменный стол.

— Послушайте, молодой человек, — проговорил инспектор. — Мне необходимо срочно увидеться с мистером Сэлливаном. Это дело касается полиции.

— Мистер Сэлливан занят, — невозмутимо отвечал секретарь.

— Вы должны сделать так, чтобы он освободился, — упорствовал инспектор.

— Немного погодя, — сказал секретарь, записывая что-то в блокнот.

— У меня совсем нет времени, — произнес инспектор и шагнул к двери кабинета.

— Мистера Сэлливана там нет, — крикнул секретарь, с удивительным проворством преграждая ему путь.

— О нет, он там, — возразил инспектор. — Ну, давайте-ка не мешайте мне при исполнении служебного долга. — Умпелти оттолкнул секретаря в сторону одной рукой, резко распахнул дверь и вошел внутрь. К своему вящему недоумению он обнаружил за дверью молодую леди в минимуме одежды, которая демонстрировала свои прелести двум плотным джентльменам с длинными сигарами в зубах.

— Эй, закройте-ка дверь, черт вас возьми! — пробормотал один из джентльменов, даже не глядя в сторону Умпелти. — Так вы их всех сюда запустите! Ох уж этот чертов просмотр!

— Кто из вас мистер Сэлливан? — требовательно спросил инспектор, свирепо глядя на вторую дверь, расположенную в другом конце кабинета.

— Сэлливана здесь нет. Вы закроете дверь, а?

Расстроенный инспектор удалился, сопровождаемый громкими рукоплесканиями посетителей приемной.

— Послушайте, старина, — проговорил Уимси, — вам не кажется, что вы здорово опростоволосились.

Инспектор фыркнул.

Наступила пауза. Вскоре дверь кабинета раскрылась снова, и оттуда появилась молодая леди, одетая и, по-видимому, в здравом уме, судя по тому, как она улыбалась окружающим и глядела на своего знакомого, сидящего рядом с Уимси.

— Все о'кей, дорогой. «Девушка-аэроплан», первый ряд, песни и танцы. Начинаю со следующей недели.

Знакомый высказал соответствующие поздравления; двое мужчин с сигарами и в шляпах вышли, и все присутствующие ринулись по направлению к двери кабинета.

— Ну леди! — запротестовал секретарь. — А вот этого совершенно не нужно. Мистер Сэлливан занят.

— Послушайте… — начал инспектор.

В этот момент дверь приоткрылась на дюйм, и раздраженный нетерпеливый голос заорал:

— Хоррокс!

— Я передам ему, — поспешно проговорил секретарь, обращаясь к Умпелти, и протиснулся сквозь щель, образованную дверью, пресекая усилия какой-то золотоволосой сильфы взять стремительным натиском эту преграду.

Спустя некоторое время дверь опять отворилась, и послышался резкий голос, говорящий:

— А меня не волнует, будь он хоть Господь Бог! Он должен подождать! Пришлите эту девушку… и… о, Хоррокс!

Секретарь с обреченным видом повернул назад. Сильфида и сейчас находилась под его неусыпным взором. На пороге возникла перебранка. Затем внезапно дверь раскрылась полностью и извергла всех скопом: сильфиду, секретаря и необыкновенно толстого мужчину с благожелательным выражением лица, совершенно не соответствующему его грубому голосу.

— О, привет, моя девочка! И не пытайся. Сегодня для тебя здесь ничего нет. Мы только потратим время. Будь же умницей, девочка! Когда что-нибудь появится, я дам тебе знать. Хэлло, Филлис, опять пришла? Вот и правильно. Ты можешь понадобиться на следующей неделе. Нет, мамочка, седоволосые мамы сегодня не нужны. Ай, о!

Его взгляд упал на Уимси, который завяз в своем кроссворде и рассеянно оглядывался вокруг в поисках вдохновения.

— Послушайте, Хоррокс! Какого черта вы мне ничего не сказали? За что, вы думаете, я вам плачу?! Зря тратите мое время! Вот вы, как ваше имя? Вы ни разу не были здесь, не так ли? Мне нужен ваш типаж. Эй! Розенкранц!

В дверном проеме появился еще один джентльмен чуть потоньше, но тоже расположенный к полноте.

— Должен вам сказать, у нас будет кое-что, что вас устроит! — взволнованно проревел первый джентльмен.

— Зачем? — апатично спросил мистер Розенкранц.

— Зачем?! — голос первого джентльмена задрожал от негодования, — И вы спрашиваете зачем?! Да для «Перевоплощенного Червяка», разумеется! Вы когда-нибудь видели такой идеальный типаж?! Мы раздобыли как раз то, что нам нужно! Окончательно ошеломим их, мой мальчик, а?! Да один лишь он доведет вам пьесу до конца!

— Это все прекрасно, Сэлливан, — отвечал мистер Розенкранц, — Но умеет ли он играть?

— Играть?! — взорвался мистер Сэлливан. — Ему и не надо будет играть. Ему придется всего лишь прохаживаться по сцене. Ну не идеальный Червяк, а? Вот вы, как бишь вас там, скажите что-нибудь громко и отчетливо.

— Ну в самом деле, я не знаю… — Уимси покрепче ввинтил монокль себе в глаз. — Право, старина, вы заставляете меня чувствовать себя болваном.

— Вот, то что нам нужно! — победоносно воскликнул мистер Сэлливан. — Это не голос, а просто «сливки»! Несите ему одежду, ну! Я не стал бы рекламировать вам парня без необходимых качеств, Розенкранц, и вам известно это.

— Совершенно справедливо, — нехотя согласился мистер Розенкранц. — Пройдитесь немного, можете? — обратился он к Уимси.

Уимси был вынужден изысканно просеменить по направлению к кабинету. Мистер Сэлливан проплыл вслед за ним. Мистер Розенкранц тоже. Хоррокс, пораженный, словно от ужаса, крепко схватил мистера Сэлливана за рукав.

— Послушайте, — произнес он хриплым шепотом. — Осторожно! Мне кажется, это непоправимая ошибка!

— Что вы там бормочете?! Какая еще ошибка? — резко возразил его работодатель свирепым шепотом. — Я не знаю, кто он, но это именно то, что нам нужно. Так что не вмешивайтесь!

— Вы когда-нибудь исполняли главную роль в пьесе? — спросил Розенкранц у Уимси.

Лорд Питер остановился в дверях кабинета, дерзким взглядом обозревая аудиторию.

— Я исполнял главные роли, — заявил он, — перед всеми коронованными особами Европы. Прочь маску! Червяк превратился в… Я — лорд Питер Уимси — собака-ищейка с Пикадилли, вынюхивающая следы преступления.

Он втащил обоих толстых джентльменов в кабинет и захлопнул двери.

— М-да, неплохое окончание для пьесы, — заметил кто-то.

— Здорово! — выдохнул инспектор. — Здорово, будь я проклят!

Он направился к двери, и на этот раз Хоррокс не оказал ему сопротивления.

— Хорошо, хорошо, хорошо, — запричитал мистер Сэлливан. — Хорошо. ХОРОШО, — он перевернул визитную карточку Уимси и внимательно рассмотрел ее. — Ох, дорогой, дорогой… какая жалость! Какая потеря, э, Розенкранц? С вашей внешностью вы должны разбогатеть, — сказал он Уимси.

— Так или иначе, мне тут делать нечего, — проговорил мистер Розенкранц. — Так что лучше я пойду. Этот Червяк — конечно хороший Червяк, но, Сэлливан, как говорит Шекспир, его нет на базаре. Если, конечно, Лорду Питеру не взбредет в голову такая штука… А это было бы недурно. Лорд Питер УИМСИ в заглавной роли? Сейчас аристократия стала не очень-то высокого полета, однако лорд Питер хорошо известен. Он что-то делает. В наше время всем нужен кто-то, кто хоть чем-то занимается. Лорд же — это ничто, но лорд, который перелетает Атлантику, держит шляпный магазин или распугивает убийства — это уже нечто. Этим могут увлечься, как вы считаете?

Мистер Сэлливан с надеждой посмотрел на Уимси.

— Прошу прощения, — сказал милорд. — Не могу. Рад бы, но не могу.

— Да, скверные времена, — продолжал Розенкранц, которым, по-видимому, постепенно овладевал все больший энтузиазм по мере того, как желанный предмет ускользал из его захвата, — но я делаю вам весьма неплохое предложение. Что вы скажете насчет двух сотен в неделю, э?

Уимси отрицательно покачал головой.

— А насчет трех? — предложил мистер Розенкранц.

— Извините, старина. Я не продаюсь.

— Тогда пять сотен.

— Извините МЕНЯ, — вмешался Умпелти.

— Ничего не поделаешь, — грустно проговорил мистер Сэлливан. — Очень печально, но, вижу, дело безнадежное. Полагаю, вы богаты, верно? Какая жалость… Но знаете, этого же может не хватить. Огромные налоги, налоги на наследство. Лучше по-моему, взять все что можно, если вы можете. Или нет?

— Окончательно нет, — отвечал Уимси.

Мистер Розенкранц тяжело вздохнул.

— Ну ладно, я все же лучше пойду. Увидимся завтра, Сэлли. У вас есть еще что-нибудь для меня?

Он удалился, но не через приемную, а через маленькую скрытую дверцу в дальней части кабинета. Мистер Сэлливан повернулся к своим гостям.

— Так что вы от меня хотите? Скажите, что вам нужно и поживее. Я занят.

Инспектор предъявил фотографию Ольги.

— А, это Кон. А что с ней такое? Ничего плохого, надеюсь? Она — очень хорошая девушка. Очень много работает. У нас против нее ничего нет.

Инспектор объяснил, что им необходимо узнать, не давал ли недавно кому-нибудь мистер Сэлливан какие-нибудь фотографии Ольги.

— Что ж, дайте подумать. Ее довольно долго здесь не было. Кажется, она работала манекенщицей. Это даже лучше для нее. Хорошая девушка и миленькая, но не умела играть в спектаклях, бедное дитя. Хотя, минуточку! Где Хоррокс?!

Он ринулся к двери, осторожно приоткрыл ее и проревел через образовавшуюся щель: «Хоррокс!» Секретарь тотчас же протиснулся в нее боком.

— Хоррокс! Вам знакома эта фотография малышки Кон? Мы рассылали ее недавно?

— Ну да. Разве вы не помните? Тому парню, который сказал, что ему нужны русские провинциальные типажи.

— Верно, верно… Я знал, что кто-то был… Расскажите этим джентльменам о нем. Он ведь был нам совершенно незнаком, не так ли?

— Нет, сэр. Он сказал, что открывает свое собственное заведение. Его имя… подождите минуточку… — Хоррокс снял с полки толстую тетрадь, послюнил палец и начал перелистывать страницы. — Вот, пожалуйста. Морис Вавасер.

— Этакое изысканное имя, — проворчал мистер Сэлливан. — Естественно, псевдоним. Вероятно, его зовут Поттс или Спайк. Нельзя управлять заведением с фамилией Поттс или Спайк. Это не так шикарно. Я вспомнил этого парня. Небольшого росточка, с бородой. Сказал, что подбирает актеров для романтической пьесы и нуждается в русском типе. Мы предоставили ему одну девушку, Ливински, и малышку Петровну, и еще одну-двух других. Вспоминаю, что ему очень по душе пришлась эта фотография. Я сказал, что у Петровны больше опыта, но он ответил, что возражает против нее. Честно говоря, мне не понравился этот малый.

— Не понравился?

— Да. Я не люблю, когда мне заявляют, что им нужны симпатичные девушки, не имеющие опыта. Старый дядюшка Сэлливан, наверное, крепкий орешек, но он не выносит ничего такого рода. И я сказал ему, что девушка уже имеет работу, однако он ответил, что все равно возьмет ее на пробу. Но она никогда не приходила ко мне по этому поводу, по-моему, она отказала ему. Если бы она пришла, я бы вывел ее из заблуждения. Я не особый любитель подобных заказов, и если вы спросите любую из девушек, то они подтвердят вам это. А что все-таки случилось? Вавасер доставил малышке неприятности?

— Не совсем, — успокоил его Уимси. — Она по-прежнему работает манекенщицей. Однако Вавасер… инспектор, покажите мистеру Сэлливану ту, другую фотографию. Это он?

Мистер Сэлливан и Хоррокс одновременно склонили головы над фотографией Поля Алексиса и одновременно покачали ими.

— Нет, — произнес Хоррокс, — это не тот человек.

— Никакого сходства, — добавил мистер Сэлливан.

— Вы уверены?

— Никакого сходства, — повторил мистер Сэлливан уверенно. — Сколько лет этому парню? Ну, Вавасеру лет сорок, ни больше ни меньше. Ввалившиеся щеки и голос как сироп Матушки Шлегель. Очень похож на еврея…

— Или на Ричарда III, — подсказал Хоррокс.

— Если гладко толковать эту роль, — проговорил мистер Сэлливан. — Хотя вы не сможете узнать его в пятом акте. А в третьем акте в сцене с горожанами все в порядке. Вы знаете. Наверху появляется Ричард между двумя епископами. По правде сказать, — прибавил он, — эту роль чрезвычайно трудно сыграть. Вы, конечно, можете не согласиться со мной, однако время от времени я растолковываю ее для себя и обдумываю, и хочу сказать, что не думаю, что Шекспир очень внимательно работал над этой частью пьесы. Слишком слабо в начале и слишком вязко в конце. Это неестественно. Хотя эта пьеса всегда проходит на ура. В ней очень много живости, и вот почему она все время как бы движется вперед. Однако автор изобразил Ричарда двуличным, вот почему я и выражаю свое недовольство. Один из них — подлый субъект типа заговорщика, а второй — смелый, энергичный парень, который отрубает людям головы и подчас выходит из себя. По-моему, это не соответствует одно другому, э?

Инспектор Умпелти почесал ногу.

— Мне всегда казалось, — проговорил Уимси, — что Шекспир подразумевал под Ричардом одного из тех людей, которые умышленно играют роль, так сказать… драматизируют положение. Я не считаю, что его ярость была в действительности чем-то более сильным, чем его ухаживания. Это очень ясно показано в третьем акте в сцене с клубникой.

— Возможно. Но сцена с Бекингемом и часами в пятом акте? Возможно, вы правы. Я не предполагал, что в моем деле нужно понимать Шекспира. Мое ведомство — это ансамбль из женских ножек, не правда ли? Но так или иначе, я всю свою жизнь связан со сценой, а ведь это не только ножки и постельные сцены. Гм… Это вызывает у вас смех? Такое бывает, когда меня слушают. Но вот, что я вам скажу. Этот бизнес временами вызывает у меня тошноту. Половине всех этих менеджеров абсолютно не нужны актеры и актрисы — им нужны только модели. Когда мой старик отец управлял репертуарной компанией — знаете, какие актеры были ему нужны: парни, которые сегодня вечером смогли бы сыграть Яго, а на следующий день стать Брутом, уметь исполнять небольшие фарсы или светские комедии в антрактах. А теперь! Если парень начинает завоевывать себе успех заиканием и очками, то ему приходится играть заикание и выходить на сцену в очках вплоть до своего девяностолетия. Бедный старина Розенкранц! С него хватило бы и того, что вы согласились бы сыграть для него Червяка! А что касается того, чтобы опытного актера и дать ему возможность проявить свои силы в настоящей роли — пфу! Полный нуль! Я достал ему одного парня, который мог бы это сделать… приятный парень, способный на вид, как и вы. Но тот незамедлительно обеспечил себе успех в роли старого убеленного сединой викария и теперь на него никто и не смотрит, кроме убеленных сединою викариев. Это был его конец как актера, но кого это волнует?! Только старого дядюшку Сэллнвана, который должен брать свой кусок хлеба намасленной стороной и смотреть на это с удовольствием, э?

Инспектор Умпелти встал.

— Уверяю вас, мы чрезвычайно обязаны вам, мистер Сэлливан, — проговорил он. — Не будем вас больше задерживать.

— Извините, что больше ничем не смог вам помочь. Если я когда-нибудь снова встречу этого парня, Вавасера, то дам вам знать. Но он, наверняка, потерпел неудачу. Вы уверены, что у малышки Кон не возникло никаких неприятностей?

— Думаем нет, мистер Сэлливан.

— Она — хорошая девушка, — настойчиво утверждал мистер Сэлливан. — Мне ненавистно даже подумать, что ей причинят зло. Я понимаю, вы наверное считаете меня старым дураком…

— Отнюдь нет, — заверил его Уимси.

Их провели через потайную дверцу и, медленно, в молчании они спустились вниз по узкой лестнице.

— Неужели Вавасер! — проворчал инспектор. — Мне бы хотелось узнать, кто он и чем занимается. Вы не думаете, что этот толстый идиот хитрил?

— Уверен, что ему ничего не известно об этом, — ответил Уимси. — И если он говорит, что ничего не знает о Ванасере, вы можете быть совершенно спокойны, что в действительности этот Вавасер — не продюсер или что-нибудь театральное. Эта публика отлично знает друг друга.

— Хм! Немного это нам поможет.

— Как сказать. Интересно…

— Ну?

— Интересно, что именно заставило Хоррокса подумать о Ричарде III? Значит, этот человек чем-то похож на преступника. А ни решил ли этот парень стать злодеем?

— Нда… Но я как-то не думаю, что Хоррокс человек, способный прочесть злодейство на чьем-то лице. Я бы сказал, что он вполне подходит для прискорбной деятельности подборки типажей для сцены. Из глубины моей памяти всплыли кое-какие соображения, инспектор, но пока я не могу ничего сказать.

Инспектор хмыкнул и споткнулся об упаковочный ящик, неизвестно откуда возникший, когда они вступили в окрестности Вардоур-стрит.

Глава 24

Свидетельствует учитель школы СЛГ[69]

Понедельник, 29 июня

Вторник, 30 июня

Поль Алексис был похоронен в понедельник с огромным количеством цветов и большою толпою зрителей. Уимси с инспектором все еще находились в Лондоне, однако лорд Питер был соответствующим образом представлен Бантером, который этим утром возвратился из Хантингтоншира и весьма торжественно принес с собой красивый венок, должным образом подписанный. Миссис Велдон была на похоронах главной плакальщицей, ее поддерживал Генри в черном костюме и служащий «Респлендента», которого послали как представителя отеля вместе с венком, выполненным в форме саксофона. Руководитель оркестра, убежденный реалист, предположил, что изображенная пара мужских танцевальных туфель будет более символична, но большинство высказалось против, и создалось впечатление, что в нем заговорила профессиональная ревность. Мисс Лейла Гарланд появилась в строгом платье, видоизмененном под траурное и кинула вызов миссис Велдон, бросив в самый волнующий момент в могилу огромный букет пармских фиалок, а затем театрально лишилась самообладания и ее унесли в истерике. Церемония была полностью освещена фотографиями в Национальной Прессе, а обеденные столы «Респлендента» вечером переполнились настолько, что пришлось накрыть дополнительный стол в Зале Людовика XV.

— Наверное, теперь вы уедете из Уилверкомба, — сказала Гарриэт миссис Велдон. — Эти воспоминания всегда будут печалить вас.

— Напротив, дорогая, не уеду. Я намереваюсь оставаться здесь до тех пор, пока тучи не рассеются над памятью Алексиса. Мне категорически известно, что он был убит советскими агентами, и это просто позор для полиции, что они позволяют происходить такого рода вещам.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы убедили мою мать уехать отсюда, — сказал Генри. — Пребывание здесь — плохо отражается на ее здоровье. Надеюсь, вскоре и вы уедете.

— Возможно.

А на самом деле, кое-кто ненадолго задерживался здесь. Уильям Брант обратился в полицию с просьбой разрешить ему уехать и получил это разрешение вместе с предупреждением постоянно сообщать полицейским о своем местонахождении. Он быстро умчался в свою меблированную комнату в Сеагемптоне, упаковался и отправился в путешествие в северном направлении. «Надеюсь, — сказал суперинтендант Глейшер, — что там проследят за ним. Мы не можем следовать за ним через все графства Англии. У нас ведь ничего нет против него».

Уимси с инспектором возвратились в Уилверкомб утром во вторник и были встречены некоторой информацией.

— Мы вышли на Перкинса, — сообщил им суперинтендант Глейшер.

Оказалось, что мистер Джулиан Перкинс после того, как покинул Дарли и отправился в Уилверкомб на взятой им напрокат машине, сел потом на поезд до Сеагемптона и в этом пункте продолжил свою пешую экскурсию. Отойдя от городка примерно на двадцать миль, он был сбит грузовиком, в результате чего почти неделю несчастный Перкинс, безмолвный и бесчувственный, лежал в местной больнице. В его дорожном рюкзаке не было ничего, удостоверяющего его личность, и опознание произошло только тогда, когда пострадавший начал садиться на кровати и проявлять кое-какие признаки сообразительности. Как только он настолько поправился, чтобы поддерживать несвязный разговор, он обнаружил, что его соседи по палате обсуждают уплверкомбское следствие, и Перкинс с ничтожным чувством самомнения упомянул, что действительно завязал по дороге знакомство с леди, обнаружившей труп. Одна из сестер впоследствии вспомнила, что по радио наводились справки о ком-то по фамилии Перкинс в связи с этим самым делом. Сообщили унлверкомбской полиции, и констебль Ормонд был послан, чтобы побеседовать с Перкпнсом.

Теперь стало достаточно ясно, почему не отвечали на СОС, который должен бы быть принять во время радиосообщения либо самим мистером Перкинсом, либо его коллегами. Теперь также стало ясным, почему никто не задавал вопросов по поводу исчезновения мистера Перкинса. Мистер Перкинс был учителем Школы Лондонского Графства и получил отпуск на один сезон вследствие слабого состояния здоровья. Он был не женат, сирота, не имел никаких связей и проживал в общежитии поблизости от Тоттенхэм Корт-роад[70]. Он ушел из общежития еще в мае, заявив, что собирается в отпуск побродяжничать в свое удовольствие и не оставил адреса. Время от времени он собирался сообщать, сказал служащий общежития, куда пересылать письма. Когда произошел несчастный случай, письма от Перкинса не приходили с того времени, как он прислал последнее (29 мая из Тонтона[71]). Поэтому никому и в голову не пришло связывать с Перкинсом обращение по радио о СОСе, в котором упоминалась только его фамилия, и подумать, что именно мистер Джулиан Перкннс из общежития и нужен полиции. В любом случае после его последнего письма никто не знал даже предположительно, где он мог находиться. Полиция побывала в общежитии и получила всю корреспонденцию мистера Перкинса. Корреспонденция содержала в себе рекламу от дешевого портного, приглашение посетить скачки на Большой Национальный Приз и письмо от бывшего воспитанника, писавшего о деятельности бойскаутов.

По-видимому, было совершенно неправдоподобным, что мистер Перкинс является какого бы то ни было рода преступником, но кто знает? С ним беседовали, когда он возлежал в кровати, облаченный в тесный красный больничный халат, с взволнованным и небритым лицом, перевязанным бинтами, из-под которых с трагикомическим эффектом выглядывали его толстые очки в роговой оправе.

— Значит, вы отказались продолжить свою экскурсию и отправились в Дарли с этой молодой женщиной?

— Совершенно верно, сэр, именно так.

— Однако вы практически ничем не могли помочь ей?

— Нет. — Мистер Перкинс мял в руке простыню. — Она говорила что-то о том, чтобы ПОЙТИ присмотреть за трупом… но, разумеется… я не понял, что призывали меня делать. Я человек нездоровый, кроме того, начинался прилив. Я подумал…

Полицейский констебль Ормонд терпеливо ожидал. Вдруг мистер Перкинс отвел душу вспышкой признания.

— Мне не хотелось идти по той дороге, и это правда. Я боялся, что где-то может затаиться убийца.

— Убийца, э? Что заставило вас подумать, что речь шла об убийстве?

Мистер Перкннс сжался среди подушек.

— Эта молодая леди сказала, что так может быть. Боюсь, я не очень-то храбрая личность. Видите ли, с тех пор, как я заболел, я стал очень нервный, знаете ли… Да и физически я несильный человек. Мне совсем не понравилась эта идея.

— Конечно, вас нельзя упрекнуть за это, сэр, — заметил Ормонд. Обманчивая сердечность полицейского, очевидно, встревожила мистера Перкинса, словно он обнаружил нечто фальшивое в голосе собеседника.

— Значит, когда вы прибыли в Дарли, то почувствовали, что эта молодая леди попала в надежные руки и больше не нуждается в защите и вы ушли, не прощаясь.

— Да, да. Видите ли, я… мне не хотелось ни во что вмешиваться. В моем положении это неприятно. Учитель должен быть осторожен. И кроме того…

— Да, сэр?..

— Я обдумал это. И решил, что все это довольно подозрительно. Интересно, если молодая леди… ну, кто-то узнает о таких вещах… самоубийство и тому подобное… понимаете? Я почувствовал, что не могу ввязываться в дело подобного рода. По натуре я довольно робкий, и на самом деле НЕЗДОРОВ. С тех пор как я болею… А тут еще одно и другое…

Полицейский констебль Ормонд, у которого имелось чуточку воображения и сильное, хотя и незамысловатое, чувство юмора, прикрыл рукою усмешку. Внезапно он представил мистера Перкинса, обуянного ужасом, спотыкающегося на своих покрытых мозолями ногах и находившегося между двух огней, отчаянно спасающегося бегством из поля зрения маньяка-убийцы с Утюга, только для того, чтобы впоследствии быть преследуемым кошмаром, что он путешествовал с безжалостной, и наверняка безнравственной, распутной убийцей.

Ормонд лизнул грифель карандаша и начал снова:

— Ладно, сэр. Я понимаю суть вашего рассказа. Мда, весьма неприятная ситуация. Ну, а сейчас… только в порядке текущей работы… вы понимаете, сэр, что нам надо проверить перемещения всех, кто в тот день проходил по дороге вдоль берега. И не надо волноваться. — Карандаш оказался химическим и оставлял неприятный привкус во рту Ормонда. Он провел языком вдоль испачканных пурпурным цветом губ, напоминая навязчивому воображению мистера Перкинса огромного пса, смакующего сочную кость. — Где вы примерно находились около двух часов дня, сэр?

Рот мистера Перкинса открылся, челюсть отвисла.

— Я… я… я… — начал он дрожащим голосом. Вмешалась проходящая мимо сестра.

— Надеюсь, констебль, вы не пробудете здесь долго, — ледяным тоном проговорила она. — Не волнуйте и не расстраивайте моего пациента. А вы, номер двадцать два, выпейте-ка вот это, и постарайтесь успокоиться.

— Все в порядке, — произнес мистер Перкинс и отхлебнул глоток, после чего его лицо вновь обрело свой естественный Цвет. — Собственно говоря, я точно могу сказать, где я находился в два часа. Очень удачно то, что у меня были часы. Очень удачно. Я находился в Дарли.

— О, действительно, — произнес Ормонд, — это очень хорошо.

— Да, и я могу доказать это. Видите ли, я пришел из Уилверкомба. Там я купил некоторое количество каламиновой примочки, и думаю, аптекарь вспомнит меня. Знаете, у меня чрезвычайно чувствительная кожа, и у нас с ним произошла небольшая беседа по этому поводу. Не знаю точно, где находится эта аптека, но вы, вероятно, сможете разузнать. Нет, вообще-то я не знаю точно, сколько было времени. Пешком я отправился в Дарли. Это четыре мили, и заняло у меня немногим больше часа, значит, я должен был выйти из Уилверкомба что-нибудь около часа дня.

— Где вы останавливались в предыдущую ночь?

— В Уилверкомбе. В Труст-Хаусе. Вы точно найдете там мою фамилию.

— Довольно поздновато вы вышли, не так ли, сэр?

— Да, именно так; но я очень плохо сплю. Меня ночью немного лихорадило. Знаете, загар… Он так на меня действует. Это бывает со многими. У меня выступила сыпь, очень болезненная. Я уже говорил вам, что у меня чувствительная кожа. А в последнюю неделю так пекло. Надеялся, будет получше, но стало хуже, и бриться стало просто мукой. Действительно мукой! Так что я оставался в кровати до десяти, а в одиннадцать съел легкий завтрак и добрался до Дарли около 2-х часов. Я знаю, было два часа, поскольку я там спросил время у одного человека.

— Действительно? Это очень удачно. Но нам придется убедиться в этом.

— О да. Вы найдете его довольно легко. Это произошло не в самом поселке, а за ним. Там какой-то джентльмен разбил палатку. По крайней мере я называю его джентльменом, хотя не могу сказать, что он вел себя как джентльмен.

Полицейский констебль Ормонд чуть не подпрыгнул. Это был молодой человек, неженатый и полный энтузиазма и впадал в доходящее до поклонения состояние восхищения лордом Питером Уимси. Он боготворил его одежду, его машину и его сверхъестественное умение предсказывать. Уимси сказал, что на трупе найдут золото, и о чудо! так и произошло. Как только началось следствие, лорд Питер сказал, что окажется так, что у Генри Велдона будет алиби на два часа, и тут это алиби прибывает вовремя так же верно, как луна, прилив и отлив. Он сказал, что новое алиби окажется довольно хрупким, и… Полицейский констебль Ормонд решительно намеревался сломать его.

Довольно строгим тоном он поинтересовался, почему мистер Перкинс спрашивал время у случайного человека, а не в поселке

— В поселке я не подумал об этом, а потом спохватился. Да я там и не задерживался. Когда я вышел из поселка, то начал подумывать о ленче. Еще не доходя мили посмотрел на часы, и они показали без двадцати пяти два. Когда я снова посмотрел на часы, они по-прежнему показывали без двадцати пяти два, и я понял, что они остановились, так что я подумал, что время, наверное, ушло вперед. Я увидел нечто вроде маленькой тропинки, спускающейся к морю, свернул на эту дорожку и пошел вниз. Внизу я увидел открытое пространство, где стояли машина и небольшая палатка, и какой-то человек возился с машиной. Я поприветствовал его и спросил который час. Это был крупный мужчина с темными волосами, с красным лицом и в темных очках. Он ответил мне, что без пяти два. Я поставил правильно свои часы, поблагодарил его, а потом сказал, ну, просто что-то шутливое… типа того, какое приятное место он выбрал для стоянки. Он что-то довольно грубо проворчал, поэтому мне показалось, что он очень расстроился из-за поломки своей машины, так что я просто спросил его, причем очень учтиво — не сломалось ли что-нибудь. И это все. Я не мог понять, что его так сильно разозлило, но он крайне рассвирепел. Я начал было дружески увещевать его и сказал, что хочу всего лишь вежливости, а также желаю узнать, не смогу ли я как-нибудь помочь ему, на что он обозвал меня очень грубым словом и… — мистер Перкинс заколебался и покраснел.

— И что же? — осведомился полицейский констебль Ормонд.

— Он… мне очень не хочется говорить вам, но он забылся настолько, что напал на меня… — ответил мистер Перкинс.

— О! И что же он сделал?

— Он дал мне пинка, — сказал мистер Перкинс; его голос сорвался в писк —…в мой, так сказать, зад.

— Неужели?

— Да, он именно это сделал. Разумеется, я не отплатил ему тем же. Сами понимаете, это было бы неподобающе и недостойно. Я просто ушел, сказав ему напоследок, что надеюсь, он почувствует стыд за свое недостойное поведение, когда обдумает свой поступок. Очень сожалею, что мне приходится говорить вам это, но после этих моих слов он накинулся на меня, и я решил, что будет лучше больше не связываться с подобной персоной. Потому я ушел и принял свой ленч на пляже.

— На пляже, точно?

— Совершенно точно. Он… то есть я, когда он налетел на меня, смотрел как раз в этом направлении… а мне не хотелось снова идти мимо такого неприятного человека. Благодаря своей карте я знал, что можно пройти пешком по берегу между Дарли и Лесстон-Хо, и решил, что будет лучше пойти именно этой дорогой.

— Понятно. Значит, вы съели свой ленч на пляже. Где именно? И сколько времени вы там оставались?

— Ну, я остановился примерно в 50 ярдах от тропинки. Мне хотелось показать этому человеку, что ему не удалось запугать меня. Я уселся там, где он мог видеть меня и видеть, что я преспокойно ем свой ленч.

Полицейский констебль Ормонд заметил, что пинок, наверное, не был очень болезненным, ибо мистер Перкинс мог сидеть.

— По-моему, я оставался там три четверти часа или около этого.

— И кто проходил по берегу мимо вас в течение этого времени? — быстро спросил констебль.

— Кто проходил мимо меня? По-моему, никто.

— Ни мужчины, ни женщины, ни ребенка? Ни лошади? Не проплывало ни одной лодки? Вообще ничего?

— Никого и ничего. Берег был совершенно пустынным. Даже этот неприятный человек наконец удалился. Как раз почти сразу после того, как я устроился на ленч. Я следил за ним только для того, чтобы удостовериться, не собирается ли он выкинуть еще какой-нибудь фокус в отношении меня, ну, вы понимаете…

Полицейский констебль Ормонд прикусил губу.

— А что он делал все это время? Чинил свой автомобиль?

— Нет. Похоже, он завершил починку очень быстро. Кажется, у него случилось что-то с зажиганием. Мне показалось, что он просто загорает. А потом он ушел вверх по тропинке.

Констебль на секунду задумался.

— А что вы делали после?

— Я довольно медленно пошел вдоль берега, пока не добрался до тропинки, которая бежала между скалами по берегу. Она выходила на какие-то коттеджи. Этим путем я выбрался на дорогу и пошел пешком по направлению к Лесстон-Хо, пока не встретил эту молодую леди.

— В тот день вы видели еще раз этого человека в темных очках?

— Да, когда я возвращался с этой леди, он как раз выходил с тропинки. К моей досаде, эта леди, совершенно ни к чему, остановилась и заговорила с ним. Я отошел, поскольку не желал еще раз подвергаться какой-нибудь дальнейшей неучтивости.

— Понимаю, сэр. Очень ясный отчет. Теперь мне бы хотелось задать вам один очень важный вопрос. Когда вам потом пришлось еще раз правильно ставить часы, не обнаружили ли вы, что они спешат или отстают, и если обнаружили, то на сколько?

— Я сравнивал время с часами в гараже в Дарли. Они в 5.30 шли абсолютно верно.

— А вы не переставляли их до этого времени?

— Нет, зачем бы мне это делать?

Полицейский констебль сурово посмотрел на мистера Перкинса, резко щелкнул своим блокнотом, выпятил нижнюю челюсть и спокойно, но убедительно произнес:

— А теперь слушайте, сэр. Это — дело об убийстве. Нам ИЗВЕСТНО, что кто-то проходил по берегу между двумя и тремя часами. Не лучше ли сказать правду?

В глазах Перкинса промелькнул страх.

— Я не… я не… — слабым голосом начал он. Его рука на секунду вцепилась в простыню. Потом с ним случился обморок, и в суматохе подбежавшая сестра, сурово отчитав полицейского констебля Ормонда, прогнала его от изголовья кровати больного.

Глава 25

Свидетельствует словарь

Вторник, 30 июня

«Отлично», — подумал полицейский констебль Ормонд, уверенный в том, что показания Перкинса были лживые; сложность заключалась в том, чтобы доказать это. Имелось два возможных объяснения. Или лгал Перкинс, или Велдон умышленно обманул его насчет времени. Если верно было первое, то в таком случае, полиция столкнулась бы с печально известными трудностями доказывать обратное. Если же — последнее, тогда выяснить это, возможно, помогла бы справка мистера Полвистла из гаража Дарли.

Мистер Полвистл и его механик были готовы и полны страстного желания помочь следствию. Они отлично помнили мистера Перкинса, и это неудивительно, ибо в Дарли редко появлялся совершенно незнакомый человек, чтобы взять напрокат машину. Они вспомнили, что мистер Перкинс вытащил свои часы и сравнил время с часами в гараже, сославшись на то, что его часы отставали и ему пришлось спрашивать время у случайного встречного. Затем он сказал: «О да, они идут совершенно правильно», и даже спросил, надежны ли часы в гараже, и сколько времени добираться до Уилверкомба.

— И ВАШИ часы верны?

— В тот день они шли совершенно правильно.

— Что вы имеете в виду, говоря «в тот день»?

— Ну, вообще-то они немного отстают, это факт, но в четверг утром мы как раз точно поставили их, правда, Том?

Том кивнул, добавив, что «они» рассчитаны на 8 дней, и он привык заводить их в каждый четверг утром; четверг — особенный день, из-за рынка в Хэзборо, а Хэзбор это центр, где прокручиваются все местные дела.

По-видимому, нельзя было не доверять этим показаниям. Хотя ни мистер Полвистл, ни механик лично не видели циферблата часов мистера Перкинса, однако они заявили об этом, а он сказал: «О да, они идут совершенно правильно». Следовательно, если в них были какие-нибудь расхождения, Перкинсу пришлось бы скрывать свой циферблат от работников гаража. Возможно, было немного странно, что Перкинс так настойчиво привлекал внимание к тому, правильно или неправильно идут часы. Констебль Ормонд снова сел на мотоцикл и вернулся в Уилверкомб даже более чем убежденный, что Перкинс — бессовестный лгун. Инспектор Умпелти согласился с ним.

— По-моему, неестественно для столь нездорового человека, что он начинает беспокоиться о точности во времени до минуты, когда добирается до какого-либо места. Трудность состоит в том, что когда он утверждает, что видел Велдона, мы не можем доказать, что это было не так. Что же нам теперь делать?

— Ну, сэр, — предположил Ормонд, по-видимому, не соглашаясь с собеседником, — я считаю, что если Велдон или еще кто-либо проезжал на лошади вдоль берега между Дарли и Утюгом, то кто-то же должен был его видеть. Опросили всех людей, проходивших по верху утесов примерно в это время?

— Конечно, мы подумали об этом, мой мальчик, — мрачно ответил инспектор. — Я допрашивал каждого, кто проходил между часом и двумя, и оказалось, что ни одна живая душа не видела лошади.

— А как насчет тех людей из коттеджей?

— Насчет них? — инспектор хмыкнул. — Можете не сомневаться, они вообще ничего не видели — даже того, что им надо бы видеть, в первую очередь, что касалось старого Поллока, а мы убеждены, что он имел какое-то отношение ко всему этому. Тем не менее, пойдите и попытайте с ними счастья еще раз, если, конечно, хотите, молодой человек, и если вам удастся чего-нибудь выведать у них, то я отдам вам должное. Старый Поллок просто вышел из себя и ни он, ни его зять Билли Маггеридж, ничего не расскажут полиции. Однако поспешите туда. Вы — симпатичный холостяк, и, как знать, может, вам удастся что-нибудь выведать у женского населения.

Покрасневший Ормонд соответственно отправился к коттеджам, где, к своему огромному облегчению, обнаружил полное отсутствие мужчин, и встретился с женщинами, склонившимися над лоханью со стиркой. Сначала никто не принял его достаточно сердечно, но после того, как он снял с себя форму и подал молодой миссис Поллок каток для белья и принес миссис Маггеридж из колодца две тяжеленных кадки с водой, атмосфера стала менее холодной, и ему удалось задать несколько вопросов.

Однако результаты оказались неутешительными. Женщины очень хорошо объяснили, почему они не видели никакой лошади или всадника в четверг, 18 июня. Семейные обеды были съедены как обычно — в двенадцать, а после обеда надо было заканчивать глажку. Так что все взгляды были прикованы к стирке, как, кстати, мог убедиться сам мистер Ормонд, и миссис Поллок, и миссис Маггеридж были всецело заняты ею. Еще были дедушка и бабушка Поллоки и Джем, они занимались отдельно рубашками и воротничками, а молодые Артур, Полли, Рози, Билли Маггеридж и Сюзи, Фанни, маленький Дэвид и малыш Дженни Маггеридж.

Чарльз, за которым присматривала миссис Маггеридж попутно, так как Дженни находилась на службе, все занимались работой; они часто стирают и не заканчивают стирку аж до самой субботы, и вы не представляете, сколько надо принести воды для стирки мужских свитеров и носков. Тем днем никого дома не было, по крайней мере наверняка до трех часов дня, пока Сюзи не пошла в передний сад за картошкой, чтобы почистить ее на ужин. Сюзи видела тогда джентльмена, одетого в шорты и с рюкзаком, который поднимался по тропинке от берега, но он не может быть тем джентльменом, о котором хочет узнать мистер Ормонд, поскольку позже он приходил с леди и рассказывал им о найденном трупе. Тем не менее, мистеру Ормонду, наверное, будет очень приятно услышать об этом джентльмене. На нем были очки в роговой оправе, и он поднимался по тропинке «где-то между 15.30 и четырьмя» и вышел прямо на дорогу, ведущую к Лесстон-Хо. Судя по всему, это был Перкинс, и короткие подсчеты показали, что указанное время довольно хорошо соответствует рассказам и Перкинса и Гарриэт Вэйн. Гарриэт встретилась в ним примерно через милю в четыре часа. Но это ничего не доказывало, и критический период времени между 1.30 и тремя по-прежнему оставался таким же неясным, как и прежде.

Озадаченный и неудовлетворенный, Ормонд медленно побрел обратно по дороге, отметив, что берег отсюда почти не виден. Фактически проглядывалась примерно только одна миля и обе стороны Утюга, так как дорога проходила совсем близко от утесов. Между ними расстилалось широкое поле, а вершина скалы скрывала берег из поля зрения. Любой мог без всякого риска проскакать на лошади среди бела дня, совершить на Утюге убийство; и также совсем неудивительно, что путешественник, идущий по этой дороге, мог не заметить гнедую лошадку. Но существовала ли она вообще? Это доказывала найденная подкова и рым-болт, забитый в скалу. Констебля Ормонда особенно волновал этот рым-болт: если он там находился не для того, чтобы привязывать лошадь, то для чего же тогда? И по самому последнему предположению Уимси выходило, что лошадку одну отослали обратно, прежде, чем она достигла Утюга.

С точки зрения убийцы это было странное действие. Как он мог быть уверенным, что животное вернется обратно, а не станет бродить вблизи того места, привлекая внимание? В сущности, после неистовой скачки 4, 5 мили, было более вероятным придерживаться именно этой версии. Если не принимать во внимание рым-болт, то просто невозможно привязать гнедую кобылку где-то еще, чтобы позже забрать ее. Но возможно ли это? Ведь на берегу не было ни столбика, ни волнолома, к которому можно было привязать ее, а если убийца подвел ее прямо под скалу, тогда должны были остаться две линии следов — лошадки, по ее прибытии, и его собственные — по возвращении. Но констебль мог поспорить на все, что угодно, и это очень важно, а не происходило ли все на некотором расстоянии от Утюга?

Чтобы убедиться в правильности подобной точки зрения, стоило возвратиться и осмотреть берег.

Ормонд так и сделал, поднялся до Утюга, спустился как раз по той же самой тропинке, которой воспользовалась Гарриэт, и с трудом проехал на своем мотоцикле вдоль подножия утеса в направлении Дарли. Примерно после получасовых поисков он, наконец, обнаружил то, что искал. Там, где когда-то скала обвалилась, имелось углубление. В нем, зажатый между валунами, находился большой деревянный столб, который, очевидно, когда-то составлял часть какой-то ограды — несомненно, она была установлена, чтобы удерживать людей или животных от хождения по опасной зоне около полуобвалившейся скалы. Если гнедая кобылка находилась здесь, ее можно было легко привязать к этому столбу, и, благодаря нависающей части скалы и груде упавших камней, практически нельзя увидеть ни со стороны моря, ни сверху со стороны дороги.

Это открытие доставило Ормонду огромное удовольствие, но он обрадовался бы еще больше, если бы ему удалось обнаружить еще какой-нибудь определенный знак, что, собственно, и произошло чуть позже. Песок здесь был настолько рыхлым и сухим, что, конечно, нельзя было рассчитывать на какие-нибудь сохранившиеся следы там, куда доходил прилив, и, хотя Ормонд тщательнейшим образом обследовал при помощи лупы столб, он не смог найти никаких признаков, что его использовали для привязи лошади. В этот момент для Ормонда остатки волокон от веревки или лошадиный волосок-два были бы во сто крат ценнее, чем крупная денежная купюра; кучка конского навоза ценилась бы им по своему весу как рубины. Но ничего из этих простых, некрасивых признаков не вознаградило его ищущий взгляд. Перед ним был лишь столб, расщелина в скале и больше ничего.

Резко тряхнув головой, он подошел к кромке воды и быстрой походкой направился к Утюгу. Он обнаружил, что если очень спешить, да притом с большим усилием — то молодому, одетому в форму констеблю, чтобы добраться в жаркий летний день до скалы, понадобится двенадцать минут. Она находилась слишком далеко. Пять минут ходьбы — это самое большое, что, вероятно, мог себе позволить Велдон по расчетам Уимси. Ормонд снова поднялся на скалу, оседлал свой мотоцикл и начал мысленно подводить итоги.

Когда он приехал в полицейское управление, эти итоги окончательно сформировались.

— Вот какой я вижу путь, — сообщил он суперинтенданту Глейшеру. — Мы придерживаемся версии, что Перкинс обеспечивал алиби для Велдона. Допустим, что все было наоборот. Предположим, что Велдон обеспечивает алиби для Перкинса. Что нам известно о Перкинсе? Только то, что он — школьный учитель и что, похоже, никто не видел его с мая. Итак, он утверждает, что спал в Уилверкомбе и тем утром не выходил из дома до часа дня. Прежде всего тут — небольшая неясность. Он предоставляет единственное доказательство — что купил какое-то лекарство у аптекаря, — но не помнит аптекаря и не уточняет времени. Теперь нам известно, что Велдон в то утро находился в Уилверкомбе, и ЕГО время тоже не совсем ясно. Допустим, эти двое встретились и обо всем договорились. Перкинс приходит в Дарли и достает лошадь.

— Нам надо выяснить, видел ли кто-нибудь, как он проходил через поселок.

— Именно так, сэр. Естественно, нам придется все проверить. Однако, отмечу, что он действительно добрался туда примерно в 1.15 или около этого. Тогда у него была масса времени доехать на лошади, привязать ее там, где находится этот столб, уйти к подножию скалы и совершить убийство.

— Подождите минуточку, — проговорил Глейшер. — Это место находится в пятнадцати минутах быстрой ходьбы от скалы.

— Более точно, в пятнадцати минутах бега, сэр.

— Да, но по влажному песку, по воде. Можем ли мы считать это расстояние большим, чем миля? Конечно. Тогда для кобылы остается 3–3, 5 мили. Восемь миль в час, требуется восемь миль за 60 минут, одна миля — это 60 умножить на 8, — Глейшеру пришлось делать расчеты на уголке промокашки: математика для него была самым мощным камнем преткновения, — значит так… 30 умножается… погодите… 7 умножается на 8… о… делится на 2… умножается… делится…

Ормонд, который мог сложить в уме три столбца сразу, почтительно ожидал вывода начальника.

— Это составляет примерно 26 минут, — наконец заявил Глейшер.

— Совершенно верно, сэр.

— Это означает, — Глейшер внимательно посмотрел на циферблат часов управления и зашевелил губами, — 15 минут от 2-х часов получится 1.45; и еще 26 минут отнять от этого — 1.19.

— Да, сэр, и мы можем дать ему еще 4 минуты для того, чтобы привязать лошадь; у меня получается, что я должен выйти из Дарли в 1.15.

— Именно так; я только проверял ваши цифры. В таком случае мы должны находиться в поселке в 1.10 или около того.

— Правильно, сэр.

— А как и когда он снова забрал лошадь, Ормонд?

— Он этого не делал, сэр, уж это-то я понял.

— В таком случае, что же с ней сталось?

— Ну, сэр, я смотрю на это так. Мы ошибались, считая, что все это дело проделал один человек. Теперь предположим, что Перкинс совершает убийство в 2 часа дня, а затем прячется под Утюгом так, как мы думаем. Значит, он не может уйти до 2.30; нам это известно, поскольку до этого времени там находилась мисс Вэйн. В 2.30 она уходит, уходит и ОН, и затем возвращается.

— Зачем же ему возвращаться? Почему не пойти дальше? О… конечно, он должен организовать свое время так, чтобы приспособиться к алиби Велдона на 1.55.

— Совершенно верно, сэр. Ну, если бы он возвращался непосредственно мимо коттеджа Поллока, который находится в 2-х минутах от Утюга, делая 3 мили в час, то он был бы там в 3.10, однако Сюзи Маггеридж утверждает, что она не видела его между 3.30 и 4 часами, а я не заметил, чтобы эта женщина лгала.

— Она могла бы тоже находиться на Утюге; у нас имеются сомнения насчет семейки старого Поллока.

— Да, сэр; но если бы она лгала, то лгала бы иначе. Она не стала бы предоставлять ему времени больше, чем требовалось, чтобы уйти с Утюга. Нет, сэр, я уверен, что Перкинсу пришлось бы где-нибудь остановиться по дороге, и, наверное, так оно и было. Правильны слова доктора, который говорит, что человек, перерезавший этому парню горло, МОЖЕТ избежать попадания крови на себя, но он не утверждал же, что она НЕ ПОПАДЕТ на него, отнюдь нет. По-моему, Перкинс должен был где-нибудь задержаться, чтобы сменить одежду. В рюкзаке у него запросто могли лежать сменные рубашка и шорты. А также он мог постирать то, что носил. Вот я и говорю, что он сделал это, а потом уже добрался до дома Поллока примерно в 3.45. Он поднимается по тропинке, где его видит Сюзи Маггеридж, проходит еще полмили или около того, и встречается с мисс Вэйн в 4 часа, как он и сказал.

— Гм! — Глейшер мысленно провернул это предположение. Оно, конечно, имело свои привлекательные стороны, но очень во многом оставляло вопрос открытым.

— А кобылка, Ормонд?

— Ну, сэр, мы знаем единственного человека, который мог отвести ее обратно, и это — Велдон, и мог он это сделать только в одно время — между четырьмя часами, когда попрощался с Полвистлом и Томом и пятью двадцатью, когда мисс Вэйн видела его в Дарли. Давайте подумаем, как это разрешить, сэр. От Хинкс-Лейн до того места, где была оставлена лошадь, три с половиной мили; он мог выйти в четыре часа, дойти туда за час или чуть меньше, быстро верхом доехать обратно и как раз и 5.20 оказаться там, где его видели мисс Вэйн и Перкинс. Все сходится, сэр, не так ли?

— Это сходится, как вы говорите, Ормонд, но это как раз то, что я мог бы назвать притянутым за уши соответствием. Почему вы полагаете, что Перкинс вернулся за мисс Вэйн, вместо того, чтобы отправиться в Лесстон-Хо?

— Может быть, для того, чтобы разузнать, что она собирается делать, сэр? Или, возможно, чтобы невинно выглядеть… Он ведь, наверно, удивился, увидев ее там, не зная, что она идет в Бреннертон; и не удивительно, что он, по-видимому, несколько забеспокоился, когда она заговорила с ним. Он, возможно, решил, что вернуться вместе с ней — это самое правильное, что можно предпринять. Или он начал волноваться и захотел удостовериться, вернулся ли Велдон с лошадью. Он был очень осторожен, не сказав Велдону, когда они встречаются… всячески старался не иметь с ним ничего общего, как вы могли заметить. А что касается того, что он потом скрылся, — так это естественно, если вспомнить, что в его рюкзаке лежала одежда, испачканная кровью.

— Вы ответили на все вопросы, Ормонд. Так вот вам еще один. Почему, скажите на милость, если все это правда, Перкинс не прискакал на этой проклятой лошадке прямо к скале, когда находился совсем рядом с ней? Он мог ведь поехать на ней обратно и точно так же привязать ее.

— Да, сэр, и я полагаю, судя по рым-болту, что именно это вначале и пришло ему в голову. Но сегодня я осмотрел эти скалы и заметил, что как раз примерно в миле от Утюга дорога подходит настолько близко к краю этой скалы, что вы сможете увидеть берег внизу. Когда они обдумывали это дело, то могли сообразить, что человек, проезжающий по открытому куску пляжа, будет выглядеть подозрительно. Поэтому Перкинс спрятал лошадку там, где кончалось укрытие, а сам на веслах прошел остаток пути, считая, что это будет менее заметно.

— Да, в ваших словах есть доля истины. Но все зависит от времени, когда Перкинс проходил через Дарли. Нам придется это проверить. Видите ли, Ормонд, я считаю, что мы все это неплохо обдумали, и мне нравится ваша инициатива и то, что вы избрали свою линию расследования, но, в конце концов, мы не можем изменить факты.

— Нет, сэр, разумеется, нет. Но, конечно, сэр, даже если это был и не Перкинс, это не значит, что не было кого-нибудь еще.

— Кого, например?

— Соучастника, сэр.

— Все начинается снова и снова, Ормонд…

— Да, сэр.

— Ладно, хватит, давайте-ка еще подумаем, что можно сделать.

— Совершенно верно, сэр.

Когда Ормонд ушел, Глейшер в задумчивости потер подбородок. Это дело взволновало его. Утром его мучил главный констебль, говорящий всякие неприятные слова. Главный констебль, военный, джентльмен старой школы, считал, что Глейшер слишком много суетится из-за пустяков. Для него было совершенно очевидным, что какой-то презренный иностранец, ничтожный танцовщик сам перерезал себе горло, и главный констебль считал, что из-за этого не стоит подымать шум. Глейшеру тоже страстно хотелось закончить дело, однако он был искренне убежден, что в нем скрывалось нечто большее, чем казалось. Никогда еще у Глейшера не было так неспокойно на душе. Имелось слишком много подозрительных обстоятельств. Бритва, перчатки, непонятные передвижения Велдона, странная неразговорчивость мистера Поллока, подкова, рым-болт, путаница Брайта с приливом и отливом и, кроме того, — шифрованные письма и фотография таинственной Феодоры; каждое из этих обстоятельств, взятое отдельно, могло бы иметь самое тривиальное объяснение, но, конечно, никак не вместе, никак не вместе… Глейшер изложил свои сомнения и все эти пункты главному констеблю и получил несколько неохотное разрешение продолжить расследование. Однако радости от этого не испытал.

Интересно, чем занимается Умпелти… Глейшер слышал об его поездке в Город с Уимси, и чувствовал, что эта поездка внесла в дело еще большую неясность. А потом еще Брайт со своими утомительными штучками-дрючками! Брайт сообщал, что поедет в направлении Лондона. Значит, прибавится еще работенки — следить за ним; особенно тогда, когда Глейшеру весьма серьезно предложили найти убедительную причину для наблюдения. В конце концов что такого совершил Брайт? Конечно, он был довольно неприятным типом… сказал, что был прилив, когда на самом деле был отлив… но в остальном, казалось, он рассказывал сущую правду. Глейшер понимал, почему Брайта не полюбили в полициях полудюжины графства. Но основания для этого были слишком незначительные.

Он выкинул это дело из головы и занялся множеством накопившихся повседневных дел, связанных с мелкими кражами и транспортными происшествиями, и за этим провел вечер. Однако после ужина он снова обнаружил, что его мысли заняты этим трудным случаем с Полем Алексисом. Умпелти сообщил о результатах расследований, связанных с Перкинсом, в которых выяснилось одно интересное обстоятельство, что Перкинс являлся членом Советского Клуба и симпатизирует коммунистам. Вот именно такого рода симпатии, подумал Глейшер, часто находят у нездоровых, застенчивых людей, которые вечно жаждят революций и кровопролитий. Но, учитывая сведения о шифрованных письмах, дело становилось, несомненно, важным. Глейшера интересовало, когда прибудут фотографии писем, найденных у Алексиса. Его раздражала жена, довольно сварливая женщина, и Глейшер решил отправиться в Беллевью, чтобы повидаться с лордом Уимси.

Уимси дома не оказалось, и дальнейшие расспросы привели Глейшера к миссис Лефранс, где он обнаружил не только Уимси, но также и инспектора Умпелти, сидящего с Гарриэт в комнате, где когда-то проживал Поль Алексис; все трое, очевидно, занимались соревнованием по поиску недостающих слов. Кругом были разбросаны книги, а Гарриэт зачитывала своим компаньонам слова из Словаря Чамберса.

— Хэлло, инспектор! — воскликнул Уимси. — Заходите! Уверен, что наша хозяйка будет очень рада увидеть вас. А мы вот занимаемся поисками и новыми открытиями.

— В самом деле, милорд? Ну мы, по крайней мере, этот юноша Ормонд, тоже вылавливает кое-что, как вы могли заметить.

Он с азартом приступил к своему рассказу. Он был рад, что может поделиться им с кем-либо еще. Умпелти хмыкнул. Уимси тут же взял карту, листок бумаги, карандаш, и начал вычислять расстояния и время. Затем они обсудили это. Поспорили насчет скорости лошади. Уимси склонялся к мысли, что можно ее подсчитать. Ему бы одолжить на время животное, чтобы сделать проверку…

Гарриэт молчала.

— А что думаете ВЫ? — вдруг спросил ее Уимси.

— Я не верю ни единому слову из этого.

Глейшер рассмеялся.

— Вы против этого из-за интуиции, кажется, так это называется, мисс Вэйн, — проговорил он.

— Это не интуиция, — резко возразила Гарриэт. — Это — здравый смысл. Если хотите, чутье художника. Все ваши теории — неверны. Они искусственны, вымучены.

Глейшер снова рассмеялся.

— Это выше моего понимания.

— Вы, мужчины, — проговорила Гарриэт, — позволяете себе увлекаться всеми этими цифрами и расписаниями времени, и теряете из виду то, что действительно относится к делу. У вас все получается как бы механическим способом. И все ваши соединения ломаются. Это… как… плохой чертеж, он воздвигнут вокруг идеи, которая не сработает. Вы вбили себе в голову, что должны заниматься Велдоном и лошадью и, так или иначе, Перкинсом, и когда вы натолкнулись на несообразность, то говорите: «О, ладно, как-нибудь справимся. Мы заставим его это сделать. Мы заставим его сделать так». Но вы не можете заставить людей делать то, что вам удобно — это неприменимо к реальной жизни. Зачем вам вообще надо задействовать этих людей?

— Не станете же вы отрицать, что очень многое из сказанного нуждается в объяснении?

— Конечно, здесь много неясного, однако ваши объяснения более невероятны, чем сама проблема. Невозможно, чтобы кто-нибудь стал планировать убийство подобным образом. Вы сделали их слишком глупыми — с другой. Объяснение должно быть намного проще, но не настолько примитивно. Вам понятно, что я подразумеваю? Вы как бы подгоняете дело под одну мерку, вот и все.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — проговорил Уимси.

— Смею заметить, дело не такое уж запутанное, — согласился Глейшер, — если не учитывать обнаруженные факты против Велдона, Брайта и Перкинса. Если не против них, то против кого же еще нам их собирать? Против большевиков? Кстати, этот Перкинс большевик или коммунист, а если он им является, то, возможно, и Велдон, раз у них взаимное алиби.

— Да, понимаю. Вот и получается, что сначала вы хотите, чтобы виновным оказался Велдон потому, что он добивается денег своей матери, и вы утверждаете, что Перкинс может быть его соучастником, так как предоставляет алиби для Велдона. Теперь вы хотите, чтобы виновным оказался Перкинс, ибо он — коммунист, и поэтому вы говорите, что его соучастником должен быть Велдон, поскольку он предоставляет алиби для Перкинса. Но ведь просто невозможно, чтобы обе ваши теории оказались верными. А откуда Велдон и Перкинс узнали друг друга?

— Мы еще не завершили расследования.

— Да; однако, вряд ли это возможно, правда? Учитель школы графства с Тоттенхэм Корт Роад и Хантингтонширский фермер. Как? Каким образом? Какая вероятность их знакомства? А что касается Брайта — так тут у вас вообще нет ничего — НИЧЕГО, чтобы связать его с ними. И если его история правдива, то в таком случае нет никаких доказательств, что Алексис не покончил жизнь самоубийством. И в любом случае, если вам требуется доказательство убийства, вам придется связывать Брайта с кем-нибудь из них, и конечно, вы не найдете здесь никакой связи.

— Брайт получал какие-нибудь письма? — спросил Уимси у Умпелти.

— Ни строчки… во всяком случае, пока он объявился здесь.

— Что касается Перкинса, — произнес Глейшер, — мы скоро получим о нем сведения. Да, он попал под машину и временно выведен из строя, и это должно было бы озадачить его соучастников не меньше, чем нас. В общем, они могут ожидать от него какого-нибудь послания на какой-нибудь условленный адрес, под чужим именем, в том или другом городе.

— Вы будете упорно утверждать, что это Перкинс, — запротестовала Гарриэт. — Вы, что, действительно считаете, что он смог проскакать на неоседланной лошади вдоль берега и перерезать человеку горло до кости?

— А почему бы и нет? — осведомился Умпелти.

— Разве он похож на такого человека?

— «А я похож? — спросил Плут. Который действительно не был похож, будучи полностью сделан из картона». Я ни разу не видел этого малого, однако согласен, что, судя по его описанию, вряд ли это он, — Уимси усмехнулся. — Но с другой стороны, знаете ли, наш приятель Генри принял МЕНЯ за некоего слабенького прожигателя жизни и завсегдатая ночных клубов.

Гарриэт быстро взглянула на его худощавые конечности и гибкую фигуру.

— Не стоит напрашиваться на комплименты, — холодно произнесла она. — Всем нам известно, что ваша томная внешность — обманчива, а на самом деле вы способны завязать вашими артистическими пальцами кочергу. А вот Перкинс действительно дряблый, шея у него как у цыпленка и хиленькие ручки. — Она повернулась к Глейшеру. — Не могу себе представить Перкинса в роли головореза. А вообще-то первоначальные улики у вас были против меня и, кстати, более чем у кого бы то ни было.

Глейшер прищурился, однако принял этот выпад с флегматичным видом.

— Совершенно верно, мисс. Мы могли много чего сказать по этому поводу.

— Безусловно. Кстати, почему вы отказались от ваших подозрений в отношении меня?

Какое-то природное чутье предупредило Глейшера, что он ступает по тонкому льду.

— Ну, все казалось слишком очевидным, — ответил он. — И кроме того, мы не смогли проследить никакой связи между вами и покойным.

— Очень мудро с вашей стороны было расспрашивать обо мне. Ведь у вас имелось только мое честное слово, не так ли? А ведь снимки свидетельствовали о том, что я довольно хладнокровная, правда? А мой первоначальный рассказ был некоторым образом… скажем… полным всяческих случайностей?

— Именно так, мисс — Глаза суперинтенданта были лишены всякого выражения.

— Кстати, кому вы задавали вопросы?

— Вашей приходящей служанке, — ответил Глейшер.

— О! Вы думали, что ей известно, знала ли я Поля Алексиса?

— Судя по нашему опыту, — размеренным голосом ответил суперинтендант, — приходящие служанки наиболее осведомлены о вещах подобного рода.

— Да, вы правы. И вы действительно прекратили подозревать меня?

— Ох, Боже мой, да!

— Из-за свидетельства моей приходящей служанки?

— Дополнительно к нашим собственным наблюдениям, — ответил Глейшер.

— Понятно. — Гарриэт холодно посмотрела на суперинтенданта, но он сидел с непроницаемым видом во время этого в некотором роде допроса третьей степени, и вежливо улыбался в ответ. Уимси, который слушал все это с лицом, похожим на маску, решил дать этому бесстрастному полицейскому первый приз за тактичность. И тогда он бросил в разговор равнодушное замечание:

— Вы и мисс Вэйн достаточно поработали над теориями друг друга, — произнес он, — и, вероятно, вам захочется услышать, что Мы сделали за этот вечер.

— Чрезвычайно интересно, милорд.

— Мы начали с того, — сказал Уимси, — что предприняли еще один поиск улик среди вещей, принадлежащих покойному, надеясь, пролить какой-нибудь свет на личность этой Феодоры или на шифрованные письма. Инспектор Умпелти любезно представил нам свою самую посильную и полную сочувствия помощь. По правде говоря, инспектор оказался просто неоценимым. Он сидел здесь два часа, наблюдая за нашими изысканиями, и каждый раз, когда мы обследовали какое-нибудь отверстие в стене или угол, и находили их пустыми, ему удавалось уверить нас, что он тоже исследовал это отверстие пли угол и также находил их пустыми.

Инспектор Умпелти хихикнул.

— Единственный предмет, который мы обнаружили, — продолжал лорд Питер, — это словарь Чамберса, но нашли мы его не этим вечером, ибо мисс Вэйн обнаружила его прежде, когда вместо того, чтобы заниматься писательской работой, она тратила время впустую на разгадывание кроссвордов. Мы обнаружили довольно много слов, помеченных карандашом. Когда вы пришли, мы как раз занимались тем, что отбирали их. Возможно, вы захотите услышать некоторые из них. Вот, пожалуйста. Сейчас я быстро зачитаю их, выбирая наугад: особенный, дипломатия, куртизанка, меблированный, виконт, расточительство, солнечный свет, риза, священник, светило, тысяча, бедность, херувим, предательство, кабриолет, ревматический, апостол, костюмер, виадук. Тут еще очень много. Вам говорят что-нибудь эти слова? Некоторые из них имеют отношение к церкви, зато другие — нет. Куртизанка, например. К нему я могу добавить тамбурин, борьба и мода.

Глейшер рассмеялся.

— Для меня это звучит так, словно этот молодой человек сам был любителем кроссвордов. Здесь такие приятные длинные слова…

— Но эти не самые длинные. Есть еще длиннее, например, грехопадение, монокотиледонус[72] и диафрагматический, но Алексис, однако, не пометил ни одного по-настоящему неудобопонятного слова. Самое длинное слово, которое нам удалось обнаружить, — это ревматический. Оно состоит из тринадцати букв. Все слова вместе имеют две особенности, хотя, насколько нам удалось прочесть… это некоторым образом заставляет подумать.

— О чем, милорд?

— Ни в одном из них ни разу не повторяются буквы, и ни в одном из них не меньше, чем семь букв[73].

Внезапно суперинтендант Глейшер резко вскинул руку, как ребенок в школе.

— Буквы для шифра! — вскричал он.

— Да, как вы заметили, буквы для шифра. Это указывает мне на то, что здесь могут находиться ключевые слова для шифра и, судя по обстоятельствам, буквы в них ни разу не повторяются. Я думаю, что могу определить тип шифра. Вся беда в том, что мы уже насчитали сотни две обычных слов, и эта азбука еще не закончена. Что и приводит меня к весьма унылому заключению.

— К какому?

— А то, что в каждом письме меняли ключевое слово. Это, как мне кажется, здесь и происходит, По-моему, каждое письмо содержит в себе ключевое слово для следующего, и эти попытки представляют собой группу слов, которую Алексис отыскивал заранее, чтобы быть готовым прочитать письмо, когда наступала его очередь.

— А не могли эти ключевые слова уже быть использованы?

— Вряд ли. Не думаю, что он отправил свыше двух сотен закодированных писем с марта месяца, когда они впервые начали меняться. Даже если он писал по одному письму в день, он не смог бы написать их такое количество.

— Да, не мог, милорд. Тем не менее, если бумага, которую мы нашли при нем, — это одно из шифрованных писем, значит, ключевым словом будет являться одно из помеченных здесь. Это немного уменьшает работу.

— Я так не думаю. Мне кажется, эти ключевые слова — слова для писем, которые Алексис отсылал. В каждом письме он объявил бы СВОЕ ключевое слово для СВОЕГО следующего письма. Но его корреспонденту пришлось бы делать то же самое, так что ключевое слово на бумаге, найденной при Алексисе, весьма вероятно не то, которое помечено здесь. Если, конечно, эта бумага, не одна из написанных самим Алексисом, что весьма маловероятно.

— Тогда мы точно не сможем узнать это, — расстроился Глейшер. — Потому что этот корреспондент с таким же успехом мог отыскать какое-нибудь слово, которое Алексис отметил заранее. А оно может оказаться любым.

— Совершенно верно. В таком случае, единственная небольшая польза, которую мы извлекаем из всего этого, заключается в том, что в шифре используется английское слово, и что эти письма, скорее всего, написаны по-английски. Но не нужно полностью придерживаться этой теории, ибо письма могут быть и на французском, и на немецком или итальянском языках, у которых алфавит аналогичен английскому. Но они никак не могут быть написаны по-русски, где алфавит совершенно отличен от английского. Так что и на том спасибо.

— Если это каким-то образом связано с большевиками, — задумчиво проговорил Глейшер, — то несколько удивляет, что письма написаны не по-русски. Может быть, это сделано из-за двойной безопасности, если, конечно, имеет какое-то отношение к большевикам. Сами по себе русские могут быть довольно дурными, однако русский шифр может оказаться чем-то сногсшибательным.

— Правильно. Как вы уже говорили, я не совсем отказался от этой теории о большевиках. И еще — ох, черт побери все это! Я просто НЕ МОГУ сопоставить эти письма с родом деятельности Велдона.

— Вот что мне хотелось бы узнать, — вставил инспектор. — Каким образом эти убийцы, кем бы они там ни были заманили Алексиса к Утюгу. Или, если это были большевики, как они доставили его туда, и как «Велдон и компания» узнали, что он собирается быть там? Возможно, это одни и те же люди — те, кто назначили эту встречу, и те, кто перерезал ему горло. Возникает вопрос, что это либо велдоновская компания написала это письмо, либо другая группа, совершила убийство.

— Верно, о король!

— И какое отношение к этому имеет Ольга Кон? — спросила Гарриэт.

— Ах! Вот вам, пожалуйста! — воскликнул Уимси. — Вот еще одна таинственная загадка судьбы! Могу поклясться, что эта девушка рассказала правду, и могу поклясться, что этот весьма неирландский мистер Сэлливан тоже рассказал правду. Кто этот таинственный бородатый джентльмен, который спрашивал у мистера Сэлливана фотографию девушки с русской наружностью, и каким образом эта фотография попала в бумажник покойного с надписью Феодора? Это чрезвычайно сложно, Ватсон.

— Вернусь к моему первоначальному мнению, — проворчал инспектор. — Я думал, что этот парень был чокнутый, сам перерезал себе горло, и конец. Возможно, у него была мания — коллекционировать фотографии девушек и посылать самому себе шифрованные письма.

— И отправлять их из Чехословакии?

— Ну, кто-нибудь мог это делать за него. Насколько я могу понять, у нас нет доказательств против Велдона, нет доказательств против Брайта, а доказательства против Перкинса такие же дырявые, как дуршлаг. Что же касается большевиков, то где они? Ваш приятель главный инспектор Паркер проводил расследование о большевистских агентах в этой стране, и его ответ был таков, что не известно, что кто-нибудь из них недавно находился в этих краях; а что касается четверга 18-го, похоже, учли всех. Вы, конечно, можете возразить, что был какой-то никому не известный большевистский агент, но не так уж много их разъезжает туда-сюда, как вам может показаться. Эти ребята из Лондона знают значительно больше, чем обычные люди. Если бы имело место нечто подозрительное касательно нашего Алексиса, то они в два счета известили бы об этом.

Уимси вздохнул и поднялся.

— Пойду домой спать, — объявил он. — Нам надо подождать, пока мы не получим фотографию из газеты. А жизнь — это прах и тлен.

Я не могу доказать своих теорий, да и Бантер снова покинул меня. Он исчез из Уилверкомба в тот самый день, что и Уильям Брайт, оставив мне записку со словами, что один из моих любимых носков безвозвратно утерян при стирке, и что он подал по этому поводу жалобу администратору. Мисс Вэйн, Гарриэт, если я могу называть вас так, выйдет за меня замуж и будет присматривать за моими носками и, между прочим, будет единственной из женщин-романистов, которая когда-либо принимала предложение о браке в присутствии суперинтенданта и инспектора полиции.

— Даже не ради красочного заголовка в прессе.

— Думаю, нет. Это было бы даже не ради гласности. Послушайте, суперинтендант, давайте поспорим с вами, что Алексис не совершал самоубийства и что его не убивали большевики?

Суперинтендант осторожно ответил, что он не азартный человек.

— Снова уничтожен! — простонал его светлость. — Все равно, — добавил он, осененный прежним воодушевлением. — Я разобью это алиби или умру из-за него!

Глава 26

Свидетельствует гнедая лошадка

Среда, 1 июля

Газетная фотография, обнаруженная на трупе, прибыла на следующее утро в должное время вместе с оригиналом, и Уимси, который в присутствии Глейшера и Умпелти сравнил их, пришлось признать, что специалисты проделали хорошую работу. Газетный оригинал даже оказался намного более четким, чем был прежде. Химики удалили пятна крови и следы кожи умершего, а химики, восстанавливающие утерянный цвет, чтобы смыть чернила, также отлично проделали свою работу. Цветовой фон стал четким, и таким образом, в некоторых местах буквы, которые были утрачены из-за воздействия грязи и воды, можно было прочесть при помощи лупы. Но прочесть — одно, а расшифровать — совершенно другое. Они печально смотрели на запутанный беспорядочный набор букв:

XNATNX

RBEXMG

PRBFX ALI MKMG BFFY, MGTSQ JMRRY. ZBZE FLOX P.M. MSIU FKX FLDYPC FKAP RPD KL DONA FMKPCFM NOR ANXP

SOLFA TGMZ DXL LK KZM VXI BWHNZ MBFFY MG, TSO, ANVPD NMM VFYQ. CJU ROGA K.C. RAC RRMTN S.B. IF H.P. HNZ ME? SSPXLZ DFAX LRAEL TLMK XATL RPX BM AEBF HS MPIKATL TO HOKCCI HNRY. TYM VDSM SUSSX GAMKR, BG AIL AXH NZMLF HVUL KNN RAGY QWMCK, MNQS TOIL AXFA AN IHMZS RPT HO KFLTIM. IF MTFNLU H.M. CLM KLZM AHPE ALF AKMSM, ZULPR FHQ — CMZT SXS RSMKPS GNKS FVMP RACY OSS QESBH NAE UZCK CON MGBNRY RMAL RSH NZM. BKTQAP MSH NZM TO ILG MELMS NAGMJU КС КС.

TQFX BQZ NMEZLI BM ZLFA AYZ MARS UP QOS KMXBJ SUEUMIL PRKBG MSK QD.

NAP DZMTB N.B. OBEXMG SREFZ DBS AM IMHY GAKY R. MULBY M.S. SZLKO GKG LKL GAW XNTED BHMB XZD NRKZH PSMSKMN A.M. MHIZP DK MIM, XNKSAK С КОК MNRL CFL INXF HDA GAIQ.

GATLM Z DLFA A QPHND MVAKMV MAG G.P.R. XNATNX PD GUN MBKL I OLKA GLDAGA KQB FTQOSKMX GPDH NWLX SULMY ILLE MKH BEALF MRSK UFHA AKTS.

По окончании часа или двух, проведенных в напряженных размышлениях, были установлены следующие факты:

1. Письмо написано на тонкой, но прочной бумаге, не похожей ни на одну бумагу, найденную среди имущества Поля Алексиса. Таким образом, усилилась вероятность того, что письмо было им получено, а не написано самим.

2. Письмо написано от руки ярко-пурпурными чернилами, опять же непохожими на те, которыми пользовался Алексис. Вследствие этого был сделан еще один вывод, что тот, кто писал, не имел пишущей машинки, либо боялся, что пишущая машинка может быть установлена.

3. Письмо не написано круговым шифром, либо любым другим, который обычно используют, заменяя алфавит одного письма алфавитом другого.

— Во всяком случае, — бодро произнес Уимси, — у нас есть множество материала, чтобы продолжить нашу работу. Это вам не одно из тех энергичных коротких посланий типа «Оставь то, что нужно под солнечными часами», которое заставляет вас ломать голову, действительно ли «Е» самая встречающаяся буква в английском языке. Если вы спросите меня, найдется ли один из этих дьявольских шифров в какой-нибудь книге, — а в нашем случае это должна быть одна из книг, принадлежащих покойному, — то я скажу, что нам придется тщательно осмотреть их — иначе это будет шифр совсем иного рода, шифр, о котором я думал в последнюю ночь, когда мы увидели помеченные слова в словаре.

— Какого рода шифр, милорд?

— Это очень хитрый шифр, — ответил Уимси, — и довольно сложный, если вам заранее не известны ключевые слова. Его использовали во время Войны[74]. По правде говоря, я сам пользовался таким шифром, в короткий промежуток времени, когда работал детективом под немецким псевдонимом. Но это достояние не только Военного Министерства. Фактически, я не так давно столкнулся с этим шифром в одном детективном романе. Это как раз то…

Он замолчал, и полицейские терпеливо ожидали.

— Я хотел сказать, это как раз то, чем мог воспользоваться английский заговорщик-любитель. Этот шифр необычен, но вполне постижим, и с ним очень несложно работать. Такого рода шифр молодой Алексис мог очень просто научиться закодировать и раскодировать; тут не требуется множества громоздкой аппаратуры, и в нем используется то же самое количество букв, как и в исходном послании, так что этот шифр едва ли подходит для длинных эпистол такого рода.

— Как он разрабатывается? — осведомился Глейшер.

— Весьма красиво. Вы выбираете ключевое слово из пяти или больше букв, ни одна из которых не повторяется. Вот, например, слово SQUANDER[75]. Это слово есть в списке Алексиса. Затем вы строите квадрат из пяти клеток и записываете в него это слово следующим образом:

— Потом вы заполняете оставшиеся места в алфавитном порядке, не включая те буквы, которые у вас уже имеются.

— Вы не сможете вписать 26 букв в 25 квадратиков, — возразил Глейшер.

— Совершенно верно; поэтому вы выбираете старый романский или язык средневековых монахов, где вы трактуете I и J как одну и ту же букву. Таким образом, у вас получается следующее:

— Итак, давайте возьмем наше послание… что бы такое сказать? «Все известно, немедленно вылетайте» — этакое классическое, стойкое, вечное… Мы записываем его внизу всей этой штуки и разбиваем на группы, состоящие из двух букв, читая слева направо. Мы это делаем так, чтобы две одинаковые буквы не стояли рядом, а там, где это происходит, мы вставляем Q или Z или что-нибудь, что не собьет с толку того, что будет это читать. Поэтому сейчас наше послание выглядит гладко. Смотрите: AL QL IS KN OW NF LY AT ON СЕ

— А если допустить, что в конце появляется лишняя буква?

— Хорошо, тогда мы добавляем еще одну О или Z или что-нибудь подобное, чтобы урегулировать это. Итак, берем нашу первую группу. AL. Мы видим, что они приходятся на углы прямоугольника, в котором в других углах находятся SP. Поэтому мы записываем для первых двух букв зашифрованного послания. Таким же образом становится SM, a IS становится FA.

— А! — воскликнул Глейшер. — Но вот тут KN. Эти буквы приходятся на одну и ту же вертикальную линию. Что тогда?

— Вы берете буквы, следующие под каждой из них — ТС. Следующими идут OW, которые вы можете сделать сами, взяв по углам квадрата.

— MX?

— Да. MX. Ну, продолжайте.

— SK, — произнес Глейшер, взяв диагонали из угла к углу — PV, NP, UT….

— Нет, TU. Если ваша первая диагональ вышла снизу кверху, вы должны брать ее тем же образом. ON = TU, a NO будет UT.

— Конечно, конечно! TU! Хэлло!

— Что случилось?

— СЕ идет по той же горизонтальной линии.

— В таком случае вы берете по соседней букве СПРАВА от каждой.

— Но справа от С нет буквы.

Это на какой-то миг сбило с толку суперинтенданта, однако наконец у него получилось DR.

— Правильно. Таким образом теперь ваше зашифрованное послание становится таким SPSMFATCMXSKPVNPTUDR. Чтобы сделать его интереснее и не выдать вашего метода, вы можете разбить его на любые отрезки, как захотите. Например SPSM FAT CMXS KPV NPTUDR. Или вы можете приукрасить его совершенно бессистемной пунктуацией. S.P. SMFA. TCMXS, KPVN, РТ! UDR. Это не имеет значения. Человек, получивший его, не обратит внимания. Он просто разобьет послание опять на пары букв и прочтет его при помощи кодовой схемы. Взяв диагонали как прежде, и соседние буквы ВНИЗУ, где они приходятся на одну и ту же вертикальную линию, и соседние СЛЕВА, — они придутся на одну и ту же горизонталь.

Двое полицейских сосредоточенно углубились в схему. Затем Умпелти сказал:

— Понятно, милорд. Это весьма изобретательно. Вы не можете отгадать это по наиболее часто встречающейся букве, потому что каждый раз будете получать другую букву, в соответствии с тем, как она группируется с соседней. И вы не сможете отгадать отдельные слова, поскольку вам не известно, где эти слова начинаются и где кончаются. А вообще-то возможно расшифровать это, не имея ключевого слова?

— О, да, мой друг, — ответил Уимси. — Любой шифр когда-нибудь разгадывается, если вы проявите старание и терпение, наверное, кроме некоторых так называемых книжных шифров. Я знаком с человеком, который годы и годы занимался только этим и ничем другим. Шифрованные диаграммы настолько распалили его, что когда он подхватил корь, то вместо прыщей покрылся клетками таблиц.

— И вот тогда-то он и расшифровал ее, — горячо произнес Глейшер.

— В уме. Если хотите, мы вышлем ему копию этого. Не знаю, где он сейчас, однако знаю, что надо делать. Ну как, мне посылать копию? Это, кстати, сэкономит нам массу времени.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы это сделали, милорд.

Уимси взял копию письма, сунул ее в конверт и вложил в него короткую записку.

Дорогой Клумпс.

Здесь — зашифрованное послание. Возможно, розыгрыш, однако старина Бунго определит, не могли бы вы подсунуть ему его, а я в свою очередь был бы очень признателен за его истолкование. Я бы сказал, что оно пришло откуда-то из Центральной Европы, но почти наверняка написано по-английски. Что слышно новенького?

Ваш Уимблз.

Вы за последнее время видели каких-нибудь рысаков?

Он надписал конверт, адресовал его чиновнику Министерства иностранных дел и взял еще одну копню шифра.

— Если можно, я возьму это. Попытаюсь немного разобраться в отобранных Алексисом словах. Это будет приятная работенка для мисс Вэйн и полезная замена кроссвордам. Итак, какая тема У нас следующая?

— Совершенно никакой, милорд. Мы не нашли никого, кто видел Перкинса, проходящего через Дарли, однако отыскали аптекаря, который обслуживал его в Уилверкомбе. Он говорит. Что Перкинс зашел к нему в 11 часов, что дает ему достаточно времени, чтобы быть в Дарли в 1.15. У Перкинса сейчас скверное состояние и его нельзя допрашивать. Также мы виделись с Ньюкомбом, фермером, который подтверждает, что в пятницу утром лошадка скиталась по берегу. Он также говорит, что она паслась на поле и с ней было все в порядке, когда в среду туда спускался человек, и он совершенно уверен, что сама она не смогла бы пролезть в пролом в ограде. Но с другой стороны, естественно, никто не может упрекнуть его за то, что он не обратил на происходящее особого внимания.

— Конечно. Я думаю сходить и повидаться с фермером Ньюкомбом. Тем временем мисс Вэйн займется этим проклятущим шифром и проверит все помеченные слова. Не так ли?

— Если хотите.

— Благородная женщина! Вот будет забавно, если мы продвинемся вперед официального расследования. Надеюсь, Велдоны не готовятся к переезду?

— Нет ни малейших признаков. Но я совсем не видел их с похорон. Генри, похоже, несколько неприветлив. Наверное, он не может оправиться после эпизода со змеей. А его мать…

— И что?

— О, пустяки. Кажется, она пытается выведать свежие новости от Антуана.

— Неужели?

— Да. Антуан переполнен сочувствием.

— Удачи ему в этом. Ну, всего хорошего!

Уимси съездил в Дарли, побеседовал с фермером и попросил одолжить ему гнедую кобылку и уздечку. Мистер Ньюкомб не только очень сердечно позволил взять лошадку, но и выразил желание сопровождать Уимси, чтобы понаблюдать за экспериментом. Сначала Уимси не очень это понравилось; наверное, проще проехать четыре с лишним мили на лошади другого человека, если ее владелец не наблюдает за тобой. Однако, поразмыслив, он решил поглядеть, какую пользу он сможет получить от Ньюкомба. Он попросил этого джентльмена оказать ему любезность поехать впереди него к Утюгу и отметил время его передвижения, а также спросил, видно ли было его самого во время поездки. Фермер, подмигнув, высказал предположение, что сбежавшая лошадка и трагедия на Утюге некоторым образом взаимосвязаны, и охотно согласился помочь, Взобравшись на упрямую белую лошадь, и отправился вдоль берега, а тем временем Уимси, взглянув на часы, намеревался немедленно выехать за фермером следом на гнедой кобылке.

Лошадка приблизилась к Уимси с удивительной быстротой, несомненно, связывая Уимси в своем простеньком лошадином уме с овсом, и была немедленно пойманной. Пролом в ограде с разрешения фермера проделали снова, и Уимси, взнуздав лошадку, проехал через него и пустил ее легким галопом.

Лошадка, хотя и поскакала с достаточной готовностью, как он и ожидал, но не с исключительной скоростью, и с этого момента ее продвижение было направлено к воде и к тому же сопровождалось шумом. Когда Уимси ехал, он все время смотрел вверх на скалы. Никого и ничего не наблюдалось в поле его зрения, если не считать нескольких пасущихся животных. Дорога была скрыта от постороннего взора. Уимси быстро доехал до коттеджей, и после начал всматриваться в поисках расщелины, обнаруженной Ормондом. Он увидел ее, когда подъезжал к ней через упавшие камни и обломки ограды наверху, и тут лорд Питер посмотрел на часы. У него еще оставалось немного времени. Осматривая берег, он увидел, что Утюг хорошо наблюдается, как, впрочем, и фермер Ньюкомб, расположившийся на нем; он сидел на темной глыбе в расстоянии мили от Уимси. Лорд Питер покинул расщелину, чтобы осмотреть ее повнимательнее на обратном пути, и подстегнул лошадку, чтобы она двигалась побыстрее. Та энергично отреагировала, и они проделали последнюю милю аллюром. Возле них плескалась вода. Теперь Уимси мог четче разглядеть фермера; тот привязал свою белую лошадь к знаменитому рым-болту и стоял на скале, добросовестно глядя на часы, подсчитывая время.

Все это произошло перед тем, как они приблизились к скале.

Казалось, гнедая кобылка внезапно осознала что-то. Она поскакала так, словно в нее выстрелили, задрав кверху голову и развернувшись с такой силой, что Уимси от толчка резко пригнулся к ее шее, чтобы уберечься от падения, на волоске от которого он оказался. Уимси вонзил колени в бока лошадки и с силой натянул поводья, но как и у большинства фермерских лошадей, у нее был очень крепкий рот и уздечка произвела на лошадку слабое впечатление. Она отбивалась, рвалась обратно, стоя на месте, словно позади нее находился сам дьявол. Уимси, цинично сказал себе, что недооценил ее скоростные возможности, жестоко вцепился ей в холку и с силой натягивал поводья левой рукой так, чтобы повернуть ее голову к морю. Вскоре, поняв, что довольно трудно сопротивляться такому решительному натиску, лошадка медленно побрела вперед, косясь по сторонам.

— Благослови и сохрани тебя, моя девочка, — ласково произнес Уимси. — Что же с тобой случилось?

Лошадка тяжело вздыхала и вздрагивала.

— Ну, ничего не поделаешь, — сказал Уимси и успокаивающе похлопал лошадку по потному загривку. — Ты же знаешь, никто не собирается причинить тебе зло.

Лошадка встала довольно спокойно, однако дрожала.

— Ну, ну, полно тебе! — проговорил Уимси.

Она еще раз повернула голову в направлении Утюга и тут узнала приближающегося на белой лошади мистера Ньюкомба.

— Боже милосердный! — воскликнул мистер Ньюкомб. — Что с ней случилось? Мне показалось, что она пыталась скинуть вас. Ничего себе проехались, верно?

— Должно быть, что-то напугало ее, — сказал Уимси. — Она когда-нибудь бывала здесь прежде?

— Нет, как мне известно, — ответил фермер.

— Вы не махали ей руками или что-нибудь в этом роде?

— Нет, я смотрел на часы, и вот! Черт меня побери, если я совсем не забыл, когда я это сделал. Я даже растерялся от ее испуга. Все так внезапно…

— Ее когда-нибудь пугали?

— Прежде с ней такого ни разу не было.

— Странно, — заметил Уимси. — Попробуем еще раз. Держитесь позади нас, и мы узнаем, не вы ли напугали ее.

Уимси заставил лошадку бежать мягкой рысью по направлению к скале. Лошадка двигалась вперед беспокойно, мотая головой по сторонам. Затем, как и прежде, она внезапно остановилась и так и встала на месте, дрожа.

Они несколько раз попытались ее сдвинуть, льстиво уговаривая и подбодряя, но тщетно. Она не собиралась идти рядом с Уимси даже когда он слез с нее и мягко направлял ее. Она наотрез отказывалась сдвинуться с места, стоя на трясущихся ногах, словно прикованных к песку вращая белыми и полными ужаса глазами. Из чистого милосердия к ней, Уимси с фермером отказались от своей попытки.

— Черт меня побери! — сказал мистер Ньюкомб.

— И меня тоже, — откликнулся Уимси.

— Что могло так на нее подействовать… — начал мистер Ньюкомб.

— Мне кажется, я прекрасно знаю, что нашло на нее, — сказал Уимси, — однако все равно нам лучше отправиться обратно.

Они медленно поехали по направлению к дому. Уимси не остался осматривать трещину в скале. В этом не было необходимости. Теперь он точно знал, что произошло между Дарли и Скалой Утюг. Когда он воедино объединил тщательно разработанную структуру своих теорий, штрих за штрихом, и подобно Евклиду вывел на их основе следующее:

ЧТО НЕВОЗМОЖНО

Тем временем констебль Ормонд немного приуныл. Он внезапно вспомнил об одном человеке из Дарли, который, вероятно, мог видеть мистера Перкинса. Это был дедушка Гэндер (соломенный вдовец), который ежедневно при любой погоде сидел на скамейке, стоящей под прикрытием дуба в центре лужайки. В предыдущий день Ормонд каким-то необъяснимым образом позабыл о дедушке Гэндере еще из-за того обстоятельства, что случайно дедушки Гэндера не было на его привычном месте, когда Ормонд опрашивал население. Случилось так, что мистер Гэндер находился в Уилверкомбе на свадьбе своего младшего внука, который женился на молодой женщине из этого же городка. Однако теперь мистер Гэндер вернулся и был готов побеседовать с Ормондом. Старый джентльмен находился в приподнятом настроении. Это был здоровый энергичный старик, которому на Мартынов день (11 ноября) исполнялось 85 лет, и он хвастался, что, хотя, возможно, у него есть затруднения со слухом, но его глаза, слава Богу, такие же хорошие, как и раньше.

Ну да, он отлично помнит четверг, восемнадцатое. День, когда на Утюге обнаружили мертвым этого несчастного молодого человека. Стоял прекрасный день, только к вечеру было холодновато, и ветрено. Он всегда обращает внимание на всех чужаков, проходящих мимо. Он вспомнил, что видел большой открытый автомобиль, который проехал мимо в 10 часов. Автомобиль был красного цвета, и он даже запомнил его номер, поскольку его старший внук, малыш Джонни… о! Он очень смышленый малый, заметил, какой странный номер у этой машины: 01-01-01. Прямо можно сказать Ой-Ой-Ой. Мистер Гэндер смог воскресить в памяти дни, когда все бездействовали. Нельзя сказать, что мистер Гэндер стареет. В свои молодые годы он всегда голосовал за радикалов, а вот эти социалисты, как он считает, зашли слишком далеко. Слишком свободно распоряжаются народными деньгами, вот что они делают! Вот был мистер Ллойд Джордж, когда он назначил ему пенсию по возрасту, и которая была всего лишь по праву; мистер Ллойд Джордж понимал, что мистер Гэндер слишком много работал за свою жизнь; однако он не одобряет пособия по безработице для восемнадцатилетних мальчишек. Когда мистеру Гэндеру было 18, он ежедневно вставал в 4 часа утра и работал на земле не покладая рук до заката солнца, получая всего пять шиллингов в неделю, и как он может заметить, это ничуть не повредило ему. Женился он в 19 лет, и у него 10 детей, и семеро из них по-прежнему живы и здоровы. Ну да, эта машина приехала обратно в 4 часа дня. Мистер Гэндер как раз выходил из «Перьев» после того, как выпил пинту пива за обедом, и увидел, как эта машина остановилась, и из нее вылез тот самый джентльмен, который разбил палатку у тропинки. В машине сидела элегантная леди, правда, по мнению дедушки Гэндера, одетая как молодящаяся старуха. В их время женщины не стыдились своего возраста. Не то, чтобы он хотел сказать, что эта особа выставляла себя в самом худшем свете, ведь он всецело за прогресс, но считает, что в наши дни все заходят слишком далеко. Мистер Мартин, так звали этого джентльмена, поздоровался с ним и вошел в «Перья», а машина уехала по Хэмборской дороге. Ну да, он видел, как мистер Мартин уходил. На церковных часах было половина второго. Хорошие часы. Викарий привел их в порядок на свои деньги два года назад, и когда включают радио, вы можете услышать, что Биг-Бен[76] и церковные часы бьют очень красиво одновременно. Во времена мистера Гэндера радио не было, но он считает, что это — великолепная штука и очень прогрессивная. Его внук Вилли, тот, который женат на женщине из-под Торнтона, подарил ему прекрасный радиоприемник. Он такой громкий, что мистер Гэндер превосходно его слышит, даже несмотря на то, что со слухом у него плоховато. Он слышал разговор, что скоро по радио собираются показывать изображение, и надеется, что Бог поможет ему избавиться от этого зрелища. Он не имеет ничего против радио, хотя кое-кто считает, что если повсеместно провести радио как газ, то это отдалит людей от воскресных служб. Хотя, это, возможно, и хорошая штука, когда ты болен, но она сделает молодежь ленивой и непочтительной. Сам он за двадцать лет не пропускал воскресной мессы ни разу, если не считать того времени, когда он сломал лодыжку, упав со стога сена; и пока у него есть силы, слава Господу, он будет слушать проповеди викария. Ну да, он помнил молодого иностранца, проходящего тем днем через поселок. Конечно, он может описать его — слава Богу, у него все в порядке с глазами и памятью! Он только не очень хорошо слышит, но как может заметить мистер Ормонд, вам всего лишь надо говорить повнятнее, а не бормотать как делает нынешняя молодежь, и мистер Гэндер отлично вас расслышит. Вот был один из этих рахитично выглядевших городских парней в толстых очках, с рюкзачком и с толстой палкой для ходьбы. Их еще называют туристами. У всех них толстые палки, как у бойскаутов, хотя любой, у кого есть жизненный опыт, мог бы сказать им, что нет ничего лучше доброго костыля из молодого ясеня, чтобы опираться на него, когда вы идете пешком. Потому что, спору нет, с ним намного удобнее управляться, чем с этими толстенными дубинами. Но ведь молодежь никогда не прислушивается к голосу рассудка и никогда не дает убедить себя. Особенно девушки, и он считает, что они заходят слишком далеко с их голыми ногами и короткими, как у футболистов, штанишками. Хотя мистер Гэндер не такой уж старый, как кажется, и ему приятно поглядеть на красивые женские ножки. В его время женщины не показывали своих ног.

Констебль Ормонд, задавая свой последний вопрос, вложил в него всю свою энергию.

— Сколько было времени, когда через поселок проходит этот молодой человек?

— Сколько времени? Не надо кричать, юноша, я, может быть, и плохо слышу, но совсем не глухой. Еще в прошлый понедельник говорю я нашему викарию: «Какую хорошую проповедь прочитали вы нам вчера». А он спрашивает: «Вам хорошо слышно там, где вы сидите?» А я отвечаю: «Возможно, я и не так хорошо слышу как в молодости, — говорю, — однако, ваши наставления слышу по-прежнему, хорошо». И он говорит: «Вы удивительный человек для вашего возраста, Гэндер». Разумеется, таков я и есть.

— Действительно, вы такой и есть, — сказал Ормонд. — Я просто спросил, в какое время вы видели проходящим через поселок этого парня в очках и с толстой палкой?

— Примерно, это было в два часа, — отвечал старый джентльмен с победоносным видом. — Почти в два часа. А почему? Я говорю себе тогда: «Надо бы тебе, дружище, промочить горло, — говорю я, — а „Перья“ закрываются в два, поэтому лучше будет поторопиться». А он шел прямо со стороны Уилверкомба по направлению к Хинкс-Лэйн. Так что я говорю: «Ба! Это, наверное, один из сторонников сухого закона, стоит на него только посмотреть! Один из тех, кто глотают жиденькую кашку для больных, а потом выглядят так, словно тебя вырвало на них газированным лимонадом, повсюду одна отрыжка и ничего более… простите меня!..» Вот так я и сказал сам себе. И еще говорю: «Гэндер, это пришло тебе как напоминание, что нужно взять еще одну пинту пива». Так что выпил я вторую пинту, а когда шел к стойке, то увидел, что на часах в баре два часа — они, как всегда, спешили на пять минут. Это они делают для того, чтобы пораньше выставить людей.

Констебль принял этот удар спокойно. Уимси ошибался, ошибался как на зло! Двухчасовое алиби подтверждалось полностью. Велдон был невиновен! Брайт был невиновен! Перкинс был невиновен — это ясно как день. Оставалось только доказать, что была невиновна и лошадка, и тогда вся линия рушилась как карточный домик.

Он встретился с Уимси на лужайке в поселке и сообщил ему эти унылые сведения.

Уимси пристально посмотрел на него.

— У вас случайно нет железнодорожного расписания? — наконец спросил он.

— Расписания? Нет, милорд. Но я могу достать его. Или, возможно, я могу сказать Вашей Светлости…

— Не беспокойтесь, — проговорил Уимси. — Мне всего лишь хочется найти следующий поезд до Колни Хатч.

Констебль в свою очередь посмотрел на него.

— Виновата во всем лошадка, — произнес Уимси. — Она была на Утюге и видела как происходило убийство.

— Но я подумал, милорд, вы доказали, что это было невозможно.

— Именно так. Но это — правда.

Уимси вернулся, чтобы сообщить о своих выводах суперинтенданту Глейшеру, которого нашел в крайне нервном и раздраженном состоянии.

— Эти парни из Лондона потеряли Брайта, — заметил он резко. — Они следили за ним до офиса «Морнинг Пост», где он получил свое вознаграждение в виде чека на предъявителя. Он сразу взял наличные и потом скрылся в большом скоплении людей — в одном из тех мест, где повсюду всякие лифты и выходы. Короче говоря, надул он их там и исчез. Я думал, что на этих людей из Лондона можно положиться, но, очевидно, ошибался. Мне бы очень хотелось никогда не сталкиваться с делом, где требуется высокая квалификация, — с горечью добавил суперинтендант. — А теперь еще вы говорите, что эта лошадка была там, а ее там не было, как, впрочем, и никого из тех, кто должен был на ней ехать. Не собираетесь ли вы сказать, что она перерезала этому малому горло своим копытом, а потом сама превратилась в морского конька?

Опечаленный, Уимси отправился домой в Беллевью и обнаружил ожидавшую его телеграмму. Она была отослана этим днем из уэст-эндского оффиса и гласила следующее:

РАБОТА ПРОВОДИТСЯ БЛЕСТЯЩЕ ВСКОРЕ ЖДИТЕ РЕЗУЛЬТАТА СВЯЖИТЕСЬ ГЛАВНЫМ ИНСПЕКТОРОМ ПАРКЕРОМ ТЧК НАДЕЮСЬ СКОРО НАЙДЕТЕ ВОЗМОЖНОСТЬ ОТОСЛАТЬ ЧИСТКУ ТВИДОВЫЙ КОСТЮМ-БАНТЕР

Глава 27

Свидетельствует внук рыбака

Среда, 1 июля

— Очевидно одно, — проговорил инспектор Умпелти. — Если с этой лошадкой произошла какая-нибудь история примерно в два часа дня на Утюге, то Поллок со своим драгоценным внуком должны были ее видеть. Совершенно бесполезно утверждать, что они ее не заметили. Я всегда считал, что этот участок у всех на глазах. Тихое убийство, происшедшее с глазу на глаз, они могли не увидеть, но бешено скачущую лошадь — обязательно, вот и все.

Уимси кивнул.

— Я понял это с самого начала. Но как вы собираетесь выведать у них это? Может быть, мне попробовать, Умпелти? Этот молодой парень. Джем не выглядит таким угрюмым, как его дед. Так как насчет него? Есть у него какие-нибудь особые интересы или хобби?

— Ну, право, не знаю, милорд… не без того, конечно… может быть, футбол? Он считается очень хорошим игроком, и мне известно, что он надеется попасть к «Уэстширским Тиграм».

— Лучше бы он увлекался крикетом, — сказал Уимси. — Это больше по моей части. Однако надо попытаться. Наверное, я смогу найти его где-нибудь вечером? Как насчет «Трех Перьев»?

— Если он не ушел на своей лодке, то весьма вероятно, что парень там.

Уимси отыскал его там. Всегда относительно легко заводить беседу, придя в паб, и для детективов наступит черный день, когда отменят пиво. После часовой вступительной дискуссии о футболе и возможностях различных команд в наступившем сезоне, Уимси обнаружил, что Джем определенно стал более доступным. Затем, с чрезвычайной осторожностью и тактом, милорд повел беседу вокруг рыбной ловли, Утюга и смерти Алексиса. Сначала эффект получился отрицательный. Джем сразу замолчал, его улыбка исчезла, и он впал в задумчиво-унылое настроение. Затем, как только Уимси отошел от этой опасной темы, молодой человек, по-видимому, принял решение. Он незаметно подвинулся чуть ближе к Уимси, посмотрел через плечо на толпу возле стойки и тихо проговорил:

— Послушайте, сэр. Мне бы хотелось поговорить с вами об этом.

— Конечно, пожалуйста. Крайний нападающий?! Вот здорово! Чертовски интересно! — громко сказал Уимси. — В следующий раз я приду сюда, и мне бы очень хотелось отправиться вместе с вами посмотреть на вашу игру. Вы идете домой? Могу, если хотите, подвезти вас на машине. Это не займет и минуты.

— Спасибо, сэр. Я был бы рад.

— И вы сможете показать мне те фотографии, о которых говорили.

Оба с трудом прокладывали себе дорогу среди посетителей. Послышались пожелания доброй ночи, но Уимси заметил, что никто из обитателей Дарли, явно, не испытывает личной симпатии к Джему. Создавалось впечатление некоторой натянутости в этих прощаниях.

Они сели в машину и молча ехали, пока не миновали шлагбаум. Тогда Джем начал:

— Так значит насчет этого дела, сэр. Я говорил деду, что лучше бы рассказать полиции все как было, но он такой упрямый, а ведь факт, что было совершено убийство. Тем более, если это стало известным. Он должен рассказать обо всем, потому что тут попахивает виселицей, а это, как я понимаю, называется быть замешанным. Но дед не доверяет Умпелти и его компании, и вышибет дух из мамы и меня, если узнает, что мы проговорились. Он говорит, что один раз побеседуешь с полицией, и это разлетится по всей округе.

— Ну, все зависит от того, что произошло, — немного озадаченный произнес Уимси. — Естественно, полиция не может скрыть всего… ну… всего криминального, однако…

— О, не это, сэр. По крайней мере не то, что вы имели в виду. Но если кто-нибудь из Бейнсов услышит об этом и даст знать Гурнею, то вот… Я всегда говорил деду, что все это глупости… стоит ли волноваться, если Том Гурней вытворяет всякие гадости с сетями.

— Если здесь нет ничего преступного, — произнес Уимси, немного успокоенный, — то вы можете быть уверены, что я никому ничего не расскажу.

— Пожалуйста, сэр. Потому-то я и решил, что лучше поговорить с вами, сэр. Видите ли, дед произвел на всех плохое впечатление, отказавшись рассказать, что он делал возле Клыков, вот я и подумал, что должен откровенно и немедленно высказаться.

— Понятно. Но, чем все-таки вы занимались возле Клыков?

— Ловили лобстеров, сэр.

— Ловили лобстеров? Что же в этом плохого?

— Ничего, сэр. Только, видите ли, верши-то принадлежали Тому Гурнею.

После небольших уточнений история стала предельно ясной. Этот горемыка Том Гурней, он проживал в Дарли, раньше ставил свои верши на омаров рядом с Клыками и вел весьма процветающую торговлю. Однако, некоторое время назад он оскорбил старого Поллока тем, что испортил ему сети, причинив тем самым ощутимый и преднамеренный ущерб. Мистер Поллок, неспособный получать удовлетворение конституционными способами, выбрал очень простой способ тайного отмщения. Он выбирал подходящие моменты, когда Том Гурней отсутствовал, навещал его верши для ловли лобстеров, похищал значительную часть их содержимого и затем ставил верши на место. Нет, объяснил Джем, на самом деле мистер Поллок не надеялся возместить лобстерами все убытки за поврежденные сети; удовольствие от мести основывалось на мысли, что «он надувает этого Гурнея» и на слухах, что «этот Гурней» время от времени проклинает значительную недостачу лобстеров в вершах. Джем считал все это довольно глупым и хотя сам не прикладывал к этому руку, ибо, по его мнению, лучше поддерживать хорошие отношения со своими соседями, но вследствие разных причин (а именно сделал вывод Уимси, по причине угрюмого нрава Поллока и из-за его возможности оставить свои весьма значительные сбережения не Джему, а какому-нибудь другому человеку, если Поллок на него рассердится), парень потакал деду в похищении лобстеров.

Уимси находился в нерешительности. Все было так просто. Вся эта загадочность… а за ней ничего, кроме тривиальной местной вражды. Он быстро взглянул на Джема. В темноте лицо молодого человека было почти не видно, кроме его четкого профиля.

— Отлично, Джем, — сказал он. — Я все понял. А теперь давайте поговорим об этом деле не берегу. Почему вы с вашим дедом упорно утверждали, что никого там не видели?

— Но это правда, сэр. Мы не видели никого. Помню все как сейчас, сэр. Мы вышли в лодке и направились вокруг. Время — между приливом и отливом, понимаете… когда другие лодки пошли бы в прилив домой, понимаете?.. А дедушка говорит: «Посмотри вдоль берега, Джем, погляди, нет ли кого-нибудь из Гурнеев поблизости». Вот я гляжу — нет ни души. И никто не уходил от этого парня на Утюге. А я смотрю на него и вижу, как он спит или загорает, и выглядит как все, так что я говорю деду: там, похоже, какой-то парень из города.

— Вы говорите, он спал?

— По-видимому. Поэтому дед посмотрел на него и говорит: «Он нам не помешает, однако смотри в оба, особенно на вершину утесов». Я так и сделал, а там не проходило ни одного человека вдоль берега, перед тем как мы добрались до Клыков, и это правда, чтоб я умер, если это не так.

— Теперь послушайте, Джем, — проговорил Уимси. — Вы слышали все свидетельские показания на дознании и знаете, что этого беднягу убили примерно около двух часов дня.

— Это верно, сэр; так же верно, как я сижу здесь вместе с вами, он, должно быть, убил сам себя — ведь никого рядом с ним не было — за исключением молодой леди, конечно. Если это не случилось, когда мы вытаскивали верши. Я бы сказал, что тогда мы могли не заметить загорающего. Мы закончили примерно около двух… не могу сказать точно до минуты, но прилив был примерно на три четверти в час, и как раз тогда я снова посмотрел на этого парня и сказал деду: «Дед, — говорю, — тот малый на скале выглядит довольно странно. Интересно, а не обгорел ли он на солнце». Мы подвели лодку немного поближе к берегу, и тут, откуда ни возьмись, из-за скал появляется молодая леди и начинает прыгать вокруг. И дед говорит: «Давай подождем, — говорит, — давай подождем. Не стоит нам вмешиваться не в свое дело». Так что мы опять повернули. Поскольку, понимаете, сэр, если бы мы вмешались в это, а в лодке у нас было полно лобстеров Тома Гурнея, и он решил бы заявить об этом.

— Ваш дедушка сказал, что впервые вы увидели Алексиса примерно в 1.15.

— Это было раньше, сэр. Но не скажу, что мы смотрели на него все время.

— Допустим, кто-нибудь проходил, скажем, между 1.45 и Двумя, заметили бы вы его?

— Наверное, да. Нет, сэр; этот несчастный джентльмен покончил с собой, вне всякого сомнения. Просто тихо перерезал себе горло, когда там сидел. Тут нет никаких сомнений…

Уимси был озадачен. Если это была ложь, то подана она была с удивительно искренним видом. Но вот если это было правдой, тогда доказать самоубийство стало еще сложнее, чем прежде. Каждый фрагмент этих показаний приводил к выводу, что Алексис умер на скале в одиночестве и от своей руки.

И еще — почему гнедая кобылка не хотела подходить близко к Утюгу? Возможно ли, а Уимси не был поклонником суеверных предрассудков, но знал, что такие вещи раньше случались, что беспокойная душа Поля Алексиса все еще бродила вокруг Утюга и воздействовала на окружающих? Уимси знал об одной лошади, которая отказывалась проходить место, где произошло очень давнее преступление.

Внезапно он подумал об еще одном факте, который ему придется между прочим проверить.

— Кто-нибудь сейчас будет у вас дома?

— О да, сэр. Наверняка меня дожидается мать.

— Мне бы хотелось повидаться с ней.

Джим не возражал, и Уимси вошел вместе с ним в коттедж Поллока. Миссис Поллок, помешивающая в кастрюле суп для Джима, приняла лорда Питера учтиво, но на его вопрос отрицательно покачала головой.

— Нет, сэр. Мы не слышали на 6epeiy лошадь тем днем. Значит так. Если Уимси удалось незамеченным проехать верхом мимо коттеджей, то это удалось и другому человеку.

— Сегодня ветер с берега, — добавила миссис Поллок.

— И вы по-прежнему уверены, что в прошлый четверг не слышали никаких похожих звуков?

— А! — воскликнула миссис Поллок, снимая с плиты кастрюлю. — Не после полудня ли? Об этом еще спрашивала полиция. Но Сюзи вспомнила, как она слышала что-то, похожее на топот. Это было примерно после обеда. Наверное, это случилось в двенадцать часов. Но Сюзи работала и не выбежала посмотреть, что там такое.

— В двенадцать часов?

— Примерно, сэр. Ей вспомнилось это внезапно, когда мы заговорили о том, что этим интересовался молодой Ормонд.

Уимси уходил из коттеджа, и мысли его находились в полном беспорядке. Если кто-то верхом проезжал по берегу в 12 часов, то это объясняло подкову, но не объясняло убийства. В конце концов, а не ошибался ли он, придавая такое огромное значение этой подкове? А не мог ли просто какой-нибудь озорной мальчишка, обнаружив убежавшую лошадь, ради шутки проехаться на ней вдоль берега? А может быть, лошадка до этого никогда еще не убегала самостоятельно от хозяина?

Но это снова привело его к мысли о странном поведении лошади сегодня днем и к вопросу о рым-болте. Использовался ли рым-болт этот для какой-нибудь иной цели? Итак, предположим, убийца приехал верхом к скале в 12 часов и остался там разговаривать с Алексисом до двух. Но Джим говорил, что видел на Утюге только одного человека. Неужели убийца прятался в расщелине скалы до тех пор, пока не подошло время нанести удар? Но зачем? Конечно, единственная причина приехать туда на лошади, возможно, заключалась в том, чтобы было основание для алиби, и это алиби отбрасывалось начисто, если оно растягивалось на целых два часа. А как лошадка добиралась домой? Между часом и двумя ее не было на берегу, если — опять же — можно доверять Джиму. Уимси проиграл несколько вариантов, думая о двух людях, приехавших на одной лошади вместе — один приехал, чтобы совершить убийство, второй — чтобы привести животное обратно, но эта мысль показалась лорду Питеру притянутой за уши и совершенно абсурдной.

И тут его осенила совершенно новая идея. Во всех дискуссиях по поводу преступления считалось само собой разумеющимся, что Алексис пришел к Утюгу пешком по дороге вдоль берега; но доказано ли это? Уимси ни разу не подумал проверить это. А почему Алексис не мог быть тем всадником?

В таком случае могло быть объяснено время, когда проходила лошадь, однако тут же возникали другие вопросы, острые как колючки в розовом саду. В каком месте он сел на лошадь? Он ушел с полустанка Дарли по дороге в направлении Лесстон-Хо, Вернулся ли он позже и взял с поля лошадь и таким образом поехал верхом? Если нет, то кто привел ее к месту встречи? И что это была за встреча? И еще, как возвращалась лошадка?

Уимси решил отыскать инспектора Умпелти и поставить его лицом к лицу перед новыми вопросами.

Инспектор как раз собирался лечь спать и его приветствие не было очень искренним, однако он оживился, выслушав свежие сведения Уимси.

— В таком случае, Поллоки и Маггериджи — самые отъявленные лжецы в мире, — заметил он, — и если было совершено И убийство, то это прекрасное доказательство, что все они имели к нему отношение. Однако, что касается того, как Алексис добирался туда, тут вы можете успокоиться. Мы нашли шестерых свидетелей, которые видели его в различных пунктах на дороге между 10.15 и 11.45, если только это не был какой-нибудь другой парень с черной бородой, тогда вы не можете считать доказательством, что он шел по береговой дороге или другим путем.

— Никто из свидетелей не был знаком с ним лично?

— Ну, нет, — сказал инспектор. — Но маловероятно, что еще один парень в синем костюме и с черной бородой проходил там в то же самое время, если, конечно, кто-нибудь умышленно не замаскировался под Алексиса, но где и когда он это сделал? Я хочу сказать, что единственная причина выдавать себя за него могла бы крыться в том, чтобы доказать, что он находился там в конкретное время, когда в действительности он находился где-то еще, либо для того, чтобы доказать, что он был жив некоторое время после того, как, предположительно, был убит. Теперь нам известно, что он находился поблизости, так что это склоняет к первому; и нам известно, что на самом деле он был убит в два часа дня, а не раньше; а это склоняет ко второму. Если, конечно, — медленно проговорил инспектор, — настоящий Алексис не замышлял чего-нибудь странного между 10.15 и двумя, а тот, другой парень, устраивал ему алиби. Я не подумал об этом.

— По-моему, — сказал Уимси, — что тот, кого убили, действительно БЫЛ Алексис. Как вам известно, у покойного было его лицо, и у нас есть его одежда и фотография.

— Ну, так или иначе, был же кто-то еще с черной бородой, — сказал инспектор. — Как вы думаете, кто бы хотел убить Алексиса?

— Большевики, — шутливо предположил Уимси. — Он мог договориться о встрече с каким-то большевиком, который намеревался убить его, а потом убили бы и этого большевика.

— Могло быть и так — однако от этого легче не делается. Кто бы ни совершил это убийство, ему пришлось уходить с Утюга. А как бы ему удалось поменяться с жертвой одеждой? Времени-то у него не было.

— Конечно, это произошло не после убийства.

— Вот видите! Это только еще больше усложняет дело! Если вы спросите меня, то, по-моему, ваше мнение, что на кобылке туда приехал какой-то озорник и в какое-то другое время — очень верное. Против этого мнения нет ничего, кроме этого проклятого рым-болта, но и он с таким же успехом мог быть вбит туда совершенно для иной цели. Это совсем исключает из дела лошадку и делает все намного легче. Таким образом, мы можем сказать, что либо Алексис покончил с собой, либо он был убит каким-то еще неизвестным нам человеком, который просто пришел на берег пешком. Неважно, что Поллоки его не видели. Он мог прятаться под скалой, как вы говорите. Единственная неувязка — кто он? Это не Велдон, не Брайт, не Перкинс. Но ведь они — не единственные люди на всем белом свете.

Уимси кивнул.

— Я чувствую себя несколько растерянным, — проговорил он. — Похоже, я что-то не справляюсь с этим делом. Мне кажется, я терплю неудачу.

— Конечно, досадно, — согласился Умпелти, но с другой стороны, мы занимаемся им всего две недели, а что такое две недели? Придется нам потерпеть, милорд, и дождаться расшифровки письма. Может быть, оно все объяснит.

Глава 28

Свидетельствует шифр

Пятница, 3 июля

Письмо из Министерства иностранных дел не приходило до пятницы, и когда оно пришло, наступило разочарование. Письмо гласило:

Дорогой Уимблз,

Получил вашу длинную скучную речь. Старый Бунго в Китае, ведет там какие-то дела о беспорядках, однако ваши бумаги посланы ему согласно предписанию. Он может сейчас находиться во внутренних районах страны, и не исключено, что вернется через несколько недель. Как ваши дела? На прошлой неделе в «Карлтоне» видел Троттерса. У него кое-какие размолвки с начальством, однако, похоже, он держится стойко. Помните дело Ньютона-Керберри? Ну так вот, это урегулировано, и Флопс отбыл на Континент. Ого-го-го, эй, там!

Всегда ваш Клумпс.

— Молодой кретин! — рассерженно воскликнул Уимси. Он выбросил письмо в корзину для бумаг, надел шляпу и отправился к миссис Лефранс. Там он нашел Гарриэт, усердно корпящую над шифром. Однако, сообщила она, полная неудача.

— Не думаю, что это хоть что-то даст, если мы будем продолжать возиться с отмеченными словами, — сказал Уимси. — Нам, конечно, — так недостает старины Бунго. Давайте-ка сосредоточим наши великие умы на этом деле. А сейчас слушайте. Тут вопрос, с чего начать. Что содержится в этом письме и почему оно не сожжено вместе с другими?

— Теперь вы, похоже, ссылаетесь на то, что это довольно странно.

— Очень странно. Письмо пришло утром во вторник. В среду Алексис уладил все со своими счетами, и в среду же ночью сжег бумаги. Утром в четверг Алексис выходит пораньше, чтобы успеть на поезд. Вам не кажется, что в письме содержались инструкции о дальнейших действиях?

— Выглядит весьма вероятным.

— Вот именно. Это значит, что в письме назначалось время встречи на Утюге. Теперь спрашивается, почему это письмо не сожгли вместе с остальными?

Гарриэт переключила свои мысли на детективную литературу, с которой она была знакома довольно неплохо.

— В моих книгах, — заметила она, — я обычно заставляю злодея закончить словами: «Возьмите это письмо с собой». Идея в том, что с точки зрения злодея он потом может быть уверенным, что письмо будет уничтожено. С МОЕЙ точки зрения, я представляю так, что злодей может оставить обрывок бумаги зажатым в окоченевшей руке жертвы, чтобы помочь в расследовании Роберту Темплтону.

— Именно так. А теперь допустим, что наш злодей не вполне осознавал двойственность ваших побуждений. Предположим, он сказал себе: «Гарриэт Вэйн и другие знаменитые писатели таинственных историй всегда заставляют убийцу говорить жертве, чтобы она взяла письмо с собой. Очевидно, это очень подходящая штука». Это и объясняет существование письма.

— Должно быть, он — в некотором роде — злодей-дилетант.

— А почему бы и нет? Если это и в самом деле не работа специально обученного большевистского агента, то, возможно, это дилетант. Мне кажется, что где-то, в конце письма мы найдем слова: «Захватите это письмо с собой» — и это объяснит его наличие.

— Понятно. В таком случае, почему мы находим его засунутым во внутренний карман костюма жертвы, а не в ее руке, согласно плану?

— Может быть, жертва не дала ему это сделать?

— Тогда убийце пришлось бы обыскать его и найти этот листок.

— Возможно, он забыл.

— Смотрите, какой неумелый!

— Ничего не могу с этим поделать. Здесь ЕСТЬ письмо. И вне всякого сомнения оно полно опасных и важных сведений. Если в нем была назначена встреча, то будет очень мало доказательств, что Алексис покончил жизнь самоубийством. Значит, его убили.

— Однако же, послушайте! Допустим, он просто захватил с собой письмо, потому что оно содержало в себе указания, как добраться до Утюга и так далее, и он не хотел что-либо забыть.

— Этого не может быть. Во-первых, тогда оно лежало бы у него под рукой, во внешнем кармане, а не засунутым глубоко за бумажник. И кроме того…

— Не обязательно. Он хранил его под рукой до тех пор, пока не добрался до места, а затем переложил, чтобы запрятать понадежнее. В конце концов, он сидел на Утюге в одиночестве час или около того, правильно?

— Да, но я хочу сказать еще кое-что. Если он намеревался постоянно обращаться к этому письму, он взял бы с собой не шифрованный образец, а расшифрованную копию.

— Да, конечно… но… знаете… это разрушает все от начала до конца! Он взял копию, а злоумышленник спросил: «Вы захватили письмо?» И Алексис, не раздумывая, протянул ему эту копию, злоумышленник взял ее и уничтожил, но забыл, что на трупе мот находиться и оригинал.

— Вы правы, — сказал Уимси, — вы совершенно правы. Наверное, так и было. Ну, таю-то оно так, но это не дает нам ничего больше. Однако, у нас имеется кое-какая мыслишка о том, что содержалось в письме, и это нам очень поможет при расшифровке. Мы также думаем, что злоумышленник некоторым образом дилетант, и это подтверждается самим письмом.

— Как?

— Ну, там сверху есть две строчки из шести букв каждая. Никто, кроме дилетанта, не представил бы нам строчки с шестью отдельными буквами, не говоря уже о двух комплектах из шести букв. Он устроил бы целую демонстрацию одновременно. Эти слова могут обозначать две вещи. Первое: они могут оказаться ключом к шифру — ключ буквозаменительный, но это не так, поскольку я подробно изучил их; и так или иначе, никто не будет настолько глуп, чтобы посылать ключевое слово и шифр вместе на одном листке бумаги. Это, конечно, может быть ключевым словом или словами для СЛЕДУЮЩЕГО письма, но я тоже так не думаю. Шесть букв — очень мало для шифра такого типа, какой я имею в виду, а слова из двенадцати неповторяющихся букв чрезвычайно редки для любого языка.

— А нельзя ли найти такое слово, если просто пропустить повторяющиеся буквы?

— Можно, но судя по тому, как тщательно Алексис делал пометки в словаре, непохоже, что это так. В том случае, если эти слова не являются ключами к шифру, я полагаю, что они означают адрес или более вероятно, адрес и дату. Они находятся справа в письме. Не утверждаю, что здесь полный адрес, конечно… просто название города… скажем, Берлин или Лондон… а внизу — дата.

— Вполне возможно.

— Мы только можем проверить. Сейчас мы почти ничего не знаем об этом городе, кроме тех писем, которые пришли из Чехословакии. Но мы могли бы определить дату.

— Когда, приблизительно, их написали?

— Дайте подумать. Эти буквы могут только означать числа Дня, месяца и года. Одна из них — произвольно заполняет место, так как вы не можете иметь нечетное количество букв, а двойное число для обозначения месяца — здесь совершенно невозможно, так как письмо прибыло 17 июня. Я не знаю, сколько времени идет почта из городов Центральной Европы, но, конечно, не больше, чем три или четыре дня — если город не находится где-нибудь на далекой окраине страны. Значит, письмо должно быть отправлено после 10 июня. Если эти буквы не означают цифры, тогда я думаю, что RBEXMG означает либо такое-то июня, либо — июнь, такое-то число. Итак, чтобы представить цифры нашего кода, можно принять 1 за А, 2 — за В, 3 за С и так далее. Или он мог принять 1 как первую букву кодового слова и так далее. Первое более благоразумно, ибо оно не выдало бы кода[78]. Поэтому, — продолжал Уимси, — допустим, что 1=А, ведь он первоначально писал А? А — июнь или июль? и затем зашифровал буквы обычным способом? заменяя неизвестной цифрой, которая должна быть не меньше 5. Очень хорошо. Итак, весьма вероятно, он написал июня такого-то или такое-то июня?

— Большинство англичан пишут сначала день, а потом — месяц. Во всяком случае деловые люди, хотя старомодные леди все еще придерживаются написания сначала месяца.

— Правильно. Попытаемся сначала какого-то июня и допустим, что RBEXMG означает А. Июнь. Очень хорошо. Теперь посмотрим, что мы сможем с этим сделать. Давайте выпишем это парами. Пока пропустим RB и начнем с EX. Теперь EX=JU (начальные буквы слова июнь). Итак, в этом шифре имеется один момент, довольно полезный для расшифровки. Предположим, что две буквы идут в шифрованной диаграмме рядом, либо по горизонтали, либо по вертикали, и вы обнаружите, что кодовая пара и незашифрованная имеют общую букву. Не понимаете? Вот, смотрите! Возьмем наше старое ключевое слово SQUANDER, написанное в диаграмме следующим образом:

— Если у вас шифрованная пара из букв DE, тогда, взяв буквы справа от них (по правилу горизонтали), вы получаете DE=ER; буква Е появляется и в шифрованном и в незашифрованном виде. И то же самое происходит с буквами, которые следуют СРАЗУ одна за другой по вертикали. Сейчас, в нашей первой паре EX=JU этого не случается, поэтому мы условно напишем их внизу в диагональной форме:

Взяв эти буквы за формирующие углы параллелограмма, мы можем сказать себе, что JX должно идти по одной и той же линии в диаграмме, либо по вертикали, либо по горизонтали; то же самое и с JE, с EU и с UX.

— Но допустим, что JN следует по горизонтали или вертикали без двух букв фактически объединяющихся?

— Это не имеет значения, тогда это всего лишь будет означать, что ВСЕ ЧЕТЫРЕ буквы приходятся на одну линию, вот так: JEUX или XUE или в каком-нибудь порядке такого рода, поэтому, — продолжал Уимси, — взяв эти буквы, мы пишем их по диагонали и получаем следующее:

— К несчастью, здесь совсем нет букв, идущих рядом. Если бы они имелись, это чрезвычайно помогло бы, но мы не можем иметь все.

— Первое, что бросается в глаза, это то, что U и X приходятся на одну и ту же линию. Можно с уверенностью предположить, что они обе расположены в нижнем ряду. За буквой U в алфавите следует пять букв, и есть только четыре места, куда можно их поставить. Следовательно, одна из них должна находиться в ключевом слове. Давайте рискнем и допустим, что это не Z. Если это так, то мы начнем еще раз с начала до конца, но должно же все это с чего-то начинаться, черт побери! Рискнем с Z. Это дает нам три возможности для нашей последней строки: UVXYZ с W в ключевом слове, либо UWXYZ с V в ключевом слове, либо UVWXZ с Y в ключевом слове. Но в любом случае U должно оказаться в нижнем левом углу. Итак, взглянув еще раз на наши диагонали, мы обнаруживаем, что Е и U должны идти в одной и той же линии. Мы не можем предположить, что Е идет сразу над U, так как это было бы слишком большое ключевое слово, которое оставляет нам только четыре клетки между Е и U, значит, мы должны поставить Е в три верхних клетки в левой колонке, вот так:

— Это довольно нелепо, — продолжал Уимси, — но это — начало. Теперь давайте возьмемся за X. Имеется один квадрат, в котором, как мы понимаем, оно находиться НЕ МОЖЕТ. Оно не может идти следом за U, или это могут быть две клетки между X и Z; и только одна буква может заполнить их; значит, X должен приходиться либо на третий, либо на четвертый квадрат нижнего ряда. Итак, теперь у нас есть две возможные диаграммы:

(№ 1)

(№ 2)

Взглянув еще раз на наши пары по диагонали, мы обнаруживаем, что J и X приходятся на одну и ту же линию; то же происходит с J и Е. Это значит, что J не может идти непосредственно над X, поэтому мы снова запишем ее в обе наши диаграммы в верхние три квадрата на линию X. Теперь мы подходим к интересному моменту. М и N пришлись на одну линию. В диаграмме № 1 страшно соблазнительно поставить их в две пустые клетки, находящиеся справа от J, оставив для ключевого слова К и L; но мы не можем проделать это в диаграмме № 2, ибо в этой линии нет места. Если диаграмма № 2 правильна, то в таком случае в ключевом слове должны находиться М или N. М и Е приходятся на одну линию, однако N не может соседствовать с Е. Это предостерегает против нескольких моментов, но по-прежнему их остается чертовски много. Наше ключевое слово не может начинаться с EN, это — несомненный факт. А теперь подождите! Если Е правильно расположилось в третьем квадрате, внизу, тогда N не может ни в коем случае приходится на ту же линию; для этого оно переносится следующим к Е по горизонтали; так что в диаграмме № 1 сметает напрочь вероятность JMN или JLM для этой линии. Это даст нам JLM, что тоже невозможно, если N не относится к ключевому слову, ибо N не может идти рядом с Е, и тем не менее она должна находиться на одной линии с ней, а также с М.

Уимси почесал голову, запустил пальцы в волосы и замер ненадолго, что-то бормоча себе под нос.

— Это выглядит так, словно мы исчерпали почти все наши пять букв, — сказала Гарриэт. — А что, если попробовать с оставшимися буквами этого послания? Я уже распределила их на пары. Алло! Вот снова на сцене появляются наши старые друзья EXMG!

— Вот как? — Уимси присел. — Тогда, если мы правы, это будет еще одна июньская дата. Едва ли это часть двух слов, одно из которых кончается на J, или I, или JU, или III, или IUN, или JUN. Если в письме уславливались о встрече на 18 июня, почему же перед этим не находятся две буквы, для числа 18, что есть АН? Давайте-ка, так или иначе, попробуем, что у нас получится? Что это такое?

— ОВ.

— ОВ = АН. От этого не очень-то много пользы. Ладно, давайте запишем их.

О и А — на одной линии, О и Н — на одной линии, и А и В, как мы понимаем — впереди. Похоже, мы на верном пути, но это не очень-то поможет нам, поскольку ни одна из уже расположенных букв сюда не подходит.

— Подождите минуточку, — перебила Гарриэт. — У меня блестящая идея. Допустим, это название города — какого-нибудь города Центрально Европы. Оно состоит из шести букв, и последние две буквы — это две первые в обратном порядке. Что вы думаете насчет Варшавы?

— Боже мой!!! Гениально!!! Давайте попробуем! Посмотрите, что это даст нам. — И он написал внизу новую пару диаграмм.

— W и X идут по одной линии, — продолжал он, — и так и хочется вообразить, что W приходится на последнюю линию, и идет рядом с X. В противном случае, конечно, оно должно быть в ключевом слове. Так, ради забавы, давайте впишем ее в последний ряд обеих наших диаграмм. Итак, это становится интересным… W и N также находятся в одной линии. Мы не можем поставить N в четвертый ряд снизу, поскольку она находилась на линии с Е. Также нельзя поставить ее в третью линию снизу, поскольку между N и U имеется только восемь мест, чтобы их туда вставить. Следовательно, если W поставлено правильно, то N должно идти в верхних двух рядах, а это означает, что оно наверняка принадлежит ключевому слову.

Гарриэт, несколько сомневаясь, записала эти буквы:

(№ 1)

(№ 2)

— Это заставляет диаграмму № 1 выглядеть ошибочной, — сказала она. — Но почему? Что нам надо сделать? О, понимаю! Е и N не могут идти вместе, так что если эта диаграмма правильна, то Е должна приходиться на третий ряд. ПОНИМАЮ! Это будет означать ключевое слово из одиннадцати букв!

— Не обязательно. Е может находиться на своем собственном алфавитном месте. Однако, если диаграмма № 1 правильна, тогда начало третьего ряда является для нее единственным местом. Давайте продолжим. S и Т идут по одной линии и то же происходит с R и Т, однако PST не следует друг за другом, иначе RS станет ST, чего нет. Мне бы хотелось, чтобы ST входило в две клетки следующих перед U, но мы не можем быть уверены, что это для них — правильное место. Ладно, к черту это! Запишем их и дело с концом; если же мы ошибаемся, то переделаем, вот и все! Вот! Теперь, в этом случае, в ключевом слове должно находиться R, следовательно, в одной из двух верхних клеток в правой стороне диаграммы. Это значит, что RS будет чем-то с Т.

— Но нам известно, что RS! Если AT=RS, тогда RS = AT.

— Боже милостивый! Это так! Превосходно! Это почти доказывает, что наши S и Т — правильны! И сейчас мы знаем, что AR должно идти одна за другой в ключевом слове.

Гарриэт еще раз внимательно рассмотрела диаграмму.

— А мы не можем сейчас что-нибудь сделать с NX = AW? Вот, смотрите. Если мы поставим А в один из квадратов диаграммы № 1, чтобы получить NX=AW, тогда А не будет стоять рядом с R! Либо мы кругом ошибаемся, либо мы можем убрать нашу диаграмму № 1 насовсем.

— Ура! Потрясающая женщина! Я всегда ненавидел диаграмму № 1, так что давайте припрячем ее, у нас очень обнадеживающе выглядит диаграмма № 2.

— Я очень рада, что вы считаете ее обнадеживающей. А как насчет М и N, идущих в одном ряду? Можем ли мы теперь что-нибудь сделать?

— А почему бы и нет? Давайте попробуем. Поставим М в клетку непосредственно под N. Остаются пять клеток между ней и S, а их заполняют только три буквы, поскольку нам известно, что N и R находятся в ключевом слове. Так что М должно приходиться на одну из четырех клеток в верхнем левом углу. Теперь мы знаем, что NE = MG. По-видимому, G не может приходиться нигде между Е и N, потому что это даст нам ключевое слово с MNS в нем, что невероятно. Но это по-прежнему оставляет нам несколько возможных действий. Мы не можем сделать что-нибудь еще?

— Мы можем в клетку перед Q вписать S. Непохоже, чтобы ключевое слово было без U, и мы примерно знаем, что стало с R.

— Да. Все правильно. Кстати, дает ли эта пара букв что-нибудь для понятия самого письма?

— Нет. Мы попытались приспособить их, но они совершенно бесполезны. Имеется группа ATGM, которая срабатывает как RSEN, но это может быть всем, чем угодно. И в самом начале имеется TS, за которыми следует QJ. TS=SQ, а вы надеетесь, что следующая группа будет чем-то с U, но это не так. QJ должны быть чем-то с S.

— Значит, это показывает, что мы на верном пути. Q в произвольном письме записывалось, чтобы отделить две Ss. Интересно, как мало информации можно выведать из существующего текста, когда он находится в этой стадии. Это показывает, какая изобретательная бестия шифровала его, не так ли? Подождите секундочку… эта группа впереди MG=NE… она дает нам NESS. Очень возможно, и даже вполне вероятно, но это может быть что угодно! Вот оно идет опять! Что бы это ни было, это, по-видимому, важно — в том же слове BFFY следует за NESS, но DFFY — это глупый набор букв. Я

ничего не понимаю в нем, однако давайте побьемся над задачей в левом верхнем углу. Давайте выпишем все возможные положения для NE=MG.

— Я вижу одно, — проговорила Гарриэт, — это то, что мы должны иметь между М и N какую-нибудь гласную, и она не может быть А, Е, I или U, поскольку мы поставим их где-нибудь еще. Поэтому это должно быть либо О, либо Y.

— Либо то, что будет предпочтительно. Количество слов должно быть ограничено. Но где-то в ключевом слове должен находиться Y. Самое подходящее место для нее — это конец слова; возможно, оно оканчивается на MONY. Это дает нам MONY в диаграмме № 1, и слово будет из девяти букв. Это вполне правдоподобно. И оно должно начинаться с Е — G. Хотя это менее приятно. EBG, ECG давайте пробежимся по алфавиту. EHG — думаю, нет. EIG — непроизносимо, но I у нас где-то было. ELG.. где словарь? Ах, неважно… ENG невозможно, нам известно, где находится N: там же, где и ERG. Дитя мое, вы можете стереть все слова, оканчивающиеся на MONY — с ними нельзя работать над диаграммой № 1 ИЛИ диаграммой № 3, а что касается диаграммы № 2. то я отказываюсь верить в слово из 14 букв, пока в лом меня абсолютно не убедят.

— В таком случае, вы вполне можете убрать диаграмму № 2.

— Верно. Не возражаю, хотя слово из 13 букв, заканчивающееся на MON — это не совсем невероятно. В таком случае, либо наше слово начинается на МО, либо нет.

— Но оно начинается! Мы не можем найти какие-нибудь слова, начинающиеся па Е — G.

— Или можем. ТАК вот! Мы остановили свое внимание на наших U и G равно как и на нашем MON. А теперь мы больше не будем этого делать! Запишите их! О! Слушайте! Я уверен, что F должно идти между Е и G — там настолько очевидное для него место!

Гарриэт трясущимся карандашом заполнила диаграмму:

— Вот так смотрится получше, — согласилась она. — Итак, давайте посмотрим, поможет ли она выудить какой-нибудь смысл из письма. Черт возьми! До чего много групп, которые мы еще не разобрали! BFFY по-прежнему бессмысленно. О, подождите! Вот есть еще что-то: MZTSXSRS. Итак, MZ — это что-то с U, и весьма вероятно, с RU; тут возможность 50 на 50, так или иначе. TS это SO И XS — это что-то с Q, что означает, что О — это просто вписанная буква. Теперь предположим, что XS = SI, нет причин думать, почему бы это не так… Тогда RS весьма вероятно будет AT… ничего против этого тоже нег. И допустим… допустим, все эти предположения правильны, значит MZTSXSRS будет RUSQSIAT. Выбиваем отсюда О, И мы получаем RUSSIAT. ПОЧЕМУ это не может быть RUSSIA?!

— Действительно, а почему бы и пет? Давайте сделаем так. Запишите эти буквы. MONAR… о, Гарриэт!

— Не толкайтесь!

— Я вынужден толкаться! Мы получили ключевое слово! MONARCH[79]. Подождите-ка секундочку! Остается три места перед Е, и нам нужно только поставить В и D. Ох, нет, простите! Y, милым старина Y! MONARCHY[80]. Громкое троекратное ура! Вот, он — ваш квадрат полностью. И должен вам сказать, он довольно приятно смотрится!

— О, Питер! До чего восхитительно! Давайте потанцуем или еще чего-нибудь. Отпразднуем нашу победу!

— Вздор! Надо продолжить работу! Сейчас никакого легкомыслия. Начнем! PRBFXALIMKMIGBFFYMGTSQJ — давайте докопаемся до сути этого дела с BFFY, раз и навсегда. Я буду вычитывать по диагонали, а вы записывайте.

— Отлично. Т — О — Н — I — «То His Serene[81]» может, это правильно?

— Это на английском. Скорее… давайте разберемся с BFFY.

— Его Высочеству… Питер, что все ЭТО значит?!

Лорд Питер побледнел.

— Боже мой! — мелодраматически воскликнул он. — Может такое быть?! Неужели мы ошибались, а эта нелепая миссис Велдон оказалась права? Мог ли я представить, и это в мои-то годы, что буду охотиться за бандой большевиков? Ладно, читайте дальше…

Глава 29

Свидетельствует письмо

Пятница, 3 июля

— «Его Высочеству Великому Князю Павлу Алексеевичу, наследнику трона Романовых.

Документы, вверенные нам Вашим Высочеством, сейчас тщательно изучены, и брак Вашей прославленной прародительницы с царем Николаем I доказан вне всяких сомнений».

Гарриэт остановилась.

— Что это означает?

— Бог знает. Николай I был не святой, однако я не слышал, что он когда-либо был женат на ком-нибудь, кроме Шарлотты-Луизы Прусской. Кто такая, черт побери, эта прославленная прародительница Алексиса?

Гарриэт покачала головой и продолжала читать:

— «Все готово. Ваш народ, стонущий под гнетом жестоких Советов, страстно желает приветствовать возвращение имперского правления на Святой Руси».

На этот раз Уимси покачал головой.

— Если дело обстоит так, то это — по мнению моих приятелей социалистов. Я еще недавно говорил, что русский коммунизм делает честь самому себе и что русский жизненный уровень, измеренный потреблением обуви, возрос от нуля пар ботинок до одной за три года на душу населения. Однако, может быть, русские настолько погружены во мрак, что не согласятся с таким положением вещей.

— Алексис всегда говорил, что он благородного происхождения, не так ли?

— Говорил, и, по-видимому, находил кого-то, кто ему верил. Продолжайте.

— «Переговоры с Польшей закончились успешно. Деньги и оружие в вашем распоряжении. Необходимо только ваше присутствие».

— Ого! — воскликнул Уимси. — Сейчас мы подойдем к этому. К паспорту и трем сотням золотых соверенов.

— «Шпионы действуют. Будьте осторожны. Сожгите все бумаги и улики, которые можно идентифицировать».

— Он тщательно выполнил указания этого письма, черт его возьми! — вставил Уимси. — Все выглядит так, словно скоро нам удастся докопаться до самой сути.

— «В четверг, 18 июня сядьте на поезд до полустанка Дарли. За 10–15 минут пешком доберитесь до скалы Уют. Там ожидайте Всадника с Моря, который доставит Вам инструкции о Вашей поездке в Варшаву. Пароль — Империя».

— Гм! Всадник с Моря. Весьма изысканно! Значит ли это, что Велдон… что лошадка… что…?

— Читайте дальше. Возможно, Велдон герой этой драмы, а не злодей. Но, если дело обстоит так, почему он не рассказал нам об этом?

Гарриэт продолжала читать:

— «Захватите это послание с собой. Молчание, абсолютная секретность. Борис».

— Прекрасно! — произнес Уимси. — Во всем этом деле от начала до конца мне удалось выяснить только одну правильную вещь. Я говорил, что в письме будут слова. «Захватите письмо с собой». И это произошло. Но остальное просто поражает меня. «Павел Алексеевич, наследник трона Романовых». Могла ли ваша хозяйка представить себе что-либо подобное даже в состоянии опьянения?

После небольшого перерыва на прохладительные напитки Уимси придвинул стул поближе к столу и уселся, пристально разглядывая расшифрованное письмо.

— Итак, проговорил он, — давайте примем это буквально. Несомненно одно. Это — письмо, которое Алексис принес с собой на Утюг. Послал его некий Борис, кто бы он там ни был. А теперь давайте подумаем, Борис это друг или враг?

Уимси безжалостно взъерошил волосы и, медленно выговаривая слова, продолжал:

— Первое склоняет к мысли, что этот Борис был другом, и что большевистские шпионы, упомянутые в письме, добрались на Утюг прежде, чем это сделал он, и убили Алексиса, и возможно и Бориса также. В этом случае, как же насчет велдоновской кобылки? Она ли привезла на место встречи Всадника с моря? И был ли Велдон этим Всадником и имперским другом Алексиса? Это вполне возможно, однако — нет, он им не был, если хотите, это странно.

— Что именно?

— Я хочу сказать, что в таком случае Велдон мог ехать до Утюга верхом в 12 часов, когда миссис Поллок слышала звук копыт. Но он не приезжал туда в 12 часов. Он находился в

Уилверкомбе. Но это мог сделать кто-нибудь еще — какой-нибудь друг, которому Велдон одолжил лошадку.

— Тогда как туда добирался убийца?

— Он добирался по воде и таким же путем скрылся, после того, как прятался в расщелине до тех пор, пока вы не ушли. Но это только в том случае, если предположить, что Велдон, Брайт или Перкинс были убийцей и что временная схема представляла действительно нечто сложное. Но кто этот Всадник с моря? Почему он не пришел и не сказал: «У меня назначена встреча с этим человеком. Я видел его живым в такое-то время»?

— Потому что он боялся, что человек, убивший Алексиса, убьет и его тоже. Но все это весьма запутанно. Сейчас нам надо искать двоих неизвестных людей, вместо одного: Всадника с моря, который украл лошадку и был на Утюге примерно в полдень, и убийцу, который находился там в 2 часа дня.

— Да. До чего же все это трудно! Однако все это оправдывает Велдона и Перкинса. Естественно, они ничего не говорили о лошадке, поскольку она убежала и снова вернулась задолго до того, как кто-нибудь из них прибыл на место стоянки. Подождите минутку… Хотя, странно… Откуда Всадник с моря узнал, что Велдон собирается тем утром уехать в Уилверкомб. Похоже, это чистая случайность…

— Наверное, этот Всадник нарочно повредил автомобиль Велдона.

— Да, но даже тогда, как он мог быть уверен, что Велдон уедет? Ведь очень даже вероятно, что Велдон станет чинить свою машину.

— По-моему, в любом случае ему было известно, что Велдон намеревался тем утром отправиться в Уилверкомб. Затем он вывел из строя провод, подводящий высокое напряжение, что впоследствии окажется его крупнейшей ошибкой, и только то, что Велдон в конце концов добрался до Уилверкомба, частично скомпенсировало его удачу.

— А откуда он узнал о планах Велдона?

— Возможно, о Велдоне он вообще ничего не знал. Велдон только во вторник прибыл в Дарли, а все эти дела планировались задолго до того, как показывает дата письма. Может быть, кто бы то ни было, ужаснулся, обнаружив Велдона, разбившего палатку на Хинкс-Лэйн, и затем совершенно успокоился, увидев, что тот в четверг утром уехал.

Уимси покачал головой.

— Вы говорите о совпадении! Ну что ж, возможно и такое. Теперь давайте-ка продолжим и посмотрим, что случилось. Всадник уславливается о встрече с Алексисом, который придет на Утюг примерно в 11.45. Всадник там встречается с ним и дает ему указания, как мы можем предположить, словесно. Затем он скачет обратно в Дарли, отпускает лошадку и возвращается к своим делам. Так… Все это могло закончиться в 12.30 или в 12.45 или в 1.30, иначе Велдон встретился бы с ним на обратном пути. Между тем, что делает Алексис? Вместо того, чтобы встать и пойти по СВОИМ делам, он спокойно сидит на скале, ожидая кого-то, кто придет и убьет его в два часа дня!

— Он мог договориться со Всадником, что посидит немного, чтобы не уходить с ним в одно и то же время. Или… вот превосходная мысль! Когда Всадник уходит, Алексис недолго ожидает, скажем, минут пять, пока его приятель не будет вне досягаемости. Неожиданно убийца возникает из ниши в скале, где он прятался, и подслушивал их разговор, и в свою очередь беседует с Алексисом. В два часа дня их беседа заканчивается убийством. Потом внезапно появляюсь я, и убийца уходит обратно в нишу и прячется. Как вам такой вариант? Убийца не показывался, пока там находился Всадник, потому что чувствовал, что не справится сразу с двумя людьми. Это объясняет все.

— Удивительно, почему он не убил вас тоже, пока находился поблизости.

— Тогда это совсем не походило бы на самоубийство.

— Совершенно верно. Но как случилось, что вы не видели тех двоих, оживленно беседующих на Утюге, когда вы пришли и осматривали скалу в час дня?

— Бог его знает! Но если убийца стоял на скале, со стороны, обращенной к морю, или они оба стояли там, то я не смогла бы их увидеть. А они могли там находиться, потому что тогда отлив был в разгаре и, следовательно, сухой песок.

— Да; был бы. И во время их переговоров они заметили, что приближается прилив, поэтому влезли на скалу, чтобы не промочить ноги. Это, наверное, произошло, когда вы уснули. Но я удивляюсь, что вы не слышали их беседу в то время, когда принимали ленч. Ведь с моря голоса доносятся очень хорошо.

— Возможно, они услышали, как я спускаюсь со скалы, и замолчали.

— Вероятно. И тогда убийца, зная, что вы находитесь там, осторожно совершил убийство прямо под вашим носом, так сказать.

— Он мог подумать, что я уже ушла. Он знал, что я не могу увидеть его в тот момент, потому что он не видел меня.

— И Алексис пронзительно вскрикнул, вы проснулись, и убийце пришлось спрятаться.

— Примерно так. Хорошо основываться на логике. Все это означает, что мы должны искать совершенно нового убийцу, который имел возможность узнать о встрече Бориса с Алексисом. И, — прибавила Гарриэт с надеждой в голосе, — это необязательно большевик. У кого-то могла быть личная причина разделаться с Алексисом. Что вы думаете по поводу этого джентльмена да Сото? Лейла могла рассказывать об Алексисе какие-нибудь отвратительные истории…

Уимси молчал; его мысли, явно, блуждали где-то далеко. Спустя некоторое время он сказал:

— Да. Мы ведь совершенно случайно узнали, что да Сото в это время выступал в Зимнем Саду. Но теперь я хочу посмотреть на это дело с совершенно иной точки зрения. Это касается письма. Подлинное ли оно? Написано оно на обычного сорта бумаге, без водяных знаков, и могло прийти откуда угодно, и ничего не доказывать; однако, если оно действительно пришло от иностранного джентльмена по имени Борис, то почему написано по-английски? Несомненно, русский язык был бы более надежным и правдоподобным, если этот Борис и в самом деле русский монархист. И потом еще — вся эта откровенная чушь о жестоких Советах и Святой Руси — настолько неопределенна, поверхностна и притянута зауши. Что-то непохоже, что это письмо отправлено опытным серьезным конспиратором, проделавшим действительно тяжелую большую работу. Не упоминается ни имен, ни подробностей переговоров с Польшей… а с другой стороны, бесконечно употребляются слова о «прославленной прародительнице» и «Ваше Высочество». Это неправдоподобно и не по-деловому. Это выглядит так, словно некто весьма поверхностно знакомый с идеей и способами совершения революции действительно пытается подыграть этому бедняге насчет его исключительного происхождения.

— А по-моему, все не так, — заметила Гарриэт. — Это напоминает некую деталь, которую я вставила бы в детективный роман, если бы не разбиралась в России и особенно не волновалась бы по этому поводу, а единственно хотела бы внушить основную мысль — что некто — конспиратор.

— Вот оно что! — воскликнул Уимси. — Вы совершенно правы. Это могло выйти прямо из одного из этих пуританских романов, которые так обожал Алексис.

— Конечно, теперь нам известно, почему он обожал их. Не удивительно. Они являлись частью его мании. Мне кажется, что мы должны были догадаться об этом.

— И вот еще что. Вы заметили, что первые два абзаца письма зашифрованы крайне небрежно? Фразы написаны кое-как, словно человек, писавший их, не очень-то беспокоился, поймет ли Алексис правильно. Но вот та часть, где наш любезны Борис доходит до конкретных указаний, выглядит иначе. Он начинает отделять концы фраз лишней Q's и лишней X's так чтобы быть уверенным, что в шифре не будет ошибки. Утюг становится в его мыслях более важным, нежели Святая Русь и рассерженная Польша.

— Фактически, вы считаете, что это письмо напоминает приманку.

— Да. Но трудно быть совершенно уверенным даже в том, кто его послал и зачем. Если, на самом деле, это Велдон, как мы подумали первоначально, тогда нас по-прежнему беспокоят все его алиби. Если же не Велдон, тогда кто? Если мы расследуем серьезный политический заговор, тогда какую роль в нем играет Алексис? Кто он? Почему кому-то понадобилось избавляться от него? Если, конечно, он не был какой-то действительно важной персоной, во что очень трудно поверить. Он не мог даже и вообразить себе, что он один из членов русского Царского Двора — ведь у него совсем не тот возраст. Знаете, мы часто слышим рассказы о царевиче, оставшемся в живых после революции, но ЕГО звали Алексей Николаевич, и не Павел Алексеевич. И он совершенно другого возраста — и кроме того, никогда не было никаких сомнений по поводу его происхождения от Николая I. Ни в одной книге Алексиса не имеется никакой пометки, которая рассказала бы нам, кого он из себя вообразил и кем он мог быть на самом деле. Не так ли?

— Ни одной.

Уимси собрал со стола бумаги и поднялся.

— Я передам это Глейшеру, — сказал он. — Эти бумаги заставят его обо всем призадуматься. Мне бы хотелось увидеться еще кое с кем, кто время от времени занимается кое какой работой. Вы поняли, что близится время для чая, а мы еще даже не принимали ленч?

— Время проходит быстро, когда оно занято приятным, — нравоучительно проговорила Гарриэт.

Уимси надел шляпу, положил бумаги на стол, открыл рот, чтобы заговорить, затем передумал, снова взял свои вещи и шагнул к двери.

— Пока! — дружески сказал он.

— Пока! — в то ему откликнулась Гарриэт.

Он вышел. Гарриэт осталась сидеть, глядя на закрытую дверь.

— Что ж, наконец сказала она. — Слава Богу, он не просил сейчас же выйти за него замуж. И будет совсем хорошо, если он выкинет эту мысль из головы.

Она, должно быть, остро переживала это, если повторила замечание несколько раз.

Уимси быстро проглотил какую-то невкусную пищу в ресторане, затем отправился в полицейское управление, передал расшифрованное послание суперинтенданту Глейшеру, которого оно весьма сильно озадачило, и выехал на своем автомобиле в Дарли. Его по-прежнему беспокоили совпадения относящиеся к Велдону и его отсутствие на Хинкс-Лэйн в самый критический момент. Уимси обратился к мистеру Полвистлу.

— О, да, милорд, — сказал тот учтиво. — Во всем был виноват провод, подающий высокое напряжение. Мы повозились с магнето, но оно работало превосходно, со свечами тоже оказалось все в порядке, так что мы немного еще покопались в машине, и тут молодой Том говорит: «Ну, — говорит, — одно я могу сказать. Дело туг в проводах». Правда, Том?

— Точно. У нас есть мотоцикл, и прежде у нас были неприятности с этими проводами из-за изоляции, которая все время перетиралась о корпус. Я сказал: «А как насчет проводов высокого напряжения?» И мистер Мартин отвечает мне: «Это мысль!» и не успел я произнести слово «нож», как он снял провода с клемм и вытащил их. «Давайте поглядим, сэр», — говорю я. «Да стоит ли беспокоиться, смотреть на эти чертовы штуки», — говорит он. «Да вы ничего и не сможете сделать, просто глядя на них. Засунем новую пару проводов да и дело с концом». У меня было несколько проводов высокого напряжения в сумке, я укрепил новую пару и соединил их, и как только я это сделал, машина тут же заводится, как новенькая. Знаете, милорд, я думаю, повреждение было в изоляции, понимаете? За день до того как мистер Мартин начал жаловаться на плохое зажигание и ход, произошло короткое замыкание и каким-то образом провода сплавились вместе, а окончательное замыкание произошло в четверг.

— Весьма вероятно, — заметил Уимси. — Вы потом осмотрели поврежденные провода?

Том почесал голову.

— Вот вы меня сейчас спрашиваете… я не знаю точно, что случилось с этими проклятыми проводами. Припоминаю, что видел, как мистер Мартин и покачивал, и держал их в руке, но вынимал он их или оставил, не помню…

— А! — победоносно воскликнул мистер Полвистл. — А я помогу вспомнить. Когда мистер Мартин принялся заводить мотор, он сунул поврежденные провода в карман… так еще аккуратно… а вот когда доставал носовой платок, чтобы обтереть пальцы от масла, провода выпали на траву. Я поднял их, вижу, он даже не заметил этого, и я кинул их в свою сумку, которую всегда ношу с собой. Я человек аккуратный, и считаю, что все когда-нибудь может пригодиться для мотоцикла или еще чего-нибудь подобного. Они и по сей день лежат там, если их не употребили неизвестно для чего.

— Мне бы хотелось взглянуть на них.

— Нет ничего проще, — сказал мистер Полвистл, предъявляя Уимси небольшую сумку инструментов и роясь посреди большого количества разнообразного хлама. — Ничего нет проще… Они тут. Это просто доказывает, что я крайне бережливый и аккуратный человек, — добавил он.

Уимси взял из его рук пару проводов.

— Гм… да… похоже они сплавились вместе как раз там, где подходят к клеммам. — Резким движением Уимси развел провода в стороны. — А в изоляции никаких повреждений, хотя… вероятно… Хэлло, хэлло!!!

Он легко провел пальцем вдоль одного из проводов.

— Вот она, ваша неприятность, — сказал он.

Мистер Полвистл также провел пальцем вдоль провода, и тут же отдернул руку с резким восклицанием.

— Довольно острое, — пробормотал он. — Что это?

— Наверное, самая крупная швейная иголка, — ответил Уимси. — Дайте-ка мне перочинный ножик поострее и мы вскоре увидим.

Когда изоляция вскрылась, то причина короткого замыкания стала предельно ясна. Через провод проходила иголка и внезапно обрывала его таким образом, что даже не оставалось видимых следов ее присутствия. Когда оба провода находились рядом, стало ясно, что иголка пройдет через них насквозь, таким образом очень эффективно произведя замыкание и прерывая зажигание автомобиля.

— Так вот оно что! — возмущенно произнес мистер Полвистл. — Подумать только! Чтобы джентльмен разыграл такую грязную шутку! А ведь это могло ударить меня! Как ТЫ проглядел, Том, что два провода проколоты вместе таким образом?

— Никто не смог бы разглядеть этого, когда провода были закреплены на месте, — сказал Уимси. — Они бы выбились из-под клеммы.

— И мистер Мартин выдернул эти провода так внезапно, — оправдывался Том, — они так стояли, чтобы я не увидел… Конечно, если бы я первый взял их в руки…

Он с укором посмотрел на мистера Полвистла, который не обратил на этот взгляд никакого внимания.

— Интересно, милорд, как вы пришли к такой мысли? — спросил мистер Полвистл.

— Я наблюдал такое прежде. Например, это очень удобный способ задержать мотоциклиста в начале гонки.

— А когда вы пришли сюда разузнать об этих проводах, вы рассчитывали обнаружить иголку, милорд? — поинтересовался Том.

— Нет, Том. Я был уверен, что не найду ее. Напротив, я пришел сюда, чтобы убедиться и доказать, что ее там не было. Послушайте, вы оба, никому ни слова об этом.

— Ни слова, милорд? Но нам непременно надо узнать, что это был за дьявол, который так подурачился с машиной этого джентльмена?

— Нет. Если это необходимо, я сам займусь этим. Но возможно, что этот трюк мог разыграть некто, связанный с убийством на Утюге. Поэтому лучше никому не болтать об этом. Поняли? Ком-то очень не хотелось, чтобы мистер Мартин тем утром уехал в Уилверкомб.

— Понятно, милорд. Ладно. Мы не скажем ни слова. Но тем не менее, все это очень подозрительно.

— Совершенно верно, — согласился Уимси. — Очень подозрительно.

Дело оказалось гораздо подозрительнее, чем считал мистер Полвистл, хотя особенный блеск в глазах Тома показывал, что, по крайней мере он начинал оценивать этот странный метод. Иголка, проколотая через провода высокого напряжения, в двухцилиндровом автомобиле не вызвала бы прерывистого зажигания или неустойчивого хода машины: она прекращает зажигание внезапно. Еще в среду «Морган» мистера Мартина бегал (правда, не очень хорошо) к моменту его возвращения на Хинкс-Лэйн. А что касается

Уимси, который знал, что Мартин — это Велдон, все происходящее казалось необъяснимым вдвойне. Зачем Велдон отправился брать напрокат «Морган» для небольшой поездки, когда с палаткой и багажом он мог, несомненно, найти более крупное средство передвижения и более удобное? И еще одно странное обстоятельство, заключавшееся в том, что он попросил именно двухцилиндровый автомобиль, который мог быть полностью выведен из строя при помощи швейной иглы. Почему? Хотя за «Морган» взимается меньшая плата, чем за четырехдверный автомобиль. Взять машину напрокат могло стоить меньше, но при данных обстоятельствах для чего скупиться ради недельного проката машины?

И еще — еще — какой бы способ вы ни избрали, кто-то имел явный интерес отправить мистера Велдона в Уилверкомб, а не держать его возле Хинкс-Лэйн. Могло ли быть совпадением то, что какой-то практичный шутник решил вывести из строя «Морган» именно в этот критический момент? Безусловно, нет. Но с другой стороны, кто же это сделал? Кто-то, кому был нужен свидетель в Дарли? Кто-то, кто не хотел, чтобы Велдон до конца довел свое расследование в Уилверкомбе? И почему Велдон жаловался на плохой ход машины за день до этого? Еще одно совпадение? Может быть, перебои в дроссельной катушке, которая часто сама затухает? Возможно.

Одно было несомненным: Генри Велдон приехал в Уилверкомб инкогнито с перекрашенными волосами и в темных очках, чтобы самостоятельно проделать небольшую детективную работу; он ухитрился впутаться в неразбериху совпадений и все это напоминает проделки какого-то злобного, мешающего демона.

И еще одно также оказалось очевидным: каждая теория Уимси, имеющая отношение к этому делу, пока еще была чрезвычайно далека от истины.

Глава 30

Свидетельствует джентльмен из джентльменов

Суббота, 4 июля

Мистер Мервин Бантер сидел в спальне дешевого отеля в Блумсбюро, уставившись в довольно грязное немытое окно, украшенное засаленными пыльными занавесками, через которые он мог наблюдать очень темный внутренний двор. Это было уже четвертое местожительство Бантера за несколько дней, и он чувствовал, что если так будет продолжаться и дальше, то ему будет очень трудно оставаться незамеченным. Свою первую ночь он провел на улице, наблюдая за дверью ночлежного дома в районе Уайтчепл. Оттуда он последовал за своим предметом наблюдения до мрачной, небольшой меблирашки в Брикстоне. На этот раз он нашел себе пристанище напротив табачной фабрики. Только благодаря тому, что он вернулся очень поздно, и встал очень рано, ему удалось проследить мистера Брайта на следующее утро. Каждый раз эта охота приводила Бантера в самые мрачные уголки Лондона; он постоянно сменял бесконечное количество трамваев и омнибусов. И это было чрезвычайно трудно. Раз или два он рискнул сесть в одно и то же средство передвижения с Брайтом, однако боязнь быть узнанным вынуждала его прибегать к такси, вероятность найти которого в этой части города была чрезвычайно мала, и, кроме того, ощущалась тягостная подозрительность со стороны водителя, когда оное находилось. Эта ночь была проведена Бантером в подземной часовне церкви Св. Мартина в полях. Такие церкви еще сохранились в настоящее время; и Бантер надеялся, что его суровое испытание не продлится слишком долго. Он купил себе костюм из страшно дешевой саржи[82], при одевании которого он испытывал жесточайшие муки, а также приобрел отвратительный котелок изогнутой формы, очень плотный и тяжелый, клетчатое кепи, мягкую шляпу и неопределенного цвета темное пальто. Каждый день Бантер старался изменять свою внешность путем чередующихся одно за другим переодеваний в эти вызывающие отвращение предметы одежды, нося остальные с собой в бумажных пакетах, пока наконец не почувствовал, что постоянное присутствие человека с бумажным пакетом может вызвать у беглеца тревогу, и Бантер облегчил свои руки и мысли, оставив вызывающий котелок под стойкой в ресторане, предоставляя его своей судьбе. В настоящий момент он, с пижамой в одном кармане пальто и бритвой, зубной щеткой и кепи — в другом, сидел, держа шляпу в руке готовый помчаться стрелой за Брайтом, как только тот выкажет какой-либо знак к передвижению.

В течение этих последних четырех часов Брайт просто бродил по городу. Он зашел в парикмахерскую и не сделал там никакой попытки устроиться на работу. Казалось, он просто убивает время или даже заметает следы. Раз или два он заходил в кинотеатр, затем посетил Британский Музей, и до вечера просидел на скамейке в Гайд-Парке. Он ни с кем не разговаривал, кроме автобусных и трамвайных кондукторов, подавальщиц и других совершенно безобидных и неизбежных в общении людей. В настоящее время он сидел у окна своей спальни, читая книгу Эдгара Уоллеса, которую, как видел Бантер, он купил за некоторое время до этого на автобусной станции Лейсестер-Сквер.

Вдруг, Бантер следил за ним, Брайт захлопнул книгу и отошел от окна. Пристально вглядываясь во внутренний двор. Бантер мог видеть, как Брайт остановился посередине комнаты, задвигал руками, поднимая и опуская их в хорошо знакомой серии движений. Бантер, который проделывал подобные движения много сотен раз, не был озадачен. Он понял, что человек складывает и упаковывает пижаму и другую одежду. Бантер тут же поспешил вниз к конторке администратора, отдал ключ от своей комнаты (будучи без багажа он не регистрировался, а только заплатил авансом за постель и завтрак) и выскочил на улицу. Здесь ему сильно повезло, ибо он тут же обнаружил свободное такси с водителем интеллигентной внешности, который с готовностью согласился выполнить небольшую работу детектива. Эта улица являлась тупиком, и Бантер, сев в такси, попросил водителя выехать на главную улицу. Там он вышел из машины и зашел в газетный магазин, оставив таксиста наблюдать за въездом в тупик. Через некоторое время, когда Бантер стоял в дверях магазина, прикидываясь, что поглощен чтением утренней газеты, он увидел, как таксист поднял руку, подавая сигнал. В тупик въехало зеленое такси. Так, пока все идет неплохо…

— Медленно поезжайте до угла, — сказал Бантер водителю, снова садясь в машину, — и стойте там до тех пор, пока такси не выедет снова. Если это тот человек, что нам нужен, я постучу по стеклу. Тогда вы последуете за ним, но держитесь на некотором расстоянии. Только старайтесь не потерять их в потоке машин.

— Есть такое дело. Дело о разводе, э?

— Убийство, — спокойно ответил Бантер.

— Бог ты мой! — воскликнул таксист. — А вы полицейский, да?

Бантер кивнул.

— Чтоб мне провалиться! — проговорил таксис — Вы совсем не похожи на полицейского. Наверное, вы шутите… Вот, пожалуйста. Такси — у дверей отеля. Пригните голову, я скажу, когда он выйдет.

Сказав эти слова, таксист не спеша слез со своего сиденья, вышел из машины, и открыл капот автомобиля. Проходивший мимо полисмена бросил на него короткий взгляд, кивнул и тяжелой походкой удалился.

— Вот сейчас он как раз выходит, — сказал таксист Бантеру, просунул голову в окно машины, а затем произнес чуть громче: — Все в порядке, сэр. Просто ослаб контакт. Теперь она помчится как стрела.

Он сел в машину, как только зеленое такси выкатилось из тупика. Бантер, глядя из-за своей газеты, узнал бледное лицо мистера Брайта и постучал по стеклу. Зеленое такси проехало в футе от них. Такси Бантера вывернуло на шоссе и покатилось за ним, держась в 30 футах сзади.

Зеленое такси продвигалось вперед через какие-то угрюмые улочки, затем въехало на Джудд-стрит и проехало через Брунсвик-сквер на Гилфорд-стрит, потом покатилось по Лэмбс-Кондуит-стрнт и Ред-Лион-стрит. Оно свернуло направо на Холборн, затем опять повернуло, но уже налево на Кингс-вэй, и затем двинулось через Грэй-Куин-стрит и Лонг-Экр. Следующее за ним такси Бантера не теряло его из поля зрения, пока наконец зеленое такси не свернуло налево и не поехало вниз по одной из узких улочек, запруженной огромными подводами и неуклюжими повозками, которые направлялись вниз к Ковент-Гарден. У въезда на рынок зеленое такси остановилось.

Такси Бантера представляло собой одну из машин нового и превосходного типа, в которой имелась электрическая переговорная трубка, и она действительно работала. Бантер нажал на кнопку и обратился к водителю:

— Если он выйдет здесь, то очень медленно поезжайте мимо, вон к той большой повозке. Я там незаметно выйду. Не оглядывайтесь по сторонам и ни на что не обращайте внимания. Я оставляю десятишиллинговую банкноту на сиденье. Поезжайте прямо через рынок.

Водитель понимающе кивнул. Из левого окна Бантер видел, как Брайт стоял на тротуаре, расплачиваясь со своим таксистом. Бантер продолжал следить, и когда такси проезжало мимо большой повозки, он быстро выскользнул на тротуар. Торговец фруктами, заметив его маневр, быстро повернулся, чтобы крикнуть водителю, что пассажир надул его, не расплатившись за проезд, но в этот момент рука преданного Бантеру таксиста протянулась через сиденье и резко захлопнула дверцу. Торговец фруктами стоял с выпученными глазами, а Бантер тем временем, сменивший заранее в такси фетровую шляпу на кепи, спрятался за повозкой, чтобы оттуда наблюдать за Брайтом.

К своему огромному удовольствию, он увидел Брайта, стоящего у края тротуара, и с радостным видом наблюдающего за тем, как удаляется бантеровское такси. После быстрого осмотра окрестностей, Брайт, очевидно, удостоверился, что за ним не следят, и с чемоданчиком в руке поспешно отправился по направлению к рынку. Бантер тут же взял след и начал пробираться за ним вперед, хлюпая башмаками по раздавленным фруктам и оторвавшимся капустным листьям, валяющимся на мостовой. Охота повела его через рынок, потом вывела оттуда на Тэвисток-стрит, а затем — вниз по направлению к Стрэнду. Тут Брайт сел на автобус, следующий на Запад; Бантер начал преследовать его на новом такси. След привел его только до Черингкросс, где Брайт вышел из автобуса и поспешно двинулся к станции метро. Бантер, быстро бросив своему водителю флорин, кинулся за ним вслед. — Брайт направился в Чарингкросс-Отель; на этот раз Бантеру пришлось следовать за ним совсем близко, чтобы не упустить свою добычу. Брайт подошел к конторке и заговорил с администратором. После короткой паузы и предъявленной визитной карточки, ему был передан пакет. Взяв его и положив в свой чемоданчик, Брайт быстро повернулся и направился к выходу, пройдя совсем близко от Бантера. Их глаза на мгновение встретились, однако, судя по всему, Брайт не узнал его. Он снова направился к станции метро.

Дальнейшее преследование Бантер практически вел наугад. Однажды он уже встречался с таким случаем и теперь самым главным для него было держаться незамеченным. Прежде чем последовать за Брайтом, он переждал несколько томительных секунд, и это было как раз то время, чтобы увидеть, как Брайт исчезал внизу в подземке.

В этот момент Бантер очень много бы отдал за свой верный котелок. Он старался изо всех сил, когда перебегал через станцию и затем, борясь с непослушным карманом своего неопределенного цвета пальто, снова сменял кепи на шляпу. Читателю не стоит пускаться в длинное утомительное путешествие по подземке, что заняло у Бантера следующий час. В конце концов «зайцы и собаки»[83] в надлежащем порядке вышли из Пикадилли и вернулись в исходное положение на довольно удачном для Бантера расстоянии друг от друга. Следующим местом их пребывания оказался Корнер-Хауз, где Брайт вошел в лифт.

В настоящее время в Корнер-Хаузе имеется три огромных этажа и каждый гигантский этаж имеет два входа. Кроме того, попасть с Брайтом в один и тот же лифт было равносильно вызову брошенному стихийному бедствию. Бантер, словно сбитый с толку кот, увидевший, что его мышь ускользает, в щель, стоял и наблюдал за поднимающимся лифтом. Тогда Бантер двинулся к витрине, делая вид, что разглядывает разнообразные торты и конфеты, а сам бросал быстрый взгляд на двери всех лифтов и одновременно на две мраморные лестницы. По прошествии десяти минут он почувствовал, что истинным намерением Брайта было просто выпить чего-нибудь прохладительного. Тогда Бантер направился к ближайшей к нему лестнице и очень быстро подошел к ней. В это время лифт прошел вниз, прежде чем Бантер достиг первого этажа, и он был ошарашен страшной мыслью, что именно этот лифт увез с собой Брайта. Неважно, жребий уже брошен… Бантер толчком открыл вращающуюся дверь на первом этаже и начал медленно прогуливаться между заполненных людьми столиков.

Смущенный вид клиента, разыскивающего свободное место за столиком в Корнер-Хаузе — обычное дело. Никто не обращал на него никакого внимания, пока он кружил по огромному залу и все больше убеждался в том, что Брайта среди присутствующих не было. Он вышел через дальнюю дверь, где был осажден вопросами, не желает ли он, чтобы его обслужили. Бантер ответил, что просто разыскивает приятеля, и стремительно отправился на второй этаж.

Этот зал был совершенным близнецом первого, если не читать того, что вместо мужского оркестра в смокингах, исполняющего «Моя канарейка кружит у него пред глазами», в этом зале был женский оркестр в голубых платьях, который исполнял отрывки из «Гондольеров». Бантер медленно прокладывал себе путь через толпу, пока… его сердце внезапно не заколотилось под его плачевного вида синим жилетом из саржи… он поймал взглядом так хорошо знакомую ему рыжую голову и согбенные плечи. Брайт находился там; он сидел за столиком вместе с тремя пожилыми дамами и мирно ел жареную отбивную.

Бантер в отчаянии осмотрелся вокруг. Сначала, казалось безнадежным делом отыскать место где-нибудь поближе к Брайту, но в конце концов он заметил девушку, подкрашивающую губы и поправляющую прическу, явно собираясь уйти. Бантер подобно молнии устремился к этому столику и достиг своей цели — свободного стула. Некоторое время он искал глазами официантку, затем, подозвав ее, заказал чашечку кофе. К счастью, Брайт по-видимому, не особенно спешил со своей отбивной. Бантер попросил выписать ему счет сразу, как только ему принесли кофе, затем спокойно сидел с весьма пригодившейся ему газетой, которую развернул прямо перед собой.

После этой, казалось, нескончаемой задержки, Брайт покончил со своим ленчем, посмотрел на часы, попросил счет и поднялся. Бантер оказался четвертым после него в очереди к кассе, где оплачивались счета, и успел расплатиться как раз тогда, когда рыжеватая голова уже исчезала внизу на лестнице. В этот, похоже, удачный момент прибыл лифт. Бантер вскочил в него и пулей вылетел наружу в цокольном этаже, едва дверь лифта отворилась. Остерегаясь, чтобы его не заметил Брайт, он последовал за ним и после нескольких минут лихорадочного лавирования среди движущихся машин Бантер очутился в кинотеатре возле Сенного Рынка, и задержался, чтобы приобрести билет.

Брайт занял место в третьем ряду по 3 и 6 пенсов. Бантер, быстро прошептав служителю кинотеатра, что не успел достать билет поближе к экрану, умудрился сесть двумя рядами позади Брайта. Теперь он снова мог вздохнуть спокойно. С этого места, где он сидел, было прекрасно видно макушку Брайта, вырисовывающуюся на фоне сравнительной белизны экрана. Не обращая внимания на драму Любви и Страсти, в которой сначала переживали из-за размолвки, а потом от неверного толкования чрезвычайно затянувшегося последнего поцелуя, Бантер зафиксировал свое внимание на голове Брайта, и от этого сосредоточения слезы потекли к него по щекам.

Фильм содрогался в своем завершении. Наконец зажегся свет. Внезапно Брайт поднялся и начал пробираться между рядами.

Бантер приготовился следовать за ним, но Брайт вместо того, чтобы пройти к ближайшему выходу, вдруг зашел за занавеску, над которой синим пламенем горела надпись «Джентльмены».

Бантер опять опустился на стул и начал ждать. Другие джентльмены входили и выходили, однако Брайт так и не появлялся. Бантера охватило беспокойство. Имелся ли там второй выход? Свет в зале потускнел и погас, и на сцену вышел комик. Бантер встал и спотыкаясь об ноги трех хихикающих девушек и раздраженного пожилого мужчины, прокрался через проход между рядами.

Когда он это сделал, занавеска, прикрывающая вход в мужской туалет, отодвинулась в сторону, и оттуда вышел мужчина. Бантер внимательно смотрел на него, когда тот проходил в мягком полумраке зала, и остроконечный силуэт его лица говорил о том, что этот человек бородат. Пробормотав извинение, он прошел мимо Бантера и пошел по проходу между рядами. Бантер было направился за ним, но, подчинившись какому-то инстинкту, повернулся к занавешенной двери выхода из кино и обернулся.

Он увидел удаляющуюся спину бородатого мужчины, вырисовывающуюся в ярком свете дня; бородач проходил через выход на улицу; и тут Бантер вспомнил, как однажды Уимси сказал ему: «Любой дурак способен замаскировать свое лицо, но надо быть гением, чтобы замаскировать спину». Не зря Бантер в течение пяти дней неустанно следовал за этой спиной через весь Лондон, чтобы не изучить каждую ее линию. Мгновенно он преодолел проход между рядами и выскочил на улицу. Борода не борода, это был нужный ему человек.

Еще два такси, а затем гонка до Кенсингтона. На этот раз, по-видимому, Брайт действительно направлялся в какое-то определенное место. Его такси подъехало к аккуратному дому в дорогом квартале. Он вышел из машины и достал ключ. Бантер попросил водителя подъехать к ближайшему углу и тем начал расспрашивать своего шофера:

— Вы не знаете номер дома, около которого остановилось вон то такси?

— Знаю, сэр. Номер семнадцать.

— Благодарю вас.

— Развод, сэр? — поинтересовался таксист с ухмылкой.

— Убийство, — ответил Бантер.

— Бог ты мой! — Очевидно, это была естественная реакция всякого на сообщение об убийстве. — Ну, надеюсь, его повесят за это, — пробормотал водитель и уехал.

Бантер осмотрелся вокруг. Он не рискнул пройти мимо дома под номером семнадцать. Он мог только по-прежнему находиться на посту. Кепи и фетровая шляпа как всегда находились при нем, и Он чувствовал, что даже опытные ветераны войны не нашли бы ничего лучше для маскировки. Бантер заметил аптеку и вошел в нее.

— Не могли бы вы сказать, кто проживает в доме № 17? — вежливо осведомился он.

— Почему не могу? — произнес аптекарь. — Джентльмен по имени Моркам.

— Моркам? — Мозги Бантера пронзила мысль острая как зубец ножовки. — Это такой крошечный джентльмен, у которого одно плечо чуть выше другого?

— Совершенно верно.

— И ярко-рыжие волосы?

— Да, сэр, ярко-рыжие волосы и бородка.

— О, он носит бороду?

— О да, сэр. Джентльмен из Сити, это он. Живет здесь столько, сколько я могу помнить. Очень приятный, учтивый джентльмен… Вы хотите узнать?..

— Да, — сказал Бантер. — Дело в том, я услышал, что в доме № 17 может найтись свободное место для личного слуги джентльмена, вот я и подумал, что надо узнать об этой семье, прежде чем обратиться по этому поводу.

— О, понимаю. Да, это очень милая семья. Тихие, детей нет. Миссис Моркам весьма симпатичная леди. Очень хорошо выглядит для своих лет, я бы сказал. Вообще-то они привыкли к целому штату слуг, но это было очень давно. А так, они держали двух девушек, вот и все. Если хотите сами можете убедиться в этом.

Бантер поблагодарил и вышел из аптеки, чтобы послать лорду Питеру телеграмму следующего содержания:

ОХОТА ЗАВЕРШИЛАСЬ

Глава 31

Свидетельствует помощник галантерейщика

Понедельник, 6 июля

— Я смотрю на это так, — произнес суперинтендант Глейшер. — Если этот Брайт — Моркам, а миссис Моркам — в сговоре с Велдоном, тогда Велдон и Брайт — назовем его пока так — тоже находятся в сговоре.

— Сомнительно, — проговорил Уимси. — Однако если вы считаете, что это отождествление предполагает биографию кого-то титулованного, то вы ошибаетесь. Все это годится лишь для того, чтобы наши выводы лопнули как мыльный пузырь.

— Да, милорд, это дело сомнительное, однако в нем имеется кое-какая зацепка. Тем не менее, ведь помогает каждая мелочь, а на этот раз у нас больше чем мелочь, чтобы проявить настойчивость. А не продолжить ли нам оттуда, где мы остановились? Если Брайт это Моркам, то он — не парикмахер; следовательно, у него не было оснований для покупки бритвы; и следовательно, его рассказ об этой бритве — полное очковтирательство, как, собственно, мы и считали все время; следовательно, говоря человеческим языком, нет никаких сомнений в том, что Поль Алексис не совершал самоубийства, а был просто-напросто убит.

— Верно, — сказал Уимси, — и поскольку мы потратили огромное количество времени носясь с мыслью, что это было убийство, то неплохо бы убедиться, что это предположение возможно оказалось правильным.

— Вот именно. Ну, а теперь, если Велдон и Моркам заодно, то вероятно, что мотив для убийства как раз тот, о чем мы и думали — а именно, овладеть деньгами миссис Велдон. Правильно?

— Вполне возможно, — согласился Уимси.

— Тогда какое отношение имеют ко всему этому большевики? — настойчиво спросил инспектор Умпелти.

— Очень большое, — ответил Уимси. — Смотрите: я хочу предложить вам еще два отождествления. Первое: я предполагаю, что Моркамом был тот бородатый приятель, который приезжал к Велдону и останавливался у него на ферме «Четыре Дороги» в конце февраля. И второе: я предполагаю, что Моркамом был тот бородатый джентльмен, который обращался к мистеру Сэлливану с Вардоур-стрит, попросив у него фотографию девушки русского типа. Интересно, что театрально развитый мозг мистера Хоррока сразу ассоциировал его с Ричардом III.

Инспектор Умпелти выглядел озадаченным, но тут суперинтендант шлепнул ладонью по столу.

— Горбун! — воскликнул он.

— Да, — однако в настоящее время Ричарда III редко играют настоящие горбуны. Незначительный намек на сгорбленность — вот, что обычно вам преподносят, как раз ту едва заметную сутулость, которая есть у Моркама.

— Конечно, это достаточно очевидно. Теперь мы знаем о бороде. Ну, а зачем же тогда фотографии?

— Давайте попробуем выстроить всю эту историю в правильном порядке, насколько мы можем, — предложил Уимси. — Вот Велдон, который по уши в долгах и извлекает у матери деньги на свои спекуляции. Очень хорошо. Теперь, в начале этого года миссис Велдон приезжает в Уилверкомб и начинает проявлять огромный интерес к Полю Алексису. В феврале она окончательно объявляет, что намеревается выйти замуж за Алексиса и, кроме того, она достаточно глупа, чтобы согласиться на то, что когда выйдет за него замуж, оставит ему все свои деньги. Почти сразу же после этого заявления приезжает Моркам и останавливается у Велдона на ферме. В течение недели или двух к Алексису начинают приходить необычные зашифрованные письма с иностранными штемпелями.

— Это довольно ясно.

— Итак, Алексис постоянно намекаем людям, что в его происхождении существует какая-то загадка. Воображает, что он — благородного русского происхождения. По-моему, первое письмо…

— Минуточку, милорд. Как вы думаете, кто писал эти письма?

— Я ДУМАЮ, что их писал Моркам, и просил какого-то знакомого высылать их из Варшавы. По-моему, Моркам — мозг заговора. Он пишет свое первое письмо, вне всякого сомнения на английском, намекая на монархическую деятельность в России и на грандиозные перспективы для Поля Алексиса, если тому удастся доказать свое царственное происхождение — но, конечно, пока соблюдая строжайшую секретность.

— Зачем эта секретность?

— Чтобы сохранять романтическую атмосферу. Алексис, бедняга, заглатывает эту наживку целиком и полностью. Он незамедлительно отвечает на письмо, рассказывая так называемому Борису все, что ему известно или вернее все, что он воображает о себе. Разумеется, впредь используется шифр, чтобы держать Алексиса в надлежащем состоянии духа и дать ему, если можно так выразиться, красивую игрушку для игры. Затем из маленьких частичек фамильных традиций, которыми Алексис постоянно снабжается, «Борис», то есть Моркам, выстраивает подходящую генеалогическую фантазию, чтобы подогнать ее к этой дате и наметить хитроумный заговор, чтобы устроить Алексису разрыв с миссис Велдон на почве чтения книг по русской истории, и любезно помочь убийце заманить жертву в капкан. В конце концов Борис пишет ему, что заговор почти готов. Он сообщает этот факт, чтобы произвести должный эффект, и как раз тогда, когда мы обнаруживаем, что Алексис позволяет себе многозначительные намеки и пророчества о своем грядущем апофеозе.

— Минуточку, — перебил Глейшер. — Я бы предположил, что самый простой способ для Моркама заставить Алексиса порвать с миссис Велдон и сообщить ей, что он должен отправиться в Россию, чтобы стать царем. Наверное, это была цель всего заговора, и без всякого устранения этого несчастного маленького нытика.

— Вряд ли, — сказал Уимси. — Воображаю, какая была бы реакция миссис Велдон на подобное сообщение! Да, услышав такое, ее обуяло бы романтическое настроение и она начала бы передавать Алексису огромные суммы денег, например, чтобы поддержать военную казну империи, а такое едва ли понравилось бы господам Велдону и Моркаму. Далее, если Алексис разорвал бы помолвку, а они надеялись на это, что произошло бы дальше? Не могли же они всю оставшуюся жизнь продолжать переписываться с Алексисом шифрованными письмами о воображаемых заговорах. Когда-нибудь, в один прекрасный день Алексис пробудился бы от осознания того факта, что этот заговор никогда не осуществится. Он рассказал бы об этом миссис Велдон, и по всей вероятности тут же восстановилось бы СТАТУС КВО. К тому же эта леди рано или поздно могла проговориться кому-либо, а этим господам не нужно было лишних разговоров. Имеется ее жених, непризнанный царь всея Руси. Гм! Нет, самый безопасный способ — это внушить Алексису держать все в абсолютном секрете, а потом уже, когда наступит время, они могли бы окончательно его уничтожить.

— М-да… понимаю.

— Теперь перейдем к Лейле Гарланд. Не думаю, что есть какие-нибудь сомнения в том, что Алексис намеренно отправил ее к этому самодовольному молодому другу де Сото — хотя, естественно, ни де Сото, ни она ни на секунду не допускали такую вероятность. По-моему, очень верно сказал Антуан, наверное, в таких делах он — наблюдатель со значительным опытом. Лейла для наших приятелей могла бы стать очень опасной, если бы ей позволили узнать что-либо об этом мнимом заговоре. Она могла бы проговориться, а как я уже сказал, они не хотели этого. Нам нужно помнить, что основная цель — инсценировать самоубийство. А молодые императоры с точки зрения руководителей успешных революций не совершают убийств. Рассказать Лейле о заговоре было равнозначно поведать тайну всему миру; следовательно, от Лейлы нужно было избавиться, ибо, если бы она оставалась в близком контакте с Алексисом, то, безусловно, обратила внимание на происходящее.

— Звучит так, словно молодой Алексис все-таки был негодяем, — заметил инспектор Умпелти. — Сначала он оставляет свою девушку. Затем он соблазняет бедную старую миссис Велдон, притворяясь, что женится на ней, а сам и не собирается исполнить своего обещания.

— Нет, — возразил Уимси. — Вы не принимаете во внимание, что принц в изгнании может иметь нерегулярные любовные привязанности, однако когда к нему приходит призыв занять свое императорское положение, все его связи должны быть ликвидированы во имя общественного долга. Простую женщину как Лейла Гарланд легко выставить или передать кому-нибудь еще. Также должно пожертвовать и связью с человеком более благородного происхождения, но это приходится проделывать с большей обходительностью. Мы не знаем и никогда не узнаем, как на самом деле намеревался поступить Алексис с миссис Велдон. Она нам рассказала, что он пытался подготовить ее к чему-то грандиозному и удивительному, что должно было проявиться в ближайшем будущем, хотя, естественно, она имела ошибочное представление об этом. По-моему, Алексис просто намеревался написать ей письмо, в котором уведомлял бы ее о том, что с ним произошло, и пообещал ей гостеприимство при своем императорском дворе. Все это дело было бы окружено ореолом романтики, великолепия и самопожертвования, и, несомненно, миссис Велдон обрадовалась бы этому всей душой. И еще: несмотря на то, что прежде чем начались все эти дела, миссис Велдон полностью находилась под влиянием Алексиса, он, по-видимому, всегда отказывался принять от нее какие-либо крупные суммы денег, и это, я думаю, говорит весьма в его пользу, и показывает, что у него имелось врожденное понимание, необходимое джентльмену, а то и принцу крови.

— Правильно, — сказал Глейшер. — Мне кажется, что если бы этот заговор никогда не начался, то Алексис женился бы на ней и выполнил свой долг по отношению к этой женщине в соответствии со своими способностями, которые были, вероятно… ну… как у жителя европейского континента. Он стал бы для нее очаровательным мужем и содержал бы любовницу с безупречными и благоразумными манерами.

Инспектор Умпелти, похоже, собирался оспорить определение «безупречные», но Уимси опередил его своим замечанием:

— Также я думаю, что Алексис сумел продемонстрировать некое отвращение такой линией поведения с Лейлой и миссис Велдон. Он мог и на самом деле очень любить Лейлу, или просто мог почувствовать себя неловко, унижая миссис Велдон. Вот почему они выдумали Феодору.

— А кто БЫЛА Феодора?

— Феодора, не сомневаюсь, была предположительна, дама очень высокого, знатного происхождения, предназначенная в невесты новому царю Павлу Алексеевичу. Что может быть проще, чем пойти к театральному агенту, разыскать фотографию не-очень-хорошо-известной дамы русского происхождения и послать ее Алексису как портрет принцессы Феодоры, прелестной дамы, которая ожидает его и трудится для него в изгнании, пока для нее не наступит время занять свое место рядом с ним на царском троне? Эти проклятые романы, которые так любил Алексис, были полны такого рода вещами. Вероятно, имели бы место письма от Феодоры, полные нежности. Она уже была влюблена в Великого Князя Павла, только оттого, что слышала о нем. Его околдовало бы само очарование этой идеи. И, кроме того, жениться на Феодоре стало бы его долгом перед своим народом. Как мог он колебаться? Один взгляд на это прелестнейшее лицо, увенчанное королевской короной из жемчуга…

— О! — воскликнул Глейшер. — Да, разумеется. Это еще одна причина, чтобы поразить его особенной фотографией.

— Конечно! Наверняка эти жемчуга были просто очень хорошим Вулвортом[84], как и все эти трогательные иллюзии, однако эти предметы служили их цели. Боже мой, Глейшер! Когда подумаешь об этом несчастном, который умрет на уединенной скале с головой, наполненной мыслями о том, что его коронуют на царство…

Уимси замолк, потрясенный непривычной страстностью проявления чувств. Двое полицейских сочувственно зашаркали ногами.

— Конечно, ужасно, милорд, но это факт, — произнес Глейшер. — Давайте надеяться, что он умер мгновенно, не мучаясь и не думая больше ни о чем.

— Ах! — воскликнул Уимси. — Но как он умер? Знаем ли мы это? Ну, сейчас уже это неважно… Итак, что дальше? Ах да, три сотни фунтов золотом. Вот этот небольшой, но довольно странный эпизод нарушает весь заговор.

— Не могу поверить, что они каким-то образом относятся к заговору. Моркам не мог знать заранее, что Алексис заберет золото с собой. Мне кажется, оно должно являться собственным вкладом Алексиса в эту романтическую историю. Возможно, он прочитал о золоте в книгах — что оно имеет обращение повсюду и прочее в том же духе, и решил, что будет в некотором смысле элегантно победоносно завоевывать трон с золотым поясом на талии. Конечно, это нелепая смешная сумма для такого рода дел, и, кроме того, тяжело и неудобно носить ее с собой — но это было ЗОЛОТО. Вы понимаете, ЗОЛОТО, с ЕГО блеском. Как кто-то сказал: «Блеск — это золото». Звучит как теория относительности в физике, но это — психологический фактор. Если вы романтический молодой принц, Глейшер, или считаете, что являетесь таковым, то чем вы будете расплачиваться, грязными замусоленными клочками бумаги или ЭТИМ?

Уимси сунул руку в карман и вытащил оттуда пригоршню золотых соверенов. Они, позванивая, покатились по столу, когда он бросил их, и Глейшер с Умпелти страстно протянули руки, чтобы поймать их, когда монеты рассыпались, сверкая в свете лампы. Они подхватили их и взвесили в ладонях; они держали их между пальцами, с любопытством проводя по ребристым краям и по гладкому изображению Георгия и Дракона.

— Да, — произнес Уимси, — приятно ощущать их, не так ли? Здесь десять из них, и они стоят не больше чем бумажные фунты[85], а вот для меня они на самом деле ничего не стоят, ибо будучи дурнем я не могу заставить себя потратить их. Но это — золото. Я не стану придавать значения тому, что их цена 300 фунтов, хотя они и стали дьявольским неудобством в виде пяти фунтов лишнего веса. Но странное дело — именно эти дополнительные пять фунтов веса и нарушили тончайший баланс между бездыханным телом и водой. Удельный вес мертвого тела оказался меньше ИМЕННО на это количество, чтобы оно потонуло. Весьма тяжелые ботинки и пояс, начиненный золотом — оказались достаточным, чтобы увлечь труп вниз и защемить его между камнями Клыков — как вам уже известно, исходя из вашего горького опыта, Умпелти. Если бы Алексиса никогда не обнаружили, это было бы крайне неприятно для заговорщиков, ведь тогда миссис Велдон не поверила бы в его смерть. Она могла растратить все свое состояние на его поиски…

— Странная вся эта история, — сказал Глейшер. — Я имею в виду, как вы уже могли заметить, никто не был склонен с самого начала поверить в нее. Но теперь, милорд, допустив, что все происходило так, как вы говорите, то как же насчет убийства?

— Вот именно. Что касается убийства, я искренне уверен в том, что мы продвинулись вперед не больше, чем прежде. Все подготовительные действия довольно просты. Прежде всего, кто-то должен был пойти и взглянуть на место будущего преступления. Не знаю точно, кто это был, но думаю, что могу предположить. Кто-то, кому уже был известен этот отрезок берега потому, что он уже останавливался здесь прежде. Кто-то, у кого имелся автомобиль, чтобы быстро передвигаться по стране. Кто-то, у кого было очень хорошее объяснение, почему он находится в окрестностях, и были уважаемые знакомые, чьи гости вне всяких подозрений.

— Миссис Моркам!

— Совершенно верно! Миссис Моркам. Возможно, и мистер Моркам также. Вскоре мы сможем выяснить, проводила ли эта очаровательная парочка уик-энд у викария Хэзборо, когда-либо в течение последних нескольких месяцев.

— Да, проводили, — вставил Умпелти. — Эта леди находилась здесь в течение двух недель в конце февраля, и на один уик-энд приезжал ее муж. Когда мы задавали им вопросы, они рассказали нам об этом, но мы тогда не придали этому никакого значения.

— Разумеется, не придали. Ладно… В таком случае в тот момент, когда все готово, чтобы начать, прибывает и остальная группа. Моркам выдает себя за бродячего парикмахера и доказывает свою тождественность, околачиваясь вокруг в поисках работы. Ему приходится заниматься этим, поскольку он желает приобрести бритву, и так, чтобы позже ее трудно было проследить. Вы можете спросить, а зачем вообще понадобилась бритва, когда они знали, что Алексис не бреется? Ладно, могу себе представить, зачем. Бритва совершеннее, чем пистолет и является типичным орудием для самоубийства. И она не внушает опасений и очень надежна, ее ведь намного удобнее носить с собой, чем, скажем, мясницкий нож. А если возникли бы какие-нибудь вопросы и сомнения по ее поводу, Моркам всегда мог ответить убедительной историй, как он отдал эту бритву Алексису.

— А! Я думал об этом. Как вы полагаете, он рассказал бы ее, если бы вы изложили это документально?

— Трудно сказать. Однако, мне кажется, что он не стал бы ждать, когда это дело выплывет наружу. Вероятно, он поприсутствовал бы при дознании, и если коронер проявил какие-нибудь признаки несогласия с самоубийством, то он внезапно объявился бы, чтобы развеять все сомнения, выразив все хорошо подобранными словами. Видите ли, вся прелесть исполнения роли бродячего парикмахера и представила ему прекрасное оправдание появлений и исчезновений подобно Чеширскому коту, а также и смену имен. Кстати, по-моему, мы обнаружим, что он действительно когда-то жил в Манчестере, поэтому и знал так много о заброшенных улицах и о парикмахерских заведениях этого города, функционирующих в далеком прошлом.

— Тогда понятно, что обычно он носит бороду.

— О да. Он просто сбрил ее, когда начал играть свою роль. Потом же, когда вернулся в Лондон, ему всего лишь понадобилось наклеить фальшивую бородку и под другим именем отправиться в отель и какой-то короткий период носить эту бороду при поездке в Кенсингтон. Если служитель кинотеатра случайно заметил бы в туалете джентльмена, наклеивающего фальшивую бороду, чего, кстати, он мог и не делать, — то не дело служителя вмешиваться в это; а Моркам старался изо всех сил отвлечь любых свидетелей. Если бы не чрезвычайная настойчивость и быстрота Бантера, то он двадцать раз потерял бы его след. Он ведь чуть-чуть не упустил Моркама в кинотеатре. Допустим, Бантер последовал бы за Моркамом в туалет. Моркам отложил бы свою затею с бородой, и тогда преследование продолжилось, но Бантер не растерялся, и у Моркама создалось впечатление, что путь свободен и опасности нет. Сейчас за домом Моркама следит Скотланд-Ярд, но, полагаю, они обнаружат, что этот джентльмен лежит больной в постели, а за ним ухаживает его преданная жена. Когда его борода отрастет снова, он возникнет опять, а тем временем миссис Моркам, которая была актрисой и несколько разбирается в гриме, проследит, когда борода примет соответствующий вид, чтобы можно было допустить в комнату «больного» служанку.

— Это что касается Моркама, — проговорил Глейшер. — Ну, а как же быть с Велдоном? Мы почти выбросили его из нашего дела. Теперь нам придется ввести его обратно. Он приезжает на своем «моргане» за два дня до убийства, чтобы занять место и разбить палатку на Хинкс-Лэйн, о чем, видимо, кто-то предварительно достаточно хорошо разузнал. Скорее всего это была миссис Моркам. Велдон объясняет свое присутствие на этом месте, рассказывая всякие небылицы о том, что следит за любовными делами своей матери. Ладно… Но вот что я хотел бы знать — зачем он вообще приехал и ввязался во все это дело, идя на такой огромный риск? На месте убийства его не было, поскольку нам известно, где он находился в 1.30 и даже в 1.55, и мы не можем, так или иначе пренебрегать этим временным промежутком, даже если предположить, что Перкинс лжет, чего мы тоже не можем доказать. И он не мог приехать к Утюгу, ибо нам известно, где находился в 12 часов дня…

— Разве? — мягко спросила Гарриэт.

Она присоединилась к собравшимся на половине заседания и тихо сидела в кресле, положив шляпу на колени и закурив сигарету.

— Вот именно, разве нам неизвестно об этом? — вторил ей Уимси. — Мы считали, что знаем, когда миссис Моркам предположительно была неоспоримым свидетелем алиби Велдона, но известно ли нам это сейчас? По-моему, понятен блеск в глазах мисс Вэйн, который намекает на то, что она близка к тому, чтобы продвинуть нас вперед. Говорите! Я готов выслушать вас! Что раскопал неутомимый Роберт Темплтон?

— Мистер Велдон, — проговорила Гарриэт, — не делал ничего предосудительного в Уилверкомбе в четверг, 18-го. Он вообще ничего не делал в Уилверкомбе. Попросту его там не было. И он не покупал воротничков. Он не заходил в Зимний Сад. Миссис Моркам приехала и уехала одна, и нет никакого свидетельства, что мистер Велдон во всех точках ее поездки находился вместе с ней.

— О, провидческая душа! Вот, она моя репутация! Я говорил, что алиби на два часа будет разрушено! А ведь оно было крепко и нерушимо как сама скала Утюг. Я говорил, что настоящее алиби будет в Уилверкомбе, а оно разлетелось вдребезги как глиняный кувшин. Я не гожусь в ищейки по сравнению с вами, прекрасная дева! И теперь прощай навеки, спокойный разум! Прощай навеки чувство самодовольства и удовлетворения! Прощай навсегда моя утраченная профессия! Вы уверены насчет этого?

— Достаточно хорошо. Я заходила в отдел мужской одежды и спросила насчет подобных воротничков, которые якобы покупал мой муж 18-го числа. Есть у тебя счет? Нет. Какого вида воротнички? Как выглядел мой муж? Я описала Генри Велдона и его темные очки. И никто не вспомнил его. Может, заглянете в журнал? Ну, что ж, они посмотрели в журнале покупок, который у них лежит возле кассы. О да, вспомнил помощник продавца. Он вспомнил ТЕ воротнички. Они были проданы даме. Даме? Ах, да, это моя золовка, не беспокойтесь. Я описала миссис Моркам. Да, именно эта леди. В то утро они больше никому не продавали воротничков? Нет. В таком случае эти воротнички должны быть в наличии. Так что я купила их шесть штук — вот они — и спросила, не видели ли они тогда джентльмена, ожидающего в машине. Для джентльменов ведь ТАК необычно — ходить по магазинам. Нет, джентльмена не было. Помощник продавца выходил со свертком к машине, которая была пуста. Итак, потом я отправилась в Зимний Сад. Я, конечно, знала, что о Велдоне уже спрашивали, однако спросила их о миссис Моркам, и нашла служащего, который вспомнил ее по описанию наружности, манере одеваться и по тому обстоятельству, что она делала пометки в программе. Конечно, для Велдона. После я расспросила полисмена, у которого пост на Рыночной площади. Такой симпатичный, смышленый полисмен. Он вспомнил машину из-за ее смешного номера, и заметил, что в ней никого не было, кроме леди, сидящей за рулем. Он видел ее снова, когда она отъезжала; и по-прежнему в машине находилась только леди и больше никого. Так-то вот! Разумеется, миссис Моркам могла высадить Велдона в какой-нибудь точке между Дарли и Уилверкомбом, но что касается его пребывания в Уилверкомбе, то могу поклясться, что его там вовсе не было; во всяком случае, на Рыночную площадь он с ней не приезжал; как он утверждал.

— Н-да… — пробормотал Глейшер. — И теперь достаточно понятно, где он находится. Он ехал верхом на этой чертовой кобылке вдоль берега. Выехал он в 11 часов и вернулся в 12.30 или около того. Но зачем?

— Это тоже понятно. Он-то и был Всадником с Моря. Но все-таки он не убивал Поля Алексиса. Кто же его убил?

— Ну, милорд, — сказал Умпелти, — нам надо вернуться к нашей первоначальной мысли. Велдон принес новости о заговоре, и бедняга Алексис от горя покончил с собой.

— При помощи бритвы Моркама? Нет, все это неверно, инспектор. Все НЕВЕРНО!

— Не лучше ли нам спросить самого Велдона, что ему известно обо всем этом? Если мы изложим все, что нам известно о Моркаме в этом письме и об остальном, то он станет посговорчивее. Если он находился там в 12.45, то так или иначе, он должен был видеть Алексиса.

Уимси покачал головой.

— Да, затруднительное положение, — произнес он. — Очень затруднительное… У меня есть одна идея, не рассмотреть ли нам это дело с его неправильного конца. Если бы нам знать побольше о тех письмах, которые Алексис посылал «Борису», они кое о чем бы нам рассказали. Как вы думаете, где они? В Варшаве, скажете вы, но вот мне-то так не кажется. Я думаю, Варшава — это только условленный адрес. Возможно, все они опять возвращаются к Моркаму.

— Тогда, вероятно, мы обнаружим их в Лондоне, — с надеждой в голосе предположил Глейшер.

— Очень даже возможно. Человек, который разрабатывал все это представление, — отнюдь не дурак. Если он приказал Алексису уничтожить эти бумаги, то вряд ли будет сам хранить нечто такого рода. Но можем попытаться. Достаточно ли у нас улик против него, чтобы оправдать ордер на обыск?

— О да, — пораскинул мозгами Глейшер. — Если Моркам будет опознан как Брайт, значит мы давали полиции ложные сведения. Мы могли бы арестовать его по подозрению и тщательно обыскать его дом в Кенсингтоне. Ребята из Лондона сейчас следят за ним, но особая спешка не нужна. Возможно, как мы считаем, настоящий убийца мог установить с ним контакт. Видите ли, в этом деле должен быть еще кто-то — парень, который проделал реальную работу, а мы, к сожалению, не имеем о нем ни малейшего представления. Но конечно, есть еще вот что — чем дольше мы предоставим Моркама самому себе, тем больше у него будет времени избавиться от улик. Наверное, вы правы, милорд, и нам следует осадить его. Только имейте в виду, милорд, что если мы арестуем его, то нам придется предъявить ему обвинение. Имеется такая хитрая штука как Habeas Corpus.

— Все равно, — сказал Уимси, — по-моему, мы должны рискнуть. Я не думаю, что вам удастся обнаружить какие-нибудь письма и бумаги, однако вдруг вы отыщите еще что-нибудь. Ведь при помощи бумаги и чернил пишутся письма, а также книги, имеющие отношение к России. А от книг не так просто избавиться как от писем и документов. И мы должны выяснить прямую связь между Велдоном и Моркамом.

— Над этим сейчас продолжают работать, милорд.

— Хорошо. В конце концов, люди не устраивают заговоров, чтобы кто-то совершил самоубийство, шутки ради. Известно ли миссис Велдон что-либо о Моркамах?

— Нет, — сказала Гарриэт. — Я ее об этом спрашивала. Она никогда о них не слышала.

— Значит, эта связь не будет очень дальней. Возможно, она будет относиться к Лондону или Хантингтонширу. Кстати, что из себя ПРЕДСТАВЛЯЕТ этот Моркам?

— Характеризовался как рекламный агент, милорд.

— О, неужели? Под этим родом деятельности можно скрыть множество грехов. Ладно, черт с этим, суперинтендант. Что же касается меня, то мне придется заняться чем-нибудь опасным, чтобы восстановить свою репутацию в глазах мисс Вэйн да и ваших тоже. Попытаюсь создать себе крутую репутацию, даже если для этого мне пришлось бы влезть в ружейное дуло.

— Да? — насмешливо заметила Гарриэт. — Когда лорд Питер вынужден прибегать к цитатам, он обычно в чем-то делает успехи.

— Замолчите! — парировал Уимси. — Ухожу отсюда прочь! Ухожу для того, чтобы ухаживать за Лейлой Гарланд.

— Ну-ну, поищем-ка да Сото.

— Я буду да Сото! — решительно произнес Уимси. — Бантер!

— Да, милорд?

Из спальни выплыл Бантер, который выглядел так представительно, словно никогда не рыскал в отвратительном котелке по трущобам Южного Лондона.

— Я желаю выступить в своей знаменитой роли безупречного Праздного Бездельника, хотя imitation tre's dificile[86].

— Очень хорошо, милорд. Полагаю, вам надо надеть желтовато-коричневый костюм, который мы так не любим, с носками цвета осенней листвы, и взять к ним ваш огромный янтарный портсигар.

— Как скажете, Бантер, вам виднее. Я склоняюсь перед вами побежденным.

Уимси галантно поцеловал ему руку при всем собрании и исчез во внутренних апартаментах.

Глава 32

Свидетельствует фамильное древо

Понедельник, 6 июля

Завоевание Лейлы Гарланд следовало обычным ходом. Уимси настиг ее в чайном заведении, изящно отрезал от двух сопровождавших ее приятельниц, затем накормил, сводил в кинотеатр и похитил в Беллевью на коктейль.

Молодая леди демонстрировала почти пуританскую осторожность, находясь с Уимси только в многолюдных помещениях этого красивого отеля, и доводила милорда почти до бешенства рафинированностью своих манер за столом. Тем не менее, наконец, ему удалось провести с ней один маневр в углу холла за пальмовым деревом, где за ними никто не мог подглядеть и которое находилось далеко от оркестра, так что они могли слышать друг друга. Оркестр был одной из наиболее приводящих в ярость особенностей Беллевью, и беспрестанно играл бессмысленные танцевальные мелодии с четырех часов пополудни до десяти вечера. Мисс Гарланд наградила его сдержанными словами одобрения, однако заметила, что ему еще далеко до оркестра, в котором ведущую партию играл да Сото.

Уимси осторожно повел беседу о прискорбной рекламе, которую вынуждена была претерпевать мисс Гарланд в связи со смертью Поля Алексиса. Мисс Гарланд согласилась, что это весьма неприятно. Мистер да Сото тоже очень и очень расстроен. Джентльмену ведь не нравится, когда его приятельница подвергается стольким бесцеремонным и неприятным вопросам.

Лорд Питер Уимси порекомендовал мисс Гарланд повсеместно демонстрировать благоразумие.

— Конечно, — сказала Лейла, — мистер Алексис был милым мальчиком и всегда вел себя как истинный джентльмен. И был чрезвычайно предан мне. Но едва ли он был мужественным человеком. Девушка не могла не отдать предпочтение настоящему мужчине, который чем-то ЗАНИМАЕТСЯ. Таковы девушки! Даже несмотря на то, что мужчина может быть из очень хорошей семьи, и не ОБЯЗАН чем-либо заниматься, однако он может ДЕЛАТЬ что-то, разве не так? (томный взгляд на лорда Питера). Вот такого сорта мужчины нравятся Лейле Гарланд.

Она считала, что намного утонченнее быть человеком благородного происхождения, который ДЕЛАЕТ что-то, нежели человеком благородного происхождения, который только РАССКАЗЫВАЕТ о своем благородстве.

— Но Алексис ведь был благородного происхождения… но откуда девушке знать? Я хочу сказать, что легко — говорить, не так ли? Поль, то есть, мистер Алексис часто рассказывал удивительные истории о себе, но насколько я полагаю, он их придумывал. Он был этаким мальчиком из романов и исторических книг. Но я говорила ему: «Что хорошего в этом? — говорила я. — Вот, пожалуйста, ты не зарабатываешь и половины денег, которые зарабатывают некоторые люди, я могу их назвать, и что хорошего ты делаешь, даже если ты русский царь?» Вот так я сказала.

— Алексис говорил, что он — русский царь?

— О, нет, он только говорил, что его пра-пра-бабка или кто-то там еще была замужем за кем-то, кто, возможно, был высокопоставленным. А я спросила: «Что хорошего говорить  „если бы“»? Во всяком случае, сказала я, теперь все они свергнуты вместе со всеми своими царскими привилегиями… И ты все-таки собираешься во что бы то ни стало подробно разузнать об этом? Поль утомил меня рассказывая о своей знаменитой пра-прабабке, а в конце концов замолчал и больше вообще ничего не рассказывал. Наверное, понял, что девушку не могут очень-то заинтересовать чьи-то прабабки.

— Кем же все-таки была его прабабка, как он считал?

— Точно не знаю. Он без умолку болтал об этом. Однажды он даже написал мне все это, однако я сказала ему: «У меня от тебя головная боль, и, кроме того, из того, что ты рассказываешь, видно, что никому из твоего народа не стало лучше, чем могло бы быть, поэтому я не понимаю, чем ты хвастаешься. Значит, по-моему, уважать здесь некого, а если всякие там принцессы с огромными деньгами не стоят уважения, сказала я, то не понимаю, для чего кто-то будет обвинять и не уважать девушек, которым приходится самим зарабатывать себе на жизнь». Вот что я ему сказала.

— Конечно, вы абсолютно правы, — проговорил Уимси. — У него, наверное, была какая-то мания по этому поводу.

— Ахинея, — небрежно произнесла мисс Гарланд, позволив своей рафинированности на какое-то время улетучиться. — Я хочу сказать, что он был немного глуповат, когда касался этой темы.

— Очевидно, он придавал этому большее значение, чем оно заслуживало. Вы говорите, он записал вам все это?

— Да, записал. А потом, однажды, опять явился, очень взволнованный. Спросил, сохранилась ли у меня та бумага, которую он написал. «Точно не знаю, — ответила я. — Меня совсем не интересует это. Ты что, считаешь, я храню каждый обрывок бумаги с твоим почерком? Как героини романтических историй? Поэтому, — сказала я, — позволь-ка сказать тебе, что не храню. Любое, что представляет ЦЕННОСТЬ, я буду хранить, а не всякие ерундовые кусочки бумаги».

Уимси вспомнил, что Алексис ближе к концу их отношений с Лейлой оскорбил ее, попрекнув несомненным отсутствием благородства.

— «Если ты хочешь сохранить свои вещи, почему бы тебе не отдать их этой старухе, которая так прилипла к тебе? Если ты собираешься жениться на ней, то она как раз тот самый человек, которому можно отдать на сохранение свои вещи, если она, конечно, захочет их хранить». А он сказал, что ему не очень-то нужна бумага, на что я ответила: «Ну, тогда чего ты так беспокоишься?» А он ответил, что если я не сохранила ее, то все в порядке, а я сказала, что не знала, сохранять мне ее или нет. И он сказал: «Да, я хотел сжечь эту бумагу, и хотел, чтобы ты никому ничего не рассказывала»… он имел в виду об его прабабке. И я сказала:«Если ты считаешь, что мне больше нечего делать как рассказывать своим друзьям о тебе и твоей прабабке, то ты ошибаешься». Подумать только! Ну, разумеется, после этого мы уже не были такими близкими друзьями как прежде, по крайней мере я, хотя скажу, что он всегда обожал меня. Но я не смогла без конца переносить его болтовню. Глупости, назову это так.

— А вы СОЖГЛИ эту бумагу?

— Не уверена, я просто точно не знаю. Не помню я! Вы почти такой же приставучий, как и он; все настаиваете насчет этой бумаги. Так или иначе, какое значение имеет эта глупая бумага?

— Ну, — ответил Уимси, — я очень интересуюсь всякими документами. Тем не менее, если вы ее сожгли, то сожгли, ничего тут не поделаешь… Жаль. Если бы вы отыскали эту бумагу, она могла бы стоить…

При упоминании о деньгах прекрасные глаза Лейлы Гарланд направили свое сияние прямо на Уимси, словно сверкающие прожектора, освещающие уголок в темной ночи.

— Да? — выдохнула Лейла.

— Да, могла бы стоить, если взглянуть на нее, — ответил Уимси холодно. — Наверное, если бы вы покопались среди вашего хлама, знаете ли…

Лейла пожала плечами.

— Не понимаю, зачем вам нужен этот старый клочок бумаги? — с волнением спросила она.

— Не нужен, пока я не увижу его. Однако мы могли бы мельком взглянуть на него, а? Как вы на это смотрите?

Она улыбнулась. Лейлу осенила мысль:

— Как? Вы и я? О, ХОРОШО! Но не знаю, как я могу привести вас ко мне домой? НЕ ТАК ЛИ? Я хочу сказать, что…

— О, все будет в порядке, — быстро проговорил Уимси. — Вы абсолютно не бойтесь МЕНЯ. Видите ли, я стараюсь ДЕЛАТЬ что-то, и мне нужна ваша помощь.

— Уверена, что-то я смогу, при условии, что в этом нет ничего такого, против чего сможет возражать мистер да Сото. Знаете, он очень ревнивый молодой человек.

— На его месте я был бы точно таким. Может быть, он захочет тоже прийти и помочь нам искать бумагу?

Лейла улыбнулась и ответила, что она не считает это необходимым, и беседа окончилась там, где в любом случае она должна была бы завершиться в неубранной и битком набитой всевозможными вещами квартире мисс Гарланд.

Выдвижные ящики шкафа, сумки, коробки, переполненные интимным и разнообразным хламом, который громоздился на кровати, свисал со спинок стульев и завихрялся по щиколотку на полу! Находившаяся в не менее завихренном состоянии Лейла утомилась от поисков примерно через десять минут, однако Уимси, шутливо запугивая, умасливая и решительно упрашивая ее, предлагая при этом свои золотые наживки, беспощадно заставлял ее продолжать работу. Внезапно появившийся мистер да Сото застал Уимси сидящим на охапке нижнего белья, а тем временем Лейла шарила среди стопки скомканных счетов и почтовых открыток с картинками, которые были наспех свалены на дне дорожного сундука. Да Сото сначала подумал, что их действия были связаны с некоего рода утонченным мелким шантажом, и начал было угрожать. Уимси коротко сказал ему, чтобы он не делал глупостей, и подтолкнул стопку белья к его, в возмущении, поднятым рукам, а затем начал рыться в кипе журналов и граммофонных пластинок.

Довольно курьезным оказалось то обстоятельство, что нужную бумагу обнаружил именно мистер да Сото. Интерес Лейлы к поискам несколько охладел с появлением ее приятеля — наверное, у нее были иные замыслы по отношению к лорду Питеру, что и было прервано несвоевременным вторжением Луиса, когда да Сото, напротив, внезапно остановился на мысли, что искомая бумага могла бы оказаться кое для кого ценным документом и по ходу поисков становился все более и более заинтересованным.

— Я не удивился бы, сладкая моя, — заметил он, — если бы ты запихнула ее в один из этих романов, которые ты всегда читаешь, так же, как ты делаешь с автобусными билетами.

— А это мысль, — горячо сказал Уимси.

Они обратили внимание на полку, загроможденную дешевой беллетристикой и грошовыми брошюрами. В них находились удивительные коллекции разнообразных предметов, и не только автобусные билеты, но и корешки от билетов в кинотеатры, счета, обертки от шоколада, конверты, почтовые открытки с изображениями, пустые сигаретные пачки и многое, многое другое. И наконец-то да Сото рывком снял с полки «Девушку, которая отдавала все», быстро встряхнул ее и выбил из ее страстных страниц сложенный листок писчей бумаги.

— Ну, что вы скажете об этом? — спросил он, быстро взяв листок. — Если это не почерк того парня, вы можете назвать меня глухонемым слоном с четырьмя левыми ногами.

Лейла выхватила у него бумагу.

— Да, это он, точно! — воскликнула она. — Если спросите меня, тут множество чепухи. Я никак не могла разобраться, но если это представляет для вас какую-то ценность, то я могу только приветствовать.

Уимси быстрым взглядом оценил линии фамильного древа, простиравшиеся от верха до низа листка.

— Так вот, оказывается, что он думал по поводу того, кто он такой! Да, я очень рад, что вы не вычеркнули это, мисс Гарланд. Это может совершенно прояснить наше дело.

Тут мистер да Сото намекнул что-то о долларах.

— Ах да, — произнес Уимси, — Вам повезло, что это я, а не инспектор Умпелти, не так ли? Он мог бы задержать вас за утаивание такой важной улики. — Милорд ухмыльнулся в озадаченное лицо да Сото. — Но я ничего не скажу. Ведь я видел, как старалась мисс Гарланд, переворачивая свою симпатичную квартиру вверх дном, чтобы сделать мне такое неоценимое одолжение. Она перевернула квартиру до такой степени, что теперь не сможет достать свое новое платье, а она хорошая девочка и его заслужила… Теперь слушайте меня, дитя мое. Когда, вы сказали, Алексис дал вам это?

— О… очень давно. Когда мы с ним поначалу были друзьями. Не могу вспомнить точно. Но знаю, что прошла целая вечность с тех пор, как я читала эту глупую старую книгу.

— Значит, говорите, целая вечность. И, как я понимаю, эта целая вечность гораздо меньше, чем год — если, конечно, вы не были знакомы с Алексисом до его приезда в Уилверкомб.

— Именно так. Подождите минутку. Слушайте! Вот, под другой страницей корешок от билета в кино, а на нем дата. О да! Ноябрь, 15-е, совершенно верно. Теперь вспоминаю… Мы ходили в кино, а потом впоследствии Алексис заходил ко мне и рассказывал о себе очень много. Это произошло в тот же вечер. Он ожидал, что меня все это страшно взволнует и удивит.

— Ноябрь, вы уверены?

— Да, конечно.

— Во всяком случае это произошло за некоторое время до того, как к нему начали приходить странные письма?

— О да, довольно задолго. А после того, как начали приходить письма, он замолчал и захотел вернуть обратно эту глупую старую бумагу. Я уже говорила вам…

— Знаю, говорили. Ладно… Теперь сядьте. Я хочу взглянуть на нее.

И вот документ.

— Гм! — произнес Уимси. — Интересно, откуда это у него? Никогда не знал, что Николай I был женат на ком-нибудь еще, кроме Шарлотты-Луизы Прусской.

— Я вспомнила насчет этого, — сказала Лейла, — Поль говорил, что этот брак не был подтвержден. Он говорил, что если это может быть доказано, то он будет государем или еще кем-то вроде этого. Его всегда беспокоила личность этой Шарлотты — она, должно быть, тоже была страшно несчастна, бедняжка. Вот если бы она жила сейчас… ей было лет сорок пять и у нее был бы сын… Меня удивляет, что ее не убили. Я уверена, что это должно было произойти.

— Николай I в то время должен был быть очень молодым. Смотрите — 1815 год — это было бы тогда, когда он находился в Париже после битвы при Ватерлоо. Вот, видите, отец этой Шарлотты был как-то связан с французской дипломатической миссией; это полностью совпадает. Наверное, это незаконная дочь французского герцога устремилась за ним, когда он находился в Сакс-Кобурге. Она вернулась и жила с ним в Париже, и у них было семеро детей, а самая младшая из них — Шарлотта, которая, как мне кажется, каким-то образом повлияла на молодого императора и соблазнила его.

— «Старая бестия»! — сказала я Полю, когда он сблизился с этой миссис Велдон. «Ну, сказала я, жениться на старых ведьмах, должно быть, принято в вашей семейке!» Но он и слышать ничего не хотел против своей прапрабабки Шарлотты. По его мнению, она являлась чем-то совершенно незаурядным. Нечто вроде как там, бишь, ее?..

— Нинон де Ланкло!

— Да, пожалуй. Если вы имеете в виду ту старую бедолагу, которая продолжала иметь любовников, пока ей не исполнилось что-то около ста пятидесяти лет. Не думаю, что это вообще-то приятно… Но, по-моему, мужчины не задумываются об этом. Если вы меня спросите, скажу вам, все это мелко и низко. Во всяком случае то, что вы сказали, почти верно. Она была вдовой несколько раз, я имею в виду Шарлотту. Она выходила замуж за нескольких графов или каких-то там генералов… я забыла… и наверное, имела какое-то отношение к политике.

— В 1815 году в Париже все имели отношение к политике, — заметил Уимси. — Я очень хорошо представляю Шарлотту, осторожно «раскладывающую свои карты» среди нового дворянства. Ну, выходила ли эта пожилая красавица замуж или не выходила за молодого царя, но она произвела на свет дочь и называет ее Николаевна по имени ее знаменитого отца. Во Франции ребенка называют Николь. Что же происходит потом? Старая Шарлотта продолжает удачно пользоваться обстоятельствами и, отведав королевской крови, так сказать, думает, что проберется в Бурбоны. Там нет законных принцев, из которых она могла бы выбирать для своей дочери, но она считает, что лучше какое-то время прикрываться от холода даже одеялом, вывернутым наизнанку, чем мерзнуть, и выдает девушку замуж за случайный «грех» Луи-Филиппа — Гастона.

— Должно быть, из них тогда получилась милая компания.

— Вот-вот. Наверное, Шарлотта действительно считала, что она БЫЛА ЗАМУЖЕМ за Николаем и страшно разочаровалась, обнаружив, что ее требованиями пренебрегли. Вероятно, их было слишком много — к Николаю и его дипломатам. Именно тогда она и подумала, что крепко ухватила рыбешку — ее увядающая красота вкупе с умом и обаянием выигрывают самый большой приз в ее жизни, — сделав ее императрицей. Но… Во Франции была неразбериха, империя рухнула, и те, кто стремительно взлетели до власти на орлиных крыльях, потерпели полный крах — так как кто знал, что может произойти с интриганкой-вдовой одного из наполеоновских графов или генералов? Но Россия! Двуглавый орел утихомирился со связанными крыльями.

— Что вы такое говорите! — нетерпеливо воскликнула мисс Гарланд. — Это выглядит невероятным. Если вы спросите меня, то я считаю, что Поль все это выписал из книг, которые он так обожал.

— Весьма возможно, — согласился Уимси. — Я только хочу сказать, что это было неплохое сочинение. Колоритный, живой материал с эффектными костюмами и множеством человеческих характеров и интересов. А с исторической точки зрения он довольно сносно соответствует истине. Вы абсолютно уверены, что услышали обо всем этом в ноябре?

— Да, безусловно.

— По-моему, способности к фантазии у Поля Алексиса все время увеличивались. Его мысли были полностью заняты этой романтической беллетристикой. Так или иначе, пропустим все это. Итак, Шарлотта все еще держится за свою идею о монаргетических браках и тронах и выдает свою дочь Николь замуж за этого парня из Бурбонов, Гастона. В этом нет ничего невероятного. Что касается возраста, он стоит между принцем Жунвилем и герцогом д'Аумалем, и нет никаких оснований полагать, почему бы ему не стать ее мужем. Теперь, что же происходит с Николь? У нее имеется дочь — в этой семье, по-видимому, целая серия дочерей — по имени Мелани. Интересно, что случилось с Гастоном и Николь при Второй Империи? Ничего нельзя сказать о занятии Гастона. Возможно, он скрыл свое происхождение и роялистские склонности. Во всяком случае, в 1871 году его дочь Луиза выходит замуж за русского капитана Степана Ивановича Красского — это резкое возвращение к старому стволу[87]*. Посмотрите-ка — 1871 год! Что я связываю с 1871 годом? Разумеется, франко-прусскую войну. А ведь Россия ведет себя довольно недобро по отношению к Франции, что касается Международного Договора в Париже. Увы! Боюсь, что Луиза переходит в стан врага с конницей, пехотой и артиллерией. Возможно, этот Степан Иванович приезжает в Париж в связи с какой-то дипломатической миссией, примерно во время Берлинского соглашения. Бог его знает!

Лейла Гарланд зевнула от скуки.

— Во всяком случае у Луизы была дочь, — продолжал Уимси, погруженный в свои размышления. — И она выходит замуж за русского. Вероятно, они снова живут в России. Мелани — имя дочери, а имя мужа — Алексей Григорьевич Бородин, и они родители Поля Алексиса, или Голдшмидта, который спасается от русской революции, переезжает в Англию, принимает гражданство и превращается в танцовщика по найму при отелях, и его убивают на скале Утюг. Почему?

— Бог его знает, — проговорила Лейла и снова зевнула.

Уимси, уверенному в том, что Лейла действительно рассказала ему все, что ей было известно, не давал покоя этот драгоценный кусок бумаги. Он пришел с этой проблемой к Гарриэт.

— Но это просто-напросто глупо, — проговорила эта практическая молодая женщина, когда увидела листок. — Даже если прапрабабка Алексиса была замужем за Николаем I хоть пятнадцать раз, он все равно не смог бы занять трон. Потому что имеется множество людей намного ближе к трону, чем он — например, Великий Князь Дмитрий и ему подобные.

— О? Конечно. Но видите ли, вы всегда можете убедить людей в том, чего они хотят. Наверное, идея завладеть троном пошла от старой Шарлотты — вы знаете, какими бывают люди, когда получают в руки подобные генеалогические «пунктики», стала традицией и завещалась потомкам. Я знаком с одним парнем, помощником продавца тканей в Лидсе, который однажды абсолютно серьезно сообщил мне, что на самом деле он должен быть королем Англии, если ему только удастся найти какие-то записи о чьем-то там браке с Перкинсом Ворбеком[88]. Он искренне считал, что всего-навсего надо изложить свое дело в Палате Лордов, и ему на золотом блюде преподнесут корону. А что касается остальных претендентов, Алексис, вероятно, бы сказал, что все они отказались в его пользу. Кроме того, если он действительно верил в свое генеалогическое древо, он бы сказал, что его требование намного весомее, чем у других, и что его прапрабабка была единственной законной супругой Николая I. Не думаю, что в России существовал Salic Law[89], чтобы предупредить его требования по женской линии. Так или иначе теперь совершенно ясно, из чего состояла приманка. Если только мы смогли бы завладеть письмами, которые Алексис посылал «Борису»! Но они будут уничтожены, это так же несомненно, как то, что дважды два четыре.

Инспектор Умпелти в сопровождении главного инспектора Паркера из Скотланд-Ярда позвонили в дверь дома № 17 по Попкорн-стрит, Кенсингтон, и их беспрепятственно впустили внутрь. Со стороны главного инспектора Паркера было очень любезно проявить интерес к делу, несмотря на то, что Уимси чувствовал, что мог заниматься им с менее выдающимся эскортом — но этот человек был зятем лорда Питера и, несомненно, испытывал особенный интерес к этому делу. Во всяком случае, мистер Паркер явно был склонен дать провинциальному инспектору полную свободу действий в его расследовании.

Миссис Моркам, мило улыбаясь, провела их в комнату.

— Доброе утро. Не хотите ли присесть? Вы пришли опять по поводу этого уилверкомбского дела?

— Да, да, совершенно верно, мадам. По-видимому, возникло какое-то незначительное недоразумение. — Инспектор достал записную книжку и прокашлялся. — В отношении этого джентльмена, мистера Генри Велдона, которого вы подвозили утром в четверг. Мне кажется, вы говорили, что довезли его до Рыночной площади?

— Ну да. Это ведь была Рыночная площадь, не так ли? Прямо за городом, с какой-то лужайкой и зданием с часами на нем.

— О! — расстроенно воскликнул Умпелти. — Нет, это не Рыночная площадь — это место для базара, где иногда устраиваются футбольные матчи и выставки цветов. Так значит, вы там высадили его?

— О да, простите. Я была абсолютно уверена, что это Рыночная площадь.

— Ну… вообще-то это называется Старый Рынок. А то, что называют Рыночной площадью — то теперь это площадь в центре города, там, где расположен пост констебля.

— О, понимаю! Ну, боюсь, что своей неправильной информацией я ввела вас в заблуждение. — Миссис Моркам улыбнулась. — Это что, очень страшное правонарушение?

— Конечно, это могло бы иметь очень серьезные последствия, — ответил инспектор, — однако ничего тут не поделаешь, когда речь идет об истинном заблуждении. Тем не менее, я рад, что все выяснилось. Теперь, мадам… знаете… просто в порядке формальности, ответьте, пожалуйста, что вы сами делали тем утром в Уилверкомбе?

Миссис Моркам задумалась, склонив голову.

— О, я совершила кое-какие покупки, потом заходила в Зимний Сад, выпила чашечку кофе в Восточном Кафе… собственно, ничего особенного…

— А вы случайно не покупали воротнички для джентльмена?

— Воротнички? — миссис Моркам выглядела удивленной. — Действительно, инспектор, похоже, вы очень тщательно проследили мои передвижения. Вы, надеюсь, не подозреваете меня в чем-то?

— Ну что вы! Только чисто формально, — ответил инспектор флегматично, затем лизнул карандаш.

— Нет, я не ПОКУПАЛА никаких воротничков. Я только посмотрела несколько.

— Посмотрели несколько?

— Да, но это не то, что нужно моему мужу.

— О, понятно. Вы помните название магазина?

— Да. «Роджерс энд…» что-то такое. А! «Роджерс энд Пибоди», кажется.

— А теперь, мадам, — инспектор заглянул в свою записную книжку и сурово посмотрел на женщину. — Удивит ли вас то, если вы узнаете, что помощник продавца в «Роджерс энд Пибоди» утверждает, что леди, одетая так же как вы и соответствующая вашей внешности, тем утром покупала эти воротнички, а он сам выходил из магазина и доставил сверток с ними к машине?

— Это совсем не удивляет меня. Этот помощник показался мне очень недалеким молодым человеком. Он выходил к машине со свертком, да, но там были не воротнички. Там были галстуки. Я заходила в магазин дважды — один раз за галстуками, а потом я вспомнила о воротничках и вернулась; но когда они показали то, что мне не нужно, я так и оставила их. Это было примерно в 12.30, кажется, если это время имеет какое-то значение.

Инспектор заколебался. Это ведь могло — вполне могло оказаться ИМЕННО правдой. Самые искренние свидетели иногда допускают ошибки… Он решил на какое-то время переменить тему.

— И вы заезжали еще раз за мистером Велдоном на Старый Рынок?

— Да. Однако, когда вы говорите, что это был мистер Велдон, вы словно подсказываете мне, что надо говорить. Я посадила в свою машину какого-то мужчину — мужчину в темных очках, но мне не было известно его имя, пока он не назвал мне его, и я не узнала этого человека впоследствии, когда увидела его без очков. В сущности, я думала тогда и по-прежнему считаю, что у человека, которого я подвозила, были темные волосы. Голос того, другого, человека, звучал так же — но в конце концов, это ведь не так уж много, чтобы проявлять такую настойчивость. Я думала, что, наверное, это он, поскольку он сам все вспомнил и знал номер моего автомобиля, но, конечно, если мне придется поклясться в том, что это был именно он, то тут уж!.. — она пожала плечами.

— Совершенно верно, мадам. — Инспектору было достаточно ясно, что происходило (с тех пор как раскрылось истинное время убийства, утреннее алиби стало более опасным, нежели полезным; оно было безжалостно разрушено). Больше беспокойства, раздражения, подумал он, и больше проверок временных факторов и мест. Он вежливо поблагодарил леди за полезный рассказ, а потом спросил, не может ли он перекинуться словечком с мистером Моркамом.

— С моим мужем? — выразила удивление миссис Моркам. — Не думаю, что он сможет рассказать вам что-нибудь. Видите ли, в то время он находился в Хэзборо.

Инспектор согласился, что он полностью осознает это немаловажное обстоятельство, однако туг же добавил, что все это чистейшая формальность.

— Часть системы нашей работы, — объяснил он и неясно связал это с фактом, что мистер Моркам был законным владельцем «бентли».

Миссис Моркам снова мило улыбнулась. Ладно, мистер Моркам находился дома, когда все это происходило. В последнее время он не совсем здоров, но, безусловно будет рад помочь инспектору, если это действительно необходимо. Она попросит его спуститься.

Инспектор Умпелти заметил, что не стоит больному беспокоиться. Он был бы счастлив сопровождать миссис Моркам в комнату ее мужа. Услышав о такой предосторожности, главный инспектор Паркер улыбнулся: конечно, Моркамы своевременно обо всем сговорились.

Миссис Моркам направилась к двери, преследуемая инспектором Умпелти. Она бросила взгляд вокруг, словно ожидая, что Паркер тоже последует за ними, но тот остался сидеть. После секундного колебания миссис Моркам вышла, оставив своего второго гостя предоставленным самому себе. Она поднималась наверх вместе с инспектором, ковыляющим сзади, бормотавшим извинения и старающимся, чтобы его башмаки производили как можно меньше шума.

Комната, в которую они вошли, располагалась на втором этаже и была обставлена как студия; в ней имелась вторая дверь — она была полуоткрыта и вела в спальню. За столом сидел маленький рыжебородый человек, который при их появлении резко повернулся к ним лицом.

— Дорогой, — сказала миссис Моркам, — это — инспектор Умпелти из уилверкомбской полиции. Он хочет узнать что-то об автомобиле.

— О, инспектор! Так что? — мистер Моркам говорил радушно, но его радушие ни шло не в какое сравнение с радушием инспектора.

— Хэлло, Брайт, дружище! — воскликнул инспектор. — А вы немного выросли, ей-богу, с тех пор, как я видел вас в последний раз, не правда ли?

Мистер Моркам поднял брови, взглянул на жену, затем разразился искренним смехом.

— Ну и дела, инспектор! — воскликнул он. — Что я тебе говорил, дорогая? Тебе не удастся обмануть нашего прекрасного британского полицейского. Со своей обычной проницательностью этот человек опознал меня! Ладно, садитесь, инспектор, выпейте, и я расскажу вам все по этому поводу.

Умпелти осторожно опустил свои громоздкие формы на стул и принял из рук Моркама стакан виски с содовой.

— Прежде всего примите мои поздравления за ваш незаурядный нюх сыщика, — весело проговорил мистер Моркам. — А я уж решил, что избавился от того парня в Селфридже, но думаю, что еще один малый, который очень быстро и ловко менял головные уборы, все-таки умудрился продолжать идти по моему следу несмотря на мой артистический камуфляж в кинотеатре. Ну ладно, а теперь, наверное, вы хотите узнать, зачем Альфреду Моркаму, рекламному агенту из Лондона понадобилось переодеваться Уильямом Брайтом, превращаясь в этого потрепанного и неприятного мастера по выбриванию тонзур. Я не порицаю вас. Конечно, вам все это покажется странноватым. Ну, итак, начнем. Вот объяснение.

Он взял со стола несколько листков бумаги и подтолкнул их к Умпелти.

— Я пишу пьесу для своей жены, — произнес он. — Вы, несомненно, уже распознали, что до своего замужества она была знаменитой Тилли Тулливер. Я раньше написал одну-две пьесы под именем Цедрик Сент-Дени… ну, это, знаете ли, в свободное от трудов время… а вот эта новая пьеса о приключениях бродячего парикмахера. Лучший способ уловить роль и местный колорит — это отправиться и заняться этим делом лично.

— Понимаю, сэр.

— Мне надо было бы рассказать об этом вам еще тогда, — сказал мистер Моркам с искренним выражением раскаяния на лице, — но честно говоря, тогда мне это не показалось столь необходимым. В сущности, я чувствовал, что все это выставляет меня несколько по-дурацки в Сити. Я предполагал взять отпуск для поправки здоровья, видите ли, а если бы мой партнер узнал, что на самом деле я совершенно здоров, то порядком бы разозлился. В любом случае у вас имеются мои показания, которые были действительно необходимы, и должен сказать, что получал истинное удовольствие, разыгрывая всех ваших людей. Я ведь делаю это довольно искусно, согласитесь. Благодаря инструктажу жены, разумеется.

— Понятно, сэр, — инспектор Умпелти сразу решил перейти к самому критическому моменту из всего этого. — Значит, ваш отчет о встрече с Полем Алексисом — правда?

— Абсолютная в каждой своей детали. Конечно, если не считать того, что на самом деле у него не было ни малейшего намерения покончить с собой. В сущности, идея провести ночь в одной из комнат меблирашки в тот момент очень соответствовала моей несколько неприглядной роли, и я по возможности старался подольше отложить этот час. Совершенная правда и то, что я выдумал для Алексиса историю своих неудач, хотя, в действительности я не брал у бедняги никаких денег. Не позволил себе зайти так далеко. Фунтовая банкнота, которой я расплатился в ту ночь, была моей собственной. Но вы почти поймали меня и привели в замешательство насчет прилива и отлива. Я просчитался полностью с этой живописной подробностью. — Он снова рассмеялся.

— Ну ладно, — проговорил инспектор. — Ну и заставили вы нас попотеть! — Он посмотрел на листки рукописи, которые держал в руках, и, насколько он мог их разобрать, достаточно подтверждали рассказ Моркама. — Жаль, что вы не доверили нам своего секрета. Мы могли бы, наверное, устроить так, чтобы ничего из этого не дошло до прессы. Однако, на будущее, если я впредь получу от вас какое-нибудь заявление, то уж будьте добры, пусть оно соответствует истине.

Он на секунду поднял голову, словно прислушиваясь к чему-то, и затем быстро проговорил:

— Я понимаю, что это заявление как раз подтвердит показания, данные вами на дознании? И вы все-таки ничего не добавите к этому?

— Ровным счетом ничего.

— Например, то, что вы никогда и ни в какое время случайно не встречались с мистером Генри Велдоном?

— Велдоном?

— Это человек, которого я подвозила, — подсказала миссис Моркам. — Его мать была помолвлена с погибшим.

— О, с ним? Ни разу в жизни не видел его. А если увижу, не думаю, что узнаю его теперь. А он разве не давал показаний, нет?

— Нет, сэр. Ладно, прекрасно… Если хотите, я сейчас приму от вас заявление. Только позову своего коллегу, если не возражаете, чтобы он засвидетельствовал это.

Инспектор резко распахнул дверь. Главный инспектор Паркер должен был ожидать на лестнице, куда он пришел в сопровождении пожилой служанки и крупного, тучного мужчины, курящего сигару. Инспектор наблюдал за Моркамами.

— Итак, миссис Стерн, — произнес Паркер. — Вы когда-нибудь прежде видели этого джентльмена?

— Ну да, сэр. Это мистер Филд, который останавливался у мистера Велдона в феврале на ферме «Четыре дороги». Я узнала бы его где угодно.

— Так вот это кто? — произнес толстый джентльмен. — А я думал, может быть, это Поттс или Спинк. Ну, мистер Вавасер, как вам девушка Кон?

Мистер Моркам открыл рот, чтобы что-то сказать, но не издал ни звука. Инспектор Умпелти взглядом посоветовался с человеком из Скотланд-Ярда, прочистил горло, собрался с духом и угрожающе надвинулся на свою жертву:

— Альфред Моркам, — проговорил он, — он же Уильям Брайт, а также вымышленное имя Уильям Симпсон, Цедрик Сент-Дени, и Морис Вавасер, я арестовываю вас за соучастие в убийстве Поля Алексиса-Голдшмидта или Павла Алексеевича и предупреждаю, что все сказанное вами будет запротоколировано и может использоваться как улики против вас на судебном разбирательстве.

Сказав это, он усталым жестом вытер лоб. Алиби не алиби, путь к отступлению был отрезан.

Глава 33

Свидетельствует то, что должно было бы случиться

Среда, 8 июля

— У меня уже волосы поседели от всего этого, — посетовал инспектор Умпелти.

— Ни записной книжки, даже ни строчки не отпечаталось на промокательной бумаге…

— Флакончика с пурпурными чернилами тоже нет…

— Если хотите, он хитрец. Сам отправлял по почте свои письма или, как говорит эта девушка…

— Да, знаю. Все это сказано очень верно — судя по всему, он замышлял все зло — наша работа доказывает это. Вам известно, что присяжные…

— Из этих двоих дурак — Велдон, однако он ничего не говорит. И в этом доме мы ничего не обнаружим — Моркам никогда ни в чем не доверял ЕМУ…

— Да, мы не обнаружили его приятеля в Варшаве — пока…

— О, знаю, но между тем мы должны предъявить им обвинение в Чем-то, что выглядит как что-то. И сделаем это быстро. Есть такая штуковина как Habeas Corpus, как я уже говорил.

— Совершенно ясно, что ни один из них не мог находиться на Утюге и перерезать глотку, кстати, и леди тоже. И представляет некоторую сложность задержать троих людей и обвинить их в соучастии в убийстве, когда вы даже не можете доказать, что это УБИЙСТВО.

— Благодарю вас, милорд. Но я бы не возражал это сделать.

— Я свободно допускаю, — сказал Уимси, — что это самое сложное дело, с которым мне приходилось когда-либо встречаться. У нас на руках имеются все улики — тщательно разработанная схема заговора. Значит, мы можем что-то предпринять. И у нас также есть труп, который выглядит как жертва заговора, где конечная цель — убийство. Но когда мы воссоединяем эти два пункта воедино, они не соответствуют друг другу. Все прекрасно, кроме того печального обстоятельства, что никто из людей, участвующих в этом заговоре, не был способен совершить это убийство. Гарриэт! Это ведь ваше дело — разрешать проблемы такого рода; и каким образом вы собираетесь взяться за эту проблему?

— Не знаю, — ответила Гарриэт. — Могу только посоветовать несколько способов и предпосылок. Вот, например, один из методов Роджера Шеринхэма. Вы тщательно, во всех подробностях доказываете, что А совершил убийство, потом в финале вы встряхиваете эту историю, поворачиваете под новым углом, и обнаруживаете, что на самом-то деле истинный убийца — это В — человек, которого вы подозревали вначале, но впоследствии исключили из поля зрения.

— Это неверно; в нашем деле случаи не идут параллельно. Мы даже не можем хоть сколько-нибудь правдоподобно остановиться на А, не говоря уже о В.

— Нет так нет. Ладно, вот тогда метод Фила Вэнса. Вы качаете головой и произносите: «Стало еще хуже», а потом преступник убивает еще пятерых, тем самым немного сокращая число подозреваемых, и вы определяете, кто он.

— Слишком уж расточительно, — заметил Уимси. — И очень долго.

— Верно. Есть еще метод инспектора Френча. Вы разбиваете кажущееся несокрушимым алиби.

Уимси тяжело вздохнул.

— Если кто-нибудь еще скажет слово «алиби», я… я…

— Прекрасно. Осталось еще множество методов. Есть тип решений Торндайка, которое, как утверждает сам Торндайк, можно высказать в двух словах: «Вы получили не того человека; и находитесь в полном заблуждении, и у вас не тот труп». Допустим, например, что в действительности Поль Алексис…

— Японский император! Благодарю вас.

— Ну, это возможно, и не настолько далеко от истины. Ведь Алексис считал, что он император, или, так или иначе, нечто очень близкое к этому. Хотя, даже если у него имелось 50 сортов царственных кровей в венах вместо всего лишь одной или двух, то и это не помогло бы нам объяснить, кто совершил убийство. Это, действительно, трудность…

— Подождите минутку! — проговорил Уимси, — Повторите-ка это еще раз.

Гарриэт повторила.

— Действительно трудность, — продолжала она, — состоит в том, что я вообще не понимаю, как КТО-ТО — не говоря уже о Моркаме или Генри Велдоне — мог совершить это убийство. Даже если Поллок.

— Истинная трудность, — перебил Уимси неожиданно пронзительным и взволнованным голосом, — это время смерти, не так ли?

— Ну да, по-моему, это так.

— Конечно. Если бы не это, мы давно бы уже все выяснили. — Уимси рассмеялся. — Видите ли, я ВСЕГДА считал странным: если убийство совершил Генри Велдон, что же, он не знал, когда он это сделал?! Послушайте! Давайте представим, что мы сами замышляем убийство и рассчитываем его свершить в 12 часов дня. Так?

— Ну и какая от этого польза? На самом деле нам известно, что убийство было совершено до двух часов дня. Мы не можем отбросить этот факт, милорд.

— А! Но я хочу посмотреть, как было первоначально спланировано убийство. С этой точки зрения… Ведь известно, что часто убийцы неожиданно сталкивались с непредвиденными изменениями во времени, но именно для этого момента мы и разработаем временную схему, какой она и была первоначально. Не возражаете? Мне очень хотелось бы.

Инспектор что-то проворчал, а Уимси уселся и задумался на несколько секунд. Затем он заговорил, и на этот раз совершенно спокойным голосом:

— Представим, что сейчас февраль, — произнес он. — ВЫ — это Генри Велдон. Вы только что узнали, что ваша пожилая и глупая мать собирается выйти замуж за даго из дансинг-холла, который моложе ее на 35 лет, и лишает вас наследства. А вам чертовски нужны деньги и вы любой ценой хотите пресечь это. Вы ведете себя по отношению к матери некорректно, но потом понимаете, что этим вы только лишитесь всего, вместо части денег. Сами, по натуре, вы — человек неизобретательный, и вы советуетесь… ну, почему вы советуетесь с Моркамом, инспектор?

— Ну, милорд, очевидно, когда Велдон собирался приехать сюда увидеться с матерью, он где-то познакомился с миссис Моркам. Он ведь выдающийся мужчина там, где дело касается общения с дамами, и она, узнав, что его мать богатая женщина, вероятно, подумала, что и у него к тому же водятся денежки. Полагаю, что в споре он не уронил себя в ее глазах, и у миссис Моркам возникла идея привлечь к этому делу своего мужа. Все это, как вы можете заметить, теоретически, хотя мы проверили, что миссис Моркам останавливалась в Хэзборо примерно в то время, когда Велдон находился в Уилверкомбе. Так или иначе, у нас есть уверенность в одном, что «рекламное агентство» Моркама — вещь довольно неопределенная и неустойчиво стоит на своих ножках. Наша основная мысль состояла в том, что эта леди свела вместе этих двух мужчин, и то, что Моркам обещал Велдону сделать все, что может на условиях 50 на 50.

— 50 на 50 от чего? — осведомилась Гарриэт.

— От денег его матери, когда он загребет их.

— Но этого не могло случиться до ее смерти.

— Да, мисс, не могло.

— О… вы думаете…

— Я думаю, что эта парочка могла участвовать в этом деле, для того, чтобы лучше разузнать обо всем, мисс, — бесстрастно произнес инспектор.

— Согласен, — кивнул Уимси. — Во всяком случае, следующее, что произошло, — это то, что мистер Моркам отправляется в Леамхорст и на несколько дней останавливается у Велдона. В продолжении всего этого времени Моркам ведет себя предельно изобретательно, что-то записывает на бумаге, если не считать всего шифрованного вздора; поэтому я полагаю, что заговор был разработан примерно тогда. Велдон рассказывает Моркаму романтическую историю о царственном происхождении Алексиса, и у них возникает идея завлечь свою жертву на Утюг и уничтожить. Сразу после этого начинают посылаться таинственные письма. Кстати, интересно, почему первое из этих писем написано не на русском языке. Поскольку, конечно, оно должно было прийти в незашифрованном виде и без кода.

— У меня по этому поводу есть мысль, — вмешалась Гарриэт. — Не вы ли говорили, что вам известен английский роман, в котором имеется объяснение шифра Плэйфайр?

— Да, это один из романов Джона Рода. А зачем вам это?

— По-моему, первое письмо просто давало заголовок книге, а главы содержали кодовое слово для следующего послания. Так как эта книга английская, то было вполне естественно написать на английском и все послание.

— Гениальное создание, — проговорил Уимси. — Я имею в виду вас, Гарриэт. Ведь это — совершенно реальное объяснение. И нам не придется уж очень тщательно изучать всю эту историю. По-видимому, именно миссис Моркам и являлась источником информации о топографии и фауне Уилверкомба и Дарли. Велдон должен был проскакать верхом на лошади по берегу и перерезать горло Алескису, так как для этого требовалась только физическая сила, а тем временем Моркам занимался рассылкой писем, фотографией и чем вызывал у Алексиса высшую степень возбуждения. Затем, когда все было почти готово, Моркам уходил со сцены, чтобы сыграть роль бродячего парикмахера.

— Но зачем все эти невероятные сложности? — требовательно спросила Гарриэт. — Почему они просто не купили самую обычную бритву или нож? Безусловно, это было бы менее заметно.

— Это вы так считаете. Конечно, в действительности так и могло быть. Взгляните к примеру на Патрика Мао и нож мясника… Их сложный план был разработан для того, чтобы придать делу вид совершенно недоступный для других — чтобы создать двойную или даже тройную подстраховку и линию защиты. Во-первых, все выглядело как самоубийство; во-вторых, если, например, это подвергнется сомнению и бритву найдут, имеется убедительное происхождение этой бритвы. В третьих, если по какой-нибудь случайности распознали бы маскировку Моркама, то и для этого тоже имелось объяснение.

— Понимаю. Что ж, продолжим. Так или иначе, Моркам поступал согласно своим собственным убеждениям, и проделал он это очень тщательно.

— Мудрый человек. Допускаю, что он абсолютно понял бы меня. Ну, а теперь Велдон. У него уже имелась в запасе вполне реальная личность Хэвиланда Мартина, чтобы незаметно исчезнуть. Действуя по плану, он взял напрокат «Морган», втиснул в эту неудобную машину палатку и свои пожитки, и расположился лагерем около Дарли по соседству с полем фермера Ньюкомба. В тот же день в Уилверкомб приехал Моркам. Встречались ли эти двое и где, мне неизвестно. По-моему, все это было заранее обсуждено и решено после заговора не вступать ни в какой контакт друг с другом.

— Весьма вероятно, — согласился Умпелти. — Так вот что объясняет такую согласованность во времени.

— Возможно. Итак, в четверг Алексис согласно инструкциям отправляется к Утюгу. Кстати, было необходимо, чтобы труп нашли и опознали. И отсюда, думаю, возникло то обстоятельство, что Алексису сказали, чтобы он открыто пошел к скале по дороге вдоль берега. В случае, если труп утерялся, нашлись бы свидетели, которые заявили, что в последний раз видели его идущим в этом направлении, что определило бы вероятный район поисков. Тем самым он никогда бы не исчез подобно снегу весной.

— Значит, Алексис отправляется за своей короной. Тем временем Генри Велдон засовывает иголку в провода высокого напряжения «Моргана» для того, чтобы обеспечить себе очень вескую причину, почему его подвезли в Уилверкомб. Сейчас вы поймете, почему у него был «Морган». Требовалась некая машина, имеющая двухцилиндровый двигатель, чтобы зажигание вышло из строя из-за одной иголки. Для этого очень подходил именно «Морган» или мотоцикл. Велдон, вероятно, отказался от мотоцикла по причине погоды и выбрал «Морган» как более удобное и распространенное средство передвижения.

Инспектор Умпелти шлепнул себя ладонью по ляжке и потом вспомнил, что все это нисколько не убирало главного препятствия, и печально шмыгнул носом.

— Вскоре после 10 часов вместе с миссис Моркам Велдон едет в «бентли» со странными номерными знаками. Эти номерные знаки — чистейший обман — такие номерные знаки едва ли можно ухитриться получить нарочно, но они чрезвычайно запоминающиеся, когда речь идет об опознании транспортного средства. Что может быть естественнее того, что Велдон, когда его просят вспомнить номер автомашины, сразу называет этот уморительный номер. Ой-ой-ой. Разве такое можно не запомнить? Весьма забавно, не правда ли, инспектор?

— Где же тогда она высадила его? — нахмурившись, спросила Гарриэт.

— Да где угодно. Только вне поля зрения жителей поселка и проходящих мимо людей. В то самой точке, где он мог пересечь поля и снова добраться до берега. Дорога довольно резко поворачивает от берега между Дарли и Уилверкомбом, что, безусловно, объясняет то, что у Велдона оставалось так много времени на возвращение обратно. В любом случае, скажем, в 11.45 он преспокойно вернулся в Дарли и внимательно смотрел через ограду на гнедую лошадку фермера Ньюкомба. Выломав из ограды планку, он проник на поле с овсом в одной руке и с уздечкой в другой.

— Для чего ему понадобилось брать овес? Наверняка, скажи он лошади просто «Куп!» или что-нибудь подобное, при этом потряхивая шляпой, она подошла бы к нему. Это кажется очень глупым с его стороны — разбрасывать овес в таком месте.

— Да, дитя мое, — согласился Уимси. — Но для этого тоже имелась причина. Мне кажется, что зерна овса были разбросаны уже за день до этого, когда он впервые приходил подружиться с лошадкой. Чтобы приручить животное сразу подойти за едой. Во второй раз оно подойдет намного быстрее; а вдруг с первого раза она разочаруется и совсем не захочет подойти?

— Да, конечно. Вы совершенно правы.

— Вот, — сказал Уимси. — Я ДУМАЮ, хотя не смогу доказать этого, однако ДУМАЮ, что наш герой оставил в палатке большую часть своей одежды. Это не наверняка, но очевидная предосторожность. В любом случае, он обуздал кобылку и поехал верхом. Вы должны помнить, что между Дарли и коттеджем Поллока берег со стороны дороги скрыт, так что единственный риск во время поездки состоял в том, что его мог видеть кто-то случайный с края самого утеса. Но этих случайных людей, должно быть, не очень-то взволновал мужчина, скачущий вдоль берега на лошади. По-настоящему трудно для Велдона было проехать незамеченным мимо коттеджей, но он тщательно выбрал время, когда все обедают. Наверное, он проезжал там сразу после полудня.

— Примерно в это время слышали звук копыт?

— Да. И чуть позже, Поль Алексис тоже услышал их, когда он неподвижно сидел на скале и мечтал о царском пурпуре. Он посмотрел в сторону звуков и увидел Всадника с Моря.

— Именно так, — сидел неподвижно, — проговорил Умпелти. — Ну, а что потом?

— А! Помните, что мы просто описываем идеальное преступление, в котором все разрабатывается строго по плану.

— О да, конечно.

— Потом — в идеальном преступлении — Велдон подъезжает верхом к скале по воде, и, кстати, имейте в виду, что это все происходит за час до отлива и воды там полтора фута; а около Утюга — фут. Он привязывает лошадку к рым-болту, заранее укрепленному в скале, и взбирается наверх. Алексис может или не может узнать его. Если же он его узнал…

Уимси замолчал, и его глаза наполнились гневом.

— Узнал он его или нет, у него не было много времени для разочарования. Наверное, Велдон попросил его сесть. Император сидит, в то время как почтительные верноподданные стоят позади него. Велдон просит у него письмо. Алексис отдает ему расшифрованный вариант. Затем Генри наклоняется над ним сзади с бритвой…

— Велдон, конечно, не дурак. Но делал все неправильно. Он должен был снять с трупа перчатки, затем убедиться, подлинное ли письмо. Возможно, ему стоило бы обыскать труп. Но мне кажется, что все было еще хуже. И это разрушило видимость самоубийства. Знаете, достаточно чуть сдвинуть труп с места, и вы никогда не сможете восстановить первоначальную небрежно-восторженную позу покойного… И кроме того, лошадка вырывается и чуть ли не убегает прочь. Это могло стать роковым…

— А знаете, я почти снимаю шляпу перед Велдоном, как он справился с лошадкой. Разве она видела когда-нибудь внезапно разливающуюся вокруг кровь? Наверное, нет! Решительно нет! Кавалерийские лошади, конечно, привыкли к этому, но наша мирная гнедая кобылка никогда прежде не нюхала крови. Когда я представляю, что пришлось проделать сидящему на ней Велдону, когда она брыкалась, обезумевшая от страха, бросалась вперед и рвалась прочь, да если учесть, что он сидел на неоседланном животном, да еще на вершине скалы и не дал ей даже шагу ступить с песка, скажу вам, я снимаю перед ним шляпу.

— Вы хотите сказать, что он предчувствовал такие действия с ее стороны?

— Наверняка. Человек, который смог тщательно обдумать и завершить этот план, некоторым образом разбирался в лошадях. И разбирался, доложу вам, весьма неплохо. Я имею ввиду… есть множество способов подчинить себе обезумевшее от страха животное и кое-какие способы более жестоки, чем остальные…

— Предположим, что он сделал это. Каким-то образом он отвязал лошадь от скалы и силой увлек ее в море. Это было бы наилучшим способом. Это не так утомило бы ее и в то же время смыло кровь. Затем, успокоив кобылку, он едет обратно, той же дорогой, что и приехал. Но лошадь теряет подкову во время своего неистового сопротивления и ударов копытами о землю, а на обратном пути она уже окончательно охромела. Возможно, Велдон не обратил на это внимания. Он проезжает мимо своей палатки, где оставил одежду, отпускает лошадку, одевается и спешит на шоссе «проголосовать» «бентли» на обратном пути. Не думаю, что это заняло у него много времени. Скажем, было 12.55. Его подбирает машина, и в час дня он уже сидит в «Перьях». Тут мы оставляем наш роман и возвращаемся к фактам. Потом, после ленча, он спускается к месту своего лагеря, сжигает уздечку, которая в крови, и дает пинка нашему приятелю Перкинсу, который, очевидно, проявлял слишком сильный интерес к этой веревочке.

— В «Перьях» у Велдона не было с собой уздечки, верно?

— Нет, а может быть, он выкинул ее в каком-нибудь подходящем месте на обратном пути от Утюга — наверное, где-нибудь возле ручья. Итак, все, что ему остается сделать, — это добраться до Полвистла, чтобы тот занялся его «Морганом». Там он совершает еще одну ошибку. Когда он клал в карман провода, он должен был ПОЛОЖИТЬ их в карман и позаботиться о том, чтобы они там и находились. А он…

— Вот видите, он тоже хотел иметь три линии защиты. Во-первых, чтобы смерть выглядела как самоубийство. Во-вторых, получается, что отдыхающий с полустанка Дарли был мистером Мартином из Кембриджа, который ни к кому не имеет никакого отношения, и в-третьих, если доказано, что мистер Мартин на самом деле Генри Велдон, то у него имелось алиби в Уилверкомбе с такими многочисленными подробностями, как Бах, воротнички для рубашек и совершенно беспристрастный свидетель в «бентли», который мог присягнуть, что подвозил его.

— Да, однако… — начал Умпелти.

— Знаю, знаю, — прервал его Уимси. — Отнеситесь к моим словам терпимо. Мне известно, что этот план не вышел так, как намечался, но мне просто хотелось разобраться и понять, каков он был первоначально. Допустим, я прав, что же тогда произошло? Труп оставался на скале почти до полудня с лежащей под ним бритвой. В 12.30 убийца удачно уходит прочь и добирается почти до Дарли. В час дня он уже находился в «Перьях», ел и пил вместе со свидетелями, которые могут дать показания, что он все утро провел в Уилверкомбе. Если бы труп обнаружили до начала прилива, то не осталось бы никаких следов ног, кроме следов убитого, и возможно, самоубийство считалось бы доказанным — особенно учитывая наличие бритвы. Если бы труп нашли значительно позже, следы ног играли б меньшее значение, но, вероятно, медицинское освидетельствование установило бы время смерти, а потом появилось бы алиби.

— Это очень рискованный план, но еще рискованнее, чем был вначале. Его наглость и являлась его силой. От Утюга и с милю от него, прежде чем вы бы пришли, береговая дорога видна с пляжа. Он мог наблюдать за ней и выждать благоприятное для себя время. Если бы это ему показалось опасным, он мог бы отложить все на более подходящее время. Действительно, он по-настоящему рисковал, что его могли увидеть в самый момент убийства, и когда он ловил машину на берегу. С другой стороны, если бы так случилось, что приблизительно в полдень на берегу увидели всадника, то никому не было известно, КТО именно этот всадник. Безусловно, не мистер Хэвиланд Мартин, который ни с кем не поддерживает никаких отношений и проводит время в Уилверкомбе, слушая концерт. И в любом случае, сколько людей проходило по этой дороге? Какие были шансы, что труп обнаружат через несколько часов? Или что в этой смерти предположат еще что-то, кроме самоубийства?

— Какие сейчас шансы, что это не самоубийство? — спросил инспектор Умпелти. — По вашим собственным словам это не может быть чем-либо другим? Но я понимаю, что вы имеете в виду, милорд. Вы хотите сказать, что был составлен именно такой план, а затем, когда Велдон добрался до Утюга, что-то переменило его решение. Как это получается? Когда Алексис видит своего Всадника с Моря, он узнает Велдона и просит у него объяснений. Велдон рассказывает, как они обманывали его и каким-то образом заставляет пообещать бросить миссис Велдон. Может быть, он угрожает ему бритвой. Затем Велдон уходит, а Алексиса настолько расстраивает все это, что после недолгих размышлений он в отчаянии перерезает себе горло.

— Вы думаете, Велдон умышленно дал ему бритву?

— Скорее всего это так.

— А что же тогда увидела гнедая лошадка? — поинтересовалась Гарриэт.

— Приведение, — ответил инспектор Умпелти, недоверчиво хмыкнув. — Так или иначе, вы не можете приводить лошадей на место дачи свидетельских показаний.

— Впоследствии Велдон совершил ошибку, приехав в Уилверкомб, — продолжал Уимси. — С такой приметой на руке ему бы держаться подальше от этого места. Но он должен был сунуть свой нос и посмотреть, что случилось, и Моркам… ну, возможно его появление в качестве свидетеля было предусмотрено, конечно… Хотя интересно, так ли он благоразумен и мудр, чтобы ответить на наши вопросы. Наверное, лучшее из всего, что он мог сделать, он сделал, но тем не менее ему пришлось понюхать капкан. Но мое личное впечатление — он хотел следить за Велдоном, который по своей неразумности околачивался возле этого места.

— Извините, милорд, — произнес инспектор Умпелти, — однако мы потратили добрый час, размышляя по поводу того, что эти люди могли сделать или что они намеревались сделать. Не сомневаюсь, это чрезвычайно интересно для вас, но тем не менее мы даже не приблизились к тому, чтобы все-таки узнать, что они сделали на самом деле, и получается, что в тюрьме находятся три человека за совершение чего-то такого, что они сделать не могли. Если Алексис перерезал себе горло сам, то нам придется или освободить этих людей с извинениями, либо возбудить против них дело за тайный сговор, угрожающий жизни. Если какой-нибудь их соучастник убил Алексиса, то мы должны найти этого соучастника. И в том и в другом случае, мы не имеем права больше тратить время. Я только желал бы никогда больше не касаться этого кровавого дела.

— Однако вы поспешили, инспектор, — посетовал Уимси. — Я только говорил об ошибочном плане; но никогда не утверждал, что они не довели его до конца.

Инспектор Умпелти печально посмотрел на Уимси, и его губы беззвучно сказали слово «сумасшедший». Однако вслух он произнес:

— Хорошо, милорд, что бы они ни совершили, они не убивали Алексиса в 2 часа дня, потому что их там не было, и они не могли совершить это в 12 часов, потому что он был жив до двух часов. Это факт, не так ли?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— Вы хотите сказать, что тот или иной из них находился там в два часа дня?

— Нет.

— Вы хотите сказать, что Алексиса убили в двенадцать часов?

— Да.

— Перерезав ему горло?

— Да.

— Совершенно точно?

— Совершенно точно.

— В таком случае, как же он не умер до двух часов?

— У нас не имеется никаких данных о времени смерти Алексиса, — твердо сказал Уимси.

Глава 34

Свидетельствует то, что произошло

Среда, 8 июля

— Вы хотите сказать, — спросил инспектор настойчиво и явно раздраженно, — что эта молодая леди сама обнаружила, что ошибалась во времени?

Гарриэт покачала головой, а Уимси сказал: «Нет».

— Ну, милорд, не думаю, что вы можете идти против показаний доктора. Я расспрашивал по этому поводу и других врачей, и все они утверждают, что здесь нет никаких сомнений.

— Вы не рассказывали им всех фактов, — тихо произнес Уимси. — И я не порицаю вас, — добавил он мягко. — Я сам только недавно задумался об остальном. Вы что-то говорили мне о крови, и это запало мне в голову. Гарриэт, предположим, что мы опустим некоторые известные нам подробности об этом предполагаемом наследнике трона Романовых.

1. Герой наш знает, что очень сильно болел, так как ребенком его сбили с ног на спортивной площадке.

2. Его уже в двадцать один год видят с довольно длинной бородой.

3. Молодой человек никогда не пользовался бритвой.

4. Он необычайно осторожен и боится пользоваться острыми предметами, а также ходить на прием к дантисту; в четверг, 18-ого числа он надевает перчатки, чтобы взобраться на скалу.

5. Фактически, у него только одна коронка на зубе, чтобы любой ценой избежать его удаления.

6. Испорченные болезнью суставы периодически вызывают у него острые боли, и чтобы их облегчить, он принимал антипирин; но ни при каких обстоятельствах он не пошел бы к врачу, хотя и знал, что в конечном счете все эти страдания сделают его калекой.

7. Любознательным полицейским доктором было замечено отсутствие трупных пятен после смерти.

8. И следствие также установило, что главные жизненно важные сосуды были почти полностью осушены от крови.

9. Я считаю, что в конце концов он мог бы унаследовать по женской линии и еще кое-что, помимо царской короны.

Гарриэт с инспектором пристально разглядывали написанные Уимси за минуту или две до этого строчки. Затем Гарриэт рассмеялась.

— Конечно! — воскликнула она. — А я уж посчитала стиль этого послания несколько тяжеловесным для вас. Однако в качестве попытки импровизации это весьма удачно.

— Не понимаю, чего вы добиваетесь всем этим, — хмуро сказал Умпелти, и затем подозрительным тоном добавил: — Это что, розыгрыш? Еще один шифр? — он схватил листок и провел большим пальцем снизу строк. — Вот! — сказал он. — Что вы тут начертали? Это загадка?

— Нет, это ответ, — сказала Гарриэт. — Вы правы, Питер, вы правы. Вы должны быть правы… Это многое объясняет. Я только не понимаю насчет антипирина.

— Да это, собственно, не так уж важно, но кажется верно. Я где-то читал об этом.

— И это передавалось по женской линии у Романовых?

— Может быть. Но не доказывает, что Алексис действительно принадлежал к роду Романовых, если вы это имеете в виду. Хотя, не исключено… молодой Симонс увидел что-то очень знакомое в его лице, возможно, фамильное сходство. Но вполне вероятно и другое: тот факт, что у него ЭТО было, может придать некий оттенок давней традиции.

— Что означает ЭТО? — спросил инспектор.

— Не дразните инспектора, Питер. Попробуйте прочитать заглавные буквы, мистер Умпелти, — сказала Гарриэт.

— Ах… о! Вы взяли верх вашей шуткой, милорд! Хотя… Г, Е, М… ГЕМОФИЛИЯ! Что за чертово понятие, хотя что-то знакомое?!

— Это — определенное состояние крови, — объяснил Уимси, — Оно возникает, когда чего-то там не хватает, кальция и тому подобного. Оно передается по наследству подобно слепоте по женской линии и проявляется только или почти только у мужчин, и через одно поколение. То есть, это может скрыто покоиться в нескольких поколениях дочерей, а потом по какой-то зловредной случайности проявляется в сыне, родившемся от совершенно здорового отца и, по-видимому, совершенно здоровой матери. И насколько мне известно, это — неизлечимо.

— А что это такое? И почему вы думаете, что оно было у Алексиса? И что означало, если это у него было?

— Это такое состояние крови, при котором она не способна сворачиваться должным образом; и если у вас имеется даже мельчайшая царапинка, вы можете истечь кровью до смерти. Вы можете умереть, если вам, например, удалят зуб или вы при бритье порежете себе подбородок… даже если вам известно, как себя вести после этого, все равно вы можете истечь кровью как заколотая свинья за немногие часы. А если вы подвергнетесь падению или удару, то у вас возникнет от этого внутреннее кровоизлияние, которое вызывает огромные шишки и припухлости, и они мучительно болят. И даже если вы чертовски осторожны и аккуратны, у вас могут появиться беспричинные кровотечения в суставах. Это происходит время от времени и страшно болезненно, и доводит вас до дьявольской лихорадки. Отсюда, если я правильно помню, и антипирин. И, кроме того, это как правило заканчивается потерей подвижности и делает человека полным инвалидом.

— Конечно, у царевича было такое заболевание, — сказала Гарриэт. — Я читала об этом в тех самых книгах Алексиса, но по своей глупости ни разу не связывала с этим убийством.

— Не знаю, что я понял сейчас, — сказал инспектор, — если не считать того, что это объясняет, почему Алексис был такой осторожный и боязливый. Вы хотите сказать, что он действительно являлся членом какой-то там царской семьи и что большевики?..

— Что-нибудь из этого при желании можно доказать или вовсе нельзя, — ответил Уимси. — Но вы не понимаете, мой милый старый упрямец, что это полностью рушит медицинское свидетельство? Мы приурочили время его смерти к двум часам дня, поскольку кровь еще не свернулась, но если Алексис страдал гемофилией, то вы могли бы ждать до Второго Пришествия, а его кровь не свернулась бы вообще. Следовательно, он мог умереть и в полдень и в любое время суток. Фактически кровь могла закончить сворачиваться и спустя несколько часов — все зависит от того, в какой степени он был поражен болезнью, но через какое-то время после смерти кровь просто вылилась из него.

— Боже мой! — воскликнул Умпелти. Он сел с раскрытым ртом.

— Да, — произнес он, когда немного пришел в себя. — Вот загвоздка. Если он мог умереть в любое время, то как же мы докажем, что он умер в 12 часов?

— Очень просто. Во-первых, как нам известно, это должно было случиться позже, так как на это время наши подозреваемые имеют алиби. Как однажды сказал Шерлок Холмс: «Только человек с преступной инициативой желает создать себе алиби». Должен сказать, что этот случай уникален. Это единственный случай из всех, которые я когда-либо знал, когда убийца не знает времени, в которое он предполагает совершить убийство. Неудивительно, что это свидетельство на дознании нанесло Генри Велдону такой удар!

— Да, но… — инспектор, казалось, был взволнован. — Все, конечно, правильно с нашей стороны, но я хотел бы сказать, что нет доказательства, что это было убийством. Я хочу сказать, что вы сначала должны доказать, что было совершено убийство, прежде чем доказывать что-то еще. Я хочу сказать…

— Совершенно верно, — откликнулся Уимси. — В отличие от мистера Велдона вы способны определить petitio elenchi. Но послушайте, если Алексиса видели живым на дороге между 10.30 и 11.30, а он был мертв в два часа, тогда он должен был умереть в течение периода, охватываемого этими алиби; это очевидно. И я думаю, что мы должны подойти к этому чуть ближе. Джем Поллок и его дед озадачили нас, сказав, что они, кажется, видели человека, лежащего на скале перед двумя часами дня. В этом случае он, возможно, был уже мертв. Теперь нам известно, что, весьма вероятно, что они говорили правду, поэтому нам не нужно воображать, что они являлись соучастниками преступления. Вы можете сузить период, в который должна была произойти смерть примерно на 2 часа — скажем, с 11.30, когда Алексис мог добраться до скалы, и примерно до 11.30, когда Поллоки впервые заметили тело. Это должно быть достаточно убедительно для вас — особенно когда вы сможете совершенно определенно установить, что орудие убийства находилось в руках одного из сообщников. Вы вряд ли сможете обнаружить, что бритву отослали откуда-то по почте, чтоб ее получил Велдон?

— Мы пытались, но не сумели ничего обнаружить.

— Вот именно. Я не удивлюсь, если цель приезда Велдона в среду в Уилверкомб было намерение взять бритву. Ведь это могло дознании у коронера. Разве Алексис не рассказывал им об этой своей болезни? Если он считал, что она доказывает его происхождение от рода Романовых; не думаете ли вы, что он первым делом не упомянул об этом?

— О нет. Совершенно ясно, что Алексис очень тщательно скрывал этот факт. Ведь он не говорит в пользу человека, который намеревается успешно руководить революцией. Что это такое, вдруг в любой момент слечь от страшного болезненного и неизлечимого недуга? Нет! И это также не привлекло бы «Феодру» — выйти замуж за человека, страдающего гемофилией. Нет, бедняге приходилось все время трястись от страха, что это выйдет наружу.

— Да, понимаю. Абсолютно естественно, что человек постоянно начинает думать об этом.

— Если вы эксгумируете труп, — сказал Уимси, — то, весьма вероятно, обнаружите характерные признаки утолщения в суставах, которые сопровождают заболевание гемофилией. И думаю, вы раздобудете убедительные доказательства этого, порасспрашивая людей, знающих Алексиса по Лондону и Америке. Совершенно очевидно, что у него была эта болезнь.

— Странно, — проговорила Гарриэт, — тот способ, которым было разработано все это Велдоном и его компанией. Им настолько сопутствовала удача в одном и так скверно все получилось в другом! Я хочу сказать, сперва они составили практически идеальный заговор, который зависел от алиби и маскировки. Затем неожиданно появляюсь я и разрушаю эту маскировку. Какая неудача для них! Но в то же время я проявила довольно много необходимого умения и наблюдательности, что дало им гораздо лучшее алиби на совершенно другое время, а это для них, конечно, было удачей. Затем труп теряют, из-за этих 300 фунтов золотом, которые причиняют им массу неприятностей. Но снова появляюсь я со свидетельскими показаниями и фотографиями, и это сразу привлекает внимание к способу смерти и, кроме того, обнаруживается труп. Тогда, к их ужасу, первоначальное алиби становится бесполезным и даже опасным, появляется бедный, маленький Перкинс, который, на самом деле, невиновен как и молочный поросенок — и дает им железное алиби совсем не на то время. Мы находим подкову, которая совершенно губит их, но благодаря невероятной удаче возникает этот факт со свертыванием крови. И так далее. Невероятная неразбериха! Если бы я не была довольно смышленой и ловкой, если бы я растерялась тогда там, на скале, то никто никогда бы не узнал о состоянии крови убитого, и мы считали бы абсолютно оказанным, что Алексис скончался задолго до моего появления на месте преступления. Все это настолько запутанно, что я действительно не понимаю, помогло ли мое присутствие там или оказалось помехой для следствия?

— Все настолько запутанно, — вздохнув, произнес инспектор, что мне не верится, будет ли у нас возможность заставить любо жюри присяжных поверить в это. Кроме того, есть главный констебль. Могу поспорить на все, что угодно, что вы как и он уже плюнули на это дело. Он по-прежнему скажет, что мы НЕ ДОКАЖЕМ, что это не было самоубийством, и, наверное, будет лучше оставить все как есть.

Он и так свирепеет как цепной пес, что из-за нас арестовано трое людей, и арестованы они кое-как, и если тут я еще явлюсь с новой историей о гемо… как там бишь она называется… то у него случится пятьдесят тысяч судорог. Послушайте, милорд, если мы будем выступать в качестве обвинителя, не думаете ли вы, что наша надежда на правильный вердикт окажется в Гадесе[90]?

— Скажу вам одно, — проговорила Гарриэт. — Миссис Велдон в последнюю ночь согласилась танцевать с Антуаном, и Генри это сразу не понравилось. Если вы теперь отпустите на свободу Генри Велдона и Моркама, то во сколько вы оцените эти две жизни — Антуана и миссис Велдон?

Наступила тишина, после чего инспектор покинул их.

— Ну! — наконец сказала Гарриэт.

— Ну, — в тон ей отозвался Уимси, — ну не ужасный ли горький, кровавый, проклятый фарс?! Старая дура, которая хочет молодого любовника, и молодой дурак, который хочет империю. У одного перерезано горло, трое кандидатов на виселицу, 130 000 фунтов вакантны для следующего человека, которому нравится продавать свое тело и душу. Боже! Какая шутка! У Короля Смерти огромные ослиные уши.

Он поднялся.

— Давайте уедем от всего этого, — сказал он. — Упакуйте ваши вещи, оставьте на всякий случай ваш адрес полиции и поедем в Город. Я сыт по горло.

— Да, поедем. В меня вселяет ужас предстоящая встреча с миссис Велдон. Я не хочу видеть Антуана! Все это безобразно и отвратительно. Поедем домой.

— Правильно! Поедем домой. Поужинаем, на Пикадилли и… К черту все это! — свирепым тоном произнес Уимси. — Я всегда ненавидел водные курорты!

notes

Примечания

1

Dorothy Sayers «Have His Carcase» (1932)

2

«Хайкерс Колумн» — фирма «Поддержка путешественнику» (англ.).

3

Роман английского писателя Лоренса Стерна (1713–1768).

4

Эспланада — площадь перед большим зданием.

5

Иные времена, иные нравы (франц.).

6

Армия Спасения — буржуазная религиозная благотворительная организация в Англии и США; создана в 1865 г.

7

Итон — закрытое учебное заведение для мальчиков из аристократических семей.

8

Оксфорд — один из старейших английских университетов, основан в 1167 г.

9

Диспепсия — расстройство пищеварения.

10

Лорд Питер употребляет выражение HAVE HIS CARCASE ACT (название романа «HAVE HIS CARCASE». Видимо, — шуточная игра слов с HABEAS CORPUS, что означает английский закон 1679 года — один из основных конституционных актов, устанавливающих судебный контроль за правомочностью задержания и содержания под арестом, по которому каждый арестованный имеет право требовать, чтобы в течении суток судья гласно предъявил ему обвинение; в противном случае арестованный из-под стражи освобождается. Этот закон, однако, не распространяется на лиц, подозреваемых в государственной измене и в особо тяжких преступлениях; кроме того, английский парламент в прошлом много раз приостанавливал его действие.

11

Коронер — чиновник, главной обязанностью которого является осмотр трупов, обнаруженных с признаками внезапной или насильственной смерти и производство дознания по этому вопросу.

12

Видимо, имеется в виду «зловещий доктор Фу Манчи» — главный герой серии популярных в то время остросюжетных романов Сакс-Ромера (псевдоним писателя Артура Сарафилда Варда (1883–1959).

13

Площадь в аристократическом районе Лондона в Вест-Энд (англ.)

14

Карат — в данном случае стандарт содержания золота в сплаве.

15

Вест-Энд — аристократический район Лондона

16

«Дебретт» — ежегодный справочник дворянства, издаваемый с 1802 г. Назван по фамилии 1-го издателя Дж. Ф. Дебретта.

17

Хрустальный Дворец — огромный павильон из стекла и металлических конструкций, построенный в 1851 г. в лондонском Гайд-Парке для «великой выставки». Сгорел в 1936 г.

18

А. Геннисон «Вкушающие лотос» (пер. К. Бальмонта).

19

Сражение на р. Марне произошло 5-12.09.1914 во время 1-ой мировой войны в районе между Парижем и Верденом.

20

Даго — презрительное прозвище итальянца, испанца, португальца, латиноамериканца.

21

Город — так англичане называют Лондон.

22

Колледж Магдалины при Кембриджском университете основан в 1542 г.

23

Министерство по делам колоний существовало в Англии с 1854–1966 г.

24

задор, (франц.).

25

великолепно, (франц.).

26

А что вы хотите? (франц.).

27

Бедный Алексис!

28

Неприятности.

29

Не бойтесь, я отвечаю (франц.).

30

каково? (франц.).

31

Ах, вот как! (Франц.)

32

ради забавы (франц.).

33

Вот!

34

Чего вы хотели? Это не так забавно, как быть жиголо.

35

таким образом (франц.).

36

Его любовница.

37

Мой Бог!

38

Признаться (франц.).

39

полицейские романы (франц.).

40

знаток (франц.).

41

Англо-Бурская война (1899–1902), захватническая война Великобритании против бурских республик Южной Африки — Трансвааля и Оранжевого свободного государства.

42

Мерривезер (англ.) — хорошая погода.

43

Bright — блестящий (англ.).

44

Гладстон Уильям Юарт (1809–1898) — премьер-министр Великобритании в 1868–1874; 1880–1885; 1892–1894, лидер либеральной партии с 1868 г.

45

Флит-стрит — улица в Лондоне, на которой располагаются редакции крупнейших газет.

46

Что я вам говорил. Вдохновение пришло, (франц.).

47

Саrpе diem — лови момент (лат.).

48

Город — имеется в виду Лондон.

49

Чудесно (франц.).

50

Господа (Бога) (франц.).

51

Любовь (франц.).

52

Баран (франц.).

53

Например (франц.).

54

Это другое (франц.).

55

Испорчен (франц.).

56

Это неслыханно (франц.).

57

Силой и оружием (лат.).

58

Ли-чи — китайское блюдо.

59

Название детской игры.

60

Манера пения тирольцев.

61

Мнемоника — искусство запоминания. Совокупность приемов, облегчающих запоминание возможно большего количества сведении, фактов.

62

В данном случае понятые при расследовании случаев скоропостижной или насильственной смерти.

63

Одна четвертая доля листа.

64

ДОРА — закон о защите королевства 1914 г., предоставляющий чрезвычайные полномочия правительству в связи с войной; ограничивал гражданские и личные свободы населения.

65

Чамберский Словарь — назван по фамилии издателей; создан в 912 году в Эдинбурге.

66

Ньюмаркет — крупный центр конного спорта.

67

Джентри — нетитулованное мелкопоместное дворянство.

68

Блумбсбери — район Лондона, населенный, в основном, интеллигенцией.

69

Школы Совета Лондонского графства (общеобразовательные) находились в ведении Совета Лондонского графства.

70

Тоттенхэм Корт-роад — улица, известная своими мебельными и хозяйственными магазинами.

71

Тонтон — город на юге Великобритании.

72

Односемядольное растение.

73

В написании слов на английском языке, помеченных в словаре Чамберса, действительно больше семи букв.

74

Имеется в виду первая мировая война.

75

Расточительство.

76

«Биг Бен» — «Большой Бен» — колокол часов-курантов на здании парламента в Лондоне, бой которых передается по радио как сигнал точного времени; весит 13 тонн; назван по прозвищу главного смотрителя работ Бенджамина Холла, занимавшего эту должность в 1856 году.

77

Ведущий лондонский клуб консерваторов. Основан в 1832 году герцогом Веллингтоном в противовес клубу вигов «Риформ» (основан тоже в 1832)

78

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА. ГИПОТЕЗА что RBEXMG представляло собой дату, написанную полностью, числительными, была доказана непригодной и ради краткости вычисления, связанные с этим предположением, пропущены.

79

Монарх.

80

Монархия.

81

Его Светлости.

82

Шерстяная костюмная ткань.

83

Название игры, одни из участников которой бегут, бросая за собой бумажки, а другие, выбежавшие позже, преследуют их, стараясь перехватить, прежде чем они доберутся до условленного места.

84

«Вулворт» — однотипный универсальный магазин филиала американской компании «Р.У. Вулворт»; такие магазины специализируются на продаже дешевых товаров широкого потребления.

85

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА. Проницательный читатель заметит, что во время написания этого романа Великобритания еще не продавала по золотому курсу.

86

Подражание очень трудно (франц.).

87

В данном случае подразумевается ствол «фамильного» дерева, т. е. ее происхождение.

88

Перкинс Ворбек (1474–1499) — фламандский самозванец, претендовавший на английский трон.

89

Закон французской монархии, по которому женщины лишались права наследования короны.

90

Подземное царство теней.

Table of Contents

Дороти Сэйерс Найти мертвеца[1]

Глава 1 Свидетельствует труп

Глава 2 Свидетельствует дорога

Глава 3 Свидетельствует отель

Глава 4 Свидетельствует бритва

Глава 5 Свидетельствует невеста

Глава 6 Свидетельствует первый парикмахер

Глава 7 Свидетельствует жигало

Глава 8 Свидетельствует второй парикмахер

Глава 9 Свидетельские показания «утюга»

Глава 10 Свидетельствует инспектор полиции

Глава 11 Свидетельствует рыбак

Глава 12 Свидетельствует сын невесты

Глава 13 Свидетельствуют всевозможные факты

Глава 14 Свидетельствует третий парикмахер

Глава 15 Свидетельствуют возлюбленная и хозяйка дома

Глава 16 Свидетельствует пляж

Глава 17 Свидетельствуют деньги

Глава 18 Свидетельствует змея

Глава 19 Свидетельствует переодетый автомобилист

Глава 20 Свидетельствует дама в машине

Глава 21 Свидетельствует дознание

Глава 22 Свидетельствует манекенщица

Глава 23 Свидетельствует театральный агент

Глава 24 Свидетельствует учитель школы СЛГ[69]

Глава 25 Свидетельствует словарь

Глава 26 Свидетельствует гнедая лошадка

Глава 27 Свидетельствует внук рыбака

Глава 28 Свидетельствует шифр

Глава 29 Свидетельствует письмо

Глава 30 Свидетельствует джентльмен из джентльменов

Глава 31 Свидетельствует помощник галантерейщика

Глава 32 Свидетельствует фамильное древо

Глава 33 Свидетельствует то, что должно было бы случиться

Глава 34 Свидетельствует то, что произошло

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90