Annotation

Книга представляет российскому читателю одного из крупнейших прозаиков современной Испании, писавшего на галисийском и испанском языках. В творчестве этого самобытного автора, предшественника «магического реализма», вымысел и фантазия, навеянные фольклором Галисии, сочетаются с интересом к современной действительности страны.

Художник Е. Шешенин

- Альваро Кункейро

- I

- II

- III

- ЛАМАС СТАРЫЙ

- ХРОМЕЦ ИЗ ЭНТРЕБО

- VI

- СИЛВА ДА ПОСТА

- СЕНЬОР КОРДАЛ

- КАБО ИЗ ЛОНШЕ

- ХМЫРЬ ИЗ ВИЛАМОРА

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

Альваро Кункейро

Из книги «Школа врачевателей»

I

ПЕРРОН[1] ИЗ БРАНЬИ

Садился он подле больного, закидывал ногу на ногу, вынимал трубку, набивал — щепотка за щепоткой, — приминая то и дело табачок большим пальцем, раскуривал и наконец выпускал облако дыма. Целый час сидел около больного, курил, разговаривал о том о сем, о погоде да о соседях. Клал правую руку больному на затылок, приказывал сплюнуть.

— А теперь прочти «Падре нуэстро» во весь голос.

Больной читал «Падре нуэстро». Перрон слушал очень внимательно, поглядывал искоса.

— Теперь давай-ка повтори: «Да приидет царствие твое».

Больной повторял. Перрон трогал его лоб, проверяя, насколько горяч.

— Мойся хорошенько с головы до ног всю неделю. Четырежды в день ешь ржаные колобки. Двадцать второго полнолуние. Приду отворю тебе кровь.

Кровь Перрон отворял всегда в полнолуние. Он часто наведывался в аптеку моего отца. Лечил кровопусканиями, ржаными либо овсяными колобками, мытьем в горячей воде и многочасовым сном. Болезнь распознавал по голосу пациента. По его словам выходило, что есть девять разных тонов. У того, у кого болит печень, голос совсем не такой, как у того, у кого болят почки, или желудок, или сердце. Сну в его терапевтике придавалось большое значение. Сидя у изголовья больного, Перрон наблюдал, как тот спит.

— Худо спишь, приятель! Тебе бы спать без подушки, и одно одеяло — лишнее.

Иных заставлял спать в другой позе или переставлял кровать. Подобно наставнику-йогу, учил, как нужно дышать во сне, для чего ложился в постель рядом с пациентом, брал его руку и требовал, чтобы тот дышал ему в лад. Будь пациент хоть женщиной, хоть священником, все равно ложился. Постная; пища, сон, кровопускания в полнолуние. Кровопускания бывают двоякого рода: канунные, в тот миг, когда луна восходит, и полуденные, в двенадцать дня. Больной, покуда ему отворяют кровь, должен держать во рту веточку омелы. После кровопускания омела сжигается. Насколько мне известно, Перрон из Браньи был среди здешних знахарей последним, кто еще прибегал к кровопусканиям.

Кроме того, Перрон лечил побасенками. Загадывал больному загадку, очень каверзную и запутанную.

— Попробуй отгадать к тому дню, когда приду отворять тебе кровь.

Больной часами раздумывал, ломал себе голову над Перроновой загадкой. Пациенты Перрона были без ума от его побасенок, обсуждали их, разбирали с членами семьи, с соседями, видели во сне. Мало кому удавалось найти разгадку. Насколько я слышал, то были истории о зарытых кладах, о тяжбах, об ограблениях, в них участвовали и вели беседы французы и животные: лисицы, волки, вороны… Сверчок из Абеледо — прославившийся тем, что выучился за одну ночь всем карточным играм, когда его взяли в солдаты, — однажды отгадал, Перронову загадку.

— Он отгадал загадку про семь деревянных башмаков, в которые обулись восемь человек, причем у всех было по две ноги.

Священник из Лабрады, когда помер Сверчок, изрядно досадовал. И, отпев покойного, сокрушался:

— Так и умер Сверчок, не сказав мне, как же разгадывается загадка про восемь человек и семь деревянных башмаков!

Перрон был росту среднего, рыжеват, глаза светлые, во рту золотые коронки так и сверкают. Носил он черную фуражку и суконную куртку. Перрон — это не кличка была, а фамилия. Он говорил, досталась ему эта фамилия от солдата-француза, захворавшего в Санталье лихорадкой во время наполеоновского нашествия, а служил тот солдат в музыкантской команде. По цирюльням Мондоньедо шли споры, знает Перрон французский или не знает; вот словарь у него точно был. После смерти Лейраса Пулпейро Перрон купил английский набор ланцетов, принадлежавший поэту-медику. Говорят, Лейрас в трудных случаях советовался с Перроном. Перрон, у которого нрав и всегда был унылый, в последние годы жизни ударился в набожность, и дядюшка мой, сеньор дон Шусто Мойрон, выучил его прислуживать во время молебна в домашней часовне моих деда с бабкой, в Кашан-де-Риоторто. Перрону вздумалось подарить одеяние Святому Варнаве Сантальскому, и, когда одна швея сняла с изваяния святого мерку, оказалось, что размеры точь-в-точь те же, что у знахаря — хоть вдоль, хоть поперек. Перрон отправился в Луго, и там на него примеряли фиолетовую тунику и желтую мантию, словно на манекен, но фуражку он и на примерке не снимал, потому что легко простужался. Как-то раз, после сортировки каштанов, лег он в постель, попросил, чтоб поставили ему пиявки на боку и поболтали бы с ним. Это я слышал от его зятя, мы с ним в дальнем родстве через семью Эйреша. Жена Перрона загадала загадку:

— Полторы мушки, три половинки мушиных тушки да еще две с половиной мушки, сколько всего получается?

Перрон мысленно производил сложение и уже собирался ответить: пять с половиной, но тут слегка закашлялся и отдал Богу душу. Все очень о нем горевали.

Как только Перрон умер, некто по прозвищу Кабо из Лонше — о нем речь впереди, — который брал реал за один сеанс выведения бородавок с помощью ляписа, стал брать по два реала. Перрон, тот лечил от бородавок одними словами и на расстоянии в несколько миль.

II

БОРРАЛЬО ИЗ ЛАГОА

По-моему, без самарры[2] я видел Борральо из Лагоа только один раз, в день Святого Варфоломея, в Эспазанде-де-Арриба, а так он весь год ходил укутанный: самарра, пара жилетов да еще пунцовый шарф. Он был альбинос. В наших краях считается, что альбиносы лучше всех видят в темноте монетки на дорогах. Альбиносы никого не могут сглазить, и еще не было случая, чтобы молния попала в дом, где живет женщина-альбинос. Борральо был малорослый и тощенький и ходил всегда бочком. Встречи с пациентами назначал он в местах самых необычных: возле источника, что в миле от Пасьоса, около тиса, что в Виларине, или на паперти церкви в Рейгоде, когда стемнеет. Врачевал он помешанных, смурных, а также тех, на кого нападет мертвянка. Говорил, что бесов не существует, а заклинаний слишком много. Оставляли его на лугу либо в поле наедине с буйнопомешанными, и те вреда ему не причиняли, слушались его и успокаивались. Перво-наперво он что делал — менял помешанному имя. Говорил помешанному, которого звали, скажем, Секундино:

— Ты Пепито, и никто другой. Отзывайся только на Пепито.

А потом, начав с Пепито, придумывал для Секундино новую жизнь. Одного, который всю жизнь безвыездно прожил у себя в Бретонье, убеждал, что тот побывал в Гаване, и соседями у него были такой-то и такой-то, и торговал он углем или держал лавочку, и сфотографировался в Санта-Кларе, возле прачечной, у фотографа, который родом был из Рибадео, и т. д. и т. п. Даже фотографию показывал, и помешанный узнавал себя. Могу предположить, что помешанный переставал терзаться и мучиться своими придурями и углублялся в дела воображаемого Пепито, которые куда меньше его затрагивали. Достоверно то, что, как все свидетельствуют, Борральо успокаивал и самых буйных, и постепенно многие из них возвращались к повседневной жизни и к своему ремеслу. Хотя некоторых он и ремесло заставлял сменить, не только имя.

Тех, про кого в других краях говорят, что на них напала тоска либо мерехлюндия, в Терра-де-Миранда и в Пасторизе зовут смурными. Люди эти впадают в уныние, чахнут, быстро устают, теряют аппетит и умирают, скучливые и безмолвные, забившись куда-нибудь подальше от глаз людских; иногда такие больные жалуются, что у них по телу бегает ледяная мурашка, у одних по груди, у других по спине; и тут Борральо был докой, потому что когда-то тоже был смурным и сам себя вылечил. Отчасти лечение состояло в том, что он выучился читать; продал клочок землицы и отправился на месяц в Оуренсе. Вернулся как новенький. Без конца рассказывал о тамошних кафешантанах. Смурного нужно убедить, что никакой он не смурной, просто мается оттого, что желудок не в порядке, с селезенкой неладно, либо в печени камни, либо в легких воспаление, притом гнойное. Стоит смурному уверовать, что он не смурной вовсе, и он оживает, начинает беспокоиться, лечиться, лекарства покупает. Считается, смурным клистир и слабительные во вред, но Борральо пускал в ход и то и другое, да еще как. Был такой малый, Непромах по прозвищу, Парсиá по фамилии, родом из Убеды, в этой семье все славятся как игроки в кегли и первые плясуны на праздниках; так вот, этот самый Непромах довел себя почти что до могилы и тут напоследок заделался богохульником, а Борральо ему и скажи:

— Ты еще меня поведешь на поклон к Святому Козьме Галганскому!

Неггромах давай браниться и поклялся, что ноги его в Галгане не будет в день Святого Козьмы, а жизнь — дерьмо, извините за выражение, а сам он — олух и ежели еще не повесился, то потому лишь, что неохота ему радовать одну свою сноху. Борральо каждый вечер водил его гулять, мили две-три выхаживали, а чтоб ночь в дороге не застала, спать ложились на каком-нибудь постоялом дворе либо на сеновале. Непромах пристрастился к таким прогулкам. Они вдвоем пешим ходом добирались до Санто-Конде-де-Лоренса, пять миль по горам и долам, и до Рибадео, а дотуда все восемь. Ночевали где придется, под открытым небом, винцом баловались, Непромах оживал. Борральо по дороге учил его читать, за букварь был у него один роман Бланко Ибаньеса, купленный в Оуренсе. Подошло 27 сентября 1934 года, и Непромах появился в поле близ Шесты, куда ходят поклониться Святому Козьме Галганскому, а с ним шел Борральо, как всегда, в самарре, потому что край там горный и всегда дуют норд-весты. Непромах и его сын хорошо разжились на торговле мулами после тридцать девятого. Сноха уехала в Барселону, нанялась в служанки. Непромахи, старший и младший, сахар мешками покупали, мулов откармливали, стоил каждый три-четыре тысячи песо. Самого Борральо летом тридцать шестого года нашли мертвым во рву придорожном, с пулей в черепе. Людям очень его не хватает, и о нем часто поминают в беседах, как он управлялся с помешанными лучше всех священников.

— Не было ему равных! — сказал мне один его добрый друг. — Еще малолеткой умел попользоваться одной краюхой хлебца с дроздом либо с мышью. Людей знал, как никто.

Я так и вижу, как стоит он в аптеке у моего отца, ждет, покуда отпустят ему хпоратовые пилюли да немецкой водки на песо.

III

ШИЛЬ ИЗ РИБЕЙРЫ

Шиль отпускал себе бороду в День всех святых и не брился до самого сорокадневного поста, что в мае начинается. Соскоблит с физиономии черно-седую свою щетину и ходит чисто выбритый все лето и половину осени. Говорил он всегда торжественно и напыщенно, закинув голову назад и глядя на тебя маленькими голубыми глазками, в которых всегда читалась насмешка. Его прадед был знахарем и отец тоже, а бабка и мать — повитухами, и был у него сын Фелипе Марат Дантон, крестник Портелы Вальядареса, тот был холостильщиком, разъезжал по буронским краям и по Навиа де Суарна. В семействе Шилей из Рибейры талант к врачеванию передавался по наследству, как в семействе Бернулли — талант к математике. Тот, о котором я веду речь, был родом из Рибейра-де-Пикини, что близ Мейры. Осмотр больного он по возможности производил на свежем воздухе под открытым зонтом (а зонт у него был огромный), который защищал его и больного то от дождя, то от солнца, то от ветра. Садился Шиль на камень или на низенькую скамеечку, а больной ложился на землю. Шиль лечил от болезни, что зовется потливой немочью, симптомы ее — холодный пот, озноб, от которого зубы стучат, становится больной тощим, бледным, теряет вкус к жизни, устает и душою, и телом.

— Разбирался в этой хвори и в нотах, как никто, — сказал мне один из Биана.

Шиль прежде был музыкантом военного оркестра, играл на кларнете, кажется, и вышел из музыкантской команды, чтобы принять на себя попечение об отцовских пациентах. От военных времен остался у него полукивер, зимой он носил его дома, чтобы голову не застудить. Шиль собирал травы, снадобья готовил самолично и денег за них не брал. Он жил бобылем, своего дома у него не было, ютился у сестры, а если вылечит кого-нибудь, ну, скажем, в Пиньейро, то иной раз появится там и поживет дня четыре-пять, но не в праздности, а пособит либо поле вспахать, либо свинью забить, а то сапожничал, в Вильелбезе он шинелы[3] мастерил, и очень хорошие. Когда кашлял кто-нибудь, ему на расстоянии слышно было. Он и не спросит, кто кашлял, оглядится и сразу угадает, кто это был; отзывал он кашлявшего в сторонку и осматривал. Был он прежде всего великим ненавистником молока.

— Требовалось бы нам молоко, мы бы всю жизнь грудь материнскую сосали. Зверята, когда подрастают, молока больше в рот не берут, что кот, что лиса, что кролик. Другую еду едят. Надобно следовать природе.

Молоко Шиль запрещал, а рекомендовал сыр выдержанный, ветчину, подогретое вино, подслащенное вино, купанья и эссенции, так он отвары из трав именовал. При этом старался, чтоб травы соответствовали комплекции больного.

— Горечавка не про тебя, тебе своей горечи хватит, — говорил он одному. — Ромашка не про тебя, слишком ты вялый, — говорил другому. — Верблюжье сено тебе не годится, и без того плюешься не в меру, — сказал он Роке де Валенте, который был тощ, желтолиц, вечно ходил насупленный, часто сплевывал и считал каждый грош.

Кроме того, Шиль хорошо разбирался в болезнях живота и сразу мог сказать, у кого неисцельная, это та болезнь, которую врачи именуют скоротечной чахоткой.

Распознал ее у священника из Риоавезо, а тот был с виду здоровяк, каких мало, краснолицый, с бычьей шеей, игрок в кегли, но при богатырской своей внешности был склонен к хандре.

— Священник из Риоавезо помрет от неисцельной еще до Рождества. Харкает часто и из нутра. И взгляд блуждающий.

И после двух приступов кровохарканья священник скончался за два дня до праздника. Все уже готовились провожать старый год.

И наконец, Шиль был портным для своих пациентов. Посмотрит кого-нибудь, бывало, и скажет членам семьи, что ничего нельзя поделать и больной долго не протянет, и спросит, есть ли у него новый костюм; а если такового не было, Шиль отправлялся в Луго, в Вильялбу или в Мондоньедо и покупал отрез темного какого-нибудь цвета и шил костюм, который больной наденет, лишь когда упокоится… Кое-кто из больных, случалось, и повеселеет немного, увидев, что Шиль строит ему костюм. Куртка была на семи пуговицах и без лацканов. Некто Моуре, из Навиа-де-Суарна, выздоровел, когда уже одной ногой в могиле стоял, и стал носить костюм, который ему построил Шиль, и на ярмарках, и в праздники люди у него просили дозволения притронуться к спине и малым детям его куртку показывали.

Шиль скончался, выйдя из сестрина дома специально чтобы умереть. Сел на пенек, открыл зонт и умер. Как раз начался майский пост, он в то утро побрился.

— Приходите за мной через час, а в дом внесите, усадив на стул, — сказал он перед уходом.

Один старик арендатор из Балтара уверял меня, что Шиль давал землякам от расстройства желудка отвар из собственной щетины. Вполне в его духе.

ЛАМАС СТАРЫЙ

Родом он был из Санталья-де-Оскос, это неподалеку от страшного ущелья между отвесными скалами, прежде там жили чернецы, теперь живут кузнецы. Был он высоченный, худющий, глаза светлые, а подглазья очень впалые и темные. На лоб спадали белые завитки. Садился и приказывал больному сесть насупротив. Спрашивал у него все имена и клички: и как дом прозывается, и какое прозвище у семьи, и какое у него у самого, какие шутейные прозвания давали ему в малолетстве либо в отрочестве братья и сестры, родные и друзья.

— Меня, — сказал я ему как-то, — братья прозвали «ножки-спички».

— Потому как был ты тощенький и долговязый! Помню, как же!

Вынимал он из кармана самарры — зеленого сукна была и с черными бархатными кантами — кожаный футляр, в котором хранил плотничий отвес. Больной должен был упереться локтем левой руки в левое колено и держать отвес меж большим и указательным пальцами, так чтобы груз повис над самым носком башмака. Ламас Старый заставлял больного высидеть в такой позе почти четверть часа. Ламас приглядывался к тому, как дрожит свинцовый шарик, и по нему изучал пульс больного. Затем больной должен был некоторое время смотреться в зеркальце, которое давал ему Ламас Старый.

— Помнишь, каким ты был десять лет назад? Какие перемены примечаешь?

Больной описывал, что нового он в себе углядел. Ламас Старый, новый Ханс Каспар Лафатер, придавал всем переменам величайшее значение. Он выслушивал от больного всю историю болезни его и всю историю его жизни. Как и все известные мне знахари, с больными он держался, как внимательный друг, как сочувствующий исповедник.

— Никто на тебя хвори не напускал, — говорил он обычно больному.

Он был того мнения, что болезни мы сами в себе вызываем. Заболеть можно оттого, например, что тебе привиделся какой-то сон, что ты не помочился вовремя, что задумал недоброе, что не удовлетворил какое-то свое желание, что позавидовал такому-то, что на такого-то затаил злобу. Человек смиренный, немногословный, милосердный, благорасположенный к людям неподвластен многим заболеваниям. У людей высокомерных, скупых, злоречивых, гневливых кровь кипит, и болезни легко находят доступ к ним в плоть. У всякой болезни есть человеческое имя, неведомое врачам; врачи вообще знают лишь общие названия болезней, принятые в науке, а потому, чтобы лечить, им требуется наука и лекарства по науке. Но возьмем для примера конкретную болезнь Педро Переса, Кузнецом его прозвали, а в детстве две клички у него было, Пузырь и Брюхан, потому что был он очень пухлый, вялый и рохля, а теперь, когда ему сорок пять, это старообразный и костлявый человек и видеть не может ни сала, ни похлебки из каштанов, собирался когда-то жениться на девушке из одной горной деревушки, да нашелся малый попроворнее и отбил ее, и Педро уехал в Аргентину, прожил там несколько лет и вернулся с пустыми карманами и т. д. и т. п.; так вот, от его болезни ниточки тянутся к тому обстоятельству, что все предки Педро были в Виларе кузнецами — а кузнецы часто сплевывают; ремесло у них такое, часто приходится сплевывать, вот откуда все его беды: и пухлость в детстве, и теперешние неприятности, неудача в любви, путешествие за океан, невеселое возвращение с тощим кошельком… Может, у него камень в печени, а то и два, но, главное, стряслось с ним все, о чем сказано, и надобно дать его болезни человеческое имя, ежели правильно подобрать, узнается, может ли выздороветь Педро Перес, по прозванию Кузнец, еще прозванный Пузырем и Брюханом. Говорят, Ламас Старый многих вылечил, всего-навсего шепнув на ухо пациенту имя его болезни.

— Многие ничем и не больны, — утверждал он. — Все дело в том, что потеряли вкус к жизни.

Некоторых он вылечил, подыскав, с кем вступить в брак, а других — насмешив забавными историями, которые он, такой серьезный человек, очень хорошо рассказывал. По большей части то были истории про глухих. В Гаване, на площади, сидит на скамейке один человек, и из правого уха торчит у него веточка черешни, вся в спелых плодах. Шел мимо негритянский парнишка, увидел, подивился, стал разглядывать человека, у которого внутри вроде бы черешневое деревце. Подходит негритянский парнишка к человеку и говорит:

— ¡Oye, chico, te sale una rama con cerezas por la oreja![4]

Человек поднял голову и спросил негра, что такое тот говорит.

— ¡Que te sale una rama de cereza por la oreja!

Но как ни орал негр, человек этот, а был он галисиец из Вильялбы, не мог расслышать, вот и сказал наконец:

— Приятель, говори мне в другое ухо, сам видишь, из этого у меня ветка черешни торчит!

Говаривал Ламас, что за тяжбы расплачиваются здоровьем еще больше, чем деньгами.

— Лучшее лечение — праздность.

И предписывал пациентам купания, отдых, подыскивал им развлечения.

— Почему бы тебе не выучиться играть на волынке?

На одного, по прозвищу Грелка, из Виламеа, ростовщик он был, напала перемежающаяся лихорадка и не отстает: то весь горит, то помирает, то знобит его нещадно. Когда знобило, он так дрожал, что не мог высчитать проценты. Со страху сон потерял. Врачи ничего не могли поделать, в аптеках Рибадео он больше сотни песо оставил. Превратился в живые мощи. Племянники позвали к нему Ламаса Старого. Ламас с ним целый вечер просидел.

— Тревога тебя замучила, только и всего. Бросай дела, надень самую худую одежонку, ступай в Маринью и, покуда стоит теплая погода, проживи там месяца два-три на милостыню. С собою ни грошика не бери. Ни с кем не знайся. Проси милостыню со всем смирением, благодари, принимай подаяние — вот и весь сказ.

И Грелка так и сделал — и выздоровел. Выздоровел телом и помягчел душой. Должники его обнаружили, что стал он сострадательнее. Дожил до девяноста.

Была у Ламаса Старого записная книжка, он заносил туда человеческие имена болезней и никому ее никогда не показывал.

ХРОМЕЦ ИЗ ЭНТРЕБО

В Энтребо, что в приходе Лабрада-де-Бурис, округ Вильялба-де-Луго, был один хромец по имени Освалдо, Освалдо Жове. Сидя казался он великаном, но встанет, и сразу видно: грудь-то молодецкая, брюхо круглое, а ножонки кривые и короткие. Но со всем тем потихоньку да полегоньку Освалдо много миль выхаживал и славился как искусный охотник. Выходил на охоту без пса, но нюх у него был такой, что и бургосской легавой на зорьке до него далеко: и след брал, и куропаток поднимал. В нагрудном кармане носил он всегда тетрадку, на страницах которой были наклеены портреты артисток, ими раньше сигарные коробки украшали; Освалдо разглядывал пышные телеса и расплывался в ухмылке. Из этих красоток меньше всего нравились ему Клео де Мерод и одна певичка из Бильбао, по имени Дора, по прозвищу Балагурка. Форнарине предпочитал он Челито, а Амалию Молина в грош не ставил. Скопит несколько песо — и спускается в долину; в Баоамонде садился в поезд и отправлялся в Мадрид — увидеть их вживе. Как-то раз закутил, деньги все вышли. До Луго от Мадрида добирался пешим ходом, кроликов подшибал камнями в полях Кастилии и Леона, а потом жарил, braseando folgueiras е algún terrón. В Луго взял взаймы три реала и доехал поездом до Баоамонде, покуривая сигару, которую подарил ему Монтенегро из Бегонте. Из этой поездки привез книгу, по которой выучился предсказывать погоду и лечить болезни домашнего скота. Еще привез он «La Desesperación» Эспронседы[5] и молитву на случай града. Начал Освалдо предрекать ветры и заморозки, дожди и бури, и все сбывалось. Прославился он как коновал: лошадиные хвори знал, как никто. Артистки ему осточертели, а потому он выдирал листки из тетрадок с красавицами и на обратной стороне выписывал рецепт, так что хозяин занедужившего мула или коровки заявлялся в аптеку Басанты в Вильялбе или в аптеку Лабарты в Гитирисе с листком, на одной стороне которого Пакита Руэда выставляла напоказ все, чем щедро одарила ее природа, а на другой стороне значилась доза опия.

Раньше был он общителен, любил поговорить, поспорить, был противником Пепе Бенито, а стал хмурым нелюдимом и унылым молчальником. Начал брать уроки латыни у священника из Бегонте и через год досконально знал грамматику Араужо. Пошли слухи, что запирается он на скотном дворе с хворой скотинкой и оба разговаривают — Освалдо на латыни, а скотинка на своем языке.

— Для того только и латынь выучил, — говорили люди.

Прикопил деньжат. Построил себе домишко в Энтребо, в самой высокой части, близ Порто-де-Шове, и не выходил оттуда неделями, ни с кем не разговаривая и не наведываясь к больным. Иногда спускался на дорогу и поджидал, пока не появится кто-то из соседей.

— Скажи такому-то, завтра либо послезавтра у него скотинка занедужит. Пускай купит это вот лекарство.

И протягивал рецепт, на одной стороне которого красовалась Хулита Понс, а на другой — пропись слабительного.

Прослыл чародеем. Предсказывал, сколько поросят принесет свиноматка, и угадывал, жив или умер человек, о котором знали только, что он в Америке. В Лабраде и в Бегонте есть люди, которые уверяют, что его видели одновременно в двух местах на расстоянии в шесть миль одно от другого. В последние годы жизни он говорил только по-латыни, но все его понимали. И вот однажды нашли его мертвым в зарослях дрока, лицо было обглодано каким-то зверем, возможно волком.

— Только не волком, — говорит Марсело де Мурас, холостильщик, который никогда не унывает и отвечает иронически, когда его спрашивают, какое у него ремесло: «Холостильщик, к вашим услугам!»

Если верить этому самому Марсело, Освалдо и домик-то в Энтребо построил ради того только, чтобы беседовать с волками. Марсело знает об этом от одного своего приятеля, тот пошел к Освалдо, потому что кобыла у него должна была жеребиться; пришел и видит: сидит Освалдо у дверей и с волчицей разговаривает, а волчица не соглашается, головою мотает.

Доныне передают крестьяне друг другу рецепты Хромца из Энтребо, они почти что реликвии: изображение певицы или танцовщицы, наклеенное на обратной стороне, придает им особую ценность, крестьяне приписывают этим изображениям магическую силу, настолько, что после того, как дадут больному лекарство, прикладывают ему к брюху портрет Горлинки Валенсии или прекрасной Гойи. Здесь у нас в округе Мондоньедо есть одна знахарка, полупомешанная, таскает с собою по ярмаркам книгу, она ее в плотную бумагу обернула, и написал кто-то по ее просьбе на книге: «Главная целительница» — крупными буквами, чтобы людям в глаза бросалось. Спросишь ее, как выучилась своей науке, она прошепчет вам на ухо:

— В книге вычитываю, по какой сам Хромец из Энтребо обучался. Все, что знаю, в этой книге вычитала.

Чтение, само собою, тоже по волшебству совершается, поскольку эта самая «главная целительница» читать не умеет. Неразрешимая загадка.

VI

ПАРДО ИЗ ПОНТЕСА

Пардо из Понтеса был великий костоправ, и врачебное его искусство высоко ценилось. Человек он был очень начитанный и, дабы придать торжественность своим рецептам, между названием лекарства и дозою вставлял слово «например». Писал: «Препарат опия, например, двадцать капель». При посещении больного, с которым был на «ты», он, покуда выстукивал его, разглядывал его язык и проверял пульс, обращался к нему на «вы». Он различал больше разновидностей плохого пульса, чем китайцы, скажу я вам, а у китайцев таких разновидностей тринадцать. Он был большой искусник ставить горчичники, причем при изготовлении таковых использовал не только горчицу — которую у нас называют «щипуха», — но и шафран, и крапиву.

— Как Шаниньо? — спросят его, бывало.

— Получше. У него в печени поддувает, я ему горчичником это дело подправил. Скоро забудет про хворь.

Пардо утверждал, что, когда печень выделяет пузырьки воздуха, дело может плохо кончиться. Внутри тела у нас дуют ветры, северные, западные и всякие другие, иной раз очень буйные и жаркие, и движутся они внутри нас по разным направлениям. Пардо был большим поклонником вина из Малаги. Когда садился выписывать рецепт, требовал, чтобы зажгли свечу, даже в полдень. С пациентов брал обыкновенно три песеты: шесть реалов за то, что осмотрел больного, да еще шесть за то, что выписал рецепт. В дополнение соглашался угоститься омлетом с колбасой либо ветчиной да стаканом вина. И ежели, например, отправлялся в Ромарис навестить десять человек больных, заглатывал десяток омлетов.

Во время испано-кубинской кампании Пардо из Понтеса служил на Кубе и воротился оттуда хромым. Служил он в коннице и похвалялся, что был кавалеристом хоть куда. Читать умел только вслух и вставлял в статьи Сосайи[6], которые были для него Священным писанием, фразы собственного сочинения. Любил побиться об заклад, у кого почерк лучше, о болезнях же говорил очень сдержанно, очень кратко и по возможности не называя имени больного. Чуть что, посылал к такой-то матери Вейлера[7]. Обыкновение это вывез он с Кубы. Вывез и немало других речений. При виде больного, который был очень худ, сутулился, глядел в землю, тотчас же орал:

— ¡Parece, chico, que andas buscando la cogada del lagarto![8]

Выиграв пари по поводу почерка, с полчаса посмеивался над проигравшим:

— ¡Ahora vete a conur pan de piquitos![9]

Когда в тридцать шестом началась война, он натерпелся страху. Побаивался одного медика из Луго. Стал неразговорчив, навещал лишь немногих больных. Приходил к моему отцу в аптеку, присаживался в уголку, закуривал цигарку и не выказывал охоты ни биться об заклад, у кого почерк лучше, ни повествовать о Кубе. О невзлюбившем его враче сказал как-то:

— ¡Ese me va a mandar a coger postalitas![10]

Пардо был большим любителем играть в лотерею, но играл особым способом, не покупая билетов и не входя ни с кем в долю. Записывал номера. У него была теория — я сам не раз слышал — вот какого рода: всем нам однажды в жизни благоприятствует луна, негры-крестьяне на Кубе зовут такую луну «la pompoga»[11], и при умении можно выяснить, когда начнет она нам благоприятствовать. Пардо из Понтеса дожидался своего часа с помощью лотереи; записывал номер, а потом проверял по списку, пал на него выигрыш или нет; за семь лет ни один из его номеров ничего не выиграл, даже включая лотерею Кейпо де Льяно в Севилье. Подсчитать, так если бы он играл, проиграл бы тысячи две песо. Потом на номера Пардо начали выпадать то возмещения стоимости билета, то небольшой выигрыш, но покупать билеты он не отваживался из опасения рассердить луну и прошляпить таким манером большой выигрыш. И вот как-то на его номер пришелся самый крупный выигрыш Рейзесской лотереи. Он потерял сон. Появился в Мондоньедо. Взял с собою из дому шпик и каравай хлеба, держал эти припасы в цирюльне Пальярего. За вином посылал в таверну «Большое ранчо». Изучал расположение звезд и, слюня химический карандаш так часто, что золотые его зубы были в фиолетовых пятнах, целыми днями записывал номера. Наступил день розыгрыша, и на его номер не выпало даже возмещения стоимости билета. Список выигрышей он просматривал в моем присутствии. Весь список прочел вслух.

— Розыгрыш пришелся как раз на то время, когда луна пошла на ущерб, — сказал он спокойно, — Вот в чем оплошка.

Взял свой зонт и ушел. Оставил в цирюльне больше двух фунтов шпику и почти непочатый каравай: история с «нарядной луной» так его разбередила, что ему кусок в горло не шел. Больше я его не видел. Иногда справлялся о нем у его племянника, Жезуса до Фидалго. Похоже, после лотерейной истории он малость повредился в уме. Говорил, есть на Кубе одна травка, с помощью которой негры определяют, когда луна начинает к вам благоволить; и он собирался просить одного из своих братьев, который жил на Кубе, держал прачечную в Ольгине, чтоб тот ему эту травку прислал. Племянник дядюшкины горести переживал как свои собственные.

— Удалось бы ему правильно высчитать!

И посылал к такой-то матери Вейлера, точь-в-точь как дядюшка. В этом году после праздника Святого Луки я расспрашивал людей, как поживает старый костоправ, и мне ответили, что он залег в мешок, набитый сушеным дроковым цветом и ржаными отрубями, чтобы вылечиться от слабости, которая забралась к нему в желудок.

— Все еще записывает лотерейные номера?

— Бросил. Теперь высчитывает, в какой день умрет.

— Долго ему еще?

— Не говорит. Но, по его словам, смерть что-то запаздывает.

Вчера сказали мне, что он скончался неделю назад. Брат из Ольгина как раз прислал ему несколько коробок сигар для соседа. Одну коробку выкурили в ночь бдения над усопшим.

— Дыму было, словно стог сена сгорел. А Пардо лежит себе в мешке, набитом дроковым цветом.

Почерк у Пардо из Понтеса был округлый, очень четкий, и у заглавных «Е» он вырисовывал очень красивые завитушки-хвостики. Отменно свистел. Когда я был маленький и Пардо приходил к нам в аптеку, я всегда упрашивал его посвистеть, и Пардо после долгих отнекиваний изображал для меня дрозда, горлинку и певчую птичку, которую на Кубе именуют «тороро» — кубинский соловей. Он подражал песенке влюбленной самочки и, поводя возле губ ладонью правой руки, воспроизводил трели, переливы, завитушки, затейливые, как хвостики у заглавных его «Е». Да почиет он в мире!

СИЛВА ДА ПОСТА

Силва да Поста прожил в Буэнос-Айресе лет двадцать, из них большую часть проработал санитаром в сумасшедшем доме. Один музыкант, лечившийся там, выучил его играть на гармонике. Когда Силва вернулся к себе в селение, в Рейгозу, что близ Пасторизас-де-Мондоньедо, он стал подрабатывать на похоронах, играя на своей «чемоданной» гармонике, как он ее называл, и звучала она у него торжественно и траурно; а еще он стал заниматься врачеванием. Снимал «порчу поганую» с помешанных, вправлял мозги, поднимал «опустившиеся желудки», лечил от «мертвянки»— так прозвали у нас то состояние, когда человек от всего устал и все ему надоело, ни сна, ни аппетита, лежит лежмя и жить ему не хочется. Силва вечно жаловался, что здесь не достанешь таких лекарств, как в аптеке сеньора Одило, Энмьенда, 14, Буэнос-Айрес; у сеньора Одило, немец он был, имелись средства, каковые только там и можно было получить, Из-за галисийской скудости медикаментов сеньор Силва прописывал всего два средства: горчичники и крапивные припарки. Приобрел некоторую известность. Кроме того, лечил прогреваниями от печеночных колик и очень был заботлив с роженицами, шампанское им прописывал. Но особую силу воображения, да и несомненное знание дела выказывал он при общении с выходцами с того света, разгуливавшими по нашим краям. Появится, бывало, неприкаянная душа, которую что-то удручает, уж Силва найдет способ ее прогнать; и умел он быстрехонько вызнать, по какой такой причине она бродит, не дает людям покою; и если надобно было ей выполнить какое-то обязательство, Силва помогал, даже денежки одалживал в случае необходимости. В благодарность неприкаянные души рассказывали ему, где лежит потерянный кошелек либо клад. Кроме того, умел он угадывать, от кого младенец, родившийся, по случайности, после праздника Святого Раймунда в Вильялбе, Святого Графа в Виланове либо Святого Луки в Мондоньедо… Дело непростое, летом и в начале осени празднуются три, а то и четыре праздника, один за другим. Силва не ошибался, но эта догадливость не раз навлекала на него колотушки; искусство стоило ему денег, потому что иной раз приходилось утихомиривать разъяренного парня с помощью сотенки песо звонкой монетой.

В Лагоа был у Силвы друг по имени Гаспар, по прозвищу Кряж; они подружились в Буэнос-Айресе, Кряж некоторое время сидел в сумасшедшем доме, где работал Силва. Была у Кряжа навязчивая идея — после смерти остаться на земле и постранствовать. Силва сказал ему, что это дело нехитрое, был бы будильник да осталось бы на земле о чем позаботиться. Была у Кряжа молодая жена — из Фолгейрозо-де-Беседо, где женщины славятся смешливостью; да сам Кряж был не слишком удал. Силва предрек приятелю, что жить ему не больше двух месяцев: у него печень вся иссохла и в голове мутилось, он за полтора месяца ни разу глаз не сомкнул, все ворочался в постели, ломал себе голову, как бы остаться на земле. У Кряжа было тысчонок тридцать песет ассигнациями, и он зарыл их под каштаном, что рос у него за домом. Таким образом, ему пришлось бы вернуться, чтобы сказать жене, где спрятан капиталец, — ежели будет вести себя как положено, а ежели будет юбкой по траве мести, ни медяка; тогда все скажет одному своему племяшу; и заодно Кряж намерен был припугнуть женушку, чтобы не пошла вторым браком за портного Немезио, который когда-то к ней сватался.

Кряж был при смерти. Пришел его последний час, кашлянул он, выплюнул что-то, ошметок печени, видно, и сжал руку Силвы, сидевшего у постели. Когда положили Кряжа в гроб, Силва поместил у него на груди, поверх куртки, будильник, будильник был поставлен на семь вечера, к тому времени Кряж уже пролежит в могиле восемь часов. Об этом знали десятка два человек, бродили вокруг кладбища, молчали как рыбы, дожидаясь, когда зазвонит будильник.

— Никогда в жизни я так не бегал, — сказал мне мой двоюродный брат из Арантеса, который при том присутствовал, — Мы все дали стрекача, как только зазвонил будильник.

Кряж заранее договорился с Силвой, что, покуда он будет бродить по нашим местам, будильник будет звонить каждый день, в знак того, что он, Кряж, бродит где-то здесь. Но миновал почти месяц, а будильника никто не слышал. Жена Кряжа покопала землю в одном месте, в другом и в конце концов откопала тридцать тысяч песет, завернутых в номера газеты «Прогресс», что издается в Луго, и засунутых в консервную банку. Силва был в досаде и сам не свой, оттого что постигла его эдакая неудача, и говорил всем, что хотел бы умереть поскорей, чтобы выяснить, что случилось с Кряжем.

— Последнее время Кряж стал туговат на ухо, — говорил Силва. — Может, все дело в этом, он просто будильника не расслышал.

Года не прошло, Силва ушел в мир иной. Уже выяснил, должно быть, что сталось с Кряжем. «Чемоданную гармонику» отказал одному из племянников, причем велел раз в два года относить ее к настройщику, к некоему дону Аугусто, не то в Сантьяго, не то в Мондоньедо, а еще велел брать подороже за игру на похоронах, и, чтобы не было недовольства среди священников и простого люда, пусть племянник сыграет для начала за семь песо на похоронах своего дяди родного, Силвы да Поста.

Некто Мариньейро, родом из Сантальи, свиноторговец, сказал мне, что Силва был очень высокого роста и очень смуглый, всегда туго подпоясанный, а куртку не надевал ни зимою, ни летом, вечно на руке у него висела. Бывал недоволен, когда больные обращались к нему не по-кастильски. Когда приходили лечиться, сразу же говорил жестко:

— A mi hay que pogarme el equivale en pesos moneda national[12].

— Винца никому не поставил, даже на пари, — неодобрительно присовокупил Мариньейро.

Есть у меня приятель по прозвищу Крепыш, он как-то раз встретился с Силвой да Поста. Крепыш окосел оттого, что однажды очень испугался. Испугался же он оттого, что увидел сразу двух волков, когда шел с Гонтанской ярмарки в Ромарис; он пытался не потерять из поля зрения ни одного — вдруг наскочит — и поминай как звали! Спасло его то, что тут подоспели астурийские охотнички из богатых.

— Да ведь ты уже косил, когда мальчишкой появлялся в Мондоньедо!

— В тот раз у меня глаза на виски полезли!

Тут Крепыш становится серьезным и твердит, что никогда ему не было удачи.

— Всегда все шло у меня наперекосяк! Мерзкая штука жизнь!

Крепыш ухаживал за младшей дочкой капитана из Лобозо, первого богача в тех краях; и, обменявшись с нею несколькими письмами, списанными с «Письмовника влюбленных», отправился приятель мой в Лобозо верхом на взятой внаем кобыле услышать из уст красавицы сладостное «да». Свидание было назначено на восемь часов, самое подходящее время в праздник Всех святых. Ехал Крепыш и напевал, наверное:

Дверь закрой не на засов,

На соломинку ржаную.

Когда Крепыш, оставив позади Сан-Косме-де-Галган, углубился в мрачное безлюдье Шесты — темные вершины и бурая земля без единого деревца, — он увидел четырех мужчин, сидевших вокруг шкурки черной овцы. Одним из четверых был Силва да Поста, голова его была повязана женским платком.

— Заманивали душу одного человека, который умер в горах.

Заманить душу — значит обманом зазвать ее и предать земле.

Незадолго до того в горах обнаружили труп неизвестного, и теперь душа его блуждала в здешних краях; кобылы трудно жеребились, коровы телились неудачно, необъезженные лошади пугались любого пустяка. Цель магического действа, которое возглавил Силва, состояла в том, чтобы заманить неприкаянную душу в овечью шкуру и, когда душа доверчиво там расположится, связать ее и зарыть в землю.

Пришлось Крепышу остаться помощником. Он-то хотел продолжать путь в Лобозо, девушка небось уже ждет у двери и собаку на цепь посадила. Но Силва нахмурился и сказал ему: ежели окажет неповиновение, схлопочет по шее и мало не будет. Крепыш, не пикнув, занял место, которое ему указали. Силва вполголоса произносил имена. Призывал покойника.

— Антон… Ауженио… Брас… сеньор Жозе… Франсиско…

Так прошло более трех часов. Когда он произнес «Виториано», шкурка шевельнулась. Силва обратился к покойному с приветственной речью, говорил он по-кастильски:

— Друг Виториано, какая радость! Давненько не видались мы! Как семейство поживает? Годы вам нипочем! Угощайтесь, здесь за все уже заплачено! Коли нужно вам несколько тысчонок реалов, вы знаете, где их найти, государственные денежные единицы, без всяких расписок, процентов и сроков! А то как же! Не хотите ли кофейку в честь встречи или, может, мате?

Шкурка все шевелилась. Миг настал. В руке у Силвы был нож, и он с силой вонзил его в самую середку шкуры. Все прочие, Крепыш в том числе, связали ее ремнями, а затем одновременно на нее помочились. Моему приятелю пришлось вырыть руками ямку, там и похоронили шкуру. Там и остались на веки вечные душа этого самого Виториано и нож Силвы, вонзенный в шкуру.

— Силва очень огорчался, что пришлось ему расстаться с ножом, золингенская сталь, марка «две мартышки». Велел мне идти домой и дал два песо. Когда в четвертом часу утра возвращался я в Ромарис, у меня слезы лились из глаз. Ни разу больше не взглянула на меня дочь капитана из Лобозо!

Крепыш и сейчас ведет переписку по «Письмовнику влюбленных» с четырьмя или пятью девушками сразу. Заочно изучает радиотехнику. У девушек, с которыми он переписывается, тоже есть «Письмовник», по нему и отвечают.

— А как вы думаете, дон Алваро, хоть одна списывает ответы правильно? Все что-нибудь да пропустят! Вот они какие!

СЕНЬОР КОРДАЛ

Спускался он в Мондоньедо из своей деревушки, лепившейся по склону кряжа — такого приземистого, такого нагого, такого бурого, — и проводил в Мондоньедо месяц-другой в полной праздности, точил себе лясы по цирюльням да по тавернам и читал старые газеты. Затем и спускался с гор во град — чтобы поговорить. Располагался либо в лавке у Видарте, с которым был в большой дружбе, либо в баре у Сантабальи и просиживал там часами, наводя порядок в хаосе нынешних времен и выспрашивая новости у коммивояжеров. Очень любил природу и умел внимательно наблюдать, старался узнать название каждой травки, каждого цветка, изучал птичьи песни и привычки. Приносил мне папоротники из Ромариса и из Лабрады, чтобы я научился различать подвиды, а после того, как я показал ему книжку Жакоте о грибах, стал приносить мне образчики «народного хлеба», как их у нас именуют, и, отыскав у Жакоте латинское название гриба, никогда его не забывал. Говорил медлительно, мало жестикулировал, и это его спокойствие как-то не вязалось с живостью светлых глаз. Смеялся редко, но если уж смеялся, то так хорошо, так открыто, что казалось, смех он только что сам изобрел. Мы очень дружили.

Был у него прежде капиталец, который он еще округлил за то время, что прожил в Буэнос-Айресе, но он успел его растратить, поскольку был большим любителем покутить и поволочиться за женщинами. На женщин он заглядывался и на старости лет. В Буэнос-Айресе он служил камердинером у одного полковника, племянника президента Иригойена; жена у полковника была молодая и красивая, и Кордал так часто на нее посматривал, что как-то утром вызвал его полковник к себе и сказал:

— Cordal, mucamo que mira más para el ama que para el caballo del amo, ése mal sirre[13].

И прогнал его. Кордал умалчивал, сдалась полковничиха или устояла. Воротился Кордал в родную Корду. Одним только деревенским делом занимался — сбором трав. Собирал горечавку, ромашку, мак-самосейку, дроковый цвет, колокольчики наперстянки, себя лечил и друзей. Считал, что все зависит от луны. Урожай, людские настроения, непогоды и неполадки — все во власти луны. Еще Кордалу вечно мерещились клады во всех замках, оврагах и старых домах. Человек умный и остроумный, Кордал был при том крайне суеверен, склонен везде искать и находить знамения. Как-то день Святого Иоанна выдался дождливый, с грозами, с холодным северо-восточным ветром и низким туманом, так что пшеница и рожь полегли и можно было опасаться, что не поднимутся.

— Да вдобавок, — сказал Кордал, скручивая цигарку, — в Монтоуто всего одна беременная, и та незамужняя.

Когда колосья наливаются, от града и туманов лучше всего убережет их, согласно поверью, замужняя женщина, беременная, и не по первому разу: должна она обойти поля, привязав белою ниткой к животу под сорочкой колос от прошлогоднего урожая. Кордал сделал, что мог, три ночи подряд выходил в поля с глиняным горшком, полным угольков, но урожай был хуже некуда.

— Забыли люди про почтение. Ни веры, ни обязательств больше нет.

Подобно древним грекам, он полагал, что жертвоприношение, совершенное по всем правилам, не может не быть действенным, ибо существует сродство мировых сил и части мироздания находятся меж собою в ладу и согласии…

Потом он и совсем перебрался в Мондоньедо, поселился в Доме престарелых: и печень больше не принимала дрокового цвета, которым он сам себя пользовал, и диету ему в городе соблюдать легче было. Я пошел навестить его, принес табачку.

— Не дотянуть мне до полнолуния. Нынешняя-то луна еще апрельская, замешкалась малость, — сказал он мне.

Сидел у окна, лицо желтое, кожа да кости. От прежнего Кордала только и осталось, что ясные, внимательные глаза.

— Погодите, в день Святого Антония еще побываете в Лабраде…

— Нет, не поспею. К тому же грозы мне жизнь сокращают. Разразись сейчас гроза, мне до утра не дожить.

И гроза разразилась. С черными тучами, с частыми громами. И сократила жизнь моему другу, Кордалу, он умер с последним раскатом грома. До смертного мгновения управляли его жизнью светила и метеоры. Он утверждал, что на многих хвори нападают по причине затмений и что Венера, если виднеется на небе в утреннюю пору, лечит от глазных болезней. Галисийский язык, на котором говорил он, был богатый, очень живой и разнообразный, с неожиданным применением уменьшительных суффиксов; о животных и о растениях говорил он так, как говорят о людях. Отличался вежливостью и терпимостью.

— Дрозды, — рассказывал он мне, — любят прохладу. Когда самочка выкармливает птенцов, приносит в гнездо сухой дубовый листок и спит, положив на него головку. Когда долго стоит сушь, при первых же каплях дождя дрозд летит смочить перышки.

КАБО ИЗ ЛОНШЕ

Кабо из Лонше выводил прижиганием бородавки. Бородавки бывают двух видов: темные и белесые или шалые. Этот самый Кабо разъезжал по ярмаркам, продавая и покупая золото и серебро. Устроится где-нибудь в подворотне, в какой-нибудь таверне, близ закусочной, где подают осьминогов, достанет из потайного кармана пробирный камень и пузырек царской водки и давай зазывать покупателей на крик. Еще торговал он часами и очками.

— Лонше, это где? — спрашивал я его.

— Поди знай! Уже деда моего звали Кабо из Лонше.

Дед был знаменитым ювелиром. По рассказам внука, изготовлял для сеньор из Луго вещицы тончайшей работы. Был очень терпелив и забывал про еду и про сон, лишь бы сотворить нечто изящное. По многу дней просиживал над какой-нибудь брошью либо парой серег. У одной дамы из семейства Гайозо, там же, в Луго, была оторвана мочка уха. Кабо из Лонше, дед нынешнего, сделал для нее сережки — чудо что за филигрань и каменья — и, подобрав подходящий по цвету коралл, надставил одну так, чтобы скрыть увечье. Для тогдашнего епископа Мондоньедского, для дона Понсиано де Арсиньеги, сделал золотые пряжки к туфлям и на каждой вычеканил латинские изречения, сто семь букв в общей сложности. Без лупы не прочесть. Готические были буквы, он выучился им в Леоне у одного немца, немец был хромой, и звали его дон Адольфито. Этот дон Адольфито еще на самого Наполеона работал.

— И на его жену, когда они в Парге были.

— Да не в Парге, — поправил я, — в Парме, город есть такой в Италии.

— А вот мой отец говорил, в Парге. Ведь у нас здесь тоже побывали французы!

Кабо из Лонше был среднего роста, толстый и краснолицый, глаза живые, черные, большой рот не закрывался: говорил Кабо без умолку и очень громко. Зато кисти рук у него были изящные и двигались красиво, когда он нахваливал и демонстрировал перстень или четки.

— Это все ваши собственные изделия? — спросил я как-то.

— Где уж мне! Я живчик, мне на месте не сидится. Мое дело — торговать и бородавки выводить.

Торговля у него шла отменно, тем более что он украшал сей процесс афоризмами и прибаутками и смачивал винцом. Ссылался на отца и на деда и требовал, чтобы ему оказывалось доверие, каковое тот и другой заслужили за сто лет, что кочевали по здешним ярмаркам. Была у него мексиканская золотая монета, очень большая, другой такой я и не видывал. Когда дело шло туго, он показывал монету.

— Сколько такая стоит? — орал. — Неужто меньше двух унций? Так вот, пускай останется здесь в виде залога. Ежели не выполню обязательств, забирайте!

И лизнет монету раза два-три.

— Найдется здесь честный человек, чтоб хранил ее у себя три месяца, полгода, год?

В аптеке моего отца он покупал ляпис, чтобы выводить бородавки. До двадцать пятого года брал по реалу, но после кончины Перрона из Браньи стал брать по два реала за сеанс. Приказывал пациенту разуться, некоторым после прижигания прописывал слабительное. Взяли его было на цугундер за то, что якобы делал аборт кому-то в Мейре, но оказалось, поклеп это, и его выпустили.

— Слово даю, сеньор Кункейро, этим заниматься — ни в коем разе! Другое дело — продать пилюли, чтоб девчонка не забеременела, от этого никому никакого вреда.

— А что за пилюли?

— Не секрет. Лавровое семя и сахар. И малость аспирина подмешиваю. Ясно, самое милое дело было бы превратить их всех в пулярдок!

Он вынул из нагрудного кармана мексиканскую монету, подбросил, подхватил на лету и снова спрятал.

— Моя-то молодка яловая оказалась. Одна бабенка из Гойриса ей говорит: «Сразу видно, что ты лекарева молодка, — деток-то у тебя нет!»

ХМЫРЬ ИЗ ВИЛАМОРА

Про Хмыря из Виламора я слышал от деда одного моего соученика; был он часовых дел мастером и обладателем музыкальной шкатулки, которую я век бы слушал.

— В Виламоре, — рассказывал часовщик, — было два даровитых человека: Берет, который за один день выучился читать, и Хмырь, который драл зубы без боли.

Попросил я рассказать про Хмыря и узнал, что был он высоченный, дородный, длиннобородый и носил широкую черную блузу, какие носят марагаты[14]. Ходил по ярмаркам и выдирал зубы. Приходил на ярмарку, становился на ящик, вешал себе на шею длинное ожерелье из выдранных им зубов и, дабы завлечь пациентов, рассказывал про самые выдающиеся образчики:

— Вот коренной сеньора священника из Абральдеса. Немало пожевал на своем веку! Вот зубок доньи Рамониты Вердес. А видите этот, с тремя корнями? Шляпника из Мондоньедо…

Не знаю, каким образом удавалось ему рвать без боли. Как-то раз мой двоюродный дед, дон Сершио Мойрон, рассказал, что он знал Хмыря.

— С ним у нас в доме приключилась презабавная история!

А состояла презабавная история в том, что у одной из моих тетушек — ее звали Элиза, очень хорошенькая была девица и деликатного сложения, умерла в Пантикосе[15] от чахотки — разболелся зуб, того и гляди флюс начнется. Случилось это в субботу, в Родригас-де-Риоторто был как раз базарный день, и Хмырь занимался своим делом, вот и отправились за ним, чтобы пришел и вырвал тетушке зуб. Бедняжка Элиза полулежала в шезлонге в гостиной с балконом в нашем особняке и хныкала; и тут вошел Хмырь. Когда тетушка увидела этого великана в черной блузе, с ожерельем из зубов на шее и с инструментами в руках, хлопнулась в обморок, бедняжечка. Хмырь громко расхохотался, повернулся к моему прадеду, нотариусу Мойрону де Бретонья, земля ему пухом, ткнул его щипцами в брюхо и высказался следующим образом — великосветски и остроумно:

— Ха-ха-ха! Все эти сеньориты — шлюшки слабонервные!

Вот и все, что известно мне про Хмыря из Виламора.

notes

Примечания

1

Perrón — большой пес (исп.).

2

Самарра — верхняя одежда крестьян из Галисии, распространена также в Португалии, суконная или овчинная, обычно с одной или несколькими пелеринами.

3

Шипела — женская туфля без задника, с матерчатым или кожаным верхом и на деревянной подошве.

4

Слушай, парень у тебя из уха торчит веточка с черешнями! (исп.)

5

«Отчаяние» (исп.). Эспронседа, Хосе де (1808–1842) — известный испанский поэт-романтик.

6

Сосайа, Антонио (1859–1943) — испанский писатель и журналист.

7

Вейлер-и-Николау, Валериано (1838–1930) — испанский военный и политический деятель, командовал испанскими войсками на Кубе во время войны 1895 г.

8

Парень, ты, похоже, ищешь помет ящерицы! (исп.)

9

Можешь кусать себе локти! (исп.; букв.: Теперь ступай поешь хлебца из колючек.)

10

Этот отправит меня в места отдаленные! (исп.)

11

Здесь: «нарядная» (исп.).

12

Со мною нужно расплачиваться в национальной монете, в песо (исп.).

13

Кордал, конюх, который ходит не столько за конем хозяина, сколько следом за хозяйкой, плохой слуга (исп. поговорка).

14

Жители округа Марагатерия; по преданию, потомки древних берберов.

15

Известный испанский курорт.

Table of Contents

Альваро Кункейро Из книги «Школа врачевателей»

I ПЕРРОН[1] ИЗ БРАНЬИ

II БОРРАЛЬО ИЗ ЛАГОА

III ШИЛЬ ИЗ РИБЕЙРЫ

ЛАМАС СТАРЫЙ

ХРОМЕЦ ИЗ ЭНТРЕБО

VI ПАРДО ИЗ ПОНТЕСА

СИЛВА ДА ПОСТА

СЕНЬОР КОРДАЛ

КАБО ИЗ ЛОНШЕ

ХМЫРЬ ИЗ ВИЛАМОРА

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15