Annotation

Библиотека «Дружбы народов». Москва. Издательство «Известия». 1978. 399 стр. Перевод с украинского Вл. Россельса.

- Земляк Василь. Зеленые млыны

- Часть первая

- Глава ПЕРВАЯ

- Глава ВТОРАЯ

- Глава ТРЕТЬЯ

- Глава ЧЕТВЕРТАЯ

- Глава ПЯТАЯ

- Глава ШЕСТАЯ

- Глава СЕДЬМАЯ

- Часть вторая

- Глава ПЕРВАЯ

- Глава ВТОРАЯ

- Глава ТРЕТЬЯ

- Глава ЧЕТВЕРТАЯ

- Глава ПЯТАЯ

- Глава ШЕСТАЯ

- Часть третья. Глава ПЕРВАЯ

- Глава ВТОРАЯ

- Глава ТРЕТЬЯ

- Глава ЧЕТВЕРТАЯ

- Глава ПЯТАЯ

- Глава ШЕСТАЯ

- Глава СЕДЬМАЯ

- Глава ВОСЬМАЯ

- Глава ДЕВЯТАЯ

- notes

- 1

Земляк Василь. Зеленые млыны

Млыны — мельницы (укр.)

Часть первая

Раз добром согреешь сердце — Вовек ие остынет.

Тарас Шевченко

Итак, возвращаюсь в родной Вавилон в надежде на то, что время и обстоятельства потрудились там и мне удастся дооткрыть в его людях еще кое-что интересное, — а это почти все равно, что впустить вас в свою душу, надеясь на взаимопонимание, столь необходимое в начале этого, как и всякого доброго дела.

Стоит как раз та пора, когда в этих краях начинается бездорожье и в Вавилоне настают, как здесь говорят, «Веселые Боковеньки». Это в трясине оживает речка Веселая Боковенька, эдакое болотное чудо, на самом же деле — приток Чебреца, летом вовсе незаметный, а теперь делящий Вавилон на несколько маленьких уголков, на время почти независимых друг от друга. Целебень, где сосредоточена власть в лице председателя Лукьяна Соколюка и верного исполнителя при нем — Савки Чибиса, который после большого перерыва опять в обновке — потратился вчера на бумажные штаны, а сегодня весь день потирает руки и звонко причмокивает языком в ожидании праздника; Татарские валы, где живет Фабиан (здешний философ) с козликом, носящим такую же кличку (беспутным сыном козла Фабиана, существом столь же оригинальным, как и отец, даром что без царя в голове); затем Скоморохи, Волхвы, Гунцвоты, а по ту сторону Веселой Боковеньки (если смотреть на Вавилон от сельсовета, то есть с Целебня) пойдут уже названия, которые не хотелось бы произносить вслух, поскольку они ничего не прибавляют к чести и величию Вавилона, зато могут бросить тень на почтенных людей. Вот, скажем, Людоедовка. Можно подумать, что речь идет об антропофагах, то есть людоедах, но нет. За всю историю Вавилона здесь не зарегистрировано ничего подобного, Вавилон не знал антропофагов даже в самые трудные годы, и все же Людоедовка появилась — появилась после того, как жителям маленькой тесной улочки, выходящей на Чебрец, сход выделил вдобавок к огородам еще и клочок луга, чем и посеял среди людей вражду: из за этого луга, от которого одним досталась делянка получше, другим — похуже, они ели друг друга поедом, за что их улочка и получила такое позорное название.

Или, к примеру, те же Гунцвоты, то бишь шельмы. Всем известно, что ныне там живут люди почтенные и зажиточные, но давние чьи то грехи ничем уже не отмыть, и когда в Вавилоне кто-нибудь совершает хоть малый грешок — ну, там, измену в любви или еще что, — о нем говорят: «гунцвотом стал». Одним словом, здесь есть все, что должно быть в Вавилоне и чем славен этот народ — стойкий, мудрый и бессмертный, ибо он отвечает за все, а отныне и за нас с вами, поскольку мы решили узнать его и полюбить. Если же это не удастся, то вина в том не народа, а моя, и потери мои. Я сознаю это и все же поведу рассказ далее. А еще я буду придерживаться принципа, который, быть может, кое кого и оттолкнет, но единственно приемлем для этой книги, которая писалась не один день: не в том суть, чтобы как можно скорее прийти к заповедному концу, а в том, чтоб как можно больше увидеть по дороге: «Не до невидущих бо пишемо, но до преизлиха насыченых сладости книжной»[1].

Глава ПЕРВАЯ

Эх, как заведутся у нашего брата вавилонянина деньги! Земли на них покупать не надо — тысячи десятин ее лежат вокруг Вавилона, иногда возникает даже такое ощущение, что вся она твоя. А уж ежели у тебя столько земли, которую ты можешь считать хоть за свою, а хоть за ничейную — это зависит от меры твоей фантазии и твоего классового чутья, — тогда нет смысла тратить свои денежки ни на волов, ни на лошадей, ни на плужки и соломорезки (те самые, ручные, с двумя воротами — недавнюю мечту каждого крестьянина): всего этого обобщено вдоволь, на твой век хватит, а ты, крупный землевладелец, полученные за свеклу деньги (помимо сахара!) можешь впервые пустить на себя, на свою неусмиренную душу, чтобы она не выродилась при таком обилии земли. Возможно, именно поэтому и привились у вавилонян свекольные балы, которые вскоре вошли в обычай и распространились по всему Побужью, и ведь подумать только — без дворянства, без земства, безо всего того, что давно кануло в Лету, без какого бы то ни было великосветского повода, а просто так, по желанию жителей, из необходимости хоть раз в год побывать в другом мире, себя показать и на людей поглядеть, независимо от того, что среди них могут быть и милые тебе и ненавистные. Бал с этим не может считаться, да еще такой, как этот, в складчину, на котором ты можешь сойти хоть за гостя, а хоть и за хозяина — что больше по сердцу твоему вавилонскому естеству. Впрочем, Фабиан, исходя из собственного житейского опыта, полагает, что на всяком балу лучше чувствовать себя гостем, хозяин на балу чаще всего пожинает лавры неблагодарности, тем более у нас в Вавилоне.

Говорят, будто первый свекольный бал задумала Мальва Кожушная. После ликвидации коммуны она побывала на курсах в Козове и вернулась в Вавилон бригадиром по вредителям, точнее, бригадиром по борьбе с вредителями, прежде всего с долгоносиком, которого в этих местах тьма тьмущая лезла точно из под земли и от которого она все-таки спасла вавилонские плантации. Впрочем, тут не столько пригодились ее добытые на курсах знания, сколько гениальная мысль нашего Фабиана, предложившего пустить на долгоносика голодных вавилонских кур. Урожай Вавилон собрал богатый, вот и решили отметить это свекольным балом. Учитывая осеннее бездорожье и полагая, что прибыть смогут далеко не все приглашенные, а только самые отважные, на бал позвали чуть ли не полсвета — близких и дальних соседей, не забыли и о самой столице. Правда, извинились, что бал состоится в овине, поскольку своего дворца еще у Вавилона нет. Впрочем, овин новый и грандиозный, так что называть его овином можно только условно. Влас Яковлевич Чубарь поблагодарил от имени всех приглашенных в письме, которое вскоре пришло в вавилонский сельсовет (это дало повод Лукьяну Соколюку завести уникальную для Вавилона папку— «Переписка с Совнаркомом»), и пообещал быть, если только к тому времени подмерзнет так, чтобы можно было проехать.

Неудивительно, что, прослышав о приглашении на бал правительства (здесь говорили — вождей), в Вавилон, невзирая на лютое бездорожье, двинулись гости из ближних и дальних сел и даже из соседнего района. Неприглашенных прибыло явно больше, чем приглашенных, — у них, у неприглашенных, были неотложные дела к правительству. В сельсовете загрустили: «Не надо было нам больно то звонить о высоких гостях». Никто не знал, как быть с неприглашенными. Отправлять обратно — неучтиво для Вавилона, это же вам не какое нибудь Прицкое или Козов, батенька. Разнесут такую молву, что потом век не отдышишься. Решили готовить запасные «бальные» хаты, на тот случай, если овин всех не вместит.

А они едут и едут, целые депутации — со знаменами, а иные и с музыкантами (а ведь музыкант тоже божьим духом сыт не будет). Кто то подал отличную мысль — своих в эти самые «бальные» хаты, а гостей в овин, свои уж пусть извинят. Но тут категорически запротестовал сам актив. Послали за Фабианом, но тот был в предбальном состоянии, а с подвыпившего философа какой спрос!

Когда с крыльца вбегал Савка Чибис (он там высматривал гостей) и оповещал, кто прибыл, откуда и сколько подвод, Варивон Ткачук восклицал: «Непрошеные! Непрошеные!» А Лукьян Соколюк хватался за голову и шел приветствовать их заученными наизусть ело вами, приветствовать на древней вавилонской земле, где начинается новая жизнь и зарождаются совершенно новые социалистические традиции, свидетельством чего и должен быть этот первый свекольный бал. Весь актив при этом также выходил на крыльцо и равно приветливо улыбался прошеным и непрошеным, один только Савка по-шутовски хохотал, сводя на нет всю торжественность минуты.

Около полудня вся площадь была уже запружена возами в паласах и коврах домашней выработки — у каждого села были свои излюбленные расцветки, но особенно выделялось Прицкое, где открыли когда то секрет чуть ли не иберийского пурпура и откуда нынешние гости прибыли на коврах этого цвета. Меж разноцветных возов расхаживал Фабиан с козленком, торжественный, В бекеше и в шапке, с золотыми очками на носу, исполненный гордости за свой Вавилон. Он любезно препровождал гостей в овин, а точнее, на площадку перед воротами овина, которую по этому случаю очистили от мусора и посыпали красным песочком, привезенным загодя из глинских карьеров. Уже прибыли и «каштеляны», и «черные клобуки», и «золотые мухи» (которые еще недавно звались «дохлыми мухами»), и все малые народы, с которыми Вавилон когда то вел многолетние и неутихающие войны, а ныне жил в мире и согласии. Иные знали друг друга еще по тем войнам, что велись во времена известного вавилонского атамана Журавки, а впоследствии — по ярмаркам, глинским, шаргородским и шпиковским; так они теперь узнавали давних противников, братались, подшучивали над своим прошлым, а заодно и над овином, перед которым толпились, сгорая от нетерпения увидеть, когда же наконец растворятся бальные врата…

«Лемки! — опять расхохотался прибежавший с крыльца Савка Чибис. — Тринадцать звеньевых и трое музыкантов!» «Сколько, сколько?!» — Лукьян побледнел, как полотно, как стена сельсовета (сельсовет для бала побелили снаружи и внутри). Зеленые Млыны тоже поставили рекорд по свекле и теперь привезли показать правительству весь цвет своего колхоза.

«Ай лемки! Ай молодцы, что приехали в великий Вавилон!»— горячо приветствовал их Лукьян с крыльца, явно ободренный тем, что они прибыли не с пустыми руками, а привезли бочку пива на возу («Это для высоких гостей», — подумал он), тогда как другие свекловоды прибывают без всего, возлагая все надежды на Вавилон, чьи «изделия» еще бог знает как оценит Глинск, не говоря уже о гостях из столицы.

Агроном Журба, которого тут знали как великого спеца по свекле, извинился не за то, что лемков приехало так много, а за то, что их председатель Аристарх Липский заболел и не смог прибыть, но рад будет видеть их всех (Журба широким жестом показал на понурившийся вавилонский актив на крыльце) в Зеленых Млынах, на балу, который состоится в следующее воскресенье, а к тому времени верно уж и подмерзнет. Савка, представив, как на тот бал к лемкам двинет пол Вавилона, расхохотался, так что Лукьян вынужден был извиниться за него перед лемками, которые могли как-нибудь не так истолковать этот смех. «Это наш исполнитель, он от роду весельчак…» Савка принарядился, он был в новых штанах, в новом картузе и в рубашке из пурпура, выделанного в Прицком, только вот сапоги… Савка чинил их, как только рвались, а теперь застеснялся перед лемками их вида и спрятался за актив.

«Чубарь уже здесь?» — поинтересовался Журба, которому было поручено войти в прямой контакт с товарищем Чубарем и пригласить его на бал в Зеленые Млыны.

«Ждем…» — Лукьян метнул на Савку предостерегающий взгляд.

Затем прибывших приветствовал Фабиан с козленком, и гости, сойдя с телег, пошли за ними на красный песок.

Приехал Клим Синица, а с ним несколько бричек из Журбова, из Шаргорода и откуда то еще. У Клима в бричке — Соснин, заворг райкома Яша Тимченко и какой то новенький, как потом выяснилось, штатный пропагандист райкома Головей, недавно приехавший из Одессы. Все промерзли, потому что долго торчали на дороге в ожидании правительственных машин, так что теперь просили прощения за свое опоздание и за высоких гостей, которые, верно, так и не прибудут. Бездорожье.

«Детей, детей не пускайте!» — послышалось, едва отворились бальные врата.

А из овина такое устроили! Прямо рай! Гости будут чувствовать себя здесь, как во дворце. Музыканты на помосте играли туш каждому счастливцу, едва тот просовывал в овин голову, столы прогибались от жарких, ряженки, кукурузных початков, моченых арбузов, всего того, чему надлежит быть на столах, а над столами с высоких балок свисали на веревках жареные поросята, запеченные молоденькие барашки, пудовые индюшки, подвешенные за ноги, — и все это еще теплое, только вынутое из печей, и так пахло, что нам, детям, просто спасу не было, и мы дрались за каждую щелочку в досках овина, чтобы хоть увидеть это чудо вавилонское, раз уж нет надежды «вкусить» его.

Вот только у музыкантов все что-то не ладилось. Сведенные на одном помосте представители разных «школ», они долгонько не могли сыграться, пока не взялся за них лемковский скрипач Сильвестр Макивка (уже одно имя чего стоит!) и не повел их за собой. Вскоре деревянный овин содрогался от аккордов, а иллюминация — особенно синие лампочки (их красили, как красят яйца на пасху) — и врямь придавала и крыше, и столам, и лицам оттенок чего то столь небудничного и таинственного, что я едва узнавал даже своих родичей Валахов.

Мы мерзли и допоздна глотали слюнки за стенами овина, а потом вспомнили и о нас, уж не знаю кто. Савка Чибис ходил с огромным ножом и оттяпывал для нас бока у барашков, как выяснилось, пятимесячных (Фабиан сказал, что именно таких, пятимесячных, подавали в Византии на трапезах порфироносных императоров), их мясо само таяло во рту.

Вот чем наш Вавилон был уже тогда, когда еще не имел дворца и первый свекольный бал устроил в громадном овине Матвия Гусака. А чтобы мы чувствовали себя здесь такими же людьми, как те, для кого все это устраивалось, Мальва велела нам снять картузы и отцовские шапки, Сильвестр (в Вавилоне и имени то такого нет!) сам заиграл для нас что-то беззаботное, веселое, можно сказать, даже смешное, хотя, по правде говоря, нам за этими столами было не до музыки — какая там музыка, когда тебя каждую минуту могут выдворить с этого славного бала так же любезно, как и пригласили на него. Выдворили же козленка Фабиана, и я подумал, что с его отцом, козлом Фабианом, так непочтительно не посмели бы обойтись.

Мальва пригласила на бал Варю Шатрову из глинскон больницы. Варя была в слишком длинном для того времени платье из черного бархата (верно, сохранилось еще от офицерского гардероба) — прямо таки богиня; мужчин платье отпугивало, зато нисколько не угнетало вавилонских модниц, чьи бальные туалеты поражали красками пролетарского текстиля. Соснин первый приметил это платье и пригласил Варю на падеспань. А Рузя нарядилась в белый батист (пожалуй, чуть легко для овина), сквозь который проглядывало кремовое кружево сорочки. Клим Синица нацепил в честь бала кожаную руку. Во время танца рука, напоминая о своей новизне, поскрипывала под рукавом, и это пугало Рузю.

— Рузя, вы так одна и живете?

— Одна…

— В той самой хате? Над прудом…

— В той самой… Только без трактора. А что?

— Не страшно вам?

— Привыкла уже… А вы как? Тоже один?

— Влюбился… Ха ха!

— В кого? Она здесь?

— Здесь… Вы ее знаете… — Соснин танцевал с Варей, и Синица кивнул, как бы поздоровался — Варя и впрямь была чудо как хороша.

— И не страшно вам? — усмехнулась Рузя. — Таксе время… тревожное…

— Любовь не приспосабливается ко времени… Она слепа…

С тех пор как Синица не видел Рузю, она расцвела и вся словно искрилась изнутри, вместо былой печали — в глазах лукавые чертики, как когда то в девичестве. В этом году ее звено поставило рекорд по свекле, и на балу Рузю наградили никелированной кроватью — новинкой для Вавилона. Руки у нее красивые, после свеклы долго отбеливались к белому батисту, и вся ее фигура — сама грация, словно Рузя рождена для балов. Одно только, пожалуй, настораживало в ней Клима Синицу — слишком уж звонко она смеялась, когда в тесноте кто-нибудь ненароком касался его кожаной руки и тут же виновато отшатывался. Синица стал уже стесняться своего протеза.

Около полуночи, в разгар бала нагрянул Македонский, стал в дверях, осмотрелся, потом поманил жестом Клима Синицу (тот осмелел и как раз вальсировал с Варей). Синица притворился, что не заметил жест Македонского, один вид которого говорил яснее всяких слов: Синице надо уезжать. На приглашение хозяйки бала — Мальвы Македонский не поддался, стоял у входа, ждал, когда выйдет Клим. А тому все не хотелось обрывать этот первый вальс. Македонский не мешал им танцевать, верно, и сам был очарован, он никогда еще не видел такого чистого, одухотворенного танца. Потом Синица долго не мог найти на вешалке свою кожаную фуражку…

С Синицей уехал и Соснин, а оставшиеся уже бог знает что подумали!..

Музыканты заиграли песню: «Ой, забелели снеги, забелели белы…», пел весь овин, и особенно трепетно выводил Явтушок.

Козленок Фабиана, воспользовавшись замешательством, прокрался таки на бал, но поскольку там были и беременные женщины, которым, по вавилонскому поверью, никак нельзя смотреть на живого козла, то философ упрятал его под пиршественный стол, а сам пригласил выпить агронома Журбу, также чем то опечаленного.

— Будем здоровы, пане агроном! — иронически про говорил Явтушок.

— На свекольные балы панов не зовут — их давно нету, — отрезал Журба и добавил: — И козликов, между прочим, тоже не приглашают.

Агроном нащупал под столом холодные, как у мертвеца, рожки козла, вытащил его, ошарашенного разоблачением, на середину риги и сразу поднял этим настроение на балу.

— За Фабиана! — пошутил кто то из вавилонян.

— За обоих Фабианов!

Философ встал, чтобы поклониться людям за оказанную честь, но тут начала слепнуть гирлянда лампочек под крышей, меркла, меркла, пока не погасла совсем.

Как только наступила тьма, тот, давний Вавилон сразу же напомнил о себе. Начал кто то один, а за ним и другие — старый Вавилон, позабыв о чести, дал волю своим укрощенным страстям. Слишком уж соблазнительны были свисающие на веревках барашки да индейки. Лукьян Соколюк, вставший в дверях, поймал, как показалось ему, Явтушка с чем то душистым на руках— вроде с барашком.

— Это ты, Явтух? Положи на место! Положи барашка!

А тот в ответ совершенно незнакомым голосом;

— Господь с тобою! Ты что, ослеп? Какой тебе Явтух?

— А кто ж ты?

— Я из Прицкого…

— Что ж ты делаешь, окаянный?

— Гостинчика детишкам… — Да так и выскочил с барашком.

А возле овина пятеро его старших выхватили из отцовских рук барашка — и домой. Он хотел для них еще и индеечку стащить, с вечера приглядел — третья от края, да его опередили.

Тут во дворе колхоза снова запыхтел локомобиль, мигнула и зажглась под стропилами гирлянда, овин осветился, и что бы вы думали: вавилоняне сидели за столами как ни в чем не бывало, физиономии у всех невинные, просто ангельские, и Явтушок сидел как подобает на своем законном месте рядом с Присей, пряча под стол еще жирные от барашка руки. «Вот это Вавилон!»— расхохотался в наступившей тишине кто то из гостей, за ним прыснул Явтушок, а потом и остальные — такого хохота человечество не слыхало с тех пор, как стали устраивать балы. Это был какой то истерический, бессмысленный смех — а может, на то и бал, чтоб хоть раз в год от души посмеяться?

Мальва хотела угомонить их, перекричать, но зашлась удушливым кашлем, рассыпчатым, как дробь на перепелов, — вот вот задохнется. Придя в себя, бросила: «Ладно бы другие. А то вы, вавилоняне! Когда же вы наконец станете людьми! Не хочу даже умирать с вами на одной земле! Не хочу, не хочу, не хочу…» — сорвала с головы белую наколку с короной и ушла с бала — как была, в платье, в одних лодочках (а ведь чахоточная). В наступившей тишине музыканты принялись продувать свои натруженные трубы. Журба выбежал за Мальвой, то ли на правах ее партнера по танцам, то ли из более серьезного интереса к ней.

Ночь была темная, на запруде грязища стянула с Мальвы лодочки, а Журба, вместо того чтоб подхватить ее, босую, на руки, сам робко держался за ее свободную руку и все утешал, что не стоит принимать это так близко к сердцу, что и лемки только здесь такие смиренные, а там, на своих балях (они так выговаривают это слово), тоже не лучше вавилонян. Следует учесть и то, что все происходило в овине, он уверен: в настоящем дворце такого никогда не случилось бы. «А вообще, Мальва, мы еще не созрели для великосветского бала». Когда он привел ее домой, мать слезла с печи, зажгла свет и, глянув на ноги дочки, заголосила: «Ой, господи, пропала ты, пропала!» Она поспешно растопила печь, чтоб нагреть воды и попарить ноги дочери, но воды в бадье не оказалось: «Из за этого проклятого бала и вода то в хате высохла!» Журба взял ведерко, побежал по воду, но своей воды у Зингеров не было, а колодец он нашел не скоро. «А этот рыжий не мог взять тебя на руки и принести, чтоб не шла босиком? Да другой бы такую до самых Зеленых Млынов на руках донес…»

Под утро прибежал Савка, сказал, что прибыл товарищ Чубарь и хочет видеть Мальву. «Знал, когда приехать. Вон она, вся горит под овчинами». — Мать показала на кровать, заваленную кожухами. Савка подошел к кровати, убедился, что все так и есть, и побежал звать с бала к больной Варю Шатрову.

Засуетились кухарки в фартучках, у них были в ближних хатах припасы, оттуда и принесли для товарища Чубаря свеженького и тепленького. Правда, не удалось полностью воссоздать ту райскую картину, о которой напоминали веревки над столами. Когда Чубарь посматривал на них и никак не мог понять их назначения, кое где вспыхивал смешок, и тогда Фабиан пояснил гостю, что на этих веревках висели пятимесячные барашки — угощение для дорогих гостей. «Что он мелет? Что он мелет?» — ужаснулся Лукьян, еще раз убедившись, что философа нельзя подпускать к большим людям.

Ни лицом, ни костюмом, ни манерой держаться за столом Чубарь никак не напоминал им того председателя Совнаркома, которого они знали по портретам и которого каждый рисовал в своем воображении перед его появлением в этом овине. Скорее он походил на простого крестьянина, усталого, словно пришедшего сюда с пашни. Но когда он начал говорить о Терещенках, Харитоненках, Браницких и других сахарных магнатах, о тех, на кого до революции Украина гнула спину, то загорелся и словно бы вывел всех из овина к тому дворцу, что сегодня заложат здесь, в Вавилоне, чтоб в дальнейшем справлять в нем свекольные балы. Правительство решило построить на Украине в ближайшие годы семь таких показательных дворцов. Потом Чубарь танцевал с лучшими звеньевыми и был приглашен лемками на бал к ним. Оказалось, что он про них знает и охотно приехал бы к ним через неделю, но если ему зачастить на балы, кто же будет руководить Совнаркомом?

С восходом солнца всем балом поднялись на Замковую гору — наивысшую точку Вавилона, там Чубарь зачитал постановление Совнаркома и собственноручно заложил первый камень в фундамент будущего дворца. Оттуда Соснин повез его в Семиводы, на осмотр первой МТС. Но больше всего Чубарь поразил вавилонян тем, что, прежде чем покинуть Вавилон, пожелал проведать заболевшую хозяйку бала — Мальву Кожушную, а там уж заодно показали ему знаменитые вавилонские качели. И не будь такой скользкой обледенелая кленовая доска, он, верно, и сам полетал бы над обрывом…

Для Мальвы и для коммуны это была трудная весна. Когда Синица засел в Глинске, и, похоже, надолго (метался по селам, отражая последние вылазки врагов, большею частью внезапные и жестокие — в Прицком стреляли в Рубана, когда тот ночью возвращался домой), — Мальве пришлось возглавить коммуну в этот, может быть, самый тяжелый период. Из Семивод, хотели того или нет официальные власти, и прежде всего сам Синица, надвигалась на коммуну новая проблема — с самой неожиданной стороны. Только что созданный там колхоз еле перебивался на бывших кулацких дворах, для скотины не было ни хлевов, ни кормов, ни воды, лошадей приходилось дважды в день гонять на водопой к озеру, овцы задыхались в тесных загонах и гиб ли что ни день десятками, а в коммуне пустовали просторные хлева, коровники, овчарни… Вот председатель колхоза, недавний комбедовец Родион Чумак, и направил свои усилия в эту сторону, повел политику слияния с коммуной. Для начала он пригнал овец и занял пустую кошару (своих овец коммуна потеряла — был падеж), потом занял двор коммуны изможденными колхозными лошадьми, которые сравнительно легко пробились к коммуновским кормушкам с душистым сеном, и, наконец, довершил дело волами. Ну, а затем Чумак принялся за самих коммунаров, агитируя их добровольно вступать в колхоз «Коммунар». А тут как раз «ликвидировалось» еще несколько коммун (Ободовская, Ксаверовская, Ружинская), и это придавало энергии Родиону Чумаку, который почувствовал, что время работает на него. Однажды утром на фасаде коммунов ского дворца появился лозунг, написанный от руки на полоске белой бумаги: «Товарищи коммунары! Вступайте в колхоз «Коммунар»!» Этим лозунгом, в сущности, было покончено с коммуной, и все же коммунары еще держались, выставляли на ночь своих сторожей, днем обособленно выходили на сев, все еще лелея надежду, что за коммуну вступятся сверху. И вот однажды ночью заступник и правда явился.

Мальва стояла в темноте у окна, смотрела, как от церкви по улочкам растекаются огоньки (только что кончилась вечерня), и глазам своим не поверила, увидав, что один из них свернул в ворота коммуны. Еще со времен Соснина коммунары были воинствующими атеистами, и вдруг — эта дрожащая свечка в зеленом фонарике (фонарики бывали еще красные, желтые и голубые). Неизвестный легко прошел в ворота («Вот так свободно проходят сюда и люди Чумака», — подумала Мальва) и понес свой фонарик на крыльцо, посвечивая им (скотина перемесила весь двор, и он превратился в сплошную слякоть). От кого-то она слыхала, что Данько скрывается в Семиводах, и теперь с ужасом подумала, уж не он ли это заделался «верующим». С этим фонариком он впрямь мог производить впечатление мирянина.

Неторопливо поднявшись на крыльцо, неизвестный остановился у дверей и долго стоял там, то ли разглядывая что то, то ли не решаясь постучать.

— Кто там? — не вытерпела Мальва, стоявшая босиком, в одной рубашке.

— Я.

— Кто я? Кто?

— Бывший хозяин…

— Что за глупости?!

Гость засмеялся. Мальве вроде бы знаком был этот смех с ноткой этакой беззаботности, вовсе неуместной здесь, под чужими дверями. И все же она никак не могла вспомнить, чей это смех, — может, в этом была повинна ночь, а может, слишком уж давно его слышала.

— Ну, ну, Мальва, будет вам. Свеча догорает…

— Товарищ… Неужто вы?

— Говорю же — бывший хозяин.

И снова смех. Мальва впотьмах не могла от волнения найти задвижку, а отперев, остолбенела в дверях. Это был Соснин, Викентий Мстиславович Соснин, с фонариком, в котором и правда догорала свечка.

— Вы? С этим?

— Какая то женщина несла два, ну и отдала один мне. Грязь, темнота — как раз кстати. Я взял.

— Входите же.

Соснин вошел со своим фонариком, посветил в сенях, улыбнулся. Тем временем Мальва накинула на плечи жакетку, зажгла лампу с прокопченным надбитым стеклом. Соснин извинился, что наследил, снял кожанку, повесил на гвоздь у дверей фуражку. Когда то он сам забил этот гвоздь. Гвоздь еще угодил тогда на кирпич, погнулся, но ничего — держал. «Черт знает что, — подумал Соснин, — сколько всего выветрилось из головы, а вот такие мелочи помнятся. И весло стоит в углу, только потемнело совсем, верно, никто им с тех пор не пользовался».

— Пойду вымою сапоги…

— Ну что вы, что вы, какое мытье! Ставьте вон рядом с моими, пусть стоят. Мои тоже не лучше. Разувайтесь. Тут где то у Клима Ивановича тапки были, никудышные, да все же. Вот, пожалуйста.

Гость разулся, поставил сапоги возле Мальвиных, надел тапки и только тогда упал в кресло.

— Пешком из самого Журбова. Ног не чую. А тут такой славный праздник. Чистый четверг… Ну, рассказывай, как вы тут? Коммуна еще?

— Коммуна…

— А почему таким тоном, Мальва?

— Доживаем последние денечки. Завтра еду к Синице, пусть закрывает.

— Вечного, Мальва, ничего нет. Вечны только люди. Сипович здесь?

— Здесь.

— И Ярош здесь?

— Здесь.

— И оба Гуменных?

— И они…

— Вот видишь. С ними я начинал. А теперь вас сколько?

— Со мной — сто два коммунара.

— Вот видишь. Сто два. Сто два революционера мирового пролетариата. А ты паникуешь…

— Как хорошо, что вы пришли. Может, завтра уже было бы поздно… Мы как на вулкане. И вот вы пришли. Они написали вам?..

— Нет, я сам приехал. А коммуна свое дело сделала. Теперь пусть работают колхозы, совхозы. Она доказала то, что и требовалось доказать: земля может быть общей, как вода и воздух. В коммуне. В добровольной ассоциации. И это не выдумка утопистов прошлого, а реальный опыт нашего века. Мой, ваш… Тут что-нибудь едят на ужин?..

— А как же, а как же! Есть молоко, хлеб, пирожки с горохом. Мать передала. Я сейчас… Клим Иванович здесь ничего не держал, мышей боялся. А я держу. Столовка работает с перебоями, кое кто стал брать продукты домой, сами себе дома готовят. Клим Иванович запрещал, а я разрешила. Говорят, и вы разрешали?

— Разрешал. Не разрешал только самогоноварения. Ха ха ха!

— Теперь в селе гонят. Не знаю точно кто, но гонят. Может, сбегать? Для вас — из под земли достанут. Народ дружный.

— Нет, нет. Пью только казенку, и то когда есть. — Что бы догадаться — держать в шкафчике… — Без этого коммуна не пропадет. Соснин пил молоко.

— Ну, а где же сын?

— Сын? — оживилась Мальва. — Сын там, у матери. Не крещеный. Мне ж теперь и дитя крестить нельзя. Вот какая я теперь, с вашей легкой руки…. Даже не верится, что вы тут. В гости или как?

— Хм, как сказать? Может, и на всю жизнь. Если не прогонят.

— Сюда, в Семиводы?

— Сюда…

— Значит, и коммуна будет жить?

— Нет, Мальва. Землю отдадим в колхоз. Лошадей, коров — все отдадим, пусть хозяйствуют. А тут организуем МТС. Машинно тракторную станцию. Первую, показательную, опорную — как хочешь называй. Новое дело, вот я и попросился сюда из Москвы. Сам попросился. Написал письмо нашему Чубарю, мы же с ним старые знакомые, он и послал меня сюда. Директором МТС. Чубарь был в нашей коммуне, ночевал здесь, в этой комнате. Влас Яковлевич — очень непоседливый человек. Ему ничего не стоило оставить Совнарком на зама и махнуть в степь. Однажды между делом приехал на дроф… Не охотиться, а только полюбоваться. Сел на лошадь, прискакал и все смотрел, как пасутся дрофы. А я все-таки убил для него одну. Не выдержала душа, бабахнул с коня. Одиннадцать килограмм. Хороший был ужин, теперь ему за эту дрофу долго доведется расплачиваться…

— Не понимаю вас…

— Тракторов буду требовать, машин, разного оборудования. А как же! Когда председатель Совнаркома угощается дрофой, которую ты для него подстрелил, и ест такое мясо, может, первый и последний раз в жизни, это так просто не забывается. Даже такой вот простой ужин и то запоминается, Мальва.

— Шутник вы, Викентий Мстиславович. Явились со свечой, теперь — про ужин. Какой уж там ужин? Если б хоть пирожки были свежие. Знала бы я, что такой гость…

— Наверху кто-нибудь живет?

— Нет. Я сначала жила там после Володи.

— А вроде кто то ходит… Мальва замерла, прислушалась. И верно, вроде кто то ходит.

— Это Чумак! Точно, он. Небось вешает новый лозунг.

— Какой Чумак?

— Наш сосед, председатель колхоза. Просто жить не дает. Все, что есть в коммуне, хочет обобществить для колхоза. А казалось бы — свой. Из комбедовцев. Вы, верно, знали его?..

— А ну, пошли! — Соснин порывисто поднялся. Мальва взяла лампу, выбежала на лестницу и тут только вспомнила про ключ от мансарды. Пока вернулась, нашла ключ, отперла дверь — никакого тебе Чумака и никаких следов его агитации. Только полушубок овчинный на кровати, рядом — разбитые сапоги с портянками, а из растворенного в парк окна свисает привязанная к подоконнику веревка. Мальва подошла к окну, посветила лампой вниз. Под голым кустом шиповника стоял Данько, босиком, с непокрытой головой, руки — за спину, глаза опущены, может, надеялся, что не узнают. Рядом валялась его шапка, которую он, вероятно, потерял, когда спускался по веревке. Так вот где он нашел себе убежище от Македонского! В коммуне. А тот ищет его по селам.

Дальше Мальва действовала почти неосознанно. Поставила лампу на пол, схватила с кровати тулупчик и швырнула в окно. Туда же выкинула и сапоги с портянками, запах их пота был ей знаком и оттого еще более отвратителен. Потом поспешно втащила в комнату веревку с узлами и, захлопнув окно, сказала Соснину:

— Пойдемте… Заприте дверь…

— Это и есть Чумак? Странно…

— Нет, это Данько. Я потом вам расскажу… Она остановилась перед дверью, прикрутила фитиль в лампе, улыбнулась:

— Теперь я там не усну и вас туда не пущу. Придется нам ночевать здесь. А завтра что-нибудь придумаем.

— Помиримся. Да какой уж там сон…

Мальва постелила Соснину в нише, на топчане, для себя сдвинула два кресла и, погасив свет, забралась туда. Коммунские сторожа каждый час били в рельсу, перекликались с колхозными, которые напоминали о себе

дальним глухим перезвоном, доносившимся с бывших кулацких усадеб, где еще не так давно выли цепные псы. Теперь Чумак держал в тех дворах где инвентарь, а где лошадей, коров, овец. Были и куры, но их Чумак роздал обратно крестьянам, чтобы не склевали до сева семена, которых было в обрез.

Утром привезли из Журбова багаж Соснина. Кованый, с двумя медными ручками сундук книг и чемодан с бельем. Там, наверное, были рубашки, поражавшие Мальву свежестью еще в пору учения на курсах. Мировую революцию можно совершить только в чистых рубашках, повторял Соснин на лекциях.

Когда коммунары внесли его багаж, он еще спал. Узнав его, старый Сипович расчувствовался, обронил слезу и вышел. Остальные стояли, не в силах поверить, что их первый вожак, тот, кто собрал их отовсюду, а иных даже из самой Америки, снова здесь. Но это был он, светловолосый, белобровый, даже во сне удивительно вдохновенный Соснин, который и прежде не умел очень уж рано вставать и не будил их рельсой, как потом делал Клим Синица, а теперь Мальва. Сегодня Мальва впервые не прибегла к рельсе, чтобы дать Соснину выспаться. Только во дворе шумел Родион Чумак, отправляя своих на сев и не зная еще, что коммуна со всем имуществом, землями, оврагами и лугами уже принадлежит колхозу. Когда же во двор выйдет Соснин с коммунарами и сообщит об этом, Чумак, обезумев от радости, вскочит на первого попавшегося коня, который как раз будет пить из желоба, и, носясь во весь дух по Семиводам, заорет: «Да здравствует коммуна! Да здравствует товарищ Соснин!»

…И вот теперь Соснин навещал больную. На одноконных санках, одетый в потертый медвежий тулупчик, который запомнился Мальве еще с Костромы, на голове заячья шапка, сшитая, верно, уже здесь, глинскими мастерами. Чтобы не нанести в хату холоду, он вешал эти свои меха в сенях на гвоздок. Брюки, как всегда, навыпуск, хорошо отглаженные. Мальву это даже смешило. «А вы все гладите, как на курсах». — «Привычка, Мальва, привычка, что поделаешь, не терплю на мужчине мятых брюк». Как ребенок радуется новой игрушке, так он радовался каждой новой машине, которая прибывала в Семиводы, разумеется, не без содействия товарища Чубаря. На радостях Соснин все похвалялся подстрелить для Мальвы дрофу, но эта птица в наших местах так перепугана и осторожна, что и не подступишься к ней. Зайца же, бывало, приносил и вешал в сенях, на тот же гвоздок, что и одежду. Там заяц несколько дней вымерзал, прежде чем попасть в печь. Родом Соснин был с Валдая и все хотел научить Зингеров готовить зайца по-валдайски — с грибами, лесными ягодами и бесчисленным количеством острых приправ, но ничего из этой науки не вышло. Какие уж тут грибы и ягоды, да и приправ нет в помине, зато заяц по-вавилонски, нашпигованный салом и чесноком, да еще обложенный нарезанной картошкой, удавался хозяйке, а это тоже вкусное блюдо.

А Журба, или, как его нарекла Мальвина мать, Рыжий, не появлялся. «Ой, мама, оставьте вы меня в покое с этим Рыжим! Вы же не были на балу, не видели. Там таких девчат с лемками понаехало, что хоть картину с них пиши, а вы все Рыжий да Рыжий». — «Эх, кабы этот Соснин был на десяток лет помоложе!» Мальва добродушно смеялась над этими мамиными сетованиями по поводу того, что никому уже не под силу исправить, разве что судьбе самой, а вот Рузя, бывавшая у них каждый день, так что вовсе выстудила собственную хату, убеждала обеих, что годы тут ничего не значат и если бы ей, Рузе, довелось выбирать между Рыжим и этим, она отдала бы предпочтение Соснину. Хоть и не первой молодости, а как ловко водил в вальсе Варю Шатрову. А она этого Клима Синицу с кожаной рукой еле еле поворачивала. Чем больше проходило времени после бала, тем охотнее Рузя мысленно возвращалась к нему. Мальву это беспокоило, она с давних пор жалела Рузю…

Прошлой весной, как раз на Евдокию, Мальву неожиданно вызвали в райком к заворгу Яше Тимченко, который беседовал с ней от имени первого. Этот Яша Тимченко ростом не вышел и потому выпендривался, держал грудь колесом и вообще разыгрывал этакого геркулеса. Когда он выбегал из за стола к открытому окну на каждую тарахтящую бричку, чтоб не пропустить возвращение первого, широкие штанины его брюк с выпяченными от постоянного сидения за столом коленками шелестели тоненько, как осока. Но первый не возвращался, и Яша Тимченко распоряжался без него с явным превышением своих полномочий. Возраст не казался Яше помехой, ему было едва за двадцать, и он полагал, что у него еще будет время для продвижения по служебной лестнице, тогда как первый, то есть Клим Синица, может так и закиснуть здесь, в Глинске. Заметив насмешливые искорки в глазах посетительницы и догадавшись, чем они вызваны, Тимченко вынужден был перейти на высокопарный стиль: «Я вызвал вас по поручению первого, в связи с важными обстоятельствами, которые могут изменить на данном этапе всю вашу жизнь…»

После трехмесячных курсов в Козове, где Мальва пробыла почти всю зиму, она числилась в Вавилоне энтомологом от МТС, то есть инструктором по борьбе с вредителями, которые прошлым летом нанесли посевам столько вреда, что пришлось отказаться от свекольного бала. Вавилон остался почти без свеклы, а пшеницу выпила озимая совка. Вот Соснин и обратился к решительным мерам. Чтобы спасти всю зону от долгоносика, он посоветовал покончить с рассадником вредителя и этой весной не сажать в Вавилоне свеклу. Мальву же на этот год решено было перевести на другую зону — в Зеленые Млыны. А поскольку она член партии, то надлежало заручиться согласием райкома, согласием самого Клима Синицы. В Зеленых Млынах уже есть два коммуниста — Аристарх Липский и агроном Журба, который этой зимой читал на курсах растениеводство. Первый хотел создать в Зеленых Млынах парторганизацию, и его выбор пал почему то именно на Мальву, хотя, по правде говоря, он мог бы найти кандидатуру и в самом Глинске, а не посылать к лемкам женщину с ребенком на руках. Вероятно, здесь были какие то причины, неведомые Тимченко. «Думаю, что Клим Иванович мог бы поступить по отношению к вам великодушней», — сказал заворг.

Входя в райком, Мальва обратила внимание на гигантский фикус в коридоре — он жил там со времен Максима Тесли, но куда более значительным наследием Тесли оказалась Варя Шатрова, завоевавшая аскетическое сердце Синицы. Клим Иванович, бывая в Вавилоне, обходил двор Кожушных, и когда мать нет нет да и обронит: «Что-то давно не залетает к нам Синица…», Мальва отвечала: «А что он тут потерял? Если нет любви, не родилась она с первого взгляда, так и ждать ее нечего». Мальва ощутила это еще, когда, овдовев, впервые привязала своего жеребца у крылечка коммуны., И вот Зеленые Млыны. Там агроном Журба, неравнодушный к ней еще с козовских курсов, где преподавал растениеводство. «Рыжий гений» (так его прозвали на курсах) великолепно знал растения, знал все тайны расселения и размножения. Мальва на всю жизнь сохранит в памяти теорию двойного оплодотворения отдельных видов какого то профессора Финна, которую Журба узнал на курсах в Белой Церкви и читал здесь с особым увлечением. А вот сердца женского «Рыжий гений» не знал, боялся, полагая, верно, что оно создано совсем не для него, не для таких теоретиков, как он, а для мужей практических. Мальва же была не просто слушательницей, а еще и парторгом курсов, свободно держалась с директором Сосниным и даже с самим Климом Синицей, возлагавшим на курсы большие надежды и часто приезжавшим послушать «красных профессоров». Ну, а гении осторожны, они умеют все взвешивать на своих незримых весах. Мальве чем то нравился этот Журба, возможно, своим благоговейным отношением к растениям, к их необъятному миру. Только на выпускном вечере, приглашенная Журбой на вальс, Мальва намекнула, что неравнодушна к нему. И вот теперь она спросила Яшу Тимченко: а что же именно может там, в Зеленых Млынах, изменить всю ее жизнь на данном этапе? (Уж не Федор ли Журба?)

Оказалось, нет. Заворгу ничего неизвестно о её отношениях с Журбой, Яша пришел в райком позже, когда курсы в Козове уже были свернуты, и представляет их только по записям своего предшественника, который от райкома опекал их, готовил о них справки для высших инстанций и в этих справках неизменно приписывал Соснину в его лекциях то правый, то левый уклон. Яша, вероятно, не больно разбирался в этих уклонах, так же, впрочем, как и Мальва; для него важно было основное — есть или нет у человека взгляд вперед, в будущее, ему казалось, что у Мальвы Кожушной такой взгляд есть, и поэтому он поддержал идею первого о Зеленых Млынах. Яша сказал, что именно ей, Мальве, выпало на долю построить первое социалистическое село. Не в Вавилоне, не в Козове, не в Прицком, а именно в Зеленых Млынах. Для этого, мол, не надо ничего выдумывать, надо только снести хутора, построить в степи одну единственную современную улицу, социалистическую, подчеркнул Яша, а хуторское распахать, сровнять с землей, засеять пшеницей, гречихой, медуницей, то есть еще раз раскулачить Зеленые Млыны и создать из них социалистическое село. Яша говорил так запальчиво, что Мальва поняла: эта идея нового села принадлежала ему самому. Похоже, что так оно и было. Слушая заворга и видя, как он расцвел, рисуя ей будущее Зеленых Млынов, Мальва вместе с тем прекрасно понимала, насколько все это не ко временя, и невольно рассмеялась: «Вам хочется, Яша, чтобы лемки убили меня за эти хутора. Они ведь испокон веков живут там, с тех пор, как их предки поселились в степи». Яша не растерялся, более того, он даже как бы подрос, пробежался по кабинету, штанины его торжествующе захлопали. «Убьют — назовем село вашим именем… Кожушное!.. Неплохо ведь, а? Памятник вам поставим. Я бы уж об этом позаботился. Да и Клим Иванович, конечно… Хотя теперь редко убивают… Враг начал действовать тихой сапой. Тихой, Мальва Орфеевна». — «Спасибо, Яша, за утешение. Только не так просто вырвать лемков из хуторов. Это, почитай, вторая коллективизация. Надо ведь сломать людям всю их жизнь. Сломать, Яша». — «Правильно! Только так: сломать! Ни Аристарх Липский, ни товарищ Журба, ни учителя тамошние уже не способны сделать это. Они там все свои, все родичи, все один за другого горой. А вы из Вавилона… Чужая… Посторонняя… Не сразу, понятно, а обживетесь, осмотритесь, тогда и давай, рушь — честь вам и слава…»

Обидно было — этот Яша Тимченко почти ни во что не ставил ее жизнь. Правда, у него хватило такта сказать: «Если что, я пойду на ваше место». И Мальва почувствовала: он на самом деле готов хоть сейчас, у. него и друг там есть, Домирель, учитель, турок наполовину, — пошел бы, да молод еще, лемки не поверят такому. Здесь он заворг, это совсем другое дело, здесь за ним первый, райком, штатпроп, Глинск. А там все это отдалится. Там заяшкают. «Не те времена: ни коня, ни шашки, ни тачанки. А вам, Мальва, такое дело в самый раз. Домиреля скоро примем в кандидаты, это будет ваша правая рука, он чудесно рисует, вот и пусть нарисует им сперва то, новое село…» Он стал рассказывать Мальве о Журбе, об Аристархе, об остальных —? народ это сложный, с лемком надо пуд соли съесть, чтоб из одного колодца напиться. Мальва согласилась при одном условии: если сами лемки приедут за ней, сами позовут.

В этом Яша Тимченко не сомневался. Приедут! Сам Аристарх прибудет за ней. Аристарху вот такой «чужой человек» ох как необходим! Чтобы было на кого опереться.

Тимченко проводил Мальву до подводы, на которой она приехала, поправил на лошадях сбрую, возмутился при этом, что они в коросте, — такой замечательной женщине вроде бы не пристало на чесоточных ездить. «Других нет», — вздохнула Мальва, а заворг, попрощавшись, поспешил к рукомойнику, висевшему на столбике во дворе, — верно, боялся, как бы короста не перешла на райкомовских лошадей, за которых он сейчас отвечал, поскольку райкомовский кучер Хома недавно умер в дороге. Райкомовцы, и даже сам первый, ездили теперь без кучера, а штатпроп Головей ходил по селам пешком, поскольку боялся лошадей и не умел править. «Еще завезут куда нибудь…»— говорил он. Головей прибыл год назад из Одесской школы штатпропов, цитировал на память всех великих людей, а лошадей боялся.

Мальва ждала всю весну, но посланец из Зеленых Млынов так и не прибыл. Посадили свеклу, и она уродилась, и долгоносик благодаря Мальве не извел ее, и дошло даже до вот этого первого свекольного бала, на который явились лемки и с которого она привела домой Федора Журбу…

А теперь он приехал. Без вмешательства райкома, без подстегиваний Яши Тимченко — сам. Полетал на качелях (один — Мальва еще была нездорова). Старуха Зингерша размечталась на печи: а что, если это сама судьба явилась за Мальвой?

Лошади в шорах, с удилами, одним словом, в такой упряжи, о какой Вавилон начал уже забывать. Выезд этот, озарив Вавилон сиянием расцветающей весны, сверкнул, как в сказке, и увез Мальву, а вместе с ней и меня, вконец ослабевшего на вавилонских затирухах, которые тут почему то называли шлихтою. Отпуская Журбу за Мальвой, Аристарх написал писульку моему отцу (они когда то служили в одном продотряде), напомнив, что его, отца моего, мать теперь одна, без деда, в хате и воды подать некому, а там у тебя, дескать, Валахов полно, так не прислал бы хоть одного к старухе, Вавилон от этого, чай, не обедняет. Этим одним в Вавилоне оказался я, Валахи с радостью подарили Зеленым Млынам лишний рот (на одну весну!), но мне казалось, что я, как и Мальва, еду туда на всю жизнь (так основательно снаряжали меня в путь). Мальва всю дорогу вытирала глаза краешком перкалевого платочка, Но особенно сильная тоска охватила ее, когда проезжали притихшие под вечер села. Журба утешал ее, но не так умело, как это делал бы кто-нибудь другой в таком великолепном экипаже. Он только и знал, что показывал ей на подвязанные конские хвосты (в Вавилоне было принято оттяпывать лошадям хвосты по самую репицу и стричь гривы, отчего их вид утрачивал что-то весьма существенное) да на лоснящиеся крупы, которые так и сверкали при луне: «Успокойся, Мальва, ты только погляди, какие лошади. Это тебе, милая, не что нибудь, а Зеленые Млыны! Лемки!» Мальва все расспрашивала о лемках, поинтересовалась, работает ли знаменитая мельница… «А как же, а как же!» — обрадованно восклицал Журба, а лошади принимали его крик на свой счет и рвались вперед. Спросила Мальва и о том, где будет жить в Зеленых Млынах. Журба сказал, что поселят ее у Тихона и Одарки. Были там такие Парнасенки… А ключ от хаты у него, может вручить ей хоть сейчас. Они с Аристархом все обмозговали. Хата на самой околице, на пустыре у пруда, местечко просто райское, жить да поживать. «А как же, а как же!» — со вздохом передразнила его Мальва…

Глава ВТОРАЯ

Все здесь я сравнивал с нашим Вавилоном.

Лопухи, деревья, цвет васильков во ржи, красные маки в пшенице, женщин, мужчин, здешних философов — с бессмертным Фабианом, богов, учителей, сельсоветских исполнителей, одним словом, все одушевленные и неодушевленные предметы: и то, что вставало перед моими глазами воочию, и то, что доводилось от крывать самому, что дома составляло внутреннюю суть Вавилона. Я предчувствовал, что это занятие продлится долго, до тех пор, пока Зеленые Млыны не заполнят мою душу настолько, что там не останется места ни для Фабиана, ни для сына козла Фабиана, этой помеси вавилонской белой масти с буланой, умом — в отца, а чисто вавилонской ветреностью — в мать (сын козла Фабиана родился у козы Чапли, которую еще и теперь можно встретить на самых высоких вавилонских кручах, куда только осенью, перед отправлением в теплые края залетают серые стаи скворцов). В Зеленых Млынах есть козел, только без клички, без имени, без философской мысли в глазах, козел, который практически ничего не добавляет Зеленым Млынам, круглый день валандается без толку, а по ночам, говорят, превращается в черта и пугает лемковских молодичек, когда они расходятся из агрошколы, которую завел здесь вместо ликбеза Федор Журба.

Его, бывшего пастуха, вероятно, тешило, что он знал теперь во сто крат больше хозяек тех коров, которых когда то пас, получая плату до того ничтожную, что увеличение числа голов в стаде почти не выводило его из нужды, а в ней он пребывал еще с тех пор, когда батрачил у Гордыни.

Теперь же именно он, а не те великие свекловоды, на которых держались когда то Зеленые Млыны, учил, как сажать, как выращивать, как ставить рекорды по сахарной свекле, хотя сам за всю свою жизнь не вывез в Журбов ни одного воза собственной свеклы. При всей своей скромности и робости Журба теперь относился к себе намного серьезней, чем те, кого он до поздней ночи учил в холодном каменном доме спесивого Гордыни, сбежавшего в двадцатых годах за рубеж, куда этот богач загодя перевел и капиталы. Молодицы, знавшие предысторию возникновения агронома Журбы, посмеивались. Ведь когда встал вопрос, кого посылать учиться на агронома, на собрании в один голос назвали Журбу, чтобы избавиться от него в Зеленых Млынах, чтоб лишить молодой колхоз самого пламенного сторонника и защитника. Аристарх Липский, доверчивый, как ребенок, выполнив волю масс, вскоре ощутил размер утраты. Он лишился едва ли не самой крепкой опоры, чувствовал себя в Зеленых Млынах без Федора куда более шатко, но возвращать Журбу из Белой было уже поздно, да и неловко (студенту тогда уже перевалило за тридцать), а когда он узнал, что тот после Белой осел в Ко зове и читает на курсах, так прямо места себе не находил.

Другому, может, и было бы все равно, но Аристарх во что бы то ни стало хотел заполучить в Зеленые Млы ны ученого агронома, и не какого нибудь, а только Журбу. Он и вырвал его, можно сказать, из первых объятий Мальвы, которая тогда только пришла на курсы. Всего один раз удалось ей привезти агронома с курсов в Вавилон, а во второй раз его видели уже на свекольном балу. Он прибыл из Зеленых Млынов вместе с лемками, которые хоть раз да поглядели на настоящий Вавилон.

Хата Тихона и Одарки, говорят, и при них была такая же пустая — как после конфискации. Ни кровати, ни сундука, ни лавки у стены. Только стол, что стоял на четырех кирпичах, чтобы не врасти в земляной пол, да еще нары, тоже на кирпичах, застланные потертой мешковиной. В посудном шкафу одна миска — вот и вся посуда; даже лопаты для хлеба не было в углу у печи.

Тихон был высокий, молчаливый, с каштановыми вихрами, которые торчали на голове словно просмоленные— говорили, что ветер свистел в них, будто в хвое. А нос у Тихона был похож на сосульку, только намерзшую не так, как намерзают сосульки под крышей, когда после оттепели ударит мороз, а толстым концом вниз, начинаясь почти с ничего, с капельки меж лохматых бровей, напоминавших стреху. Когда Тихон чихал, Одарке казалось, что нос у него вот вот отвалится. А чихал он громко, в охотку, долго, приговаривая: «Честь имею, честь имею». И еще у Тихона были на диво длинные руки, доставали ниже колен, до самых голенищ. Обороняясь от собак, Тихон хлопал ими по голенищам, не нагибаясь; и собаки, видя, что перед ними что-то слишком уж длиннорукое, сразу угомонялись. Глаза Тихона, добрые, ласковые, сидели так глубоко, что солнце до них не добиралось, и они словно бы всегда светились в тени. А Одарка была ростом невысока и потому, когда они направлялись из дому гостевать, не шла рядом с Тихоном, а семенила за ним на некотором расстоянии.

Выходили они всегда в обеденную пору. Не было случая, чтобы Тихон и Одарка обманулись в своих расчетах, к кому пожаловать на обед в тот или иной день. «Мир дому…» — говорил Тихон на пороге и начинал чихать, пропуская вперед Одарку. Та сразу же принималась расхваливать запахи, которые, мол, и на улице почуешь — так хороши. «Честь имею, честь имею», — говорил Тихон чихая. Их приглашали к столу, на горячую поджарку, а то и на итерницы (кровяную колбасу), — Тихон еще на заре видел со своего бугра, как на этом дворе за овином коптили поросенка. Застольную беседу брала на себя Одарка, а Тихон ел молча, только изредка вставлял словечко в честь хозяев. Он умел держаться за столом учтиво, не как случайный приблуда, а как желанный и высокий гость.

Когда же им доставалось еще и по чарочке, то из гостей они выходили под ручку и пели на два голоса всегда одну и ту же песню. Одарка свое, а Тихон свое:

Не дивитесь, что я часто женихов меняю,

Я хочу такого мужа, какого я знаю:

Чтобы трубки не курил, порядку не рушил,

К чужим женам не ходил, одну меня слушал.

Не дивитесь, что я долго не хочу жениться,

Я ищу жену такую, чтоб не ошибиться:

Чтоб не ныла, не скучала с самого начала,

А приду домой под мухой — чаркой бы встречала.

И сейчас еще говорят в Зеленых Млынах: «Запоем ту, Тихона и Одарки». Если Тихон долго не выводил Одарку в гости, она пропадала с тоски, говорила: «Чем такое житье, пойду лучше под почтовый…» Когда кто-нибудь в Зеленых Млынах, ища легкой смерти, решался броситься под поезд, то не под какой нибудь, а только под почтовый, под «классный». Ну есть ли, скажите, смысл погибать под каким то там товарным, на котором, кроме «Гаврилы» в тулупе на последней площадке, никого больше и нет, так что некому и поскорбеть о твоей гибели, разве что в Зеленых Млынах потом скажут: «мужчина под поезд попал» или «женщина под поезд попала». И только потом поинтересуются, кто именно. Зато, если поезд почтовый, тут тебе сразу же и остановка, и переполох, и пассажиры разнесут весть о твоей смерти по всему свету. Что ни говорите, а ведь и самоубийца думает о бессмертии. Один такой поезд — из Одессы — вот уже полстолетия, чуть ли не с тех пор, как проложили железную дорогу, проходит через Зеленые Млыны как раз в обед, минута в минуту. Он издавна служил селу как бы часами, по которым ставили в хатах ходики, а у кого их не было, те тут же садились за стол обедать. Имело значение еще и то, что именно под этот поезд бросился Марко Гордыня, подло обманутый и вдрызг разоренный старшим братом Михеем. Бывают поступки, которые люди слепо берут за образец. Вот Одарка и отправлялась, разодетая, как на праздник, под этот самый поезд. Идти ей надо было через все Зеленые Млыны, так что Тихон нагонял ее уже где то на полдороге, силком возвращал домой и тут же в обед вел «гостевать» (так они называли эти свои походы). И они снова попадали туда, где надеялись отведать если уж не колбаски, то либо налистников с творогом, запеченных в горшочке, либо вареников с потрохами, либо, наконец, тушеной баранины, чей аромат Тихон улавливал на большом расстоянии.

Так они и жили, пока кто то не пожаловался на них в сельсовет. Дескать, спасу от них нет, не пора ли приструнить лодырей? Верно, жалобщик был из тех, на чьи обеды они зачастили. Вызвал их обоих Липский (колхоза тогда еще не было, и он правил в сельсовете). Усадил рядком на лавке. У Тихона от страха руки свисали до полу, а Одарка свои молитвенно скрестила на груди. Их ведь еще никогда не звали в сельсовет, поскольку они не могли ничего задолжать ни Зеленым Млынам, ни государству. А тут Аристарх и давай:

— Вот, стало быть, вы какие? Гм…

— Какие же? — переспросил Тихон и подтянул руки на лавку, почувствовав, что именно они бросились в глаза председателю.

— Гордость наша — Тихон и Одарка… Дух наш…

— Это мы…

— Мы, — подтвердила Одарка.

— Что же вы позорите бедняцкую честь? Мозолите глаза врагам нашим. В глотку им заглядываете… Объедаете их…

— Мы? — ужаснулась Одарка. — Да мы же им отрабатываем, обдиралам. Я для них перо щиплю утиное и гусиное. Коноплю вымачиваю в прудах. Потом всю зиму пряду для них двенадцатку [], чтоб она им на саван! А Тихон…

Тонкая пряжа, двенадцать ниток в основе. (Прим. перев.)

— А я им копаю всю осень… То для ботвы, то для жома… погреба строю. И какой только нет работы..

— Вот видите. Об этом они забывают…. И давно вы так?

— С тех пор как поженились. Сколько это уже, Тиша?

— Да уж порядком… Мы поздно поженились.

— Это ты — поздно. А я то нет…

— Ну да, ну да… Я и говорю про себя, Одарка… Она была на годик помоложе.

— И не ходите. Не позорьте наш класс. Он у нас хоть и бедный, но гордый. Вступайте лучше в тсоз, будем как-нибудь подсоблять…

— Им уже не отвыкнуть… — сказал Сильвестр Ма кивка, секретарь, и посоветовал Липскому взять с них расписку.

— Никаких расписок, — возмутился Липский. — Должна быть сознательность. Высокая классовая сознательность. Гордость и достоинство…

— Так, — сказал Тихон. — Ты слышишь, Одарка?

— Слышу… Как же не слышать… Ноги моей больше там не будет…

А вскоре Одарка все-таки попала под одесский почтовый. Тихон как раз был в поле, сеял рожь с другими тсозовцами. Когда поезд остановился возле будки Рака, Тихон сразу понял, что случилось. Весною помер и он. С тоски. Тсозовцы похоронили его с почетом, Макивка играл на скрипке песню Тихона и Одарки, играл один, другие музыканты не успели разучить ее.

Но впечатление такое, что они и до сих пор ходят по Зеленым Млынам гостевать, ходят ночами, впереди шагает высокий, как жердь, Тихон, а за ним семенит Одарка. И уже не кому то одному, а многим доводилось их видеть, а чаще всего самому Липскому, который частенько заседает допоздна.

Один раз он даже окликнул, увидав их на дороге

«Это вы, Тихон?» Ответа он не получил, да и их не стало. Привиделось, должно быть… Но когда я поздно возвращаюсь домой, бабка Павлина взяла себе моду стращать меня Тихоном и Одаркой. «Все может быть. Вон мельник… до сей поры на ветряк приходит, а его когда еще убило маховиком…»

Чудные эти старые лемки, во все верят, как дети. Но с некоторых пор я и сам зорче вглядываюсь в ночь, когда поздно возвращаюсь от Липских. Хоть бы раз увидеть Тихона и Одарку! О чем они толкуют, идя по ночному селу? И догадываются ли, кто живет нынче у них в хате?..

Недалеко от их бывшего жилья, на крутом бугре, поросшем диким боярышником, две могилки: ее и рядом— его. Это место они будто нарочно облюбовали себе загодя, может, чтобы Зеленым Млынам не было с ними потом лишней мороки, а может, эти бедняги просто боялись затеряться на тесном и пышном кладбище в центре села. А тут хоть и нет креста с вышитым полотенцем рушником, да и никакой пометки, зато душа возле родного дома, а ранней весной расстилается над ними барвинок и стекает двумя ручейками, как вода, — один от Тихона, другой — от Одарки.

По воскресеньям Мальва выходила к ним на бугор, садилась на лавочку, которую смастерил для нее Федор, и с изумлением оглядывала этот уголок мира, куда забросила ее судьба. Внизу пробивалась куда то речушка без названия — прокрадывалась в топь, где каждое лето гибли коровы, а каждую зиму — люди. Невысокая запруда перехватывала ручеек, который к середине лета напрочь высыхал, а с началом дождей вновь наполнялся. Хата стояла под горой, вокруг ни единого плодового деревца, кроме разве вишенника самосея. Повсюду лишь островки терновника да боярышника — по всему видать, Тихон и Одарка о дворе не радели, не было у них и колодца, каждое лето откапывали луговой родничок, из него и пили, пока илом не затянет. Как только он затихал, Тихон откапывал поблизости новый, и теперь этих вымерших ключиков было без числа, а один еще журчал все же. Журба, поселясь здесь, выкопал колодец во дворе — там вода вкуснее. Правда, колодец без сруба, так что приходилось прикрывать его на ночь досками, чтоб не упасть человеку или скотине. Хата была на лемковский лад, но не без западного влияния, австрийского или немецкого. Зеленые Млыны основаны полтораста лет назад. Постройки тут сооружали длинные, со всеми службами — хатой, хлевом и овином — под одной кровлей, высокой, чтоб поместился и сеновал. В овин вели деревянные ворота и еще узенькая дверь в боковой стене, здесь эту дверь называли воровской. Журба не прикасался ни к хлеву, ни к овину, считая, что они принадлежат неким ночным пришельцам, на след которых они с Мальвой нападали все чаще. Когда эти неизвестные приходили и обнаруживали себя топотом, кашлем, а то, случалось, и разговором, Мальва, как правило, спала, а Журба не будил ее, но сам был начеку и всегда держал под лавкой топор, которым рубил боярышник на топливо. Правда, Липский предлагал ему берданку, одну из тех, какими он вооружал сторожей. Другой на месте Федора воспользовался бы, громыхнул если уж не по ворам, то хоть из окна для острастки, в Зеленых Млынах услыхали бы, сбежались бы сюда с дробовиками, но Журба отказался, он все как то не решался браться за оружие без крайней необходимости. Во первых, ему жаль было Мальву, оружие сразу насторожило бы ее, а во вторых, если там настоящие воры, так они, верно, знают, что в этой хате брать нечего. И все же он аккуратно клал под лавку топор — на крайний случай, вдруг тем, кто занял овин, пришло бы в голову ломиться в хату. Когда же утром, ничего не говоря Мальве о ночных посетителях, он тихонько заглядывал в овин, то находил на балке шкуру если не бычью, то коровью, а случалось, что и воловью, а в бурьяне потроха. Шкур Журба не трогал, они высыхали и однажды ночью исчезали сами. Журба не заявлял об этом Липскому, тем паче, что в Зеленых Млынах ни о каких таких кражах не было и слуху, воры, верно, были из соседнего села и знали этот овин задолго до того, как в хате поселился Федор. Когда же Мальва сама наткнулась на следы этих ночных гостей (забытый чугунок возле колодца, потроха в бурьяне), Журба успокаивал ее, говоря: «Не обращай внимания. С ними лучше не связываться. Может, это голодающие». Овин стоял на дороге между двумя соседними селами — Фурмановкой и Михайловкой, в Фурмановке украли — несут в Михайловку, или наоборот, вот его и превратили в маленькую бойню, где можно было и добычу поделить, и передохнуть, а Зеленым Млынам за это шла плата — шкура, только Журбе все никак не удавалось подстеречь, кто и когда эту шкуру забирал. Были бы живы Парнасенки — добро, верно, перепадало бы им, а это тоже, по тем временам, немало. За хорошую, непопорченную шкуру в кооперации можно было кое-что приобрести, тем более за воловью. Когда потом, через много лет, Мальва рассказывала об овине Парнасенок, я невольно вспомнил о вавилонской корове. История эта — смешная и трагическая — несомненно останется в истории Вавилона как памятник находчивости и солидарности людей перед лицом трудностей.

…Она вспоила своим молоком целые народы. Всю жизнь будут сниться нам утренние и вечерние запахи молока, которое было то сладким, почти медовым, собранным для нас с цветов, то чуть горьковатым, словно настоянным на полыни, то внезапно ударяло в ноздри степным донником и напоминало нам про запорожских казаков. А то, бывало, пахло ржаным полем и пьянящим настоем чебреца и повилики… Каждый день оно другое, и эта его неодинаковость была таким же чудом, как и сама корова. А корову только в одном можно упрекнуть — в том, что ей все равно кого поить, гения или тирана — на ее молоке равно может взрасти как тот, так и другой.

Наша корова всегда доилась никудышно, хотя у нее было гигантское вымя, четыре соска (в этом иногда наблюдаются удивительные отклонения). Масти она была теплой, серебристой, кончики огромных рогов сходились высоко над головой, глаза — палево серые, в движениях медлительна; когда была сыта, мычала лениво, трубным голосом и только среди ночи иногда срывалась на тревожную флейту, давая знать хозяевам, что ее беспокоит что то. В стаде к ней относились с почтением самые большие озорницы (кому не дано характера, у того красноречивая внешность). Одним словом, это было палеозойское существо, которое годы делали все более фантастичным и колоритным, не похожим на всех других вавилонских коров, из которых добрая дюжина была ее же потомством. Продавать ее водили не раз. Скомпрометированная и заметно обиженная на хозяев, Зозуля после каждой ярмарки победоносно возвращалась в свой двор и на тех же самых кормах, в тех же яслях неделю другую творила поистине чудеса.

В ту весну она родила едва ли не последнего теленка. Можете себе представить, что творилось у пас в хате и как прекрасно нам после этого жилось. Неделю мы топили молозиво, потом зарезали теленка, мясо его было вкусное, сладкое. Коровка погоревала, но постепенно стала отдавать все молоко, и мы уже вдосталь пили его да еще выделяли крыночку для детишек Явтуха. Рано утром он сам забирал ее, но прежде чем нести домой, отпивал чуточку, чтоб не расплескать по дороге, делал несколько затяжных глотков и только потом благоговейно нес, как величайшее сокровище. Однажды Явтушок споткнулся и разбил крынку с молоком. После этого за молоком приходила Прися. Она не позволяла себе ни одного глотка, все относила детям, хотя мать наливала дополна. Явтушок без тех нескольких глотков заметно осунулся, стал неразговорчив, помрачнел. Отец велел матери посылать еще кружку молока помимо крынки — для Явтушка. Сосед повеселел, ожил. Между тем корова старалась изо всех сил, теперь на нее молились две многодетные семьи, она стала для нас величайшей святыней. Явтушок прибегал каждое утро и, убедившись, что Зозуля жива и здорова, с облегчением и надеждой возвращался домой. Раз в неделю мать ухитрялась выжимать в мешочке творог, томила его в печи, и он радовал обе семьи пасхальным своим ароматом. Но вот по селам внезапно прокатилась эпидемия краж скота, да такая, какой не припомнят и старожилы. Коров красть трудно, с ними далеко не убежишь, на них зарятся только местные воры. Началось все еще зимой. В первых двух трех случаях вызывали из Глин ска собаку ищейку, но поскольку она ни разу не напала на след, ее перестали привозить, а коровок уводили все чаще, вот вот могли добраться и до нашей. Однажды ночью воры и в самом деле побывали в хлеву, выломали кусок стены, хотя глина была замешана густо, но коровушку не вывели — не смогли снять конские путы, которыми ее обматывали на ночь. Напуганная Зозуля стала давать меньше молока, не жевала жвачку, боялась даже своих. Явтушок с отцом кое-что придумали, Зтобы помешать злодеям, если они захотят еще раз попытать ночью счастья в нашем хлеву. Стены изнутри укрепили досками, а над дверью на специальном рычаге подвесили пудовую гирю, которая падала, как только переступишь порог. Кроме того, вход в хлев был укреплен треугольником из тяжелой цепи, так что, если бы ворам даже посчастливилось не угодить под гирю, которая должна была обрушиться, как гром с ясного неба, на голову первого же смельчака, — им ни за что не удалось бы вывести корову через этот железный треугольник. Наверное, еще ни одна корова на свете не жила в такой крепости. Теперь они, оба хозяина, могли спать спокойно, самые большие надежды возлагая все же на гирю, действие которой чуть было не испытал на себе Явтушок, когда однажды утром зашел поглядеть на корову, позабыв о своем дьявольском приспособлении. Гиря упала перед самым его носом и наполовину зарылась в земляной пол. Стало быть, сообразил Явтушок, гиря падает с опережением, на какую-то долю секунды раньше, чем надо, и этот недостаток был своевременно устранен.

После всех этих фортификаций нам, детям, запретили ходить в хлев, и мы теперь могли наблюдать свою Зозулю только издалека, через открытую дверь, с которой цепь не снималась даже днем, поскольку Явтушок побаивался, что корову могут увести и среди бела дня, так и не испытав действия всех приспособлений, на которые он потратил столько ума и сил. Теперь мои отец с матерью, убедившись, что Явтушок был чуть ли не главным спасителем коровы, в благодарность за эту преданность и изобретательность все молоко делили поровну, хотя корова, как и прежде, принадлежала нам. Фортификационные меры были приняты и на подступах к хлеву: вокруг выкопали и замаскировали несколько ям ловушек — воры, оставившие без молока столько вавилонских детей, заслуживали этого.

Тем временем творческая мысль не дремала и во вражеском лагере. Хитрости Явтушка надлежащим образом регистрировались. Ловушки были, несомненно, важнейшим моментом во всей системе укреплений, но и они не могли остановить разбойников. Однажды ночью те напомнили о себе со всем коварством профес сионалов. Обойдя ловушки (рассчитанные, ясное дело, скорее на корову, чем на воров), они благополучно добрались до хлева, отперли дверь и уже, верно, увидели свою жертву, но тут то и сработала гиря. Как потом оказалось, ни у нас в хате, ни у Явтушка не слышали, как она шмякнулась, зато отчаянный вопль потерпевшего поднял на ноги обе семьи, потому что затих не скоро, у самого пруда, в лозняке, куда воры отступили, спасая потерпевшего. До утра ни у нас, ни у Голых не спали (какой уж там сон!), а утром оба фортификатора обменялись такими репликами: «Гиря?..» — «Гиря, бес им в печенку!» И подвесили ее на исходный рубеж, снова и снова выверив точность падения.

После той ночи один из вавилонян долгонько не выходил на люди (это был Назар — Назарко, как его тут звали, примак из прицковчан, на этого паршивца давно уже падало подозрение, а теперь — в чем не могло быть ни малейшего сомнения — упала гиря Явтушка). Назарко и поныне ходит горбатый, зато каким гоголем почувствовал себя после той ночи Явтушок (нет, это надо было видеть!). Он, должно быть, полагал, что корова к нам (то есть к Валахам) вообще уже не имеет больше никакого отношения и принадлежит ему вся, чуть ли не вместе с хлевом и всеми фортификационными приспособлениями (пудовая гиря и в самом деле принадлежала Явтушку, он приобрел ее, когда еще был бедняком, но уже метил в зажиточные). Теперь он приходил на каждую дойку совсем уж бесцеремонно и сам следил за дележом молока. Когда же мать раз намекнула ему, чья корова, Явтушок сказал: «Корова коровой, а только ведь и Валахи — известно каковы. Какой же Валах себя обидит?» Мать поклялась больше не заходить в хлев, корову теперь доила Прися (молока при этом стало больше), Явтушок делил удои с величайшей точностью, и все же между Голыми и Валахами назревал большой конфликт. Валахи все больше склонялись к тому, что корову надо прирезать, пока она окончательно не стала собственностью Явтушка.

Но однажды на ранней ранней зорьке отец выскочил удостовериться, что Зозуля на месте, разбудил Явтушка, они вместе принялись отпирать дверь и, обезопасив себя от гири, увидали, что в хлеву пусто, даже и не пахнет молоком. Зато в крыше зияла дыра и сквозь нее виднелся клочок неба, на которое вела лестница. Только глаза коровьи глядели из под яслей: голову воры оставили, а туловище в мешках вынесли через крышу — тот участок крепости, которому Явтушок не уделил внимания. Лесенку препроводили в сельсовет как вещественное доказательство, — а ну как кто признает ее. Она долго стояла там, пока Савка Чибис не вытопил ею сельсоветскую печку, на которой спал. Между тем судьба обеих семей висела на волоске, отец засыпал ловушки, чтобы туда не попадали дети, вынес из хаты все холодное оружие, а Явтушок помрачнел и стал неразговорчив. Иногда он надолго заходил в наш хлев — безусловно, ему снова пришло в голову нечто гениальное, но теперь это уже не имело ни малейшего смысла — коровы то не было…

Глава ТРЕТЬЯ

Когда Синица ночует в райкоме, он видит Варю — та ходит мимо райкома на работу. Идет она раным-рано. Глинск только просыпается. Варя в белых туфельках и белом костюме из тончайшего домотканого полотна (тринадцатки). В Глинске, верно, есть отличные портнихи, костюм сшит со вкусом, в талию, и придает фигуре сдержанную грациозность в сочетании со скромностью и простотой. С некоторых пор Глинск не терпит нэпманского франтовства, даже в женских нарядах. Наблюдая за Варей, Клим Иванович держится поодаль от окна (оно ведь открыто), но Варя и так как будто чувствует на себе его взгляд, и ни разу еще не прошла, не оглянувшись. И при этом улыбается про себя: когда то у нее была привычка посылать в это окно едва заметное приветствие. Клим Иванович об этом не знает, только догадывается, что так могло быть, и всякий раз ловит себя на том, что ему недостает хотя бы такого вот, чуть заметного привета от этой женщины. Кто выдумал, что ему нельзя влюбиться в Варю Шатрову из за всяких там предосторожностей? Он же сам и выдумал… Никто ведь его не предостерегал…

И вот однажды утром, вопреки всем своим убеждениям, он позволил себе вопиющую, как он полагал, непристойность— высунулся в окно, полторарукий, обветренный, печальный и наверняка неравнодушный к этой женщине. И ни малейшего внимания с ее стороны. Варя прошла так, будто в окне никого не было, а белые сполохи райкомовской сирени вспыхнули в ту ночь вовсе не для нее! Он едва сдержался, чтоб не крикнуть — здравствуйте! — когда она уже прошла, вдогонку.

А на следующее утро он просто вышел из калитки навстречу Варе, поздоровался и проводил се до самой больницы, чуть ли не через весь Глинск.

— В райкоме расцвела белая сирень…

— Я заметила… Вчера. В этом году на педелю раньше.

— Я уже которое утро вас вижу…

— И что? Разве это для вас так важно?

— Как вам сказать?.. Сперва я не придавал этому значения. Мало ли что может родиться в душе, когда окно открыто, а над Глинском всю ночь кричат журавли. Но потом мне стало необходимо вас видеть. Нет. Я что-то не то говорю, совсем не то. Те минуты, когда вы проходите, остаются со мной на весь день. Вы только не сердитесь…

— И вам не страшно говорить такое Варе Шатровой? В Глинске?..

— Варя, не надо об этом, я все знаю. От этого, в самом деле, можно освободиться…

— Уже двенадцать лет… — Варя остановилась. Шея открыта, большой вырез на груди, золотой медальон, а под ним камень, тяжесть, боль…

— Я не знаю, как это случилось… с Климом Синицей… Но, поверьте, он любит… Вот так просто — любит, и все…

Варя засмеялась.

— Кто кого любит?

— Клим Синица… Тот, кто раньше не умел любить. Никого… Вот как, Варя, бывает с людьми. С человеком… С Климом Синицей…

Так и шли. Варя не знала, что и сказать ему. На рассвете… На улице… Мимо гнали стадо, мычали коровы, блеяли овцы. Шварц подметал кирпичные дорожки березовой метлой, широко шагая на деревяшке. Марсианин, наверное, еще спал. Варя улыбнулась, вспомнив, что ей придется сейчас будить его. И невольно вспоминала Теслю. У нее чуть было не сорвалось: «А как там Белый Лебедин?» Но она сдержалась, громко, даже, пожалуй, слишком громко поздоровалась с австрийцем:

— Здравствуйте, Шварц!

— Доброе утро… Да, да! Чистота! — он показал на небо без единого облачка.

— Завтра я еду в Великий Устюг. Повезу сына на каникулы. Там у него бабушка. Та самая Шатрова. Уже старенькая…

— Великий Устюг… Великий Устюг… Это где то на севере?..

— Да, это севернее нас. Но лето там прекрасное. Тогда было…

— Хорошо, я буду ждать, — и Синица пожал ей руку.

Сирень в райкомовском палисаднике отполыхала, а ее все нет и нет из Великого Устюга… На свеклу напал долгоносик, уничтожены целые плантации и пересевать нечем — нет семян…

А из Белого Лебедина пишут:

«Наконец отсеялся. Какая это была трудная и вместе прекрасная пора. Я сам ходил в сеятелях. Свекольные сажалки у нас есть. Их раздобыл еще Харитоненко, а я берегу их пуще всего, ведь ты только представь себе, что их бы не стало, побили бы или еще как, — и мы же сразу остаемся без свеклы, сахара, без конфетки для детей. Это была бы. самая страшная диверсия против нас. Так что вели всем председателям после сева вычистить сажалки, смазать и поставить в такое место, чтобы их нельзя было ни переломать, ни сжечь. У меня их три, и я храню их как величайшее сокровище. А вот зерновых сеялок вообще нету. Обещал, правда, товарищ Косиор, но пока сеяли из колобца. Колобец — это такая мерка из легкой древесины, а то и просто из коры, что-то вроде ведерка, — насыпаешь туда семян, вешаешь на бок, под правую руку, и пошел. Так, верно, сеяли еще древляне и северцы — это ведь от них в Лебедине колобец. У вас там сеют из мешочка, это совсем не то: когда мешочек пустеет, доставать из него семена неловко, приходится замедлять шаг, нарушается весь ритм, а потом среди всходов лысины. Неровно получается, а еще ежели и сеятель не из лучших, так совсем беда.

А Колобец — вещь просто грандиозная, отшлифованная многими поколениями сеятелей, легкая, удобная, на случай дождя — накрыл шапкой, и зерно сухое. А нет шапки, сел на него, посидел, потом встал и айда. Идет двадцать, тридцать человек, один за другим, один за другим, и у всех — один взмах руки, один шаг, одно дыхание, и ты среди них в этой стае сеятелей, а впереди сам капельмейстер, дед Хозар — он и делает эти ко лобцы и сеет из них. Что ни взмах — то сноп, а сыпать надо свободно, размашисто, в такт, словно бы под музыку. И хоть музыки нет, а ты вроде бы слышишь ее, дед Хозар говорит, что слышит музыку, потому что глухой не засеет поля. Вот с чего начинаем, брат, — со времен Геродота.

Потом я бегаю смотреть на всходы, вижу мой клин, колобец у меня был великоват — принадлежал одному верзиле, который засевал из него сам все десять десятин, — плечо и до сей поры горит, а зато какие всходы! Чудо! Уже начинаю пахать под пар, заложил в плуги семьдесят волов, тоже красивое зрелище. А приходилось тебе шагать по борозде босиком? Я вот несколько дней провел с пахарями, ходил за плугом босой, ожил, поздоровел, помолодел. Советую тебе съездить в Вавилон или еще куда нибудь, разуться и день другой походить за плугом — так обновляет душу, как нигде. На другой день просто летать хочется…

А несколько дней назад прибыли два трактора и к ним плуг. Я пустил их на пар, один работает днем, другой — ночью, на ночном тружусь сам, катаю мальчишек — это всё мои будущие трактористы. На втором работает Харитя, муж у ней из соседнего села, ревнивый, сторожит ее от наших парней. Харитя бездомная, ну я и отдал ей половину отцовской хаты, а на другой половине живу сам — получилось нечто вроде тракторной бригады. Муж работает прицепщиком, скоро сядет на мой трактор. Иванна поставила условие: бросить все и — в Краматорск. Чудачка! Глинск я еще мог бы оставить. Но Белый Лебедин, как вы его там называете… Ни за что! Я бываю упрям, как мой отец. Иванна все еще смотрит на меня, как на маленького Теслю. А я за эту весну вырос как никогда… Привет Харитону Гапочке, если он прочитает это письмо…»

«Плакаты нашлись. Представляешь себе, разыскали в Шаргороде полный комплект, и Харитон Гапочка попрежнему орудует на почте «тихой сапой». Да ведь, как подумаешь, — какая в Глинске почта без пего? Поразмыслили и оставили Гапочку на месте… Имей это в виду.

Как там у тебя в Белом Лебеднне?.. А тут появился Соснин. Тот самый, Викентий Мстиславович. Основатель коммуны. Организует теперь в наших Семиводах первую на Побужье МТС. А по соседству, в моем Козове, открываем техникум земледелия. Место отличное, под лесом, в бывшем имении Браницких. Соснин устроил там агрономические курсы, которым и предстоит перерасти в техникум. Читает на них политграмоту, агрономию и еще что то. Соснин когда то учился в Сорбонне вместе с Дмитрием Захаровичем Мапуильским. Здоровье у него никудышное, его ранили кулаки (там, на Оке), но брюки наглаживает каждый день, как в свое время в коммуне, и духом не падает…

Революция может победить в один день, в одну ночь, если она подготовлена всем ходом истории, — это вспышка, взрыв. А вот мелкособственнические идеалы крестьян удастся сломить не сразу. Последний оплот этих идеалов падет, когда крестьянин перестанет ощущать себя рабом земли, когда он станет индустриальным рабочим. Этот класс будет уменьшаться количественно, зато ему суждено становиться все более передовым отрядом общества. Исчезнет Вавилон, Глинск, а на их месте возникнет полуфантастический агроград… Я и спрашиваю у Соснина: а куда же мы денем миллионы крестьян, которых высвободит машина? Их поглотят промышленные центры больших городов. Вот какие дела ждут нас в будущем. А пока жизнь трудная. Много земель не засеяно, свеклу уничтожает долгоносик, на бывших межах поднялся чертополох, озимые сплошь в сурепке — прямо голова болит от желтого цвета, а маловеры ждут, что вот вот все рухнет и они снова разберут свои нивки, а хлеб свезут на свои тока. Я вижу, как они потихоньку ладят цепы, решета, латают мешки под зерно. Крестьянин! Есть ли что-нибудь более загадочное? Но уже идут к нам молотилки, Соснин срочно готовит для них на курсах машинистов и барабанщиков.

Сажалки для свеклы я велел как следует вычистить, смазать и поставить на видном месте рядком. А то, ежели начать их запирать да прятать, то как бы не привлечь к ним внимание врага, не навести его «на цель».

Варя все еще не вернулась, но всякий раз, когда я на рассвете выхожу умываться на райкомовские мостки, то вижу, как в ее заводи купается какая то белая богиня. Однако это не она. Может быть, какая нибудь родственница Снигуров приехала на каникулы».

«Ты все так описал, что я словно побывал на этой заводи… в теле. Это наша фантазия, Клим. Мечты. А в жизни есть просто Варя Шатрова — веснушчатая, с большими синими глазами цвета Гипанида — так, кажется, называл наш Буг Геродот. В каждой женщине нас либо привлекает, либо отталкивает ее прошлое, но это лучше, чем женщина вообще без прошлого. У женщины без прошлого, кажется, и будущего не может быть. Да и откуда ему взяться, из чего развиться, если не было драмы, трагедии, горя, сомнений?.. Бесцветность и будничность женщины ощущается на расстоянии. Варю не причислишь к красавицам, но есть в ней что-то такое, чего нет у моей Иванны, эдакая непосредственность, необусловленность поступков, что ли, не знаю, как это выразить. Вероятно, женщине труднее всего остаться просто женщиной. Но если это ей удается, она уже на грани той белой богини, которая мерещится моему другу с райкомовских мостков…

А я тут днем председательствую, а ночью подымаю на «катерпиллере» целину. У меня двести гектаров сорняков, в которые не сунешься ни на волах, ни на лошадях. Джунгли из чертополоха и ежевики, прямо вода закипает в «катерпиллере». Вот что взрастил мой папаша, выкармливая волов и читая журнал «Сам себе агроном», где, между прочим, есть и писания нашего Соснина. Я случайно наткнулся на них, раньше я и не знал, что такой журнал издавался и учил моего папашу всему тому, с чем мы потом встретились в Вавилоне и здесь, в моем Лебедине. Скажи Соснину, что теперь я тоже кое-что почерпнул из этого журнала, разумеется, для колхоза, не для себя. Между прочим, там есть и о вредителях: свекловичных, картофельных, пшеничных и всяких прочих, даже на розы.

Мысленно (лат.).

Не верь, Клим, что контра может наслать новых вредителей на наши поля. Вредители плодятся сами. Есть такие, чьи личинки могут спать в земле десятками лет, а потом просыпаются. Передай поклон Варе, не будь товарищ Гапочка таким бдительным, я непременно бы ей написал. Но я не хочу, чтобы мои письма очутились в Краматорске, тем паче, что Иванна прислала ко мне в знак примирения нашу старшую дочку. Галька шутит, что теперь наши с мамой силы равны… Двое на двое…»

Дети спали, по Аристарху не спалось. Уже которую ночь напоминало о себе Жабье озеро — в низинке за садом. Там зарождались первые весенние оркестры. Лягушачьи.

Вот как бывает в жизни. Человек создает для себя нечто, на первый взгляд вроде бы великое, вечное, надеясь и мир поразить и самому обрести радость хотя бы на исходе жизни. А жизнь мудрее человека. Ее недостает, она отсняла свой миг и угасла, сожгла себя на собственном костре, который каждый человек разводит в самом начале, чтобы потом сгореть на нем. И тепло костра доброго человека долго еще греет других, а быть может, и никогда не угасает, и им волен воспользоваться каждый, кто не отбрасывает прочь тепло жизней, горевших до него, не ставит свою жизнь в центре вселенной, посреди безграничной галактики жизней. Одни лишь гелиотираны могут питать надежду, что вселенная, вся, без границ, принадлежит им. Они даже могут просуществовать какое то время в этом иллюзорном надмирье, убежденные, что они вечны, тогда как на самом то деле они такие же мотыльки однодневки, как и все остальные, разве что с большим или меньшим вкраплением на крылышках минорных цветов.

Аристарх считал себя простым смертным и потому прислушивался ко всему, созданному другим человеком, жившим здесь до него, словно бы грелся у разведенного им костра. Отворял оконце, выходившее на озеро, и слушал клич обновления. Первым начинал заводила (а может, заводилиха), потом смельчака поддерживало еще несколько голосов, а дальше вступал уже и весь оркестр, поражая слушателя не столь своей сыгранностью, сколь умением прерывать мелодию внезапными паузами для передышки.

И вот однажды ночью послышалась ему в этом оркестре скрипка. Аристарх не поверил, вышел из хаты, тихонько прокрался на озеро, чтобы, часом, не спугнуть скрипку, если та и в самом деле там окажется, а не почудилась ему. Сомнений быть не могло, оркестр играл в сопровождении скрипки, играл вдохновенно, как никогда, и главное — без этих своих виртуозных пауз. Аристарх обмер от изумления: верь он в духов, мог бы предположить бог знает что, а тут, затаясь у седого осокоря, думал, это какое то наваждение. Но скрипка и в самом деле звучала над озером где то совсем рядом. Аристарх отошел от осокоря и по тропке, вытоптанной в крапиве скотом, пошел на гать.

Там стоял скрипач и едва касался смычком струн. «Смереченко», — подумал Аристарх без всякого намерения отвлекать музыканта. Но у того, верно, было несколько иное представление о духах, и он, заметив неподалеку недвижимую белую тень, внезапно замер и, бросив оркестр на сложнейшей ноте, развернулся и во весь дух рванул через гать на тот берег, полоща штанинами. Аристарх засмеялся, узнав в скрипаче своего бухгалтера, который изо всех сил карабкался на кручу, забыв со страху, что одна нога у него короче другой. Аристарх побежал за ним и догнал уже на гребне кручи. Сильвестр дрожал, лицо у него перекосилось. «Тьфу ты, вот напасть!» А когда вернулись на гать, он пожаловался председателю, показав смычком на приумолкшее озеро: «Есть там несколько глухих тетерь, на острове. Но с ними уж ничего не поделаешь, это вечная беда всех оркестров. В ораториях, когда к засухе поют, их еще можно терпеть. А это ведь было адажио, минорная пьеса перед дождем, с постепенным ускорением темпа. Вот ты сейчас услышишь…» И он приложил к уху деку, тихо повел смычком… Аристарх стоял, почти физически ощущая, как душа у него испаряется и летит, летит куда то… Заводила на озере сразу же подхватил ноту, и тысячи, если не миллионы музыкантов подняли озеро на мелодию, исполненную дивной тоски. Смычок меж тем заторопился, он уже приплясывал по струнам, увлекая за собой весь оркестр. Одни только тетери врывались диссонансом в этот и впрямь божественный мотив, в котором слились воедино человек и природа. Полил дождь — на сады, на овсы, на ячмень, на самих лемков, наиболее чуткие музыканты умолкали один за другим, умолк и скрипач, только тетери все не угомонялись, дребезжали, словно они ставили этот первый весенний дождь в заслугу себе, и так было до тех пор, пока не подал голос коростель и не заставил их замолчать, заявив свое извечное право предвещать дождь, даром что песенка его столь нехитра и монотонна.

Аристарх возвращался домой восхищенный и умиротворенный, но в то же время и встревоженный чем то, он был почти уверен, что Сильвестр Макивка дал в ту ночь этот концерт для скрипки с лягушачьим оркестром неспроста. Но утром в Зеленых Млынах не обнаружилось ничего такого, с чем можно было бы связать появление скрипача па озере. «Причуды гения — только и всего», — успокоенно подумал Аристарх, смазывая рессоры для поездки в райцентр.

Журба вставал рано, едва брезжила зорька, заглядывал в овин, не развешана ли там на балке новая шкура, и в зависимости от этого либо шел по дороге, примечая каждый свежий тележный след, либо, если воров в ту ночь не было, бежал по тропке, которую сам протоптал через свекловичную плантацию. Он спешил на колхозный двор, где уже метался и орал Аристарх Липский. Отправив всех, кого надлежало, на работу, Липский откашливался, хватался за грудь, жалуясь Журбе: «Смелют они меня, эти Зеленые Млыны, на смерть смелют! Эх, мне бы такой золотой характер, как у тебя!» Потом заходил на молочную ферму, выпивал кружку молока, распаренного там в котле для сепаратора, запрягал лошадь в рессорную бричку, на которой когда то ездил. Гордыня, и на весь день отправлялся в поле, к тем, кого с таким боем отрядил туда. Там он был к людям добр, даже ласков и до следующего утра оставался о них самого лучшего мнения. А Журба вел себя одинаково и утром, и в полдень, и после захода солнца, когда лемки возвращались с поля на подводах, распевая свои чудесные песни, занесенные сюда еще их прадедами с Карпат. На одной из подвод возвращался и Журба, вытягивая в этих хоралах верха — самые высокие ноты. Мальва любила слушать эти вечерние песни, готовя посреди двора на двух кирпичах в выжженном спорыше кулеш для Журбы. Дымок от костра каждый вечер вел себя по другому, то взвивался вверх — к сухой погоде, то стлался низенько над землей — к дождю или к ветру. Журба шел через свекольное поле, голодный, но счастливый. Сегодня Липский, видя, что он едва волочит ноги, выписал ему кило ячневой крупы, кило мяса зарезанного только что вола, который уже не мог ходить от старости, и бутылку подсолнечного масла — жарить вьюнов. На этом можно было еще с неделю продержаться, а там уже поспеют черешни, завяжется ранняя картошка, выгонит первые стручки горох, и никто не запретит агроному забрести на самую середину горохового поля и устроить там себе зеленую трапезу, что-нибудь вроде дипломатического а ля фуршет, только не в зале, а на поле. Ну, а главная надежда на вьюнов. Каждое воскресенье Журба и Мальва берут кошелку и отправляются на топь. Журба снимает брюки и остается в исподних — от пиявок (их почти нет, но человек, если хочет, всегда выдумает себе причину), Мальва пиявок не боится и высоко подтыкает юбку, так что Журбе видны все ее прелести, даже когда она стоит по пояс в воде (на торфяниках вода с утра прозрачная прозрачная). До обеда у них набирается ведерко вьюнов, из самых мелких варят уху (здесь говорят — юху), а тех, что покрупней, жарят, если есть масло (от Парнасенок осталась прекрасная чугунная сковородка), ну а остальные Журба нанизывает на бечевочку и вялит под стрехой, на боковой стене, где меньше солнца. Зимой с ними чудный борщ (постный, с вьюнами), но почему то связки вьюнов у них каждый раз исчезают из под стрехи. После такой рыбалки и обеда выносят из хаты самый большой тулуп, расстилают под кустом терновника мехом вверх (одна пола белая, другая черная, и уж как то так повелось, что Мальве достается белая половина) и спят, как после купанья. Вернее, спит Журба, а Мальве во дворе никак не спится — то бабочка пролетит над самым ухом, вся золотая, словно сорвалась прямо с Федоровой головы, то воробьи сцепятся в терновнике, хотя и драться им вроде не за что, тёрн совсем еще зеленый, цвета листвы, то, откуда ни возьмись, поезд — загремит и долго долго идет через Зеленые Млыны. Отсюда, от Париасенок, линии не видно, только слыхать, как поезда приходят в Лемковщину и уходят потом из нее. Мальва любит прислушиваться к поездам и думать в это время о своем, о своих дальних и ближних странствиях. А еще можно просто разглядывать спящего Журбу, когда на его курносом носу появляются капельки, считать золотистые волосинки ресниц — их там так мало, что они будто наклеенные и толще, чем у других людей. Брови у Журбы высокие, с изломом, на переносье растут густо — ну, ни дать ни взять, нетопырь в полете, даже цвета такого же. Волосы рыжие, золотистые, курчавятся, если долго не стричь, и мягкие мягкие, как шелк. Грудь широкая, тоже вся заросла, и эти заросли на груди куда жестче, может, потому, что не видят солнца. Когда Мальва впервые привела Журбу в хату и сказала: «Мама, благословите нас, это мой муж, Федя Журба», — старуха Зингерша расплакалась: «Ой, боже мой, такой рыжий? Ей богу, не стану благословлять». «Да, чем же он виноват, мама?» — Мальва рассмеялась, чтоб хоть немножко сгладить неловкость, и принялась расхваливать его душу.

Всю жизнь Мальва мечтала о брюнетах, но против судьбы не пойдешь; Мальве было с кем сравнивать его как мужчину, но души такой и в самом деле ни у кого не было. Она нашла в Журбе то умиротворение, то пристанище, которое согревает и тогда, когда нет ни любви, ни даже стремления пробудить ее в своей душе. Федор мог лишь догадываться об этом, но он никогда и не требовал любви.

Еще Фабиан говорил, что клятвоприношение ведет к клятвопреступлению. У Журбы о любви были свои понятия, он верил не в чью нибудь любовь к нему, а в свою. Когда он просыпался в терновнике и видел рядом Мальву, устремившую взор в небеса, загрустившую, а может, даже и опечаленную, он искренне радовался тому, что она здесь, возле него, а быть может, ради него. Разве это не больше, чем высокие слова о любви, которых он наслушался за свои сорок лет и которые всякий раз оборачивались только обманом? «Просыпаюсь и не верю, что ты есть». — «А я все смотрела на тебя и никак не разберусь, какой у меня муж — плохой или хороший?» — «Да уж какой есть». Он целовал ее, а там, за холмами, Зеленые Млыны уже собирались на вечернюю гулянку, л емки съезжались на велосипедах, выписанных еще при Гордыне из Австрии; скоро возле клуба оркестр заиграет зазывный и всегда неожиданный марш, а тут Мальва, и небо, и какая то птица, похоже, сорокопут, непременно напомнит о себе, а может, о его одиночестве. Потом Федор и Мальва одеваются, начищаются и идут в клуб, идут по той же тропке, по какой Журба ходит на работу, — через свекольное поле. Журба идет обутый, а Мальва несет свои лодочки в руке. Надевает она их во рву, помыв росою ноги.

У стены клуба уже стоят несколько велосипедов. Это лемки послали кого помладше в разведку: будет ли тывровское пиво и придут ли агроном с агрономшей. Потом стайками стягиваются к клубу. Сбор длится час, а то и два. Последним является директор школы, красавец и франт, гордость местных жителей. Он и впрямь красив как бог, во френче и галифе, в белой высокой кепке, сапоги скрипят с прононсом, и голос, словно сотканный из бархата, тоже с прононсом. Лель Лелькович, Лель Лелькович, Лель Лелькович! — точно ручеек пробегает по толпе.

Он прибыл сюда из Лемковщины семь или восемь лет назад, на сто пятьдесят. лет позднее остальных. Им кажется, что он вернул им то, что они уже понемногу теряли. Даже Кирило Лукич, учитель, через чью линейку прошло столько поколений, жил теперь в отблесках его славы. И при всем том Лель Лелькович позволял себе запросто приходить на пиво и чувствовать себя в клубе самым обыкновенным. «Ах, какой красавец!» — «А голос какой, кума!» — «А одет как!» — «Да уж, да уж!..» Когда Мальва впервые его увидела, ей показалось, что для мужчины он даже излишне красив. Войдя в зал через сени, где торговали пивом, он снял свою белую высокую кепку, отчего стал немного ниже, и расставил на столике шахматы. В ту же минуту какая то девочка из буфета принесла две кружки пива. «Вот, как они живут», — сказал Журба, когда оркестр заиграл по нотам вальс и в круг вступили первые пары уже немолодых лемков. Кирило Лукич степенно слушал, сидя в кресле рядом с оркестром, а дирижировал его ученик, колченогий скрипач Сильвестр Макивка, также и великий математик и бухгалтер колхоза. Это он вчера уговорил Липского выписать Журбе, кроме круп и мяса, еще и бутылку постного масла для вьюнов. Макивке за пятьдесят, он не женат, живет у старшей сестры, хата их на Малой стороне, за железной дорогой. Каждое воскресенье сестра бывает здесь — приходит послушать скрипку своего гениального брата. Когда то Макивка дружил с моим отцом, потому что никто, кроме отца, не мог сшить ему такие брюки, которые скрадывали бы его калечество. У брюк одна штанина всегда была на несколько дюймов короче и намного шире другой, но это обычно было незаметно и только сейчас бросалось в глаза и словно бы диссонировало с божественной гармонией звуков Штрауса, добываемых из скрипки смычком Сильвестра. Ростом Макивка был невысок, нос его напоминал хорошо вымытую картофелину в шелухе, рот словно играл на всех трубах сразу, и сам он был весь такой же подвижной, как и его пальцы — коротенькие закорючки, сотканные из нервов. Кирило Лукич сидел в кресле капельмейстера и гордился, что воспитал из Макивки такого великого музыканта. Сестра скрипача Георгина в это время тихо плакала среди женщин, занявших стулья у стен, чтобы освободить площадку для танцев. От их взоров ничто не могло укрыться. Лель Лелькович и Липский цедили, не торопясь, знаменитое тывровское пиво, смаковали, зная, что по второй кружке им уже не достанется — в пиве был хлеб, а хлеб здесь распределяли по принципу высшей справедливости.

Журба с Мальвой не знали, что будет пиво, не захватили денег, а просить в долг Федор не отважился. Но когда девушка пришла с пустыми кружками, Липский вспомнил о них, что-то шепнул ей, та поискала глазами агронома с агрономшей, и через минуту прошла к ним через весь зал с полными кружками.

— Лель Лелькович за вас платит.

— Это с какой же стати? — спросил Журба.

— Так велел Аристарх…

— Разве что после вьюнов… — сдался Журба. Они взяли по кружке, пиво пенилось, пахло перебродившим ячменем, солодом, Журба опорожнил свою кружку первый, а Мальва отхлебывала, легко пьянела с каждым глотком, не допила, хотела отдать Федору недопитое, но он, хоть и мог бы выпить еще несколько кружек, вежливо отказался. Шепнул: «Упаси боже, тут такие вещи не прощаются». Мальве пришлось допить самой, и она совсем опьянела. Лель Лелькович двоился у нее перед глазами, его белая кепка на подоконнике поплыла куда то вместе с окном, медные трубы почему то перебрались на потолок, кружка выпала из рук на пол, разбилась, и Журбе у всех на глазах пришлось подбирать осколки. Он вынес их, потом вернулся к Мальве и повел ее к выходу. Ему словно пощечину влепили: что теперь подумают про Вавилон?

Домой они возвращались мимо школы, которая стояла среди поля, в стороне. Стройные ели охраняли двор от дороги, обнимали школьный сад на холме. Журба повел Мальву по аллее вниз, на луг, там вилась маленькая речушка, которая и привела их к дому, туда, где запруда. На запруде Журба долго прислушивался к овину, нет ли там, часом, «гостей», вокруг стояла тишина, только перепел распевал в просе. Можно бы уже и в хату, но Мальва есть Мальва. «Хочу купаться,» — сказала она и стала раздеваться прямо на плотине. Журба не останавливал ее, над водой подымался сизый пар, и Мальва плюхнулась туда, как девочка, смеялась там, охала, ухала, звала к себе Журбу. А он сидел на запруде и все предостерегал ее: «Не плыви туда, не плыви, там яма. Там прошлым летом утонула девушка». Ответ был один: «Ха ха ха!» «А Лель Лелькович красив, как дьявол… — подумал Журба. — Мальва совсем еще слаба, коли опьянела от кружки пива». Да и сам Журба сегодня словно побывал в каком то другом мире. Когда он вывел Мальву на запруду, она только молвила: «Несите одежу», — да так и пошла впереди него домой. Он забыл ее лодочки, вернулся за ними к запруде, а она уже стояла у двери. «Где ж вы там?» — «Иду, будь оно неладно! Туфли забыл». Дверь была отперта, другой всполошился бы, а Журба сказал: «Возможно, я не запер!» В хате не тронуто ни лоскутка, даже масло стоит себе в шкафчике. «Это свои…» — усмехнулся Журба, зажигая свет.

А где то около полуночи скрипнула воровская дверь овина, туда через двор провели какое то четвероногое, оно шло медленно, цеплялось копытами за спорыш (он здесь густой И весь спутан, как шерсть на старой овце,), копыта потрескивали, верно, после дальней дороги, потом из овина долетел предсмертный крик жертвы (не рев, как в агонии, а именно крик в предчувствии смерти), затем что-то грузно хлопнулось, разбудило Мальву — это жертва сорвалась с балки, должно быть, то было что-то громоздкое, скорей всего вол, ну канат и не выдержал, — на столике задребезжала лампа, а в окнах зазвенели стекла. «Что это?» — спросила Мальва. «Должно быть, вол», — спокойно сказал Журба, прикинувшись, чтобы успокоить Мальву, будто его все это не тревожит. Примерно через час к глинищам подкатила телега, из овина вышли и тяжело затопали с ношей через двор, потом кто то подошел к двери хаты, постоял там, подергал дверь и ушел на запруду, к глинищам. Воз тяжело выбрался из глинищ и заскрипел по дороге на Михайловку. Журба встал, осторожно, чтобы не разбудить Мальву, подошел к окну. Над прудом стоял сизый туман, он тянулся до самых глинищ. Журба достал из брюк часы, шел третий час ночи, как раз то время, подумал он, когда мир еще пребывает под властью воров и астрономов. Почуяв поблизости свежую кровь, в глинищах встревожились летучие мыши и теперь сквозь туман пробирались сюда, во двор, и шарахались то ли от Журбы в белом, то ли от оконных стекол, об которые с лёта можно и разбиться.

На рассвете, выйдя из хаты, Журба увидел возле бревна под кровлей повешенный на гвоздик окровавленный мешок, осторожно снял его, заглянул внутрь — там был добрый кусок говядины, пахнущий салом. Всего через несколько минут двор мог бы наполниться густым ароматом тушеного мяса, Журба физически ощутил этот соблазнительный запах, но не стал звать Мальву, побаиваясь, что она не сможет побороть искушение, а решительно взял мешочек и понес к пруду, вынул мясо и швырнул на глубину, ракам. Мешочек он тоже бросил в воду, но тот, жирный от сала, не тонул. Пришлось забросать его комьями земли с запруды. Шкура была развешана на балке — огромная, она занимала почти всю балку и, серая, лоснилась, выставляя потертые бока. Вол. В Зеленых Млынах Журба не встречал такой масти, здесь больше любили красномастных «голендерок», завезенных бог знает когда из альпийской Европы, может быть, даже еще и не лемками, до них. Когда встала Мальва, кулеш уже томился па кирпичах. Журба помешивал его в горшочке грушевой ложкой, дал Мальве попробовать, довольно ли соли (он обычно недосаливал), потом нацедил из бутылки ложку масла и полил кулеш — двор вмиг наполнился чудесным запахом. Завтракали на траве, подстелив рядно, ели из одной миски. Журба собирал что пожиже, оставляя Мальве гущу, улыбался, мысленно сравнивая свой завтрак с завтраком раков, которые, верно, уже едят под водой.

Вышли из дому вместе, шли по стежке через свекольную плантацию, на колхозном дворе уже разорялся Липский. Мальва запрягла коня в водовозку, наполнила ее раствором патоки с мышьяком и другими ядами и поехала на свекловичную плантацию наполнять высохшие корытца, которые Журба там расставил для борьбы со свекольной совкой, житняком (ржаной жук) и с другими вредителями, угрожавшими в то лето Зеленым Млынам. Водовозку Мальва ставила на дороге, а раствор в корытца носила ведром, и так день за днем на протяжении всей весны. Теперь такие корытца не ставят а тогда их изготовляли зимой и после сева выставляли как можно больше. Пока Мальва делала круг, наполняя раствором одни, другие высыхали, протекали и трескались, а она должна была следить за каждым, потому что Журбе, бог знает уж как, но всегда было известно все о каждом корытце, и вечером он напоминал Мальве: «Ты одно корытце пропустила, там, на Марцушиной делянке, завтра не забудь наполнить его». Мальва находила это проклятое корытце, но за следующим ужином Федор напомнил ей уже о другом, где то на самом краю плантации, на пригорке, откуда, мол, и летит эта проклятая совка. Один раз Мальва не утерпела, рассмеялась, и Журба спросил: «Ну чего ты, чего, Мальва?» — «И когда вы успеваете обойти всю эту тысячу корытец?..» — «А я летаю над ними, как совка…» — и сам рассмеялся. Чудачка! Он приходит туда в полдень, когда на плантации никого нет, все полдничают где нибудь в тени, бродит там час, другой и видит, как ведет себя каждое корытце, то есть вредители над. каждым из них. Вот и все. Ему и не надо в каждое заглядывать. Но пусть эта маленькая тайна останется с ним, пусть знают в Зеленых Млынах, что он, Федор Журба, коли уж на то пошло, может и летать над полями. Летать…

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

Привыкнув к горам и не найдя их здесь, лем ки селились на некоем подобии гор, то есть на здешних подольских буграх (здесь степь переходит в Подолье), занимая их южные склоны, спускавшиеся хоть к малой, да все же к воде. Ну, а уж кому не досталось бугра или кто не успел захватить для хаты и сада местечко на солнечной стороне, те селились прямо в поле, «на днище», и, хотя и не были от того в накладе, все же из рода в род завидовали «горцам», у которых и весны приходили раньше, и осени были суше, чем «на днище», и деревья дольше жили и гуще родили, уходя корнями в сырую глину, до которой «на днище» не добраться и дубам. Хаты на буграх были сухие, как стрекот кузнечика, а на равнине из сырых углов несло плесенью даже летом, особенно ежели хата утопала в кустах. И все же сметливые хозяева не боялись низины, из года в год богатели на свекле да пшенице, постепенно оттесняя бедняков с южных склонов на северные. Так образовалась в Зеленых Млынах кучка богачей, так называемых «отцов», ставших в этих краях опорой контрреволюции. Уже в двадцатые годы Советскую власть здесь приходилось устанавливать с помощью бронепоезда, несколько раз приходившего сюда по железной дороге и обстреливавшего Зеленые Млыны, которые, похоже, не желали покоряться новой власти (на самом деле покоряться не хотели «отцы», предчувствуя свой конец). Поединок с ними довершил Аристарх, это он в двадцатом обстреливал с бронепоезда их «каменные гнезда» в пшенице, которой «отцы» не желали делиться ни с голодающим Поволжьем, ни с красными центрами Украины. «За золото платите золотом», — требовали «отцы», не пуская голодных на уборку. Гнат Смереченко сжег свою ниву и сам сгорел в пшенице. Другим пришлось отступать, а хитрый Михей Гордыня отдал все за визу на выезд из страны. Паровая мельница, поставленная им посреди поля, чуть ли не единственная в этих местах, свободно конкурировала с ветряками соседних сел и намолола Гордыне порядочно золота, которое он переправлял «на черный день» в Вену. Говорят, он оставил Зеленые Млыны с чемоданом, в котором не было ничего, кроме сорочек, вышитых его последней служанкой, родившей от него дочь. Гордыня рано овдовел, детей у него не было, и он несколько лет жил с горничной, когда же у ней родилась дочка, то он и тут не растерялся: за полгода до этого маховиком на мельнице убило Властовенка, молодого мельника, вот богач и записал незаконную на него. С тех пор и живет в Зеленых Млынах Паня Властовенко, которую Михей не пожелал сделать наследницей своих богатств. Сейчас Пане за двадцать, живут они с матерью в первой хате Гордыни, довольно уже ветхой, и только огромный сад и до сей поры напоминает о делах старого хозяина. Вторую хату Гордыня выстроил на большом поле, где высилась его мельница, которую он каждую весну красил парижской зеленью. Теперь на этой второй усадьбе колхоз. Паня с матерью вступили в него в числе первых, обобществили сад, лошадь, плуг, все, что следовало обобществить. Вот в этом саду и поспела белая черешня.

Липскому пришло в голову не отрывать для сбора черешни взрослых, а обратиться к услугам «белок» — старшеклассников.

Речь шла, в сущности, о том, что эти маленькие верхолазы съедят меньше ягод, чем взрослые. Липский так им и сказал: «Черешни у нас много, ешьте сколько можете, но только — пока сидите на дереве. На земле есть нельзя, а домой — то, что получите на трудодни». И еще предупредил, что если объесться черешней на дереве, то от нее может стать дурно, и бывали случаи, что дети даже падали с деревьев неведомо отчего.

Так нам выпало собирать черешню в саду у Власто венок. Это был уже старый большой сад, занимавший громадный бугор; внизу на лугу рос орешник, а черешни были на горе, неподалеку от хаты, где жили хозяева: мать, которой мы так в тот день и не увидели, хотя нам всем хотелось повидать бывшую служанку Гордыни, Паня и муж ее, Микола Рак, который служил кочегаром на паровозе и все пропадал в рейсах, а сюда наведывался изредка. Говорят, он высок. и тощ, высох возле паровозных топок… Отец его, старый Рак, служит будочником на перегоне, но сам отсюда, из Зеленых нов, и вроде бы доводится Властовенкам дальним родственником. Одно известно точно: Раки издавна были безземельными, ходили в батраках, а потом, когда проложили чугунку, бросились туда искать счастья для своего рода, захватили немалый участок пути — от Пилипов до Мансур, — но выше будочника там не подымались. Зато на всех разъездах, во всех будках — одни Раки, и старые уже, усатые, сгорбленные от железных ломов и кайл, и помладше, те, что ходят каждую субботу за пять, а то и за двадцать километров к лемкам в клуб, потом на ходу вскакивают на подъеме в ранние поезда и едут из клуба к своим будкам, где растят детей видимо невидимо, и все для той же чугунки. Таким вот привычным способом и «выходил», точнее, «выездил» Микола Паню Властовенко, женитьбу иа которой Раки рассматривали вроде бы как месть Гордыне за презрение к их роду племени. Микола не просто полюбил Паню, или, как ее звали здесь, Паньку, — он любил возвращаться из поездок в ее огромный сад, который до созревания белой черешни оставался без сторожей и потому мог считаться владением Властовенок, что же до хаты, то ее молодой Рак не брался ни восстанавливать, ни ремонтировать, она вросла в землю по самые окна, только овин на фундаменте высился до небес, словно и вся хата на нем держалась. Микола увлекался радио, использовал высокую кровлю овина для антенн, поставил там несколько мачт и оплел всю дряхлую лачугу густой сетью проводов, на которые предстояло ловить для Пани таинственную музыку Вселенной. Сами по себе провода выглядели бы просто бессмысленным сплетением, не будь на мачтах белых фарфоровых изоляторов, от больших до самых маленьких, которые придавали им некую высшую гармонию и целеустремленность и на которых провода скрещивались и над овином, и на деревьях, и даже на тех черешнях, куда забрались мы с полотняными сумками на шеях.

Командовал нами Куприян, садовник и огородник, такой же скряга, как и Липский, старый холостяк и ворчун (он то и дело о чем то недовольно шептался сам с собою), новоиспеченный мичуринец, который в Зеленых Млынах ничего особенного не вывел, но гордился воей перепиской с Мичуриным; в собственном саду он выделывал с деревьями разные фокусы и в конце концов изувечил почти все деревья, заставляя груши становиться яблонями, а яблони — грушами. Лель Лелькович каждую весну приглашал его для очистки школьного сада, заодно он давал нам несколько уроков прививки растений и в это время тоже что-то недовольно бубнил, должно быть, жаловался на нашу невосприимчив вость и неспособность усвоить этот старый как мир процесс, известный еще со времен вавилонских садов Семирамиды. «Тьфу!» — приходил он в бешенство к концу каждого урока, складывал свой садовничий нож, который носил на цепочке у пояса, зачесывал белую кудель на голове, взмокшую под шапкой с пропотевшим днищем, крутил усы и говорил нам: «Темнота. Только и знаете, что собирать в чужих садах, а сами не сотворите на этой земле ничего великого, кроме себе подобных. Ступайте, слушайте своего Леля Лельковича, а меня уже ждет товарищ Липский». Ходил Куприян рысцой, семеня в такт своему бормотанью. Очевидно, бубнил он что-то несусветное и бессмысленное, просто ему нужен был аккомпанемент для такой беготни. Из за этой беготни он, естественно, не мог на протяжении всей жизни заметить ни одной женщины, хотя и говорят, что в свое время любил Панину мать, когда та еще служила у Гордыни. Если и любил, то, верно, без взаимности, а так, как любят деревья. Ты можешь смотреть на него, любоваться им, даже восторгаться, а оно любит соседнее дерево, либо дерево в другом саду, по ту сторону пруда, либо на том берегу реки, а то и на другом краю Зеленых Млынов. Эту любовь оплодотворяют пчелы, когда сады цветут, а пользуются плодами этой любви трутни… Сейчас Куприян как раз и бубнил скорей всего об этой любви деревьев, перебегая от черешни к черешне и понося нас за ненасытность. «Эй, когда же вы начнете наконец для колхоза собирать?» Косточки падают в траву, а то и ему на шапку, от этого он и вовсе приходит в ярость, грозит кулаками, кричит: «А, чтоб вам пусто было, только и знаете, что лопать!»

Черешни были крупные, как яйца удода, желтовато белые, прозрачные, душистые, еще прохладные с ночи, глотать такие легко, приятно; несколько дней шли сплошные дожди, обмыли их, наготовили для нас, и потому сумки на шеях наполнялись медленно и лишь тогда, когда тело стало уже не способно ни к движениям, ни к работе и тянуло только упасть па землю (как и предупреждал Липский) и полежать вверх пузом на прохладной садовой траве. На деревьях, в ветвях не слыхать уже было смеха, утихла веселая перекличка, умиротворенные наши души жаждали покоя и тишины, и теперь бормотанье Куприяна доносилось снизу, как жужжанье разозленных шмелей, наводя на нас сон, в то время как мы должны были отработать за нанесенный колхозу убыток. А тут еще как раз под мое дерево пришла Паня с миской и говорит Куприяиу:

— Дядя Куприян, мама больная лежит, хочется ей черешен, просит у вас…

— У ней есть трудодни?

— Какие же трудодни? Говорю вам, больная. Не встает с крещения.

— Я ие врач, а садовник. Оставь мисочку, потом принесу. Только чтоб Липский не знал. Тут каждая бу бочка на трудодни. Я еще и сам не попробовал, какие они есть, черешни эти. Но больной, ясное дело, не могу отказать. Оставь мисочку. Оставь. Вон там в бурьяне…

Паня поставила обливную мисочку на траву, постояла еще, подняла голову, и наши взгляды встретились. Глаза у нее были большие и печальные, похоже, карие, а может, и темно синие, излучали они тихое и даже холодное пламя, кажется, я уловил его на миг сквозь чащу ветвей. Все это длилось одно два мгновения, потом она опустила глаза и уже собралась идти, оставив миску в траве, но я — уж и сам не знаю, как это случилось, — остановил ее.

— Стойте! Не уходите!

— Это вы мне? — заколебалась она.

— Стойте. Я сейчас…

Пока слезал, я и сам испугался, а Куприян так и ел меня глазищами, не понимая, для чего я спускаюсь с черешни; ведь у каждой, сумки есть веревочка, на которой ничего. не стоит отправить вниз полную кошелку; и поднять обратно пустую, когда Куприян опорожнит ее, а на черешню взбираться не так то легко — ствол у нее высокий и кора скользкая, словно смазана салом. Но я слез, снял сумку с шеи, подошел к мисочке, высыпал туда черешни и подал Пане, как дар души, озаренной ее взглядом. Паня стояла, заметно смущенная и даже растерянная, глаза ее смотрели куда то поверх меня — да, они и в самом деле были темно синие, а шея высокая, белая, как лилии на пруду, под батистовой кофточкой тревожно дышала грудь, Паня плакала.

— Поставь, — сказала она. — Дядя Куприян потом принесет… — Повернулась и пошла прочь, высокая, прямая, с черной косой, достигавшей чуть ли не подола юбки. Я остался стоять с полной миской, черешни скатывались одна за другой в траву и становились там слезами, потому что, когда я снова надел сумку на шею и хотел их собрать, их там уже не было. Куприян сказал мне:

— Ты вавилонский, а ведешь себя так, будто сам их сажал. Ишь, благодетель! Сымай торбу и можешь идти.

— Почему, дяденька?

— А потому что обидел человека. Тычет ей мисочку ягод…

— Так ведь там же больная…

— Слепой, что ли? — продолжал, не слушая, Куприян. — Видишь же, что я одну черешню не обрываю. Вон ту, самую лучшую. Им оставляю, им. А он, чудак, сует ей мисочку. Тьфу! — Куприян сплюнул. — Не стану ж я при всех ей объяснять. Говорю — оставьте мисочку, я потом принесу. Научился там, в Вавилоне, выскакивать, где не просят. Уйди отсюда, пока я не остыну. Поди на пруд, посиди, дай отойду. Ва ви ло нянин!..

Я ушел. То тут, то там спускались на веревочках полные сумки. Куприян бегал, как чумовой, от одной к другой, отвязывал, высыпал черешни в ящики, на которых была печатная этикетка с кистью белой черешни. Я сидел на пруду и никак не мог сообразить, за что меня выпроводили из сада. Из воды мне словно бы сияли глаза Пани, и на душе не было никакой горечи, а, напротив, явилось там нечто высокое. Мысли все вертелись вокруг нее, и пришло в голову, что будь я таким красивым, как наш директор Лель Лелькович, я непре. менно влюбился бы в Паню. Тогда я еще не догадывался, что это и была моя первая любовь, которой долгие годы суждено было ждать взаимности.

Через несколько дней, как то под вечер, выкупавшись, я забежал в сад посмотреть, правду ли говорил Куприны. Кое где еще виднелись черешни на деревьях, с которых урожай уже собрали, а одно дерево было словно осыпано бриллиантами. У ствола стояла высокая лестница, а в ветвях кто то шелестел листвою. Я подошел ближе: это Паня обрывала черешни в белую наволочку, привязанную к поясу. На соседнем суку сидел Лель Лелькович в лакированных туфлях на босу ногу и курил. Мы, начинающие курильщики, знали, что он курит «Сальве», которое привозят на станцию Пилипы из Одессы и которое уже из станционного буфета попадает в Зеленые Млыны. Я чуть не вскрикнул и пустился по тропинке вниз, в орешник. Паня на дереве засмеялась, она догадалась, что так может убегать только ученик от своего директора.

Всю ночь через Зеленые Млыны шли и шли поезда, еще никогда, казалось, их не бывало так много. С каждого мог сойти Микола Рак с окованным чемоданом, как он это часто делает. Впрочем, иногда он только оставляет хлеб для Пани (свой кочегарский паек), оставляет его возле одной из будок Раков, а уж родичи, поделив его, приносят ей домой.

Не прошло и недели, как воловьей шкуры на балке не стало. Забрали ее, вероятно, ночью, потому что еще накануне Журба видел ее, ненароком заглянув в овин. За такой шкурой, к тому же еще и не совсем вывяленной, должно быть, приходят вдвоем, одному с ней не управиться. Журба был уверен, что забирает шкуры кто то из Зеленых Млынов, и притом кто то из недальних оседей, ведь маловероятно, чтобы за этим добром возвращались те, кто так аккуратно развешивает его на балке, полагая, что это достаточная плата хозяевам за овин Парнасенок и за умение хранить тайну. После исчезновения последней шкуры Журба наконец понял, что он стал жертвой ужасного парадокса: воры то полагают, что шкуры с балки берет не кто иной, как он, Журба! Теперь эти таинственные пришельцы имеют все основания считать его своим молчаливым сообщником, ведь они так или иначе платят ему, а попросту говоря, делятся с ним, как и наддежит истинным «рыцарям» воровского этикета. Дальнейшая эксплуатация овина не предвещала Журбе ничего хорошего, и он в коцце концов вынужден был обратиться за омощью к товарищу Македонскому. Однажды ночью кто то постучал в боковое оконце, выходившее на заросли терновника.

— Кто там? — спросил Журба, уверенный, что это те самые воры.

— Отоприте. Свои.

— Кто — свои? Я никого не жду. Оставьте меня в покое.

С кровати вскочила Мальва, отстранила Федора от окна.

— Ступайте отсюда! — сказала она. — Мы вас не трогаем. Чего вам от нас надо?

Те выбрались из чащи, перешли к другому окну, постучали настойчивее. Когда Журба снова подошел, к стеклу были прижаты пальцы, а над ними — расплющенный нос. Журба внимательно разглядывал лицо.

— Македонский?! — изумился он. Человек за окном приложил палец к губам. Журба отпер ему и впустил в сени.

— Что же вы сразу не сказали? Заходите, пожалуйста!

— Тише. Они могут сейчас прийти.

— Могут. Как раз их время.

Македонский показал на троих, сопровождавших его.

— Вынесите им воды и спите с богом…

— Сейчас. — Журба сбегал и вынес кружку.

— Ведерко бы, — попросил Македонский. — Поужинали селедочкой и теперь умираем от жажды.

Федор вынес ведерко.

— Между прочим, ведерко следовало бы оставлять на ночь у колодца. Для воров, — Македонский улыбнулся, беря ведерко с остатками теплой воды. Воду он выплеснул на траву, а ведерко подал милиционеру. — Принеси, Свитлишин, свеженькой.

— А где тут колодец? — спросил Свитлишин у Журбы.

— Вон там, на лугу, родничок маленький. Не очень взбаламучивайте. — И, обращаясь к Македонскому Подводу они оставляют в глинищах… Может, мне одеться?

— Нет, нет, зачем же? Идите, отдыхайте, извинитесь за нас перед супругой. Женщине тут страшновато.

Журба улыбнулся.

— Вы ее знаете.

— А кто такая?

— Мальва Кожушная из Вавилона…

— Вот как! Ты представляешь, Степа, какая женщина живет в этой хате?

— Самая обыкновенная, — сказал Журба.

— Вот, Степа, что делает с людьми любовь… А ты говорил, что любовь — выдумка поэтов.

— Разве я? Это Свитлишин говорит.

— Чтоб он там лягушат не набрал, — сказал Журба. До определенного момента он тоже был убежден, что любви нет.

— Свитлишин, осторожно, там лягушата…

— Ничего, они холодные, — проговорил Свитлишин уже возле родничка. Потом слышно было, как он лег на живот и зачерпнул воды.

— Идите. Дверь можете не запирать. Стража надежная. Да извинитесь перед Мальвой. Света не зажигайте. Спите. Ночь как ночь…

Журба потом слышал, как они по очереди пили воду, позвякивая кружкой в ведре. Кто то выплеснул лягушонка, может быть, Македонский, и сам пошел к роднику. Потом во дворе и в Зеленых Млынах все стихло — ни звука, одни лишь ночные поезда глубоко и устало распахивали ночную тишь то в один конец, то в другой и затихали где то на самом краю ночи. Ни Мальва, ни Журба до рассвета не спали, ждали, что вот вот те, кого ждет Македонский, проведут свою последнюю жертву по двору в овин.

— Он с маузером? — спросила Мальва. — С маузером.

— А сколько их?

— Четверо.

— А тех сколько бывает?

— Вроде столько же. Вола или корову лучше всего делить на четверых, пятый уже лишний. Хотели, аспиды, меня в сообщники взять. Представляешь?

Мальва улыбнулась.

— А может, они имели в виду меня?

— Ты что, Мальва?

— Я совершенно серьезно. Настоящим ворам необходимо иметь в сообщниках женщину. Тогда никакой Македонский их не поймает. Женщину они посылают на разведку днем, а сами выходят на дело ночью.

— Откуда ты это знаешь?

— Я когда то встречалась с крупным конокрадом.! Недолго, правда. Одно лето. Он мне и рассказывал об этих тонкостях.

— И ты ходила… на разведку?

— Нет. Я смеялась. Это было на Абиссинских буграх. В Вавилоне. Как раз умирал Андриан… Он гнал меня от себя, верно, не хотел заразить чахоткой, вот я и ходила на Абиссинские бугры…

— А что с конокрадом?

— В последний раз я видела его три года назад, весной, скрывался в коммуне от Македонского. Как раз в ту ночь приехал Соснин, и мы вместе прогнали того (с мансарды. Он залезал туда по веревке и спал там. А потом исчез. Нет его и по сей день. Как в воду канул. Брат у него в Вавилоне. Председателем сельсовета — Лукьян Соколюк.

— Так это ты про Данька?

— А вы что, знали его?

— В одной роте служили, у генерала Брусилова. Я первого призыва, а он, вроде, третьего. Да, третьего. Свежее пополнение, перед контрнаступлением. У меня

уже тогда был «георгин», за Бельцы. Убило офицера,

и я поднял роту.

— Вы?

— Мальва, я уже не молод.

— Где же ваш «Георгий»?

— В Конских Раздорах. Лежит у матери в сундуке.

Когда-нибудь покажу, как поедем. Между прочим, мать очень хочет тебя видеть. Старенькая уже…

— Вон вы какой, Журба…

— Обыкновенный… А Данько мне нравился. Настоящий был солдат. Мы прозвали его Цыганом. За то, что лошадей неистово крал в соседних полках.

— На фронте?!

— Ну, убьют коня или там искалечат. Жди, пока тебе из тыла пришлют. Вот Данько и выручал роту. Да каких жеребцов приводил! Хвост — чик, гриву — чик, и никакой хозяин не узнает. Вот с тех пор, верно, и пошло… А этих то не слыхать…

— Неужто они за несколько дней такого вола съели?

— А родичи, Мальва? У каждого же есть родичи. Куму кусочек, куме кусочек, свату — и весь вол. Да и нам оставили добрый кус…

— Когда?

— Да, я ведь так и не рассказал… Выхожу я тогда, глядь — висит под стрехой. На том гвозде, где ты ключ вешаешь. В мешочке. Кровь еще каплет. Ну что делать? Снял я, посмотрел — первый сорт. Вол то, верно, был с ленцой, не изнуренный, да это и по шкуре видать было — так и лоснилась. Хотел разбудить тебя, затеять царский завтрак… Да и не один. А потом подумал, подумал… И в пруд. Ракам…

— И молчали…

— А чего ж дразнить голодного…

— Странный вы, Федь, ох, какой же странный… Тем и дороги мне, — и Мальва поцеловала его в грудь горячо, горячо, а он смотрел в низкий потолок, пересеченный черной матицей, и не верил. Ну, просто не верил. Ведь разуверился уже было, что есть любовь, и вот теперь преодолевал в себе это неверие здесь, в этой хате на околице, где Парнасенки не познали счастья. Их нужда и невзгоды еще и доныне словно бы жили тут, где даже терн какой то гиблый, только кое где ягодка попадется, один бурьян растет здесь, как из воды. Правда, над родничками, которые Тихон и Одарка копали по очереди, они сажали калину, и кустов ее тут без числа, когда-нибудь они сомкнутся в калиновую рощу.

С рассветом Македонский на бричке, которую прятал в глинище, подался в Глинск, а двое его людей еще неделю сидели в овине. Зеленые Млыны не должны были знать об этой засаде, поскольку Македонский предполагал, что именно они, Зеленые Млыны, а не какие то там дальние или ближние соседи, пользовались овином Парнасенок. Свитлишин воображал себя великим конспиратором, давал строгие инструкции Журбе и Мальве, как им вести себя в тех или иных обстоятельствах, но сам не мог усидеть целый день в овине, выходил глянуть на свет божий, бегал к родничку за водой, и его, должно быть, заметили…

Мешочек, который вытащили из пруда, ничего не дал, на нем не обнаружилось ни инициалов, ни каких бы то ни было намеков на владельца.

Однажды на рассвете Липский прислал за дозорными подводу, и они выехали в Глинск. На прощание Свитлишин постучал в окошко и приложил к стеклу ладонь с растопыренными пальцами. Ои так надеялся схватить преступников, когда туша вола или коровы будет уже разделана, ведь и сам давно не пробовал настоящего мяса, да и хозяев хотелось как то отблагодарить за то, что делились с ним и его товарищем харчами. Завтраки и ужины Мальва все эти дни готовила на четверых. «Слава богу», — сказал Журба, обрадовавшись, что они уехали. Липский, конечно, мог бы им помочь в пропитании, но тут надо было как то обойти Сильвестра Макивку, который и так уже прослышал своим музыкальным слухом, что в Зеленых Млынах от него скрывается какая то посторонняя сила, и не знал только точно, сколько их там. Сильвестр был из тех лемков, которые превыше всего ставят честь своих единоплеменников и все их недостатки надеются исправить лишь с помощью божественной музыки. Еще Фабиан как то сказал по этому поводу, что все великие музыканты склонны идеализировать своих слушателей, и когда играют для них, то, верно, думают, что играют для самого бога. Но ведь и дьяволы любят слушать музыку, б особенности если они не голодны.

Каждый вечер мне приходилось забирать из стада корову, дедушкину Фасольку, собственно, уже и не корову, а лишь живое воспоминание о ней, мослы так торчали из шкуры, что хоть ведра вешай, как на коромысле, рога тоже совсем окаменели и смахивали на два омертвевших отростка, а вымя от многолетнего ношения молока опустилось так низко, что могло умываться в росах даже на малотравье. Обязанность сопровождать такое животное через все Зеленые Млыны была не из веселых, к тому же Фасолька то и дело останавливалась передохнуть, и тогда сдвинуть ее с места было дочти невозможно, а бить такую великомученицу почиталось за издевательство не только у индийцев, но и у лемков. Коровка была рябенькая, но не черно белая, как большинство рябых, а малиново белая, и притом одна масть не подавляла другую, и обе были так славно скомпонованы, что глаз просто отдыхал на них. Такой гармонии, конечно, могла достичь только природа, заранее позаботившаяся и о красках, и о рисунке. И вот как то раз Фасолька остановилась посреди дороги отдохнуть, а я стою себе сбоку и любуюсь ее расцветкой на фоне хлебов. Малиновая краска сливается с вечером, а белая — с нивой, так что очертаний коровы почти не видно, только одни краски, наложенные как бы нехотя, да еще крупными мазками. Ясное дело, издалека такая картина производит сильное впечатление.

Как вдруг прямо на нас летят двое на колах: Лель Лелькович в белом, а за ним Папя. Не па колах летят, а на крыльях, на одном вдохновении летят. Уже слышен скрежет спиц переднего велосипеда, а Фасоля стоит как вкопанная, и все мои попытки сдвинуть ее с места тщетны. Лель Лелькович в последнюю минуту сворачивает в горох и падает там, а Паня, смеясь, проскакивает с другой стороны, по самой меже, оставив на коровьем рогу серебряные ниточки своего смеха — я заметил их, они звенели, хотя это могли быть и просто степные паутинки, которые паук подпасок ткет вечером на рогах. Совершив диверсию против моего директора, корова сразу же двинулась дальше, и теперь за ее проступок должен был отвечать пастух. Я подумал: как мало коровы знают о своих пастухах и об их отношениях с человечеством! Лель Лелькович выбрался из гороха, его белая сорочка стала на локтях совершенно зеленой (к счастью, сам он этого видеть не мог), о корове он не проронил ни слова, а ко мне, отдавая мне должное, как представителю Вавилона, обратился со словами, дошедшими до нас с пира Валтасара, — суть их тогда еще оставалась для меня загадочной: «Мене, текел, фарес» и, засмеявшись, добавил: «Так то, парень…»

Местное название велосипеда.

«Сочтено, взвешено, разделено». По библейской легенде эти предостерегающие слова начертала невидимая рука на степе во время пира вавилонского царя Валтасара (V в. до н. э.). На другой день Вавилон был захвачен персами, а Валтасар погиб.

Потом он оттолкнулся одной ногой, держа другую на педали, разогнал велосипед, и тут я с ужасом увидел, что белые чесучовые брюки на самом деликатном месте того же цвета, что и локти. Лучше бы ему вернуться и переодеться в чистое, но оп помчался догонять Паню, а я побрел за коровой, раздумывая о том, что на экзаменах Лель Лелькович непременно завалит меня по истории Вавилона, иначе зачем бы ему произносить эти загадочные слова, возникшие две тысячи лет назад. А Паня, верно, меня не узнала, она вся была поглощена заботой о том, чтоб не налететь на корову. На ней была зеленая юбка, ноги в белых лодочках, загорелые, колени словно подернуты туманцем, черную косу она вынесла наперед и обернула вокруг шеи, как шаль, иначе коса могла попасть в спицы заднего колеса. Я бы сгорел со стыда, упади и Паня в горох из за моей коровы.

За гороховым полем они повернули на заводской тракт, который вел в Журбов, к сахарному заводу. Туда время от времени привозят кинофильмы, и Лель Лелькович не пропускает ни одного.

Доведя корову до яслей, я поинтересовался у бабки Павлины, почему дедушка не завел велосипеда.

— Было, — сказала Павлина, пряча улыбку в уголках губ. — Из за этого кола меня и выдали за него в Зеленые Млыны. В наших Паньках такой диковинки тогда еще не видывали. А как дед умер, я подарила его Лелю Лельковичу. За надгробную речь про деда.

— За одну речь? — я чуть не заплакал, представив себя на велосипеде рядом с Паней, точнее, Паню впереди себя на раме, как иногда ездят парни в Зеленых Млынах.

— Так ведь за какую! Все плакали… — сказала бабка Павлина и, кинув в подойник щепотку соли, пошла к Фасольке. Коровка уже не различает вкус трав, ест на пастбище полынь, и молоко от этого стало такое горькое, что пить его можно только через силу, хотя бабушка расхваливает его как может, говорит даже, что молоко с полынью целебно, все равно что евшан зелье, которое ведь тоже — душистая полынь.

Еще одно название полыни — емшан или евшан (из чагат., туркм. jaušan). Это слово упоминается в Ипатьевской летописи под 1201 годом.

Возвращались они поздно. Я стоял под шелковицей у самой дороги. В дедушкином велосипеде цепь шла с пропусками, и Лель Лелькович заметно отставал от Пани. Звезды убегали от меня в никелированных ободах велосипедов, о чем то тихо шептались белеющие хлеба, за которыми виднелись черные трубы мельницы. Когда они задымят, Зеленые Млыны сразу заживут другой жизнью, еще неведомой для меня. До сих пор с самой весны трубы еще не дымили ни разу. Лель Лелькович, верно, проводит Панго до дому.

А тут идет длиннющий поезд, судя по перестуку колес; паровоз мечет в ночь искры, сопит, стонет на подъеме, на повороте дает протяжный гудок. Это, может быть, сигнал для Пани от Миколы Рака. Верно, он снова скинул для нее хлеб, который выдают кочегарам перед рейсом. Бабуся из темноты сказала, что мне рано еще вести себя по взрослому и приходить так поздно, а молоко для меня стоит на столе в крынке, как всегда. И еще порадовала, что осталась какая нибудь неделя до нового хлеба. Месяц назад она говорила то же самое. Есть ли на свете что-нибудь прекраснее наших бабусь, которые поят нас евшан зельем? Пьешь его у окна прямо из крынки и думаешь: а ведь сейчас Лель Лелько вич еще поедет от Пани домой, тропки оттуда извилистые, велосипед высокий, ездок может упасть и разбиться… Бабуся то замирает на нарах за перегородкой, то снова дышит ровно и тихо. А ты лежишь, думаешь о том, что когда то дед твой спал на этой кровати под окошком, маленьким маленьким, но в четыре стекла — такие окошки, может, и ставят то в хатах для внучат. Ветка с вишнями заглядывает в него, а вроде вчера она была еще совсем белая… В Вавилоне я не видал такого пышного цвета, может, потому, что там такого окошка нет? Где то у Лнпских залаяли собаки, внезапно залаяли и сразу же угомонились — это возвращается от Пани Лель Лелькович, едет через запруду, которую бог знает сколько лет назад насыпал для него старый Смереченко. Теперь в его хате живут Липские.

Только великий Фабиан мог бы постичь те тайны мироздания, над которыми я бился в эту ночь под неистовую музыку поездов, в которой больше труда, чем вдохновения.

«Умер старый Снигур — Варин отец. Мы вызвали Варю телеграммой из Великого Устюга, но на похороны она не поспела. Пришлось нам с Марсианином хоронить старика. Варя потом приходила в райком благодарить за помощь. А какая там помощь: доски для гроба да вавилонский оркестр. Так что Варя совсем осиротела. Сын остался в Устюге, там бабушка тоже на ла

дан дышит. Варя одна, обижается, что ты ей не написал ни словечка из своего Белого Лебедина. Квартиранты, говорит, все одинаковые: уезжают и забывают… И правда. Словом, вернулась она оттуда какая то не такая, как была. Может, смерть отца, а может, еще что… Я даже подумал: а что, если там объявился этот ее Шатров? В общем, здесь ее теперь ничто не держит, могла бы и туда податься. Это я про нее… А вот Глинск без нее — совсем не то… Что придает вес этой женщине? Ее прошлое? Нет, нет, нет… Тут я с гобой не согласен. Есть что-то другое, что-то такое, о чем не может знать никто… И мы с тобой не знаем. То есть это я о себе. (Прости за пятно, я подкручивал фитиль в лампе, ну и недоглядел, а переписывать не хочется.) В Глин ске сушь, горлицы в орешнике уже кричат к дождю.

Говорил я Соснину о том самом журнале, который был у старика настольным чтением. Он и до сих пор считает, что для некоторых областей России, таких, как Костромская, где нет больших полей и больших деревень, а все маленькие деревеньки, прогалины, зажатые лесом, да сырые луга, хорошо бы практиковать небольшие фермы на государственных началах. Там лежат без употребления гигантские территории, болота и лес вытесняют человека, а отступать некуда. В будущем этим территориям надлежит стать житницей государства, местом самого передового в мире животноводства, такого, как нынешнее голландское или бельгийское. И это могли бы сделать те самые государственные фермы. В древней Греции несколько лет подряд свирепствовал голод — с 0 по год до нашей эры. Тогда греки устремились сюда в Пантикапею, на пшеничные хлеба. Соснин утверждает, что они вывозили морем около ста тысяч тонн нашей «крымки» ежегодно. А я и не знал, что этой «крымке» столько лет. Соснин говорит еще, что в Америке тоже наша «крымка» — они вывезли, а может, и выкрали ее из Крыма, и теперь их фермеры творят с нею чудеса: собирают по 00–00 пудов с гектара на самых обыкновенных каштанах. А теперь представь себе, что может дать «крьшка» на нашем черноземе! Когда Европа истощится, до предела высосав свои

Каштановые почвы — вид грунта, широко распространенный в степных районах. плодородные земли, мы как раз вступим в самую поло су расцвета и сможем прокормить не только себя, но и всю Европу, вот почему ей уже теперь следует держаться нас, как своего единственного спасителя в грядущем. Об этом читает Соснин на своих лекциях.

Еще одна новость. Зеленые Млыны уже в прошлом году обратились в ВУЦИК с просьбой забрать их у Шаргорода и присоединить к Глинску. Там лемки — лемковское село — крупные свекловоды, приверженные к ячменю, пиву и музыке. ВУЦИК запросил нас, а мы что? Станция Пилипы тогда тоже отходит к нам, и у Глинска будет прямой выход на железнодорожную магистраль. Я дал согласие, осторожно, чтоб, не ровен час, в ВУЦИКе не перерешили. Председательствует в Зеленых Млынах Аристарх Липский, лемк, тамошний революционер. Утром поеду туда, хочу поглядеть, что за народ лемки. При Шаргороде стало им жить не с руки… До нас на семь километров ближе, хотя они утверждают, что на все семнадцать, но дело, по моему, не в этом, гут какая то другая причина… Во всяком случае, доведется привязывать лемков к Глинску. Соснин уже побывал там как директор МТС и просто в восторге. Прочитал им лекцию о роли МТС в мировой революции…

А так все по старому. «Корчма» работает, колесо иод ней тарахтит, церкви напоминают о себе все реже, только вот святые отцы решили освятить все колодцы в Глинске и в округе, чтобы вызвать дождь против… долгоносика. От пего просто спасу нет. Мы уже бросили на долгоносика частнособственнических кур. А знаешь, кто придумал напустить их на вредителя? Фабиан, вавилонский философ. Казалось бы, простая вещь, а гениально! Курица делает то, что ей предназначено природой. Правда, для этого она должна быть голодна…

Только что приняли в партию Родиона Чумака из Семивод. Там теперь колхоз «Новый мир», и в него вступили все коммунары, за исключением старого Сиповича, приехавшего из Америки, помнишь, ты все с ним в шахматы сражался? «Покуда, — говорит, — подождем». Вступит… Письмо брошу в Пилипах на почтовый, чтобы Харитон Онуфриевич Тапочка не читал. Вот уже и первая, хоть и маленькая выгода от Зеленых Млынов…»

Глава ПЯТАЯ

Когда то в Зеленых Млынах, как и повсюду на Побужье, клали на межах межевые камни, которые, впрочем, ничего не стоило ночью подвинуть в сторону соседа и, таким образом, добавить клочок его поля себе, на что здесь пускались не раз, и не безуспешно, хотя порой доходило до кровопролития. Завзятого похитителя чужих наделов Макашку Воронца хозяева поймали с поличным и зарубили посреди поля. После этого случая и пришло людям на ум: чем класть камни па межах — сажать шелковицы, саженцы которых можно было как раз в ту пору достать в зеленом поясе вдоль железнодорожного полотна, куда их завозили чуть ли не из самой Маньчжурии. Молодые деревца прекрасно принимались, а укоренившись, легко выдали бы самого ревностного любителя чужой земли, какому захотелось бы их пересадить. Корни этих молчаливых часовых держались за межу так крепко, что хозяин поля мог спать спокойно, пока они стояли на посту.

Теперь эти шелковицы вдоль дорог и рвов утратили свое прежнее назначение, однако в Зеленых Млынах и до сих пор можно услышать: «А уродилось на нашей маруше (так здесь называют шелковицу), вся черная стоит». Или: «Пойти бы вам, дармоедам, в ров да нарвать для пирога ягод», — говорит отец детям. А бывало, здесь и человека оценивали по количеству шелковиц на его межах. Когда деревья начинали плодоносить, они влекли к себе детей, птиц и муравьев. А еще впоследствии выяснилось, что одни шелковицы дают ягоду черную, а другие — белую. От черных синели губы и зубы, а белые (они почти все оказались на межах у богачей) были слаще черных и крупнее и невольно наталкивали владельцев черных шелковиц на не столь уж свежую мысль: «Ишь, богачи проклятые, и тут обвели нас». Оказывается, чиновные спекулянты знали, что шелковица двух сортов, и белую отпускали тем, кто платил больше. Только сами деревья на полях были равнодушны к этому неравенству и на том стоят и поныне; радуя глаз и защищая поля от ветров, они возвышаются островками то во ржи, то в овсе, то на свекловичной плантации, а то и в белой гречихе. А вот агроному Журбе они как бельмо на глазу, особенно те, что растут посреди поля и мешают машинам, которых все больше становится в Зеленых Млынах. Но избавиться от них не так то просто, у них полно сторонников, и Журбе приходится до времени терпеть их, чтобы не вызвать, как он выражается, «шелкового бунта». И все же, перефразируя древнее изречение, он время от времени твердит: «Шелковицы должны быть уничтожены».

При этом он забывает о детях, птицах и муравьях, для которых шелковица — истинное чудо, манна небесная. Муравьи так и не смогли поделить между собой «сладкие деревья» и уже на протяжении многих лет ведут за них жестокие и кровопролитные войны, о чем Журба, попятно, может и не знать, поскольку агрономический дар есть дар односторонний, до муравьишек ему дела нет. Но все на этой земле испокон веков существует в единстве ив противоречиях, хотя люди и воображают, что они одни овладели ею навсегда, и не хотят ни с кем делить своя владения.

Вот под такой межевой шелковицей, разумеется, белой, — черных женщины избегали, чтобы не запятнать свои платья, — и уселось полдничать звено Пани Власто венко. Каждая из двенадцати женщин выложила на общий «стол» то, что у нее было, и пусть полдник получился не такой обильный, как хотелось бы, да зато душевный и веселый. Все они молодые, а Паня среди них младшая — в такой компании легко и посмеяться от души, и поспорить, и даже подтрунить над своим счастьем. Вон Раина Плющ вышла в прошлом году замуж за допризывника, его сразу же после свадьбы взяли на Балтику во флот, а она теперь ни девка, ни молодица. Сильвестр Макивка, скрипач и бухгалтер, зелено млынский перестарок, все приписывает ей трудодни, да и Аристарх Липский поглядывает на нее, а у самого такие чертики в глазах, что Раину только смех разбирает. «Смеешься, морячка, ну, иу, посмейся», — всякий раз слышит она от председателя. Если уж сказать по правде, ей то изо всех нравится только агроном, так и хочется шепнуть ему где нибудь наедине или хоть в клубе на танцах: «Федь, а Федь, и чего вы так боитесь женщин? Неужто вот я, Раина, нисколечко вам не нравлюсь? Разве тут есть такая, что краше меня, а ведь я вольная пташка!» Остальным он не нравится, их даже отпугивает его рыжая шевелюра и курносый нос, который всегда почему то в росинках, и в холод, и в жару — все равно; отталкивает, что уж больно он рукастый да большепалый, а Раине только бы зарыться пальцами в его вихры, так ведь нет на ее зов никакого ответа. За то агроном и становится объектом издевки под шелковицей. Издевки заочной, а значит — жгучей, как перец. А то начнут смеяться над Лелем Лельковичем. Настя Крипичная копирует его прононс во время воображаемых объяснений с Паней, все хохочут, подымают на смех и самое Паню, чтоб не задирала нос, не думала, что она здесь неприкосновенная повелительница. А то за какую нибудь еще товарку возьмутся и давай в глаза высмеивать, что, мол, кожа у ней на ляжках потрескалась — как мужу то к такой терке подойти, — да еще посоветуют, чертовки, мазаться коровьим маслом, а коровы то у ней — знают же! — ив помине нет. Одним словом, перепадает здесь каждой, да и всем Зеленым Млынам, а бывает, насмешницы доберутся и до самого Глинска, но тогда уж непременно через Вавилон и совершенно загадочную для них Мальву, которая как раз в эту пору ходит по плантации, проверяет корытца, выставленные на озимую совку. Бочка с выпряженной лошадью стоит далеко, по ту сторону плантации, спутанная лошадь пасется на пару, а Мальва ходит с ведерком, доливает яд в корытца. Ходит босиком, без платка, грустная и с каждым днем все более загадочная для этих, собравшихся под шелковицей, которым не дано постигнуть союз Мальвы с Журбой, представить их под одной крышей.

Смех постепенно стихает, болтуньи умолкают одна за другой, раскаленный воздух прямо таки вибрирует над полем, от чего фигура Мальвы кажется вытянутой, лошадь сомлела и мерно покачивает головой, над корытцами носятся мотыльки, почуявшие сладкий дух патоки, а здесь, в тени, расслабленные тела погружаются в сон; уснувших потом разбудит Паня, а может, Аристарх напомнит им звоном рельсы, что обед кончился и пора вставать. Пане что-то не спится, она лежит навзничь, разметав руки, остужает глаза з зелени ветвей— глаза у нее слезятся то ли от солнца, то ли оттого, что в детстве переболела золотухой. Сквозь ветви прорывается ветер, сбрасывает в траву одну две ягодки — шелковица вот вот поспеет, это чудо иногда совершается в одну ночь. Паня почему то вообще уверена, что поспевает все только ночами, втайне от людей…

В нескольких войсковых переходах от шелковицы, а если всерьез, то почти рядом, во рву, живут муравьи, да не те, черненькие, суетливые, которые сразу дают о себе знать, а красные, мудрые и рассудительные, пришельцы с какой то дальней планеты, явившиеся сюда на гигантском астероиде за несколько миллионов лет до нас, как сказал бы Фабиан, которого всю жизнь интересуют инопланетяне. Всевидящие и всеслышащие, они много лет назад основали здесь свою колонию. Эту белую шелковицу они отвоевали в непрерывных войнах с муравьями соседних племен, живущими южнее, сразу же за огромным кустом шиповника, который очень красиво цветет, а плодов своих не сбрасывает до самых морозов. От крепостей, где живут муравьи, до шелковицы ведет несколько военных дорог, на которых движение не останавливается ни на минуту даже в мирное время.

Вот и нынче, прежде чем начать большую войну, муравьи по сигналу тревоги выслали своих дозорных, опытнейших воинов. Некоторые из дозорных не возвращались — были уже убиты либо соблазнены захватчицами и перешли, должно быть, на сторону врага. Это вселяло тревогу, близкую к панике, немедленно были отправлены послы к соседним племенам за подмогой, а на площадях выстроилось стомиллионное войско для отправки на фронт. Перед войском выступили с пламенными речами ветераны и полководцы. «Измена нестойких должна только придать муравии пыла и мощи, — говорили они. — Нам не впервой вести освободительную войну».

Да ведь и в самом деле, не далее как прошлым летом они прогнали отсюда косарей, которые разлеглись под шелковицей, как у себя на печи, и это было тоже об эту пору, когда падали на землю первые ягоды. Муравьи отважно бились с косарями, хотя потом несколько дней хоронили павших и собирали раненых. Потерпев поражение в честном бою, разъяренные косари принялись топтать сапогами муравейники, уничтожая, как настоящие вандалы, и все мирное население. Кое кто в стенах муравейников призывал оставить это место, но тогда еще жив был старый царь, он уговорил муравьев держаться родной земли, смириться с судьбой, отстроить страну заново, всеми сил ами оберегать белую шелковицу.

И вот теперь — эти приблуды, прекрасные тела которых свели с ума многих храбрых воинов уже в первых стычках. В муравейниках забили в набат, заиграли на своих трубах трубачи. Войска радостно приветствовали появление на площади муравьиного царя Мины в окружении верной гвардии. Тревожась за молодого царя, о чем то переговаривались старые полководцы. Царь и в самом деле был слишком молод для такой войны, и это вызывало в рядах беспокойство. И все же они выступили в поход.

Шли обходными путями, чтобы напасть на врага внезапно. Уже в походе царь усмехался, слыша за спиной сомнения и пересуды но своему адресу. Вон у людей спас же молодой Сципион Рим от Ганнибала, хотя коварные карфагеняне засылали к нему и нумиднек, и пунок, и андалузок. И даже дочь самого Ганнибала, красавица из красавиц, не смогла завладеть сердцем Сципиона.

Царь Мина со своей гвардией напал на Паню Властовенко, особу, муравьям знакомую. Не далее как накануне вечером Паня встречалась под этой шелковицей с Лелем Лельковичем. Они приехали сюда на велосипеде — двое на одном и болтали до поздней ночи. Об этом было немедленно доложено муравьиному царю. Еще мгновенье — и эта война началась бы ночью, но старые полководцы уговорили царя дождаться рассвета. Ну, а сейчас… Царь Мина заплутался в Папиных косах и изнемогал от запаха любистка, в то время как гвардия искала его совсем в другом районе, где пали смертью храбрых первые бойцы…

Агроном Журба, которому и в голову не приходило, какая жестокая война идет в этот час между людьми и муравьями, неторопливо плыл на своей двуколке, которую здесь зовут «бедою», вдоль ржаного поля. Не сходя с «беды», сорвал колосок, размял его на ладони, провеял, кинул горсточку зерен в рот. У каждого свой способ определять время жатвы. Рожь была еще сыро вата.

На свекловичной плантации Журба появлялся в полдень, когда женщины отдыхают в холодке под шелковицами либо собираются на луг к родничку, куда Лель Лелькович приезжает с газетами на политинформацию. Журба оставлял «беду» на дороге, заложив в колесо тормоз, которым служил ему сучок молодого вяза, лошадь дремала на лугу, а Журба ходил по плантации, неторопливо, как аист по трясине. Такой все приметит, все вымеряет — где на глаз, а где складным метром, который носит в кармане, — и только после этого позволит себе сделать замечание тому или другому звену или высказать пожелание, да и то как можно вежливее, а чаще всего еще и в письменной форме. Для этого при нем всегда папка с бумагой, а почтовыми ящиками служат корытца, где он оставляет свои записки для звеньевых.

Казалось, в поле он избегает даже Мальвы, увидев ее с ведерком на одном краю, уходит в другую сторону, и только дома, за ужином, говорит ей о сухих корытцах, на которые натыкался то там, то тут. И все же колхозницы учуяли в Журбе великого агронома и никогда ни в чем ему не перечили. Что, впрочем, нисколько не мешало им издеваться над его корытцами. Женщины считали, что это пустая растрата патоки, из которой хорошо бы сварить конфетки, да и самогон из нее недурной, а озимая совка и сама вымрет, как вымирала она в Зеленых Млынах и до корытец… Но когда этой весной Журба призвал свекольщиц нести удобрения под свеклу из собственных дворов, они обозлились на него, и он вынужден был отступить, увидав, что Зеленые Млыны еще не созрели для такого самопожертвования. Сейчас его двуколка покачивалась над рожью, а он сам на ней был так суров и неприступен, что походил на римского колесничего, но стоило ему сойти с нее, и он становился кротким, как ребенок.

Обход он, как правило, начинал с участка Пани Властовенко и за час два обходил плантацию из конца в конец. Записки, оставленные на корытцах для звеньевых, потом читались всеми вслух, подписаны они были «Ф. Журба». Самые горячие послания он писал Пане, болея за ее звено больше, чем за какое либо другое. Паня читала записки с пафосом, особенно выделяя на чало: «Глубокоуважаемая т. Властовенко! Во втором ряду от этого корытца есть очень разреженные места, а ведь мы с Вами условились, что на каждом погонном метре должно быть не меньше шести растений… Я прошу Вас…»

И вот глубокоуважаемая п. Властовенко и все ее одиннадцать сотрудниц предстают перед агрономом в костюмах Евы — мечутся, бегают, вытряхивая растрепанные волосы и одежду, и так хохочут, что Журба едва не вываливается из «беды». Зачинщицей была скорей всего Раина, Журба узнал ее по косынке па голове, она с еще одной молоденькой подружкой гонялась за Паней, чтобы показать ее агроному во всей нагой красе. Настоящий срамной театр с белыми телами за кулисами из неспелой ржи, только вот причину этого действа Журба не смог постигнуть.

Агроном, не раздумывая, развернул «беду» и во весь дух помчался в Зеленые Млыны. Он так разогнался, что на переезде чуть не угодил под тот самый одесский почтовый, который, как всегда, проходил здесь в обед.

Председатель с бухгалтером как раз кончали делить на трудодни белую черешню. Длиннющие списки, которые надо было передать на склад, не умещались на столе. Липскому во что бы то ни стало хотелось наделить черешней всех, не обойдя никого, в особенности же заботился он о детях. И вдруг на пороге Журба. Да в каком виде! Шевелюра всклокочена от быстрой езды, глаза сверкают, па носу — обильная роса…

— Там… там… Женщины! — едва выговорил агроном.

— Какие женщины? — испуганно отозвался Макив ка. — Скажите им, что черешню еще не разделили. Списки сдадим на склад к вечеру.

— Голые… — трагическим голосом пояснил Журба. Аристарх вытаращил на него глаза:

— Какие?!

— Голые. Все двенадцать. Все звено. На свекле. Под шелковицей.

— И Паня?.. — Сильвестр Макивка, хромая, вышел из за стола. Он полагал, что разбирается в женских формах.

— И Паня… Сбесились они там…

— Что за напасть? А Лель Лелькович там? На политинформации?

— Нет там никакого Леля..00

— Едем! — весело воскликнул Макивка.

Все трое помчались на «беде» к заветному месту.

— Тут остановимся! — попросил Журба.

Слезли и, пригнувшись, гуськом побежали вдоль нивы к шелковице. Сильвестр Макивка громко хлопал своей широкой штаниной. Он бежал первый и первым выскочил из за высокой ржи. Но тут его ожидало жестокое разочарование.

— Нету…

Никаких голых женщин, никаких идеальных форм, никакой музыки тела, одни только согнувшиеся, озабоченные, одетые женщины за работой. Липский рассмеялся, а Журба только развел руками. На горизонте, там, где обрываются зеленые полоски гряд, виднелась Мальва с ведерком.

— Это вам от переутомления, а может, и от недоедания привиделось, — сказал Аристарх. И обратился к Макивке: — Чем бы мы практически могли помочь Журбе?

— Есть мясо, мука, черешня…

— Запиши: кило мяса, два кило муки и три кило черешни…

— Черешни можно и пять кило.

— Пусть будет пять… Ну, а теперь давайте поговорим о делах. — И он повел их в тень, под шелковицу.

Журба сидел понурясь, он и сам уже мало верил тому, что видел реальных женщин.

Но тут Макивка вскочил с криком:

— Муравьи!..

…Вечером Журба принес домой паек, они с Мальвой славно поужинали под звездами, которые падали в пруд, а когда Мальва напомнила ему о женщинах, которых муравьи сегодня раздели под шелковицей, он засмеялся, сделав вид, что впервые слышит о том. А между тем белая «морячка» на фоне высоких хлебов произвела на него немалое впечатление.

Кузнечики в траве распелись к вёдру, а под шелковицей, охраняя свои владения, сновали по военным дорогам беспокойные муравьи. Некоторые несли на себе белые дирижаблики, в которых еще не родившиеся дети должны запечатлеть в памяти путь к шелковице.

«Все лето царь Мина шел в свою страну. Муравей! По пути ему попадались бесчисленные муравьиные поселения, но жили там всё только черные муравьи и его, инородца, не принимали. Да и не верилось им, что он, царь, решился бы пуститься в такое путешествие без охраны и без оружия. Вот царя Никона в тех землях знали, слышали о нем, а некоторые муравейники даже были им завоеваны когда то, но отделились снова, как только услыхали, что Никон умер. А этого самозванца, который выдает себя за сына и наследника Никона, владыку могущественного царства, провожали под конвоем от одной границы к другой, пока он, преодолев запруду и несколько крутых бугров, не очутился наконец поблизости от шелковицы.

Пограничная стража проводила его к Мокию (муравьиные цари и вельможи брали себе человеческие имена), который правил здесь с последней войны. Мина стоял перед ним несчастный, изможденный, больной, но верил в торжество справедливости, и это придавало достоинство его фигуре. Мокий, окруженный свитой и гвардией, долго смотрел на царя Мину, разумеется, узнал его, но сказал:

— Не он… Впервые вижу… Может быть, кто-нибудь из вас? — обратился он к свите. — Что скажет Макарий?

Макарий, верховный судья, сказал:

— Ничего общего… Разве что за исключением окраски…

— Как же так, Макарий, я царь Мина, сын Никона… Ваш царь.

— Я еще не слепой! — возмутился Макарий. Тогда снова заговорил Мокий:

— Сынок! За такие речи я, конечно, мог бы отрубить тебе голову вот этим мечом, которым когда то наградил меня царь Никон. Но мое великодушие и попечение о подданных не дозволяют мне лишать жизни кого бы то ни было из тех, кому я могу ее даровать. Так учил меня Никон, так учил и царь Мина, погибший на последней войне.

— Но я же не погиб. Я здесь. Вот я, перед вами. Макарий, — обратился Мина к судье, — ведь не кто иной, как я, сделал тебя верховным судьей, хотя царь Никон и предостерегал меня, говоря, что ты коварен и бесчестен.

0

— Царь, — обратился высокочтимый Макарий к Мо кию. — Я советую тебе казнить этого самозванца. Ведь нам надлежит печься и о мудрости нашего племени, а ты ж видишь — этот пришелец не в своем уме, раз он смеет выдавать себя за царя Мину, так доблестно погибшего у меня на глазах.

— Свершайте! — повелел Мокий.

Явились палачи — два воина с гигантскими челюстями. Оба узнали Мину, но повеление царя было для них превыше всего. Мина подумал, что больше не увидеть ему Пани, к которой у него пробудилось странное, не испытанное до сей поры чувство, неведомое муравьям. И он обратился к царю:

— Мокий! Ведь не кто иной, как ты, когда то учил меня, что есть на свете любовь. Ты говорил мне, что это высокое чувство неведомо нам, муравьям…

— Ну, ну, дальше…

— Ты говорил, что у кого оно пробудилось, тот как бы вновь родится на свет, становится молодым, сильным, смелым. Ты сожалел, что нам неподвластно это чувство и потому род наш обречен жить в мрачном подземелье, плодиться не от бесчисленных матерей, а от одной матери. Мы лишаем плоти миллионы существ, которые могли бы влюбляться, любить, радоваться жизни. Вместо этого мы превращаем их в роботов без права любить и рожать!

— Так когда-нибудь станет и с людьми, ведь мы древнее их. Каждому суждено пройти свой путь усовершенствования. Мы прошли его раньше их, они когда-нибудь придут к тому же. Что ты просишь?

— Отпусти меня…

— Ты влюбился?

— Да.

— В кого же?

— В одну земную царевну…

— Несчастный. Я отпускаю тебя, но без права возвращения. Да, Макарий?

— Да. Это мудро, царь. Твое великодушие…

— Проводите его, — не дослушав Макария, повелел Мокий солдатам.

Мина поклонился и двинулся к главным воротам. Он бежал быстро, и солдаты едва поспевали за ним. Мина боялся, что Мокий передумает. К тому же он хорошо

0

знал коварство Макария. Будучи царем, он сам не раз пользовался им. Страшная ненависть к царям поднялась в нем, когда он стоял перед Мокием и ждал приговора. Теперь только бы поскорей убраться отсюда.

В воротах заминка. Кто? Куда? Когда вернется? Охрана прикинулась, что и она не узнает своего недавнего властителя, стражники учинили ему позорный и придирчивый обыск, словно он мог вынести отсюда корону. А посланцы Макария уже бежали к воротам. Мина, обернувшись, заметил их, взмолился, чтобы стражники отворили поскорей; и помчался по одной из военных дорог, по которой ходил еще с отцом, а потом и один… Погоня приближалась. Мина слышал за собой топот слуг Макария, а потом и тяжелое дыхание передних. Силы оставляли его, теперь каждое потерянное мгновение могло стоить ему жизни. Но вот он заметил паутинку, одну из тех, что висели над полем. Как раз стояло бабье лето. Мина добежал до паутинки, отцепил ее от стебелька, уселся на нее и поплыл, подгоняемый ветром.

Вот озерцо, запруда, огромный сад, а на пригорке хата Пани Властовенко, затканная антеннами, как паутиной. Из хаты доносится музыка далеких миров, верно, там снова поет та женщина на неизвестном Мине языке. Во дворе что-то мастерит Микола Рак. Мина поздоровался с паутинки. Но никакого ответа. Только ветерок посвистывает в паутинке, подымая и подымая ее ввысь вместе с царем. Куда она занесет его, где он приземлится? Царь Мина заплакал от отчаяния, увидав, что Зеленые Млыны, все уменьшаясь, остались на земле далеко далеко. Лучше уж было погибнуть в своем царстве, чем очутиться в этой голубой пустыне. Чем выше он поднимался, тем страшнее казалось ему одиночество, и он не нашел никакого другого способа избавиться от этого тоскливого и жестокого чувства, кроме как упасть с паутинки. Так погиб Мина, муравьиный царь…»

А тут раздается голос Пани: «Доброе утро!» И как только они догадываются приходить точно в миг смерти своих рыцарей?.. Не знаю, как там царь Мина, а я жив. раз услыхал ее голос. Просыпаюсь и не приду в себя от изумления: Пани уже нет, мне слышится только ее голос, а на столе лежит добрая горбушка казенного хлеба, который выдают кочегарам на рейс. «И с чего это она вдруг? — удивляется бабуся, — Мы же вроде и не свояки, и не кумовья, и не сваты. А тут Паня с хлебом… — Бабуся отломила кусочек, попробовала. — Настоящий хлеб. Только соли много. Это они вес нагоняют солью». Ушла в кладовку, разыскала там серп, колышек для вязки снопов, потом достала из сундука белый платок и говорит: «Вишь, каков Липский. Пока дед был жив, не выходил из нашей хаты, все вечера пропадал тут с комбедовцами, а теперь и про зажинки не сказал (Начало жатвы). А ты еще молочко ему носишь». — «Девчонки же не виноваты, что он такой» (У Липского три девочки). — «А разве я говорю, что виноваты?»

Бабуся пошла на зажинки, а я отделил кусок хлеба для Липскнх, съел свое, потом еще отломил от ихнего куска и понес им молоко. Они жили через овраг, на противоположном пригорке, в длиннющей хате Гната Смереченка, который в двадцатом году сжег себя в пшенице. Комнат там было только две, все остальное — конюшни, воловни, овчарни, овины и в самом конце деревянный свинарник, в котором теперь пусто, вытоптано и жутковато. Мы, дети, забирались на чердак, дивились, какой он длинный, бегали по нему из конца в конец, проваливались. Только сумасшедший мог выстроить себе такое жилище — бессмысленно длинное, под одной кровлей, под одним богом, под одним громом. И еще одной вещью поразил он Зеленые Млыны: выкопал на лугу озеро с островом посредине, засадил остров липами, теперь эта липовая роща так одичала, что там завелись змеи, и люди боятся к нему приблизиться. Озеро Смереченко, по преданию, копал пятнадцать лет. Копал его и ночами, при луне, землю возил на тачке, гать насыпал такую, что там можно на телеге разверзнуться, собирался еще перебросить на остров подвесной деревянный мост. Сосны для моста сгнили возле хаты, родники, открытые Смереченком, угасли, а озеро заболотилось и получило название Жабьего. Только Липский изредка ходил туда, подолгу сидел на гати, уж не мечтал ли все это возродить и перебросить на остров мост?

Девчонок Липского я не застал, только на окне, которое они всегда держали открытым и на которое, не будя их, я ставил молоко, была приклеена к стеклу записка: «Все пошли на зажинки. Галя». Это старшая дочка, она после смерти матери была здесь за хозяйку. За ней уже увивались парни, а Липский сердился, гонял их в субботние вечера вокруг своей длиннющей хаты и, разогнав, шел в клуб выпить кружку пива и сыграть в шахматы с Лелем Лельковичем. Окно было открыто, я поставил на подоконник молоко, положил хлеб, плотно закрыл окно и тоже пошел на зажинки.

Сашко Барть вез туда воду, ну и меня на бочку взял. Этот Сашко в школе был большой лоботряс, все мы его побаивались, говорил он басом, один глаз у него был всегда прищурен, в каждом классе он просиживал по два три года, несколько раз его исключали за разбой, он каялся и снова возвращался в родную alma mater, где без него и впрямь было бы уж слишком спокойно и неинтересно. Он был один из тех, от кого Липский оберегал Галю.

— Твой Вавилон от нас к северу или к югу?

— К югу…

— Значит, и там зажинки?

— Наверно.

— А Мальву ты еще там знал?

— Знал, а как же.

— Вот кто мне нравится. В Зеленых Млынах другой такой нет. Вон Лелькович никак не найдет себе жену. Я был в четвертом, когда он приехал, уже семь лет он здесь, и все один да один. А почему?

— А я почем знаю?

— А потому, что все путное разобрали Раки, Шпаки, Наждаки, а осталось одно черт те что. Мать говорит, что тут так издавна. В одном поколении красавиц излишек, а в другом только такие, что и лошади шарахаются. Природа устает и делает разные глупости просто так, нарочно. А у вас там какие? Все — как Мальва?

— Так же, как и здесь. Закон один на все села.

— А вон в польском селе — Вязова Гребля — одни красотки, да такие, что с ума сойти. А почему? Мало едят, уксус пьют и мажутся гусиным салом… Не веришь?.. Ух ты! Потекло. А ну ка слезай да забей пробку покрепче.

— Чем?

— Чем пробки забивают? Кулаком!

Забили затычку в бочку и поехали на Верха. Когда выбрались на самый взгорок, невольно сдержали лошадь. Внизу распростерлась белая нива, на которой сотни людей разом сгибались и разгибались, бегали, радовались, глядели на солнце, точили косы, побросав шапки на первые копенки. В стороне стояла рессорная бричка Липского с белым жеребцом в упряжке. Да, верно, то же самое сейчас и в Вавилоне, подумалось мне.

— Спросит, где так долго были, скажешь, что перевернулись. Пришлось возвращаться к колодцу. Понял?

— Скажу…

— Только не так вяло, потверже… У меня там, возле колодца, голова закружилась, да ведь он не поверит…

Я покосился на его ноги в засученных до колен штанах. А еще болтает о красавицах… Я подтвердил, что мы перевернулись, и навеки стал другом Сашка Бар тя. Как невелики затраты на верность…

Пани здесь не было, ее участок на другом конце. Там Лель Лелькович косил рожь. Мне с бочки была видна его соломенная шляпа с черной лентой. Он шел в ряду третьим или четвертым. Впереди всех — Журба. И тут я увидел его впервые. Это был рыжий коренастый человек, который не боялся солнца. Сгребала за ним Раина. У нее на голове была красивая косынка, а сама она, гибкая, ловкая, успевала и сгребать, и вязать, и смеяться. Прежде чем напиться самому, Журба подозвал к ведерку ее. Глаза серые, веселые, губы на чистом обветренном лице так и подрагивают от рвущихся наружу сил, в ушах серебряные серьги. Она была года на три четыре старше Бартя, но держалась с ним на равных.

— Барть, из чьего колодца вода?

— Из нашего. Ну, из колхозного…

— А почему жуки плавают?

— Спрашивайте у Липского, почему у него над колодцем ясень. На ясене майские жуки.

— Ты водовоз, я тебя спрашиваю. Иди сюда.

Барть подошел. Раина схватила его за волосы и пригнула к ведру.

— Гляди!..

— Не вижу. Ей богу, не вижу никаких жуков! Она взяла ведерко и выплеснула воду на Бартя. — Ха ха ха! Набери чистенькой!

Пила она долго, понемножку, боялась простудиться. А Барть стоял мокрый и улыбался своим прищуренным глазом. «Такую бы ему в жены, — подумал, я. — Слепит из него, что захочет». Журба напился, плеснул на брусок и принялся точить косу. Барть залез на бочку, поехал дальше, а я нес за ним полное ведерко. Есть ли что-нибудь на свете прекраснее, чем нести студеную воду для Пани? Но Лель Лелькович никогда об этом не узнает. Не узнает и сама Паня. Эта тайна, быть может, равная той, которую видел перед своим концом Валтасар: мене, текел, фарес. Но в Зеленых Млыиах нет своего Фабиана, чтобы прочитать этот текст.

Глава ШЕСТАЯ

Нигде в мире не делают того, что делают лемки, освящая первый хлеб. Выбирают самую большую в Зеленых Млынах печь, приглашают каравайщиц, те выпекают грандиозный каравай из муки нового помола, потом одевают парня и девушку в старинный национальный наряд, возлагают им на головы пшеничные венки и на расшитом полотенце свежий каравай проносят под музыку через все село на площадь. Там процессию встречает толпа, перед которой стоит стол, накрытый белой скатертью. Из толпы выходят самые древние в селе старик со старухой, также в национальных костюмах, принимают у молодых каравай и даруют его народу — возлагают на стол. Старик говорит высокие слова о хлебе, об извечном благе обладать им ныне и всегда, о счастье сеять и собирать его, о земле, которая ни на что не годна без наших рук и нашей заботы. Потом берет нож, и под исполняемый музыкантами гимн «Твой день настал» лемки семьями подходят к столу, и каждая семья получает свою часть каравая, по числу едоков. Можно разделить и съесть этот ломоть здесь, а можно отнести домой и там причаститься в семейном кругу, после чего уже всем дозволяется печь хлеб из муки нового урожая. И никто из лемков не смеет обойти этот ритуал первого хлеба, если не хочет накликать беду на себя и па Зеленые Млыны. Говорят, в свое время даже Михей Гордыня боялся преступить обычай и приходил брать свою долю у старца наравне со всеми односельчанами. И еще говорят, что никто не умел печь такой сказочный каравай, как Тихон и Одарка. Они лепили на нем богов и дьяволов, чтобы задобрить тех и других. Богов будто бы лепил Тихон, а дьяволов Одарка, за что им и доставался всякий раз чертенок рогатый, от которого все отказывались. А теперь он достался мне. «Не бойся, — утешала меня Мальва. — С волками жить, по волчьи выть». Ободренный ею, я с удовольствием съел чертенка, чем рассмешил лемков и после чего стал еще большим другом Сашка Бартя. Он потом признался, что на прошлом празднике чертенок достался ему, и успокоил меня, сказав, что чертенок силен только в Зеленых Млынах, а на Вавилон его чары не распространяются. По тому, как Сашко Барть говорил и думал, можно было предположить, что из него когда-нибудь получится лемковский Фабиан, ведь как знать — может, великие философы и начинаются с чертенят на караваях…

Лемки и до сей поры связывают мельницу с Гордыней, отправляясь туда, говорят только так: «Иду к Гордыне». Правление колхоза они называют Аристархом. «Откуда?» — спросишь лемка. «От Аристарха», — ответит он, хотя самого Аристарха сегодня и в глаза не видал! Колхозную соломорезку они только до тех пор называли соломорезкой, пока там не потерял руку Проц (он, кстати говоря, умер от этого). А теперь о соломорезке выражаются не иначе, как «Проц сегодня как на пятой». О своем ребенке отец может заявить: «Вот закончит Леля Лельковича, и шабаш». То есть этим он хочет сказать, что не станет дальше учить своего лоботряса. А когда в колхоз прибыла молотилка и лемки увидели, на что она способна, то за ее трудолюбие и ненасытность машину сразу же окрестили Яремом Кривым. «Меня на все лето поставили к Яреме Кривому», — пожалуется лемк лемку, и этим больше сказано, чем — назначили на молотилку. Так же, как «иду на мельницу» — это просто ничего, нечто весьма нейтральное, а вот «иду к Гордыне» — тут и воспоминание о прошлом, о том, что Гордыня непременно потребует мерку за помол, и без числа всяких других подтекстов и оттенков, без которых лемк, не прибегай он к ним, выглядел бы по меньшей мере простаком.

Так вот, «Ярему Кривого» Аристарх согласился предоставить школе только на одну ночь, исключительно для ржи, которую цепами молотить трудно, по Лель Лелькович знал, что стоит молотилке очутиться на школьном току, она там и увязнет. И вот однажды вечером великий труженик «Ярема Кривой», прицепленный к трактору, запыленный и натруженный, отделился от огромной скирды, которую накидал за одну неделю на ржаном клину, и медленно двинулся в село, к школе. Впереди трактора, показывая дорогу, степенно ехал верхом Лель Лелькович, на крыле трактора сидела Мальва, пока единственная барабанщица в Зеленых Млынах (она обучилась этому делу еще в коммуне). Мы шумливой веселой толпой бежали вслед, кто побойчее, те даже взобрались на «Ярему Кривого» и сидели там тихо, чтобы Лель Лелькович не увидал. А сам Ярема Кривой ждал эту процессию у ворот школы, прикидывая, пройдет «он» в ворота или нет. Наш сторож и завхоз немало гордился тем, что такую прекрасную и дорогую вещь назвали его именем. Это уже бессмертье, а бессмертье для лемка большее, чем жизнь. Ярема Кривой прихрамывал на правую ногу, обутую в громадный сапог, на несколько размеров больше, чем левый. До сих пор школьный хлеб со всех тринадцати гектаров он обмолачивал цепом. Молотьбу начинал после спаса и с небольшими перерывами на праздники, которых придерживался пунктуально, продолжал до самой пасхи, всякий день напоминая школе, на ком она держится. Он был и сторожем, и завхозом, и кучером, и конюхом — всем, кем доводится быть такой особе при школе. Но несправедливо было бы считать его просто тружеником, радеющим лишь о благе других, о благе школы. Такие должны еще изо дня в день трудиться в поте лица, чтобы прокормить и самих себя. Ярема запросто съедал решето старых груш из школьного сада, так называемых «терпких панянок», завезенных в свое время из Лемковщины. Он единым духом опорожнял крынку простокваши, после чего обтирал рыжие усы и оглядывал все вокруг — нет ли еще одной. Бывало, после великого поста он съедал сразу целую лопатку копченого поросенка, орудуя при этом складным ножом, — от окорочка оставалась на подносе только безукоризненно обглоданная косточка. Но и готовить такую вкусную ветчину, как он, никто больше в Зеленых Млынах не умел. А славного тывровского пива он мог в жаркий день выпить подряд тридцать шесть кружек, и не то чтобы на спор, а просто видя в этом всего лишь достаточную меру для утоления жажды и не придавая никакого значения этому «подвигу». Он умел и любил поесть, однако на школьных балах, на свадьбах и других торжествах вел себя сдержанно, с достоинством, как никто другой, и при необходимости мог удовольствоваться одной маковой росинкой. Он принадлежал к таким «машинам», у которых количество «горючего» вполне соответствует количеству затрачиваемой энергии. Хорошо позавтракав, он за несколько часов выкорчевывал пень старой груши, на что другому потребовалось бы несколько дней. Ну а уж доброты его и не измерить! Ее с лихвой хватало на всю школу, да еще сверх того — особо — на Леля Лельковича, которого он считал человеком не только прекрасным, но и великим.

Директор занимал в школьном здании две большие комнаты с отдельным парадным входом, и Ярема убирал там, топил печи, заправлял постель, регулярно проветривал одежду директора, чтоб ее не поела моль, стирал, крахмалил и гладил его рубашки, сам варил ваксу для директорских сапог и сам их чистил, а потом ставил на ночь у постели директора (с тех пор, как услыхал от него, что римский император Август тоже ставил на ночь обувь под рукой, у ложа). Когда же осенью между школой и селом образовывалась огромная лужа, которую не обойти, Ярема (если не было свидетелей) запросто переносил через нее Леля Лельковича на руках, и директор появлялся в клубе в таких начищенных до блеска сапогах, словно он перелетел в них через лужу.

Заслуги Яремы перед школой были столь очевидны и неопровержимы, что в отсутствие Леля Лельковича он становился для школы вторым по значению авторитетом после Кнрила Лукича, учеником которого сам был когда то. Недаром Аристарх говорил, что ему бы десять таких, как Ярема Кривой, так Зеленые Млыиы и горя бы не знали (речь шла, ясное дело, о Яремином трудолюбии). Аристарх всячески переманивал Ярему в кол хоз, но они так ни па чем и не сошлись. Ведь если б сошлись, то кто ж тогда переносил бы Леля Лелько влча через лужу? Вроде бы мелочь, а для Я ремы это гак важно, ведь Лель Лсльковнч был ему за сына, тем более, что собственных детей он не имел. Жена его умерла очень рано, от первых родов, звали ее Лепестиной, и была она, как рассказывают, маленькая, так что он легко переносил ее на закорках через ту самую лужу, через которую носит Леля Лельковича. Теперь над Лепестиной стоит высокий дубовый крест, и Ярема каждый день поминовения повязывает его новым полотенцем, расшитым старинными лемковскнми узорами, — он сам и вышивает его зимой. Рядом с большим едва виднеется в траве маленький крестик — для неродившегося. Ярема больше не женился, после Ленестины в школьную сторожку не ступала ни одна женская нога, даже когда Ярема был еще достаточно молодым и не безнадежным вдовцом. Сейчас он был озабочен не своей судьбой, а женитьбой Леля Лельковича. Он считал, что директорам вроде бы не подобает так долго ходить в холостяках. Каждая женщина, вызывавшая малейший интерес у Леля Лельковича, сразу же становилась для Яремы предметом тщательного изучения в свете возможной женитьбы, а не каких то там легкомысленных связей директора, и Ярема с завидной непосредственностью вмешивался в дело. «Не подходит она для нашей школы», — говорил он с видом пророка. Так он помог Лелю Лельковичу избавиться от Гали Неклюдовой, хорошенькой жены главного инженера завода, которая приезжала в Зеленые Млыны на дамском велосипеде и раскачивалась в гамаке, пока Лель Лелькович учил детей древней истории. Логика сторожа была проста: «Если она ездит от мужа к вам, то так же будет ездить и от вас к другому». Кроме того, Ярема, как завхоз, был заинтересован в нормальных отношениях с заводом, где доставал жом и патоку для школьного подсобного хозяйства. Предостерегал Ярема директора и от Паня, имея в виду ее классовое происхождение и то, что Микола Рак добром эту красотку не отдаст, а драться за нее Лелю Лельковичу не пристало, прежде всего по соображениям сугубо этическим. О ней брошена была та же сакраментальная фраза еще прошлой осенью, когда Ярема переносил директора через лужу на свекольный бал.

— Лель Лелькович…

Ярема остановился посреди лужи, чего прежде никогда себе не позволял.

— Что? — спросил сверху директор.

— Оставьте ее.

— Кого? Паню?..

— Ну да…

— Что это вдруг?

— Не подходит она для нашей школы по происхождению. О другом я уж не говорю, хоть и красивая женщина.

Он вынес директора на сухое, сапоги так и сверкали, на их носках играли отблески звезд. Лель Лелькович поблагодарил, засмеялся, а Ярема побрел назад, мутя прибывшую после недавних дождей воду, на которую, едва подмерзнет, высыплет веселая гурьба школьников, чтобы полетать на подковках.

А тут на тебе — барабанщица. Та самая Мальва, которая живет в хате Парнасенок с агрономом Журбой, не то мужем, не то и вовсе чужим человеком (разные ходят пересуды); та самая Мальва, что присматривала за корытцами на плантации, наполняла их «пойлом» для бабочек, а теперь забралась на самый стол этой громадной молотилки и орудует там в очках, как ведьма. А знает ли она, кто стоит рядом, подает ей снопы и не спускает глаз с барабанщицы? Тот, кого ищут, кто на время превратил овин Парнасенок в своеобразную бойню, тот, кто забирал высохшие шкуры со стропил, а однажды повесил для Мальвы и агронома мешочек мяса. Ни Мальва, ни агроном ни за что бы не поверили, что похитителем всех этих волов, быков, коровок был Ярема Кривой — в единственном числе, то есть один одинешенек, без никого. Ярема имел привычку переговариваться со своими немыми жертвами, пока вел их к овину, и оттого создавалось впечатление, что он не один, на самом же деле только он орудовал и в овине, сам подымал бычка или вола на балку, сам свежевал, потом переносил мясо на телегу, оставленную в глини щах, и полевыми дорогами добирался до колхозной кладовой. А едва светало, снова отправлялся в глинища и уже свободно, тем же путем, каким вез мясо, доставлял нашкольный двор самую обыкновенную белую глину, которой потом белил школьное здание. Так он заметал следы на случай, если сюда пришлют собаку ищейку или следопыта; даже когда люди Македонского засели в овине и поджидали воров почти что две педели, он ухитрился несколько раз за это время побывать в глинищах и собственными глазами полюбоваться на ждущую его засаду.

Только один человек в Зеленых Млынах знал это — Сильвестр Макивка, гениальный музыкант, который когда то играл на свадьбах в соседних селах и был теперь для Яремы не то чтобы сообщником, а, скорей, наводчиком. Он называл ему тех состоятельных «индусов», чьи бычки и яловые коровки затем попадали в овин Парнасенок, чтобы спасти жизнь слабым детям.

Сильвестр Макивка приходовал мясо на вес и выписывал его школе. К чести Яремы надо сказать, что для себя он не выписал ни разу ни куска, они с Сильвестром поклялись, что не попробуют краденого, и за это любой суд оправдает их, если дело раскроется и получит огласку. Зато из этого фонда досталось несколько килограммов Мальве, которая совсем зачахла, Лелю Лельковичу и даже самому Аристарху (для девочек). Тот как то спросил Макивку: «До коих пор ты будешь делить вола, которого мы давно уже съели?» Речь шла о старом воле, который сломал ногу на ровной дороге, так что его пришлось прирезать. Сильвестр Макивка едва удержался, чтобы не выболтать Аристарху, откуда в Зеленые Млыны прибывает мясо, — зарезанного вола ведь и впрямь съели давно. Аристарх, ясное дело, и сам кое о чем догадывался, как, между прочим, и Лель Лель кович, но каждый из них делал вид, что его мало интересует, откуда берется мясо, лишь бы оно не кончалось, а то снова оскудеет школьная кухня, где подкармливали ослабевших детей.

Но вот однажды явились сами потерпевшие — «индусы» приехали из Княжичей вшестером не то всемером на одной подводе, были это все крепкие и разъяренные мужики, и явились они трясти Зеленые Млыны, искать своих бычков, волов, коровок. Аристарх принял их учтиво, как и надлежит принимать потерпевших, но, справившись, кто они такие, и узнав, какие у них хрупкие доказательства вины лемков, выпроводил их из села, а чтобы реабилитировать честь Зеленых Млынов, сам вызвал Македонского. Аристарх, конечно же, поторопился — еще несколько княжичских коровок никак не повредили бы Зеленым Млынам. Школьная кухня сразу ощутила недостачу, захирела, и Макивка постфактум признался Аристарху насчет того «вола», на чьем мясе Зеленые Млыны продержались почти всю весну. Узнал об этом и Лель Лельковнч, уже от Аристарха. Оба они были этой новостью ошеломлены, Аристарх все хватался за голову, посеребренную изморозью еще в гражданскую войну, он никак не мог свыкнуться с мыслью, что честь Зеленых Млынов запятнал человек, на котором она, как полагал Аристарх, более всего и держалась. Ведь он еще с детских лет считал школьного сторожа образцом совестливости и трудолюбия, и вдруг такое гнетущее разочарование!

Лель Лелькович в начищенных Яремой сапогах так и подскочил от ярости, узнав, до чего дошел сторож в своей благотворительности. «Ах, ворюга! Ну я тебе, я тебе!» — выкрикивал Лель Лелькович на школьном дворе, так что Аристарху приходилось то и дело сдерживать его, напоминая: «Тише, нас могут услышать», — хотя, кроме привязанного к рябине коня, на котором председатель приехал, во дворе вроде бы никого из посторонних не было. Аристарх сказал, что ближе к осени Зеленые Млыны смогут возместить потерпевшим материальные убытки, но как самим Зеленым Млынам возместить свои убытки моральные — этого он себе и представить не может.

— Сколько же это голов? — поинтересовался Лель Лелькович.

— Макивка утверждает, что одиннадцать. Но если судить по количеству мяса, то, возможно, и больше.

В это мгновение из сторожки вышел с березовым веником Ярема Кривой, учтиво поздоровался с начальством и заковылял подметать ток для молотьбы.

— Неужели так много? — ахнул Лель Лелькович.

— Представьте себе. Мы с вами тоже кое-что съели из этого стада.

— Я не ел! — Лель Лелькович отшатнулся от собеседника, — Я не ел!..

— Ели… — успокоил его Аристарх. — Вы просто не знали, откуда эта говядина… Если б вы не ели мяса, то откуда бы у вас взялись силы читать историю?

— Любопытно, а куда же он девал шкуры животных?

— Сушил на балке и возвращал хозяевам.

— В Княжье?

— Да, в то самое Княжье. Когда потерпевшие прибыли сюда, они показывали мне записки, которые находили на шкурах: «Благодарим вас за бычка!», «Спасибо вам за коровку!» или «Вол был хорош, съели с большим аппетитом». Я насчитал одиннадцать таких записок. Одиннадцать! — Аристарх схватился за голову. — Это же це лое стадо! И все молодняк. Первый сорт.

— Я не ел этого мяса! Я ел какого то старого вола. Это же был наш вол. Наш! А чужих… Краденых!..

— Ели, Лель Лелькович. Нечего открещиваться. Только он (Аристарх кивнул в сторону тока) не дотрагивался до говядины, как утверждает Сильвестр.

— Стало быть, Макивка знал об этом?!

— Знал, аспид.

— И Макивку надо судить?

— И Макивку…

— А как же скрипка?

— Поживем какое то время без скрипки… Отсидит — вернется.

. — Ну, а если все это забыть?

— Если б проклятый Макивка не сказал мне, а я — вам, а вы — еще кому нибудь, то, ясное дело, все так бы и забылось.

— Я, Аристарх Панькович, умею молчать. Но вместе с тем… представьте себе, что дело раскроют без нас, помимо нашей воли. Что тогда? Тогда и мы попадем в сообщники? Не так ли?

— Разумеется. Я же об этом и говорю. Мясо ели…

— Не ел я этого мяса!

— Я вас решительно не понимаю, Лель Лелькович. Как же вы могли не есть мяса, когда я собственноручно выписывал его вам?

— Я же и говорю: мясо старого вола, одни жилы. — А какая же говядина без жил?

— А я яй! Самое страшное — эти записки…

— На записках почерк детский. Ну, как детский. И не один, а всякий раз другой. Вот что удивительно.

— Значит, их было много. Шайка.

— Ну, вы же сами понимаете, что взгромоздить тушу вола на балку один человек не может. Будь он хоть сам Архимед.

— Но ведь и мы с вами дали маху. Почему было не поинтересоваться, откуда мясо. И не прекратить это безобразие.

— В том то и дело, Лель Лелькович. Поэтому и лучше забыть обо всем.

Так они и не пришли к общему мнению. Когда Аристарх отвязал жеребца и выехал со двора, Лель Лелькович прошел на ток, где Ярема орудовал веником, постоял там несколько минут, горестно вздохнул и приказал:

— Ярема, зайдите в канцелярию!

— Сейчас или когда?

— Сейчас зайдите. Сейчас!

— Домету и приду. Дают нам молотилку?

— Дают на одну ночь. «Ярему Кривого», — улыбнулся Лель Лелькович.

— А когда?

— Я просил на сегодня.

Когда Ярема вошел, директор сидел за столом, ждал. Сторож приковылял к своему стулу в углу, но Лель Лелькович не предложил ему сесть, и сторож стоял навытяжку, опустив громадные руки.

— Скажите, вы раньше крали?

— Как вам сказать… Крал.

— Что?

— «Сальве» у вас крал. По одной каждое утро.

— Вы же не курите.

— Не курю. Но люблю держать дорогую папиросу за ухом. Для фасона. Чтобы дети видели, что я с вами дружу, и вы угощаете меня своими «Сальве». Авторитет, значится, для них, для курильщиков, словом.

— А еще что крали?

— А больше ничего. — Он подумал. — Нет, ничего…

— Ну, а коровок вам не доводилось?.. В Княжьем и еще в некоторых селах? — Коровок? Коровок доводилось. Так ведь это все «индусы». Это экспроприация, Лель Лелькович.

— Какая экспроприация? Откуда вы знаете это слово?

— А такая, что это частный сектор.

— Откуда вы знали, что это сектор частный?

— Мы с Макивкой всех тут знаем. На свадьбах когда то играли. Он на скрипке, я — на бубне, и еще третий был с нами, Ларион Стахов, на трубе играл, вы уже не застали его. Помер. От трубы.

— Лучше бы вам было умереть вместо него.

— А что, вам уже сказали?

— Аристарх сказал…

— А ему кто же?

— А ему Макивка…

— Сильвестр?!

— У нас одна маковка. Один Макивка.

— Кривой черт! Предал!

— Зачем же так? Скажите, вы были одни или с компанией?

— Один.

— Как же вы одни… могли?

— А вот как. — Ярема подошел к старинному книжному шкафу с томами сочинения Брэма «Жизнь животных», схватил его обеими руками и перенес из одного угла в другой. Под шкафом жила мышь, она спала, и Лель Лелькович вскочил, подкрался к ней, поймал за хвостик и вышвырнул через открытое окно.

— Вот и вся разница между вами и мною… — Ярема рассмеялся. — Я могу поднять шкаф, а вы только мышь!..

— А кто писал вам записки для потерпевших?

— Те, кто ел мясо.

— Дети?! — ужаснулся Лель Лелькович.

— Я же неграмотный… То есть не больно грамотный!.;.:

— Вы втянули в это дело детей? Школьников?

— Не я их втянул, Лель Лелькович, а они меня. Глаза их звали меня на бой за них. Я же никогда ничего не крал, кроме ваших «Сальве». — Он полез заскорузлыми пальцами под кепку и достал из за уха папироску: — Вот. Сегодня утром, когда чистил вам сапоги. Разрешите идти?

— Идите. Нет, постойте! — Директор подошел и стал перед этим верзилой с «Сальве» за ухом. — Никому ни слова. Но я уверен, что вас ищут. Если найдут, не впутывайте Макивку. Второй такой гениальный скрипач не скоро появится в Зеленых Млынах…

— Да кто же тянул этого гения за язык?

— Не знаю, Ярема. Я с ним на свадьбах не играл…

— Ларион Стахов, вот это был инструмент. Кремень. А скрипка есть скрипка…

Всю ночь не затихала молотилка. Мальва подавала в барабан, а Ярема стоял рядом, рассекал перевясла тем самым ножом, которым разделывал туши в овине Парнасенок. Над миром разносился добрый и славный гул, гул радости и хлеба, и смолк он только под утро, когда даже самое большое счастье не может заменить сна, особенно нам, детям. Только затихла молотилка и осела пыль после этого фантастического единения людей с машиной, как ток стал походить на поле недавней битвы. Спали кто где свалился, даже на мешках с зерном. Мальва спала под скирдой, сняв очки и разметав руки. Лель Лелькович боялся за эти очки — без них все могло остановиться — и потому прилег рядом, надел их на себя, да так и уснул в них, а может, и не спал, а лишь охранял сон барабанщицы. Рассветный туманен ласкал ей ноги, они были упругие и смуглые, под коленом проступала синяя жилка — след материнства. Лель Лелькович слышал от Аристарха, что у Мальвы в Вавилоне сын.

К ним подошел Ярема, принес свитку и накрыл ею Мальву. «Роса холодная», — сказал он сам себе и пошел таскать мешки на чердак, боясь, как бы Аристарх не позавидовал большому урожаю и не отобрал бы часть у школы, как он сделал это в прошлом году. Потом приехал Журба на «бед» ходил по «полю бранив, верно, искал Мальву. Углядел Леля Лельковича в очках, стал над ним, ткнул кнутом в бок. Лель Лелькович снял очки, поднял голову, потом сел.

— А где же Мальва? — спросил Журба.

— Тс с с с! — Лель Лелькович погрозил пальцем, как нарушившему тишину ученику. Журба покосился на свитку, из под которой выглядывали только голые ступни.

— А! Я тут ей привез кое-что на завтрак. — Он достал из «беды» пакет и положил возле свитки.

— Мы готовим завтрак на всех, — сказал Лель Лель кович.

В саду возле высоченной груши бушевало пламя, над которым висел на перекладине котел. Там хлопотали несколько женщин в фартуках и белых чепцах. Они резали годовалых петушков, один запел перед смертью. Журба постоял минутку, бросил еще взгляд на свитку, которой укрыли Мальву, и пошел к воротам. Рядом с воротами лежала зеленая кровелька, ее снова положат на них, когда вывезут молотилку, которая оказалась выше школьных ворот. Эта кровелька напомнила Журбе о других воротах в такой же школе, как эта. Сколько вечеров выстоял он под теми воротами года три назад, дожидаясь учительницу из ликбеза. Красавица была Феликса Людвиговна. Журба был влюблен в нее безумно и пылко, как неопытный юноша, хотя ему давно перевалило за тридцать и он много чего пережил в ободовской коммуне, где был агрономом после техникума, а руководила тогда той коммуной Христя Палатная, женщина одинокая и капризная, имевшая виды на агронома, даром что была намного старше его. И вот после всего этого — настоящая любовь, независимая, свободная, на равных! В ликбез тогда ходили все, так что вся Ободовка знала о его отношениях с учительницей, ликбезовцы не раз видели его и одного у ворот, и вместе с нею. Их терзала зависть. Однажды на уроке она получила написанную закорючками записку: «Феликса Людвиговна! Кончайте урок, рыжее чучело уже ждет вас у ворот». Он и в самом деле торчал там; была осень, лил дождь, так что стоял он под зеленой кровелькой. И Феликса Людвиговна впервые прошла мимо. Он попытался было остановить ее, но она закричала: «Не хочу! Не хочу! Не хочу!» — и убежала под дождь. Потом во время зимней сессии она нашла себе в Елисаветграде военного, выскочила замуж и уехала в Николаевские казармы.

Николаевские казармы выстроены в Елисаветграде еще до революции. (Прим. авт.)

Вот и сейчас перед Лелем Лельковичем стояло это самое «рыжее чучело», точно плохой ученик, который в чем то провинился или созорничал. Поинтересовался молотьбой — и ступай себе с богом. А он — со своей кулебякой! Ну к чему? — сердился на себя Журба. Ведь слышишь же, что тут для нее петушков режут. Теперь эта красивая бестия Лель Лелькович бог знает что может подумать о его отношениях с Мальвой: не посмел разбудить собственную жену. У людей это называется любовью, а у Журбы — одни страдания.

Лель Лелькович взял пакет, еще теплый, развернул газетку — черная ржаная кулебяка с вишнями. От нее еще шел пар. Лель Лелькович отломил кусочек. Чудо! Лемки такого не видывали. Запах ржи и вишневого сада… Крестьянское лакомство из Конских Раздоров, память о ржаном детстве Феди Журбы…

Глава СЕДЬМАЯ

Почти каждую ночь с мельницы долетает: — Ки ин дзя а а!

Чем выше скирда, тем явственней слышен этот вопль, доносящийся сквозь гул молотилки внизу и ритмичное попыхивание паровой мельницы на луговине. Может, «камень пошел», или вспыхнула ссора возле короба, или еще какие нелады — помольцы, а тем более помолки знают, как дозваться мельника: надо взбежать к верхнему окошечку — рама на лето выставлена для сквозняков— и заорать в ночь сквозь заросли донника во все горло:

— Ки ин дзя а а а а!

И Аристид Киндзя уже тут как тут. Говорят, Аристид справедлив, как бог, никогда не обидит и не обманет помольца, да это и неудивительно — Аристид еще и по гречески означало Справедливый, что, однако, нисколько не мешает Киндзе увлекать в заросли донника тех легкомысленных помолок, которые согласны на все, лишь бы не платить помольного. Лемки прощают Киндзе эту его слабость, ведь другого барыша от мельницы у него нет: ну, достанется потом дома от мужа какой нибудь легкомысленной помолке за шашни с Киндзей — только и всего. Когда то Киндзя был темноволосый, высокий, вихрастый, девки и молодички льнули к нему и без помольного, но промолол он свою молодость, сносился, постарел па этой мельнице, возле паровика да всех этих помолок, которые потом говорят мужьям: «Ну, улыбнулась ему, улыбнулась, он тут же все и смолол, не знаешь, что ли, какой этот Киндзя?»

Выведется когда-нибудь эта славная фамилия, корни которой не сыскать среди нынешних лемков — она, верно, восходит еще к их нездешнему прошлому, ног да они перекликались в горах, как какие нибудь астурийцы или андалузцы. Представьте себя на одном из тех бурых шпилей, где гнездились предки Киндзи, наберите в грудь как можно больше воздуха (горного!) и крикните: «Ки ип дзя а а а!» Как бы ни были Киндзи глухи, а услышат вас, ведь такого мелодичного звучания трудно достичь в каком нибудь другом имени.

Было как раз безветрие, в соседних селах остановились ветряки, вот все и ехали сюда, к Киндзе. Мельницу трясло, как в лихорадке, она чадила своей трубой день и ночь, паровозы знали эту мельницу и приветствовали ее гудками, радуясь, что в Зеленых Млынах пошел новый хлеб. Ведь всю зиму и всю весну мельница не подавала признаков жизни. Аристид выжил, а с ним выжили и лемки! Как славно для них нынче покачивается месяц, пойманный в белый невод лета над зарослями донника, куда летит знакомое:

— Ки ин дзя а а!

Еще несколько ночей молотилка словно соревновалась с мельницей, когда же она умолкла и рыжее облако пыли опало на ток, никому не хотелось уходить отсюда, ни учителям, ни нам — так мы все на этой молотьбе сдружились и породнились. От скирды, которую вывершил Сашко Барть, зарекомендовавший себя прирожденным скирдоправом (теперь это признали все!), пахло хлебом, донником, а внутри ее, если прислушаться, что-то шевелилось, шептало, как живое, и так будет до поздней осени, пока ветры и дожди не утрамбуют ее, а в морозы Ярема будет ходить сюда с крюком, от ко торого у него всю зиму не сходят с рук мозоли. Сам Сашко Барть побаивается этих мозолей, словно приклепанных к огромным ручищам сторожа.

Заканчивали молотьбу ячменем. Этот злак и в Вавилоне оставляют напоследок. Лемки сеют «Анну лоофдорфскую» — пивной сорт, который потом отправляют в Тыврово на пиво. Может быть, и это была «Анна лоофдорфская», но такая кусючая, с такой жалящей остью, что просто спасу нет. Недаром же, когда ячмень выбрасывает колос, в рощах умолкают соловьи — давятся его усом. Это бог знает что — после ласкового, как шелк, овса молотить ячмень, да еще если стоишь на сбросе или на полове. Вот почему, несмотря на поздний час, кто то бросил клич пойти всей бригадой на пруд — купаться.

Ребята захватили глубокие места, у запруды, прыгали в воду с «монаха», еще белого, только этим летом поставленного здесь каменного шлюза, через который вода из речки попадала в пруд. А девчонки купались у мостков, где Паня Властовенко каждую неделю стирает белье. Если б не лупа и не Сашко Барть, прикрывавший свой срам ладошкой, мы вполне могли бы купаться вместе с девчонками. С пруда видны были сад и Панина хата на горе в паутине антенн. Паня, верно, уже спала, не слыша нашего гама, ее звено работало на скирдовании, а снопы этим летом были тяжелые. И такое между нами кричащее, такое трагическое неравенство, что и выхода из него нет никакого. Чтобы приблизиться к Пане, полюбоваться ею, приходится становиться то муравьиным царем, то водяным. Будь я Аристидом Киндзей, мельником, то уж кому кому, а Пане молол бы без помольного. А будь я Лелем Лельковичсм и знай так историю, как он, — увез бы Паню подальше от Зеленых Млынов, ну хотя бы в Вавилон, в сады Семирамиды, или к финикиянам в Трир…

После молотьбы Мальва спросила меня, не скучаю ли я по Вавилону… Она тоскует по сыну и собирается туда после уборки, ей дадут подводу, так что я могу поехать с ней. Сказала еще, что я вырос и становлюсь похож на Андриана, моего дядю, ее первого мужа. Да уж, наверно, вырос, если влюбился тут в Паню Властовенко… А Мальва воспряла в Зеленых Млынах, обветрилась, даже как то покрупнела, но все так же дьявольски хороша, как прежде. Лель Лелькович влюбился в нее на этой молотьбе; за стол, который наспех соорудили в саду под грушами, он сажал ее рядом с собой, и так вместе они обедали и ужинали, ели блюда, которые готовила для нас учительница литературы Мария Вильгельмовна Пасовская. Ночью, когда молотилку на час другой останавливали, чтобы дать нам передохнуть, Лель Лелькович приглашал Мальву в помещение, от чего та наотрез отказывалась, предпочитая отдыхать здесь, под скирдой, как все. Из за нее отказывал себе в домашнем комфорте и Лель Лелькович. Как то лежат они вот так под скирдой, беседуют о том о сем, как вдруг снова Журба на «беде». Справился у Яремы, где Мальва, подошел, увидал их рядом и, не сказав ни слова, уехал со двора. Журба — человек гордый, больше не появлялся на школьном току, но Лель Лелькович, побаиваясь, что агроном снова заглянет, оставлял теперь Мальву под скирдой, а сам уходил спать домой, у него там была высокая кровать с чугунными спинками, на которой, говорят, сам Гордыня спал — такого изысканного литья теперь не встретишь.

А тут он отважился привезти Мальву на пруд. Посадил на велосипед и привез. Сошли они под вербой. Мальва побежала пробовать воду. Вода — как кипяток, нагрелась за день, а Мальва любит воду холодную, чтобы проняло. Заметив агрономшу, Сашко Барть велел нам убираться с пруда, побежал прогонять с мостков девчонок, там сразу поднялся такой крик, что пришлось вмешаться Лелю Лельковичу с того берега: «И не стыдно тебе, Барть?!» А какой уж тут стыд, если надо освободить пруд для директора?

Мы шли в село свежие, бодрые под водительством великого скирдоправа и жалели, что молотьбе так скоро пришел конец.

— Хочешь, я познакомлю тебя с Аристидом Киндзей, нашим мельником? — спросил Сашко, останавливаясь у поворота на мельницу. — Это мой друг. Не веришь?

Я знал, что Барть любит бывать на мельнице, в особенности когда там страда. Он помогает Киндзе собирать помольное, следит за очередью, даже выпивает с

помольцами и тогда совсем забывает о школе. А тут признался, что, как помрет Киндзя, то он, Барть, зай мет его место, сложит себе хату возле мельницы, за

ведет голубей и горя знать не будет. Что нигде он, Саш ко, так хорошо не чувствует себя, как на мельнице, от которой берут начало и сами Зеленые Млыны.

Ночь выдалась завозная, как и всегда первые ночи после жатвы. Привязанные к телегам лошади жевали сено, в зарослях улеглись волы прямо в ярмах, помольцы, чья очередь еще не подошла, спали под открытым небом, на мешках. А на самой мельнице не протолкнешься, то тут, то там — гомон, смех, хотя я ожидал здесь торжественной тишины, а может быть, даже печали первого хлеба. На мельнице стоял какой то нереальный, полумистический гул, соединявший, казалось бы, несоединимое и сводящий все к ровному и свободному вращению жерновов, такому же плавному, как на водяной мельнице, где это делает вода. И лад всему этому бурлению, скрежету, вращению шестерен и колес давал Аристид Киндзя, маленький дьявол этого ада, где пахло хлебом, словно только что вынутым из печи.

— Вон он, — показал Сашко.

Киндзя стоял сложа руки наверху, у ковша, усталый, высокий, сосредоточенный, вслушивался в работу камней. На нем была серая кепка, под которой не умещались седые вихры. Он поздоровался с Сашком кивком головы и снова стоял неподвижно, словно бы и ненужный здесь. Подал знак какому то усачу засыпать, а сам спустился вниз, к лоткам.

А там — я сразу заметил — Паня. Вырядилась, как на бал, только что босиком. Хорошо смолол ей Киндзя, улыбнулся, растирая в пальцах муку.

— Непревзойденно! — сказал. — Приходите на пироги.

Паня отцепила мешок, потрясла, уплотняя муку, завязала. Попросила Киндзю помочь ей взвалить мешок на спину, и уже присела, но тут сам черт толкнул меня опередить Паню, взявшуюся уже за узел.

— Я снесу!.. — сказал я смутившейся Пане.

— О, какой рыцарь! — и Киндзя взвалил мешок мне на спину. — Чей это?

— Вавилонский. Мальвин родич… — ответил кто то из за спины Бартя.

Иронический смешок проводил меня до дверей, но теперь, если бы даже и вся мельница расхохоталась, отступать было поздно. Когда вышли, я спросил у Пани:

— Куда нести? Домой? — дескать, могу отнести куда угодно.

— Домой, домой. Обещал заехать Журба, да что-то его «беды» не видно. Забыл или все еще скирдует? А тут два с половиной пуда… — пожаловалась Паня.

— А мне раз плюнуть… — Я даже подпрыгнул с мешком, чтоб знала, с кем имеет дело.

Паня хотела идти по дороге, все еще надеясь встретить Журбу, который поедет с поля. Но ведь этой же дорогой поедут с пруда Лель Лельковяч с Мальвой — я прикинул, что им как раз пора возвращаться, хотя там, на пруду, ничто их не торопит: вода теплая, ночь хороша, можно купаться сколько угодно.

И я уговорил Паню идти напрямик, так ближе. А Журба пускай скирдует свой клевер.

Если же Лель Лелькович и до сей поры на пруду, он, наверное, остановит меня — это предположение сразу сделало мешок куда тяжелей, чем он показался мне сначала. И однако — почему я, сознательный школьник, к тому же влюбленный в историю, как и сам Лель Лсльковнч, не имею права помочь Пане, у которой муж в дальнем рейсе и которой никто не выделил подводу, чтоб отвезти муку с мельницы? Вы же видите, Лель Лелькович, что Паня высокая и ей вон как высоко подымать этот мешок с земли, а мне его нести — одно удовольствие…

Паня словно бы услышала этот мой воображаемый разговор с директором.

— Тебе не тяжело?

— Мне? Нисколечко…

— Гляди. А то поменяемся…

Чудная эта Паня! Что я, перевертыш какой нибудь или не имею отношения к моему гордому Вавилону, чтобы позволить себе взвалить тяжеленный мешок посреди дороги на эти хрупкие и прекрасные плечи, на которых и без того кожа от солнца шелушится? Паня была в безрукавке, и я заметил это еще на мельнице, когда отбирал у нее мешок. Да я скорей надорвусь, а не переложу его на такую грациозную фигурку, какой не было, ей богу, ни у самой Семирамиды, ни у царицы Савской, о чьей красоте Лель Лелькович так рассказывает, словно он сам был в нее влюблен. Не так мы воспитаны в Вавилоне, чтобы не платить за наши чувства.

Иду! В эти минуты весь мир мог бы мне принадлежать, если бы с каждым мгновением он не становился все меньше и меньше — мешок сползал с моих плеч, тянул всего меня куда то назад, но я еще боролся с ним, останавливался, подпрыгивал на одной ноге, балансируя в воздухе. Мешок возвращался на прежнее место, однако теперь он с силой пригибал меня к земле, и я мог видеть только тропинку, которую перебегал цикорий с черными цветами (а им ведь полагается быть голубыми!), да клочок неба над самым горизонтом — на этот клочок так и хотелось опереться рукой, передохнуть. Нет цены, которую человек не согласился бы заплатить за свою любовь, но я, должно быть, переборщил, не рассчитал своих сил, преувеличил их в запале. Вот прошел только полдороги, а чувствую, что мешок одолеет меня, как бы я с ним ни бился, как низко ни клонился бы к земле.

За спиной шуршит Панина юбка из малинового атласа (ее я тоже разглядел еще на мельнице), этот шорох или шелест, напоминающий ветерок в листве, догоняет меня, а стало быть, я уже норовлю удрать от мешка, я уже бегу. Добежать бы до запруды! И уж никак не дальше. Если Лель Лелькович еще на пруду и если он хоть чуточку любит Паню, пусть попробует втащить мешок на кручу к ее хате, это ведь совсем не то, что прогуляться с Паней до сахарного завода на вечерний сеанс, это, Лель Лелькович, работа, да еще какая! Пот заливает глаза, мука, такая мягонькая да теплая, сейчас жжет спину, как раскаленный камень, просто удивительно, что стало с мукой. Вон уже и полоска пруда, а теперь и весь пруд с белым монахом. И никакого Леля Лельковича. Увез уже Мальву после купанья, свежую, веселую. А я выбежал на запруду, напрягая последние остатки воли, исчерпав уже те ее сокровенные запасы, которые приберегает человек, чтобы вынести ради другого человека и не такие муки…

Мешок сам выскользнул из рук, я еще ощутил, как он сползал по спине, но остановить его уже не мог — он глухо упал на землю. Лопнул там, как гриб дождевик (наверно, старый был), и белое марево на миг скрыло меня от Пани. Кто то рассмеялся, не то монах на пруду, не то сама Паня, а когда марево улеглось, на запруде белела кучка муки (совсем крошечная), а рядом стояла Паня в малиновой юбке и не смеялась.

— Принесли… — проговорила она, сокрушенно сложив руки, словно здесь разбилось что-то живое. Я стоял понурясь, проклиная в душе ту минуту, когда сам дьявол подбил меня взвалить на спину этот мешок, А Паия показала на землю: — Поищи там завязку… Что ж поделаешь?

А сама расстегнула свою атласную юбку, шагнула из нее, показала, где завязать, и через минуту уже собирала пригоршнями муку и ссыпала ее в эту атласную меру, которую я тем временем придерживал. Вышел узелок, который Паня в сердцах взвалила себе на спину без моей помощи. Остальное белело йа земле.

— Первый аванс… — сказала Паня и пошла на гору. А я стоял в белом круге и не заметил, как заплакал монах. Но Паня, верно, услыхала его, обернулась.

— Приходи лучше на пироги! Слышишь? В воскре сенье приходи.

Какие уж там пироги!

Прощайте, Паня! Завтра я уеду из Зеленых Млынов в свой Вавилон. Так что не ждите меня в воскресенье. И в понедельник не ждите… Разве что монах на пруду будет иногда напоминать вам обо мне, хотя он вроде бы и не причастен ко всему этому.

Как ни таился Лель Лелькович от «старой когорты», а чета Пасовских, да и сам Кирило Лукич (пока не потерял пенсне в полове) не могли не заметить еще в самом начале молотьбы, что барабанщица (так они называли Мальву) не на шутку пленила директора. Когда же та по окончании работ очутилась на раме директорского велосипеда (между прочим, как она сама призналась, это была ее первая в жизни поездка на велосипеде), стражам директоровой нравственности, усмотревшим в этом великий грех перед школой, оставалось только многозначительно переглянуться и развести руками. Особенно обеспокоилась Мария Вильгельмовна. Сама еще женщина в расцвете лет, она никак не могла примириться с мыслью, что их Лель Лелькович купается при луне (а было как раз полнолуние) в одном пруду с чужою женой, которой, в конце концов, терять нечего, в то время как авторитет директора, а стало быть, и школы пошатнется в глазах народа надолго. «Мальчишество!» — сказал Кирило Лукич и поехал домой на своей скрипучей «дамке» (так здесь зовут дамский велосипед) — он жил на хуторах, Пасовский астматически закашлялся (у него застарелая астма), а молодой ботаник Домирель почуял, что в воздухе и в самом деле запахло паленым, и побежал спасать петушков: был уговор втайне от «старой когорты» отпраздновать окончание молотьбы ужином на квартире директора.

Домирель прибыл сюда год назад, сам он родом с Подолья, но, будучи наполовину турком, понимал в турецкой кухне и прекрасно готовил петушков по турецки, приправляя их чесноком и красным перцем, который растил на школьном же огороде. Пока он добежал, петушки сгорели, и ему пришлось идти к Яреме, просить других петушков и начинать все сызнова. «Бедный Лель Лелькович, — жаловался Домирель Яреме, который снял с насеста еще двух петушков, — ему уже и шагу ступить нельзя свободно при этих невольниках чести, которые забыли собственную молодость». Пасовские между тем перенесли беседу со двора в постель, они слышали, как Домирель где то возле директорского крыльца рубил петушкам головы, и, конечно же, не могли заснуть. Па совскому, который всю молотьбу простоял возле весов, тоже хотелось на этот ужин, но как пойти туда без жены? Попытки усыпить ее лишь подливали масла в огонь.

— Ты только представь себе, Пилип Пилипович, что во время их купанья как раз появится там Паня со своими вилами, которыми подает снопы! Ведь она именно об эту пору возвращается домой с ночного скирдования.

По логике Пасовского (математика) Паня должна была из ревности заколоть Леля Лельковича, и только его, а по логике Марии Вильгельмовны (она, кроме языков, преподает литературу, так что может опираться на классические образы) жертвой ревности должна стать Мальва. Кончилось это тем, что Пасовская сама приревновала мужа к Мальве, разумеется, без всяких оснований, разве что за отступление от классических образцов, а он не пожелал защищаться, а просто взял свою подушку и вышел якобы досыпать во дворе на лавочке под вязом, а уж оттуда надеялся перебраться на ужин, едва сядут за стол.

А купальщики разделись на противоположных берегах пруда, так что могли видеть лишь силуэты друг друга, да и то сквозь легкий туман, подымающийся над водой в эти августовские ночи, и только после купанья сошлись на запруде у монаха. Мальва с влажными волосами уселась на раму, и Лель Лелькович (он не мочил волос, потому что забыл расческу) повез ее на ужин.

Петушки по турецки — гордость школы, и Домирель готовит их только в исключительных случаях, для самых уважаемых гостей, таких, к примеру, как Домна Несторовна, инспекторша (на всех же не набрать петушком, Ярема сажает на яйца всего двух трех наседок). Мальва удостоилась такой чести, и Домирель уже, верно, ждет не дождется, в особенности если учесть, что петушков по турецки надо есть прямо с огня, горячими.

Возвращались с пруда кружным путем, через колхозный двор — огромную площадку, со всех сторон поросшую травой, а посередине черную, вытоптанную людьми и скотиной. Отсюда Аристарх каждое утро отправлял Зеленые Млыны «в бой». Но сейчас тут не было ни души, сторожа либо подались на мельницу с первым авансом, либо раскуривали в конюшне молодой табачок, а здесь спали в кошарах овцы: в одной — черные, в другой — белые; в загоне, огороженном тремя жердями на столбиках, тяжело дышали быки. В коровнике, где у каждого из них стойло, душно, там быки задыхаются, вот Аристарх и приказал выводить их на ночь в загон, на свежий воздух. Двое лежали, жуя жвачку, а третий, Тунгус, голландской породы, насадив на рога месяц, стоял задумчивый и чересчур серьезный для быка. Этот голландец, купленный за большие деньги, бодался, и с ним мог управиться только Эней Мануйлов, зеленомлынский великий немой, которым лемки и гордились и тяготились в одно и то же время. Подумать только, такой славный род, айв нем не обошлось без немого! Он был Ань, Ананий, но когда подрос и выяснилось, что он немой, ему переменили имя на Энея, будто он не здешний, не ихний, а из «Энеиды», — хоть маленькое, да облегчение.

Ужин был готов, Домирель торчал у ворот; заметив их на дороге, побежал разогревать петушков и нести на стол. Но Лелю Лельковичу пришло в голову остановиться и, воспользовавшись пустым двором, поучить Мальву езде на велосипеде. Мальва охотно согласилась, лучшего случая могло и не представиться. Учитель ссадил Мальву посреди двора и, прежде чем начать урок, решил показать, на что сгпособен он сам.

Разогнавшись, он принялся вытворять такое… Па совская ни за что не простила бы директору подобного мальчишества. Но Мальва была в восторге. Вот он поднялся на раме, как на турнике. Потом стал во весь рост и, балансируя, совершил круг. Наконец, стал вниз головой на седло и, балансируя уже ногами, сделал еще круг. Мальва смеялась, вызывая у Леля Лельковича охоту совершать все более виртуозные трюки. Но зритель в загоне, на которого они до сих пор не обращали внимания, не потерпел этой человеческой дерзости, перевернувшей все его представления о людях, сложившиеся еще на родине. Голландец весь напрягся, подал себе короткий боевой клич и одним прыжком очутился по эту сторону ограды загона, сбив с нее верхнюю перекладину. Лель Лелькович еще стоял на голове, когда из опрокинутого мира на него двинулось нечто непостижимо огромное и разъяренное…

— Бегите! — успела только крикнуть Мальва.

Лель Лелькович отделился от седла, секунду стоял растерянный, потом закричал: «Тунгус?!» И во весь дух понесся с площадки. Со страшным ревом Тунгус мчался за беглецом. Из глаз быка сыпались искры, готовые испепелить Леля Лельковича. Через минуту зверь догонит его, пришпилит рогами к земле. Мальва с ужасом подумала о бесславном конце Леля Лельковича, но в руках у нее была рабочая обувка, нечто вроде постолов, кожаных лаптей, поношенных, но еще крепких, и когда белая голова поравнялась снею, Мальва швырнула в нее их. И этого оказалось достаточно, чтобы животное остановилось, грозно повело глазами в ее сторону и, оставив Леля Лельковича, избрало себе новую жертву, которую до этого момента не собиралось трогать. Так Мальва оказалась с глазу на глаз с Тунгусом, одна посреди двора, тогда как Лель Лелькович, потеряв уже всякую надежду спастись на земле, со всех ног мчался к лупе, которая вот вот должна была приземлиться а районе мельницы.

Ему казалось, что бык у него за спиной, директор уже ощущал на затылке адское дыхание его раскрытой ласти, а до луны еще было бежать и бежать. Единственный, кто мог бы спасти своего директора от вне запной гибели, был Ярема, но он спал пол скирдой, подложив себе под голову свернутый ремень от молотилки.

Домирель прокрался с бокового крыльца и побежал к воротам. Петушки уже на столе, а гостей все нет и нет. Домирель выглянул на дорогу. Что за чертовщина?! По колхозному двору стремительно кружит велосипедист, а за ним носится по кругу что-то громадное и неуклюжее, с белой головой и большим хвостом, смахивающим на хвост кометы. Сюда же, к воротам, заторопился и Пасовский от вяза.

— Это не Лель Лелькович? — спросил его Домирель.

— Лель Лелькович только что пробежал туда, — Пасовский показал в сторону мельницы. — А это женщина, товарищ Домирель.

— Женщина?! — воскликнул тот в изумлении. — Тогда зовите Ярему.

Они, уже втроем, добежали до рва и залегли в бурьяне. Пасовский закашлялся.

— Тихо! — цыкнул на него Ярема. — Это Тунгус… Пасовский закашлялся еще громче.

С каждым кругом Тунгус пробегал все ближе к засаде, вот он, должно быть, ослепленный яростью, пошел уже было ко рву, но в последний момент повернул все же за Мальвой. Беглянка не умела вырваться из заколдованного круга, а Тунгусу там стало слишком тесно, и он помчался прямо на кашель в бурьяне. Ярема не выдержал, прыгнул в ров, Домирель прижался к земле, рискуя быть растоптанным, и только Пасовский, весь в белом, встал.

— Стой!

Тунгус не ожидал такого отпора, он осел на задние ноги, из пасти у него летела пена, глаза пылали, бык попробовал отскочить в сторону, но Пасовский, которому терять уже было нечего, успел схватить животное за кольцо в носу и почти повис на нем. Потом вывернул быку шею с отвисшим подгрудком. Тот не сопротивлялся, он совсем выбился из сил и покорно смотрел на победителя. Математик почувствовал это, дал голландцу босой ногой под брюхо и прогнал прочь. Тунгус, едва переставляя ноги, заковылял к загону.

А Мальва все не могла, не умела остановиться. Она впервые в жизни села на велосипед сама, да и то под страхом смерти. Домирель, поняв это, крикнул ей:

— Падайте! Не бойтесь!

Но она вместо этого зашла па новый круг и, летя прямо на них, раскинула руки.

— Ловите!

Но разве поймаешь на таком лету! Оба расступились, она проскочила между ними и вместе с велосипедом влетела в ров. Вытащили ее оттуда без чувств и на руках понесли в школу. Позади шел Ярема, ведя директорский велосипед.

Тем временем от мельницы двигалось ополчение, вооруженное кто чем — кольями, вальками, занозами от воловьих ярем, кто то взял просто дышло от телеги и теперь нес его высоко, чтобы Тунгус увидел и не совался в ту сторону. Вел ополчение сам Аристид Киндзя. Задержись мы с Паней на мельнице, и нам бы довелось оказаться в ополченцах.

Пасовский, увидав из ворот ратоборцев с дышлом, расхохотался, на что Мария Вильгельмовна крикнула ему с крыльца: «Не смейтесь, вам это вредно!» После семейных ссор она несколько дней обращается к мужу на «вы».

Из Одессы шел почтовый, змейкой проплывали окна, было два часа ночи. Машинист приветствовал Зелены Млыны веселым гудком.

Вслед за одной бедой уже на рассвете на школьный двор прикатила другая «беда» — на двух разных колесах, с дугой и белой лошадью в упряжке. Журба всю ночь скирдовал, в рыжих волосах — остюки, а глаза красные, как у Тунгуса, когда тот летел на Леля Лель ковича. Директор побоялся выходить к агроному и послал Домиреля. Тот еле успокоил Журбу, сказав, что не пройдет и нескольких дней, как Мальва вернется домой, — тут не столько ушибы, сколько нервное потрясение, так что главное сейчас уход п покой. Журба порывался зайти к Мальве, но Домирель так твердо стоял на крыльце и так горячо советовал не будить ее, что Федор отступился. Похоже было, что он еще не знал всех подробностей происшествия, а знал только, что Тунгус напал на Мальву и что потерпевшая очутилась здесь, на квартире у Леля Лельковича, поскольку тот как будто защитил и спас ее от разъяренного зверя. «А как чувствует себя Лель Лелькович?»— поинтересовался Журба. «Ничего», — улыбнулся Домирель. «Молодец, молодец», — сказал Журба и уехал.

А к утру уже и в самом деле ходили легенды о Леле Лельковиче, все говорили про то, какой он рыцарь и как спас женщину от смерти. Поговаривали даже, что он вскочил на Тунгуса и объезжал его, как объезжают диких жеребцов. Лемкам не терпелось увидеть героя, во двор стали являться целые депутации, требуя, чтобы он вышел на крыльцо. К ним всякий раз выходил Домирель, он принимал хвалу Лелю Лельковичу, который в это время, сгорая со стыда, стоял за дверью.

Терапевт, которого в тот же день привезли из Рай городка, пожилой, чуть ли еще не земский врач, не сказал ничего утешительного. Обнаружил перелом руки выше запястья и еще несколько ушибов в области грудной клетки. Руку то положат в гипс, а вот грудная клетка врача сильно обеспокоила. Оставляя больную, он поинтересовался, кто здесь ее муж — должно быть, хотел сообщить ему кое-что конфиденциально, — и вызвал этим замешательство среди присутствующих мужчин. Так как ни Лель Лелькович, ни Пасовский (рядом стоя " ла Мария Вильгельмовна) не отважились взять эту роль на себя, то сделал это Домирель. Мальва попыталась засмеяться, но тут же схватилась за грудь.

— Я серьезно спрашиваю, кто ее муж! — возмутился доктор и показал больной на Домиреля, который заметно спасовал. — Он?

Мальве" ничего не оставалось, как подтвердить. Доктор увел Домиреля в соседнюю комнату, и там произошел такой разговор:

— У нее в роду были чахоточные?

— Нет, не было… Кажется, не было…

— А точнее?

— Дальние родственники умирали, обычно…

— У нее все признаки туберкулеза. Так горят глаза у чахоточных. Боюсь, что от ушибов процесс может обостриться. К тому же мы не знаем, каковы эти ушибы. Непременно покажите мне больную через некоторое время. А сейчас уход, режим, мед, парное молоко. И — не отчаивайтесь. Сколько ей? Тридцать? — Тридцать.

— Плохой возраст. Переломный. Дети есть?

— Один сын…

— Жаль… сына. Но бывают отклонения. Вам тоже советую поостеречься. Вы как себя чувствуете?

— Я? Грех жаловаться…

— Вижу. Но это еще ни о чем не говорит. Идите к ней, пусть не думает, что у нас от нее какие то секреты. Гипс наложат завтра, я не знал, что здесь перелом. Хорошо бы, чтоб я в другом ошибся. Но вы муж и должны знать… Вы учитель?

— Да. Ботаник.

— Молодой еще. Переживешь… Домирель растрогался почти что до слез.

— Мы мужчины или кто мы такие? — возмутился старичок.

— Мужчины…

— То то же!

Так развивались эти события, начавшись, в сущности, с пустяка, с желания двоих искупаться в пруду после молотьбы, чтобы затем сообща поужинать петушками по турецки и послушать несколько новых граммофонных пластинок, которые Лель Лелькович, увлекающийся музыкой, регулярно получал из центрального музфонда. Недавно он как раз получил записи джаза Утесова… Но постепенно все уладилось, Зеленые Млыны, занятые уборкой, позабыли о случившемся, только у Пасовских хватало забот — ухаживать за Мальвой, купать ее в зельях и кореньях, которые будто бы лечат ушибленные места и разгоняют кровь, — эти травы и коренья собирал Домирель в старых рвах и зарослях. Через какую нибудь неделю Мальва была уже на ногах, выходила в сад, качалась в гамаке. Она ждала, что "приедет Журба и заберет ее в хату Парнасенок, домой, но он объезжал школу, не мог простить Мальве купанья с Лелем Лель ковичем, о чем узнал не сразу. Лель Лелькович, вероятно, тоже ждал от Журбы великодушного жеста. Услышав от Домиреля о туберкулезе, директор школы все эти дни жил в страхе, он перебрался в учительскую, чтобы даже ходить через другое крыльцо, а с больной общался только на расстоянии, чаще всего через окно, которое Мальва не закрывала ни днем, ни ночью. Справлялся о здоровье и бежал по своим делам — у него начался ремонт школы. И только Домирель не забывал о больной, навещал ее по нескольку раз в день, а вечерами заводил для нее граммофон, у которого иголки так истерлись, что их приходилось затачивать на бруске.

В один из таких вечеров заехал Журба, привез для Мальвы что переодеть и переобуть, если она захочет остаться здесь в дальнейшем. Он выбрал вечер, когда и Лель Лелькович был в клубе и Пасовские пошли туда — из Тыврова как раз привезли пиво, сваренное из нового ячменя, и оно взбудоражило лемковские души. Окно было открыто, граммофон молчал, в саду падали яблоки, знаменитые медвинские цыганки, завезенные сюда из Медвина Кирилом Лукичом тридцать лет назад. Журба подошел с узелком к окну, взобрался на завалинку, заглянул в комнату.

Мальва лежала на кровати с загипсованной рукой, волосы рассыпались по подушке, взгляд блуждал где то по стене, а у постели стоял на коленях Домирель, белокурый, красивый, в красной рубашке, и что-то пылко пылко шептал… Журба положил узелок на подоконник, спрыгнул с завалинки и ушел…

Нетрудно догадаться, о чем мог молиться Домирель, коленопреклоненный, с бруском и граммофонной иглой в руках. Это могла быть молитва неофита, до сих пор не познавшего высокой, испепеляющей любви, выражение растерянности почти юношеской добродетели перед встреченной впервые Женщиной с большой буквы, вопль благоговейный и страждущий, а мог быть и монолог мужчины, наслышанного о пагубности первого шага навстречу такой женщине, как Мальва. И тогда монолог Домиреля, если записать его дословно, получил бы такое завершение:

«Мальва! Может, здесь вы появились и случайно, как появляется на моем огороде цветок дикого мака, занесенного ветрами с полей, но я то заметил вас еще тогда, когда вы впервые вышли на люди со своим агрономом и Лель Лелькович пригласил вас на вальс. Я тогда танцевал с одной высокой девушкой. Ее никто не приглашает, она из огородной бригады Куприяна, возле нее я мог показаться вам маленьким, вы могли даже не заметить меня, но танцевал тогда с вами не Лель Лелькович, а я, душа моя уже тогда витала над вами, кру жила вокруг вас. Не имею представления, откуда берутся у человека такие предчувствия, но я чувствовал уже тогда, что эта слабая женщина, опьяневшая после одной кружки пива, и есть та, в которой все для меня соединилось вдруг так гармонично и неожиданно: и смех печально тревожный, и жесты, и взор, и цвет волос, и походка, и вешнее томление — ну все, все, чем может быть хороша женщина. И даже ваш рыжый агроном (быть может, Журба очутился у окна как раз при этих словах) понравился мне в отблесках вашего сияния. Когда он проезжал мимо школы, вечно грустный и озабоченный, я мысленно садился на его двуколку рядом с ним и мчался к вам, потом ходил с вами по плантации, проверял эти ваши корытца, над которыми и до сих пор роятся бабочки вашей весны. Больше всего я радовался, когда узнал, что агроном вам никто, что он просто сосед по хате, пусть даже и влюбленный в вас, пусть, что же — это жизнь, а она складывается не так, как мы хотим и как пророчим себе. Она обращает наши дела против наших стремлений, помимо нашей воли и наших порывов. Будь у Аристарха для вас свободный дом, разве очутились бы вы под одним кровом, а может, и в одной постели с этим агрономом? Все это я понимаю и забываю, вот вам слово Домиреля, если счастье и в самом деле возможно, а в сердце вашем есть место для моей любви. С каким трепетом я ждал вашего возвращения с пруда в ту ночь и как забилось мое сердце, когда я поднял вас, разбитую, но живую! Я воспринял это как знак судьбы, пусть и трагичный, я все равно поклялся себе любить вас, если вы даже на всю жизнь останетесь в гипсе…»

На этом самом месте в лампочке кончился керосин, фитиль вспыхнул, потом погас и зачадил, а Мальва засмеялась, положив здоровую руку на плечо Домиреля:

— И что бы вы делали со мной в гипсе?

— Повез бы вас в мои Джерела к родителям.

— Ту самую легкомысленную женщину, которая поехала купаться с Лелем Лельковичем? Ночью…

— Как? Вы не верите, Мальва?

— Верю. Да только на что она вам, товарищ Доми рель? Когда вы можете выбрать себе лучшую девушку из этих самых Джерел и привезти сюда. Это же так просто, куда проще, чем везти ТУДа калеку. в гипсе… Ха ха ха! До чего ж вы горячий, товарищ Домирель! Говорят, вы турок. Это правда?

— Поэтому вы боитесь ехать в мои Джерела?

— Журба не отпустит… Если б даже я захотела…

— Мы можем бежать. Вот сейчас, ночью. В Пилипы, оттуда поездом. Никто и не узнает, у меня еще месяц каникул. Там корова, свежее молоко. Река внизу, грабовая роща. Разве с этим могут сравниться Зеленые Млыны? Это рай земной!

Мальва никак не могла сбить Домиреля с серьезного тона и попросила подать ей узелок с окна.

Домирель встал, принес узелок. При этом он вспомнил, что, когда влезал сюда через окно, узелка не было.

— Откуда он тут взялся?

— Журба принес…

— Разве он здесь был?

— Был. Не захотел вас перебивать. А что, если это ваше первое признание в любви?

— Первое, Мальва… — проговорил Домирель, все еще стоя с узелком.

— Видите, как Журба великодушен. Дал вам договорить… А ну ка, развяжите, что тут? — Домирель развязал, высыпал все на постель: сорочка, платье, белые туфли и еще что-то белое. — Ну, что ж, теперь есть в чем бежать в ваши Джерела.

— Как же я не заметил его? — усмехнулся Домирель.

— А теперь, если вы в самом деле любите меня, пойдите туда, к Парнасенкам. Там на лугу пасется стреноженная лошадь. И «беда» во дворе. Запрягите лошадь и приезжайте сюда.

— Я могу попросить подводу у Аристарха. До самых Джерел. Как никак, а у меня учатся две его дочки. Я уверен, он не откажет. Два дня — и мы в Джерелах.

— Наверно. Но пока с нас хватит и «беды». Так скромнее.

— Ну, а если выйдет Журба и откажет?

— Скажите, что для меня. А откажет, пускай сам приезжает. Только не проговоритесь о ваших Джерелах.

— А какая там роща! Вы, Мальва, такой грабовой рощи сроду не видели! Низ черный, а свод зеленый зеленый…. А подольские холмы! А сеновал! Сена полно… И дождь барабанит. Вы любите, когда по крыше барабанит дождь?

— Люблю, но никогда не слыхала…

— Никакой джаз не может сравниться с этим!.. Операцию с «бедой» Домирель выполнил несколько иначе. Он прокрался во двор, впрягся в «беду» и тихонько укатил ее со двора в глинища. Посидел там, даже выкурил папироску и, убедившись, что Журба спит, только после этого побежал ловить лошадь. Мальва отстала от жизни, оказалось, что лошадь не стреножена и поймать ее было не так то просто. Достаточно идилли ческая поначалу картина — белая лошадь на мокром лугу — обратилась для Домиреля, который сперва было залюбовался ею, в настоящий кошмар, лошадь никак не давалась в руки. А он еще и загадал себе глупую примету: «Если поймаю, Мальва моя, если нет — этому никогда не бывать». Может быть, лошадь пугалась красной рубашки, а может быть, в игру вступила и сама судьба, потому что кто же ставит успех или неуспех такого решительного поворота в жизни от того, удастся ли поймать лошадь на лугу?..

А тут как раз вернулся из клуба Лель Лелькович (Пасовские давно уж были дома!), этот закоренелый холостяк, вероятно, отвозил на хутор Паню на той самой раме, на которой побывала Мальва; он завел велосипед через главный вход, потом потихоньку открыл дверь в учительскую и, не зажигая света, улегся спать на просиженный диван. Там он провел все эти ночи, с тех пор как Мальва заняла его кровать с чугунными спинками такого причудливого литья, что рисунок его она так и не постигла, как ни напрягала свое воображение. На это творение фантазии можно смотреть всю жизнь, да так и не узнать, что в нем хотели изобразить — добро или зло. Вокруг чугунного древа снуют какие то" крылатые создания, вроде бы похожие на ангелочков, но металл так черен, что их легко можно принять за чертенят — вопиющее несоответствие материала замыслу. Может быть, потому Мальве и было тяжко меж этих спинок все дни, за исключением разве тех немногих минут, когда пылкий Домирель красноречиво признавался в своей первой любви. От Домиреля в эти минуты пахло паслёном, жатвой и далекими землями, с которых его предок прибыл несколько столетий назад на подольские холмы, крутые, как первая любовь, с оврагами, глубокими, как отчаяние, когда нет взаимности.

Глухо падают в траву спелые цыганки, на рассвете выйдет Ярема с корзиной, соберет их; верхние — те, что помельче — отнесет Пасовскнм и скажет: «Не та цыганка, что прежде была, совсем не та». А нижние принесет сюда, для Леля Лельковича (ну, и, конечно, для нее) и здесь скажет: «Ох и цыганка, такой еще не бывало!» Потом встанет Лель Лелькович за стеной и побежит на турник, крутить «солнце», а оттуда — умываться на копанку— маленький колодец без сруба. Потом сойдутся мастера ремонтники, и Лель Лелькович будет командовать ими весь день, кричать, шуметь, бегать по чердаку и выметать оттуда каждую соринку, расчищая место для жестянщиков. Школа есть школа, пока над нею крепкий кров. Он будет кричать кровельщикам: «Эй, там, заметьте себе, седьмой ряд от края!» Но Мальва уже не услышит его голоса над собой и перестука молотков на крыше — ее здесь не будет. Она в это время могла бы ехать в Джерела, если бы не годы да не Журба. Горькая печаль ее союза с Журбой долго еще будет преследовать ее, как тень, но разве она виновата, что могла жалеть Журбу, могла бы даже родить от него детей, но никак не могла заставить себя полюбить его, отдать ему всю душу, как отдала бы ее даже вот этому турку из Джерел, который наконец поймал лошадь и мчится сюда на «беде». Но есть в Журбе что то, чего нет больше ни в ком. За его тихой и покладистой натурой Мальва видит неизменную человечность. Ну кто еще принес бы ей смену белья и вот эти единственные белые туфли, чтобы она не ходила перед, учителями босиком? Мальва только сейчас, у ворот, вспомнила о своих постоликах и невольно огляделась кругом— нет ли поблизости разъяренного голландца.

Еще тогда, на рассвете, сторожа, расходясь из конюшни на свои посты, нашли во дворе кожаные лапотки, перевязали их бечевкой (все же обувь для жатвы!) и повесили на колышке у входа в правление, где вешают потерянные или забытые вещи. Хозяина не находилось, постолы совсем засохли на солнце, но однажды вечером их не стало. Это Журба снял их с колышка, осмотрел и кинул в «беду», он узнал их, поскольку сам когда то смастерил для Мальвы из ее старых сапог.

С тех пор они стоят под лавкой. В одном прячется мышь и все показывает из дырки носик, а Журбе кажется, что это мизинец. Смешной такой… Мальва носит тесную обувь, как все женщины до тридцати лет, так что у нее всегда мозоль на этом правом мизинце… Сейчас мышь там попискивает, это едва ли не единственный звук в нынешней ночи.

Что-то и воры в овин не являются, наелись нового хлеба, сыты, и мельница стала, не к чему прислушиваться, тревоги на душе никакой — все спокойно и в бурьяне, на который он никак не соберется выйти с косой, и в вишеннике, где воробьи доклевывают вишни, осталось только какое то щемящее ощущение покинутости, потому что рыжее «чучело» не нужно ни одной женщине на свете (так иногда приходится думать о себе, что поделаешь). Журба переворачивается с боку на бок, так же, как переворачивает снопы, плотнее укладывая их, один к одному, когда вершит ночью скирду, чтоб не замокла, чтоб не боялась ни ветров, ни дождей. А там Домирель (Журба так и не разглядел его как следует) стоит перед нею на коленях и что-то шепчет, шепчет… У него еще месяц каникул, чего доброго, повезет ее в свои Джерела, а он, Журба, когда то обещал Мальве свезти ее в свои Конские Раздоры, да так и не свез…

Уже сидя на «беде», Мальва запросто поцеловала Домиреля в голову и уехала.

А он стоял на дороге у ворот и никак не мог примириться с мыслью, что больше никогда не встретится с этой удивительной женщиной. Хотел закричать: «Я вернусь, вы слышите, Мальва, я вернусь!» Только зачем же кричать, когда она и так все услышала и сама обернулась. На рассвете он пошел на станцию Пили пы с твердым намерением никогда больше не возвращаться в Зеленые Млыны. Лелю Лельковичу он оставил такую записку (передав ее через Ярему): «Я ушел совсем. Школа, где не умеют молчать о человеческом горе, для меня перестает существовать. Сделайте заявку на ботаника. Я буду проситься в другую область. Домирель». Когда он садился в поезд, на перроне появился Лель Лелькович с велосипедом, растерянный, растрепанный. Но поезд стоит в Пилипах одну минуту…

…Через месяц Домирель вернулся из Джерел. Шкала уже была готова, вымыта, побелена, покрашена. Лель Лелькович водил его по классам, хвастался ремонтом, на который у него ушел весь этот месяц, в особенности он гордился свеженькой зеленой крышей. О такой крыше, и непременно зеленой, директор мечтал уже несколько лет. Он считал, что зеленая крыша придаст зданию особую торжественность, столь необходимую школе. Возможно, и так. В Джерелах церковь была под зеленой крышей, а вот теперь не стало ее, и впечатление такое, будто у Джерел отобрали что то.

А эту школьную крышу Домирель заметил, когда был еще далеко далеко в степи. После осмотра он сразу спросил о Мальве. Лель Лелькович с тех пор ни разу ее не видал: не до того было с этим ремонтом, жатвой и прочими директорскими хлопотами. Не встречал нн в клубе, ни в правлении, ни на уборке. Может быть, она и до сих пор в гипсе, ну а го, самое страшное — вообще фатум, от которого нет спасения. Однако что-то не слышно, чтобы к ней возили докторов. Журба, вероятно, и не знает о ее болезни, а предупредить, чтоб остерегался, неловко. И тут Домирель вспыхнул: «Не смейте этого делать! Достаточно того, что вы разболтали Пасовским. А все, что знает Пасовская, назавтра знает весь земной шар. Учтите, что Журба ее любит. И не один Журба…» «Понимаю… — Лель Лелькович покачал головой. — Все понимаю. Домирель влюбился. А я… еще день, и подал бы заявку на нового ботаника. Теперь эта проблема снимается… Я не знал, что у моего ботаника такая чудесная душа. Отпразднуем сегодня ваше возвращение. Я познакомлю вас с новой учительницей младших классов. Панна Инна. Инна Константиновна. Красота и добродетель. Вот в кого бы вам влюбиться! Если бы вы не придумали себе Мальву. Жалею, что я невольно содействовал этому».

«Нисколько! — сказал Домирель. — Это случилось значительно раньше, чем Мальва оказалась на вашей кровати».

«Кровать я заменил…» Домирель повернулся и только теперь заметил возле сторожки на куче мусора чугунные спинки. Так выбрасывают из дому разве что скорбные ложа покойников, подумал он. Подошел к куче со ра, вытащил оттуда спинки па колесиках, затем раму ли и сложил все у стены сторожки. Потом обернулся к директору и сказал: «Такого литья в Джерелах сроду не видали. Как-нибудь свезу туда…» Лель Лелькович с удивлением посмотрел на своего ботаника. «Славная вещь, славная…» — только и проговорил он.

Сидят они с Журбой в вишеннике, наловили вьюнов, варят уху на ужин, как вдруг с горы, от глинищ вылетает на запруду новенький, сверкающий никелем велосипед, а на нем Домирель; не рассчитал и чуть не врезался в хату. Отвел своего коня в вишенник, поздоровался:

— Это вам, Мальва. Из моих Джерел. Ох, и постоял же в очереди! Берите, мне он ни к чему.

— Я же говорила тебе, Федь, что этот Домирель чудак.

— У нас могут быть деньги только в конце года, — понуро проговорил Журба. — Если подождете. А так… Я не разрешаю. Категорически. Не такой вы магнат, чтобы делать подобные подарки. А мы не такие бедные, чтобы их принимать.

— И правда. Хотите, мы отдадим вам хлебом?

— Хорошо. Я подожду. Берите и катайтесь на здоровье.

Мальва готова была на радостях расцеловать и До миреля, и Журбу, но уселась па велосипед и забыла о них обоих. Полетела показать себя Зеленым Млынам. Ее не было так долго, что Журба, а потом и Домирель встревожились. А между тем она объехала Зеленые Млы ны из конца в конец, доказывая лемкам, что не так уж несчастлива с Журбой, как им бы хотелось. А сама даже себе боялась признаться, что душа ее празднует и возвращение Домиреля, и свое возвращение в жизнь.

После сева озимых, едва над Вавилоном отплакало сретенье, Соснина вызвал правительственной телеграммой Чубарь и командировал его на юг в херсонские степи. Мальву еще застало в Вавилоне его первое письмо.

«Здесь такая бескрайняя степь и такие в ней разгулялись ветры, что я застегиваю душу на все пуговицы, чтобы ее не выдуло из груди. Живем здесь в вагоне теплушке, посреди степи, а с этого вагона должна начаться одна из самых крупных МТС на Украине. Называться она будет Надднипрянская. Уже принимаем машины, они прибывают сюда по железной дороге на наш блокпост, а мы ставим их прямо под открытым небом, зрелище поразительное. Люди здесь чудесные, с размахом и пониманием, мне с ними легко начинать, что ни говорите, Мальва, а простор совершает свое в человеке… Если можете и хотите — приезжайте. Ваш В. Сос нин». Тогда Мальва ответила ему неопределенно. А когда уехала в Зеленые Млыны, мать уже без нее получала письма Соснина и складывала их за образком нераспечатанными. Заглядывала к ним Рузя и норовила достать письма и прочесть. Зингерша прикрикивала на нее: «Не трожь! Не тебе писано…» Сама же Мальва не появлялась, совсем отбилась от Вавилона, и Рузя кляла ее, ведь в письмах могло быть и что-нибудь срочное… После жатвы Соснин замолчал и больше не отзывался. Надднипрянская МТС была создана и вскоре прославилась на всю республику.

Мальвин мальчишка оставался здесь, на попечении старой Зингерши, и я потом частенько видал его на улице. Когда ребенок пропадал, забирался в бурьян или на дно обрыва, где лазил на абрикосы, а затем засыпал под ними от усталости после целого дня беготни, наверху появлялась Зингерша и трубным голосом, который разносился на пол Вавилона, звала: «Сташко о! Сташ ко о о!» Это имя звучало в бесчисленных вариациях, когда Зингерша в сумерках выкликала его. Однажды она так и не дозвалась Сташка и пришла к нам, думая, что он забрел сюда. Валахи как раз ужинали, они уселись в кружок у стола, хотя тот и был четырехугольный. Зингерша постояла в дверях, внимательно осмотрела ужинающих и, не найдя среди них Сташка, обиженно процедила: «Ужинаете, Валахи, ну, ну, ужинайте». Потом зачем то поманила пальцем меня и, когда я вышел к ней в сени, сказала таким тоном, словно я не принадлежал к ненавистным Валахам: «Сынок, пропал Сташко, а я, видишь, слепая, может, ты бы поискал его, а? Где то заснул в бурьяне». Я отнес свою ложку, с которой вышел в сени, сказал, что потом доужинаю, хотя хорошо знал, что мне уже ничего от этого ужина не отведать (для Зингерши сказал, чтоб не думала, что мы тут голь перекатная), и пошел с нею искать Сташка. Зингерша шлепала юбками — она носила сразу несколько, хотя еще было лето, — я вел ее, погружаясь во все более густую тьму, на дне которой мерцал единственным огоньком огромный и пустой дом Рузи.

— Может, тут, у Рузи? — спросил я Зингершу.

— Мы с ней поругались. Я тут постою, а ты сбегай, спроси. А вдруг тут?..

В доме было две двери, одна широкая, ее прорубил для себя и для своего трактора еще Джура, там теперь вечная темень, к свету же вела другая дверь, с треугольным окошечком вверху. Я отворил ее, прошел через сени и, не стучась (в Вавилоне никто никогда не стучался), вошел в Рузину комнату. Рузя стояла голая, с распущенными волосами, и осматривала себя в высоком, пожелтевшем, полуслепом зеркале. В одной руке у ней была сальная свечка, и она водила ею с какой то удивительной осторожностью, словно боялась спугнуть свое отражение. Я только сейчас заметил, что волосы у нее блестели, как шелк, были еще влажны, расчесаны на две половины, с тем пробором, который не менялся у ней с тех пор, как я ее помню. Как только мог Джура не любить такую женщину, и как много проигрывает Клим Синица, не видя Рузю в этом зеркале… Заметив в нем еще кого-то (это был я), Рузя улыбнулась, отвела свечку от невысосанных детьми, почти девичьих грудей и спросила:

— Это ты?

— Я, тетенька… У вас не было Сташка Мальвиного?

— А он что, уже ходит к молодицам? Ха ха!

— Нет, пропал куда то…

— А я пришла с поля, выкупалась в пруду и смотрю на себя… — Она задула свечку. — Иди сюда! Хоть тебя поцелую… Ха ха ха!

Сумасшедшая, страх, убитый Джура — все это вместе погнало меня из этой хаты, хотя за минуту до того на меня смотрели совершенно разумные глаза, исполненные только ночной тоски. Зингерша все шлепала юбками и умоляла: «Не лети, малый, я ведь ничего не вижу, только слышу. А что она там, Рузя?»

«Спит…»

«Говорят, к ней Синица заглядывает. А я не верю. Это уж было бы черт те что. Твои Валахн должны бы знать. Родичи ж ее». «Что знать?» «Про Синицу».

Ничего они не знают, эти Валахи, и понятия не имеют, как хороша тетка Рузя после купанья и какие умные у нее глаза, — они одно твердят: сумасшедшая, хотя Синица и не придал значения этим пересудам, признал ее нормальной и даже поставил звенвевой. Синица ссылался на то, что Рузя грамотная, читает книги по агротехнике, будет учить других…

Сташка мы нашли дома, в хлеву, спал в желобе. Зингерши весь день не было дома, ходила с Отченаш кой в Прицкое на исповедь, а Сташко вот так присматривал за двором…

Когда я возвращался мимо Рузиной хаты, там было темно. Рузя уже легла спать. Может, и в самом деле Клим Синица вновь возродил ее для Вавилона?

Сегодня суббота, и в Зеленых Млынах лемки об эту пору как раз сбегаются выпить пива. Являются они, вымывшись и переодевшись в праздничное, чтобы заодно послушать на ночь божественную скрипку Сильвестра. Неужто и на этот раз скрипка не напомнит Мальве о сыне? Валахи говорят, что законного ребенка никто не бросит, а уж тем более на слепую Зингершу, которая и сама за эту весну впала в детство. А еще Валахи заявляли, что будь Сташко от Андриана, а не бог знает чей, они забрали бы его к себе. Зипгерша, услышав об этом, не осталась в долгу, бросила Валахам, тоже на людях, на празднике качелей: «Взяли бы, да и затюкали бы парнишку. Вы вон своих валашат держите, как следует, а то разогнали по свету (это, разумеется, был намек на меня). А мой при мне, выращу его еще на вашу голову. Выращу!» С тех пор Валахи никогда не поминали ни Мальву, ни ее сына на людях, а только дома… В каждой хате над нами вершат постоянный и нещадный суд, и из этого большого представления до нас доходят только паузы, которые каждый понимает и толкует во вред себе или на пользу.

Дзинь дзинь! Что за чертовщина, уже и в Вавилоне появился велосипед (кто? чей? и почему Валахи молчали об этом?). Прямо на меня летит на велосипеде женщина, ее тень падает с плотины на пруд, и там ее видно даже лучше, чем здесь, она взглядывает на меня, не узнает, проскакивает, к моему удивлению, едва дер жащийся мост, вылетает на гору, в Чапличев проулок, там снова «дзинь дзинь» (еще кого-то встретила), и я уже слышу ее на самом верху, во дворе у Зингеров. «Мама, мама! Откройте, это я…»

Мальва! С нею для меня весь мир вернулся сюда. И как это так получается в жизни — вот только подумаешь о человеке, случайно, невольно, а он уже здесь! Вот вспыхнуло для нее окошко, отворяется дверь и теперь в сенях дзинь дзинь дзипь дзинь! — а это уже для сына, только разносится повсюду. Скрипнули двери у Явтушка, великий вавилонянин вышел подышать ночным воздухом, а там, откуда Мальва прибыла, Лель Лелькович, тонкий знаток Вавилонского царства, испив пива, наверно, вытанцовывает с Паней Властовенко падеспань, и лемки восхищаются этой, пусть и не соединенной навеки парой. А мои перетрудившиеся Валахи спят как убитые. «Нашли?» — «Нашли…» — «.Бедное дитя. Вот так произведут на свет и забудут…»

Утром не то Рузя, не то Прися (обе уже успели здесь побывать) принесли Валахам весть; ночью вернулась Мальва, одна, без Журбы, заработала там на вредителях велосипед (вон какие у них премии!), на нем и прикатила, совсем больная, кашляет, не иначе как приехала умирать. Чахотка, замужество, чужая сторона — одно к одному, вот и выходит…

На качели собирались после обеда, народу набилось, как никогда, запрудили весь двор, и Мальва вышла к ним, со всеми здоровалась, а с Валахами обнималась, как и надлежит бывшим родичам, и пила, и смеялась, и дважды или трижды становилась на качели" с парнями, которые тут выросли. И с нею в Вавилоне стало уютно, а мне почему то вспомнился Журба, хата Парнасенок на пригорке и тихая покинутость Журбы в этой хате в ночные часы… Не под силу ему завоевать неукротимую душу Вавилона, воплощенную в Мальве. «А, чертенок! — заметив меня, проговорила Мальва и рассмеялась. — Вот видишь, снова мы тут…»

Часть вторая

Кто бы мог подумать, что вавилонские качества Явтушка проявятся с новой силой после того, как он останется без собственного поля, без лошадей, которых он собирался со временем сменить на волов серой глинской масти — непременно серой, ибо он верил в глубине души, что добираться до выношенного им в мечтах счастья лучше всего как раз на таких волах, — останется без борон, катка, сепаратора и плуга (какой был чудесный плуг, так, впрочем, и не заплатил за него Явтушок Моне Чечевичному!), останется без телеги, которая, кроме прямого назначения, служила ему еще каждое лето по ночам ложем, для чего была застлана соломой либо сеном, а днем прикрывала от солнца, и лежа под ней в холодке, приятно было разглядывать колеса, любоваться после хорошего обеда идеальной простотой их совершенных форм — непостижимый полет мысли улавливал Явтушок в этом единстве обода и спиц, свидетельствующем, казалось, о непрерывности мира; он был убежден, что по принципу колеса устроена и сама солнечная система со всеми планетами и их спутниками, и потому считал колесо творением скорее самого господа бога, если он есть, а не человеческого разума, в возможности которого Явтушок не очень верил, полагая, что тот более приспособлен разрушать, чем «г созидать. Пока у Явтушка все это было, он вполне серьезно верил в фантастическую свою идею, что когда-нибудь он все же возвысится над Вавилоном и если уж не овладеет им, то по крайней мере покорит его себе хоть на последние годы жизни. Был у него при этом еще верный расчет на плодовитость Приси, которая могла заселить весь Вавилон его, Явтушка, детьми. Ну, разумеется, его — в той мере, в какой это делалось до сих пор (он не снимал со счетов и Соколкжов, однако и себя еще чувствовал не последним воином).

Глава ПЕРВАЯ

Так он обмозговывал все это в часы, когда возлежал на телеге и под телегой, более всего увлеченный идеями о колесе, да и обо всей вселенной, и порой свершение мечты казалось таким близким, что он мысленно уже правил Вавилоном, сидя на золотом троне, и только не мог придумать, как ему скрыть на троне свои красные, словно вареные раки, и вечно потрескавшиеся ноги, провались они пропадом! Это сильно тревожило его, ноги ведь и в самом деле были противные, а он не мог и помыслить о летней обувке даже и на троне — любил, чтобы ноги летом дышали, а не задыхались в дубленой коже, будь то хоть шевро. Словом, Явтушок готовил себя к чему то призрачно великому и неизведанному, но уже запечатленному в его мозгу и душе, но пока все это надо было угасить в себе и стать самым обыкновенным Явтушком. Вскоре он не мог уже среди колхозного инвентаря отличить свое — не узнавал ни телегу, ни плуг, ничего, кроме лошадей, ради которых, чтобы хоть малость облегчить их житье, сначала пошел работать конюхом, а затем выбился в старшие конюхи. Однако со временем его лошади перестали его узнавать, не ржали, когда он приходил на рассвете, за что он однажды с досады отхлестал их кнутом, а потом плюнул на них и всю свою любовь к лошадям перенес на серого в яблоках жеребца донской породы, приобретенного колхозом за большие деньги, взятые в Глинском банке, как думал Явтушок, в вечный кредит. Так и случилось: жеребцу что-то подсыпали в кормушку, он зачах и вскоре угодил на конское кладбище. Тогда Явтушок выходил двух молодых жеребцов полукровок, тоже серых в яблоках, только яблоки были чуть помельче отцовских.

Старший конюх — высокий пост, и Явтушок занимал бы его, может, и до самой смерти, верь он до конца, что колхозы — дело прочное, а не времянка. Но каждое утро у него было такое чувство, что он идет в конюшню последний раз. Чувство это нарождалось и росг ло по утрам, когда Варивон Ткачук, новый председатель, присланный из Глинска, раздавал вместе с бригадирами наряды — беготня, крик, гам, — а потом все приходило в норму, в этом утреннем хаосе верх брал порядок: колхоз продолжал существовать, и власти не делали никаких заявлений, нигде не возникало и намека на то, чего так ждал Явтушок. А он выискивал эти намеки в газетах каждый день, когда вавилонский почтальон Протасик, этот великий марафонец, приносил из Глинска свежую почту.

Начальник «почт и телеграфов» Харитон Тапочка настойчиво требовал оснастить Протасика подводой, но телеги свободной не было, а сесть верхом на лошадь Протасик не отважился бы даже по приказу самого Тапочки и потому носил почту пешком, всякий день преодолевая больше тридцати километров (в Глинск и назад), из за чего запаздывал с разными декретами на целые сутки. Постепенно Явтушок потерял надежду, что когда-нибудь выйдет ожидаемый им декрет, но от этого в его душе мало что изменилось. И, получая после жатвы свои и Присины заработки, умещавшиеся в двух трех мешочках, он говорил: «Вот это капнуло, провались оно…» Зато позднее, через год другой, когда они с Присей грузили для себя на складе колоссальный во зище, запряженный волами, Явтушок правил не прямо домой, а через Австралию (самый дальний край Вавилона), чтобы пакостные односельчане видели, каков Явтушок с хлебом. Сама гордость, само достоинство.

И все же Явтушок есть Явтушок, его одним хлебом не угомонишь, ему подавай либо райскую жизнь, либо собственную землю, на которой рабство было бы ему милей свободы. А тут еще Фабиан с этим своим древним Вавилоном, который будто бы погубила роскошь. То ли он вычитал где то, то ли сам выдумал, что в роскоши доблести никакой. Дома у Фабиана холодище, и он чуть ли не каждый вечер приходит на конюшню греться. С козлом, в бекеше Бонифация, которая уже на ладан дышит, в заячьей шапке. И все в тех же золотых очках. Залягут на сене, козлик жует жвачку, а Фабиан заводит Явтушку про древний Вавилон, да так, словно там живет и знает каждый вавилонский камешек. Бродят себе по улицам эдакими скифами после египетского или персидского похода, победителями, у которых полные мешки золота; рабынь покупают на одну ночь, на кострах под открытым небом жарят для них молоденьких буйволят, а из медных жбанов льются южные вина — скифы правили тем Вавилоном без малого двадцать восемь лет. Женщин тамошних брали в жены, а вавилонянка — истинное чудо, в ней соединилась кровь множества народов: персов, иудеев, мидян, филистимлян, ну и, ясное дело, самих скифов, да к тому же она не просто женшина, а владелица большого состояния: вавилонянки владели собственностью независимо от собственности мужчин. Потому колхоз и уравнивает женщину с мужчиной: вот это мои трудодни, а вон то — твои. А имущественное равенство означает, что женщина становится независимой, равноправной, может даже мужей менять, как ей заблагорассудится.

Тут Явтушок вскакивает с сена, хватает свой кнут, которым пугает жеребцов на прогулках, и под хохот других конюхов звонко стреляет. «Убил бы свою на месте!» «Ничего, привыкнешь», — утешает его философ. «Чтобы человечество вернулось к старому? Да никогда не бывать тому!» Потом он всю ночь не дает Присе отдыха. А все фантазия. Она разыгрывается после таких рассказов про умерших две тысячи лет назад вавилонских блудниц. И удивляется Явтушок, почему Фабиан ничего такого не фантазирует, вот ушел себе с козлом спать на Татарские валы, а ведь и в нынешнем Вавилоне одиноких баб хоть пруд пруди. Как идти с запруды: Рузя, Яся Болотная, Мальва, Клавдия Опишная (Никодима Опишного прошлый год соломорезка убила), Меланя Калашная — Калашный служит сверхсрочную где то там у самой Маньчжурии, — и пошло, и пошло… Но, конечно, наивысшей похвалы заслуживает Клавдия Опишная — стройная, лицо красивое, а руки такие пухленькие, теплые, что когда она обняла Явтушка весной (он вспахал ей огород), так он чуть не сомлел в ее объятиях. Прежде он никогда не думал, что может нравиться женщинам. Зимой ему нет причины податься к Клавдии Опишной. А весной, может, снова вспашет ей огород… Плуг найдется, а лошади все под ним. Но родные детки сместили его с должности старшего конюха. Незадолго до этого пропал из конюшни его, кнут для жеребцов, и это было для него недоброй приметой. Кнут никудышный, веревочный, только и проку, что стрелял звонко. Потом пропали два фонаря «летучая мышь», а за ними и сам старший конюх… Впрочем, это все из области мистики, а реальные события развивались совершенно нормально, если учесть влияние Явтушка на детей.

Вот как они развивались эти. на первый взгляд вроде бы и незначительные события. В Вавилон прибыло к уборке несколько сноповязалок. Явтушок не мог налюбоваться ими, пока они стояли во дворе и смущали его душу единоличника своим совершенством и в особенности своей окраской. Сами зеленые, дышла красные, а крылья голубые с желтыми грабельками — так и хотелось взять это крыло в руки и расчесать им себе волосы, которые до сих пор обходились Присиным сильно поредевшим гребешком. Манильский шпагат для сноповязалок прибыл с некоторым запозданием, а когда все же прибыл, его мотки произвели на Явтушка не меньшее впечатление, чем сами сноповязалки. Явтушок не поверил своим глазам, когда сноповязалки, заряженные шпагатом, начали сбрасывать со своих столов готовые снопы, связанные так крепко, как ни одна из вавилонянок не связала бы их с помощью перевясла. И тут Явтушку пришло в голову запастись шпагатом на тот случай, если колхоз когда-нибудь распадется и одна из машин (а их было целых пять) окажется у него на дворе. Готовые снопы складывали в копны не сразу из под машины, а через день два, чтобы дать им просохнуть. Этим Явтушок и воспользовался, роздал своим ребятишкам ножи (когда то он наточил их для очистки свеклы) и, дождавшись ночи, вышел со всей оравой на поле брани. Снопы лежали, озаренные луной, как убитые солдаты, — все поле было усеяно ими. Явтушок повел своих маленьких мародеров в самую гущу, где пшеница была буйная и теперь лежала сноп к снопу, сказал деткам: «Это когда то было наше поле, потому и уродило так густо», — и давай грабить. За каких нибудь два часа набрали шпагата полный мешок, Явтушок даже кряхтел на обратном пути, возвращаясь с трофеями. Когда они вернулись, Прися с малышами спала, но проснулась и за ломила руки от горя, узнав, куда муж водил детей с ножами. Явтушок едва успокоил ее, он сидел на мешке, обессиленный и жалкий, в ужасе от бессмысленности своего преступления против хлеба, против Вавилона. Так тот шпагат и валяется на чердаке, даже мыши не смогли его сгрызть, но когда Прися про себя ругает Явтушка, она клянет его такими словами: «А, чтоб тебя шпагатом вязало да корчило, одна только я знаю, как ты мне осточертел!» Но когда требуется завязать мешок, чтоб нести зерно на мельницу или петуха на ярмарку, Прися мигом вспоминает про шпагат на чердаке — там этих завязок на всю жизнь хватит. Варивон долго не мог забыть о злодее, раздевшем снопы, хотя был уверен, что такое количество снопов одному раздеть не под силу.

Зимой сноповязалки снова привлекли внимание Явтушка, но уже с другой стороны. В Вавилон в ту зиму пришла мода на лыжи, на изготовление лыж годилось все, что можно распаривать в котле и загибать. И тут Явтушку вспомнились крылья сноповязалок, стоявших рядком под навесом. Он проник туда, убедился, что крылья буковые, из каждого крыла можно сделать лыжу, и занялся этим, не теряя времени. Изготовил на пробу первую пару, сам съехал на них и лихо шлепнулся на пруду. Последнее, разумеется, не помешало ему открыть в хате мастерскую по изготовлению лыж. Надо было видеть, как он парил доски, с которых не сошла еще заводская краска, как потом тщательно, аккуратно загибал им носы… А когда поставил явтушенят на лыжи, любил стоять у крыльца и смотреть на эти свои произведения уже в деле. Таких стремительных льтж, как у Голых, не было в Вавилоне ни у кого. Старшие явтушенята брали на них участие в районных кроссах. И опять никто не раскрыл преступления, только перед следующей жатвой, когда кинулись к сноповязалкам, обнаружили, что они без крыльев, все до одной. Варивон Ткачук так разволновался, что бедняге стало плохо, его уложили под навесом, расстегнули ворот рубахи и привели в сознание водой, принесенной из кузницы (там Павлюки держали воду для закалки лемехов и кос), а Явтушок, тоже очутившийся под навесом, бегал от одной сноповязалки к другой и вовсю поносил преступника: «А, чтоб ему руки оторвало, как он — крылья! Ка кие крылья были! Как сейчас вижу…» Фабиан потом целый месяц делал в мастерской крылья. Явтушок. заглядывал к мастеру, любовался его работой, а лыжи меж тем рассыхались на чердаке у этой хитрой бестии!

— Твоя работа, Явтушок? — спросил Фабиан.

— Крылья? Господь с вами. Не враг же я детям своим, — окончательно обескрылев, взмолился Явтушок и принялся помогать мастеру — тесал зубья из граба (а сырой граб — как железо!).

Разбойничьи налеты Явтушка могли бы безнаказанно продолжаться, если бы Лукьян Соколюк следующей зимой не заметил из своего оконца несколько пар голубых лыж, на которых спускались с горы явтушенята. Цвет лыж напомнил ему крылья сноповязалок. Лукьян встрепенулся, надел полушубок, шапку и вышел к Явтушенятам. Папенька их стоял у крыльца, радовался, глядя, как его детвора развлекается, подбивал младших не бояться смерти, разгоняться с горы так, чтобы перелететь через весь пруд, до самых Чапличей, чье дворянское гнездо за эти годы съехало на самый низ и теперь очутилось под горой (а ведь было когда то на горе — Явтушок хорошо помнит то время). Чаплич — потомственный дворянин, род его перевелся, последнего потомка, Домка, он, Явтушок, отвез на кладбище в голодный год, а род Голых живет и здравствует, мчится с горы и карабкается на гору. Нет, зима — это все-таки диво, звуки ее услаждают слух какой то непостижимой музыкой, веселят душу…

И тут, откуда ни возьмись, Лукьян Соколюк, пред сельсовета.

— Добрый день, Явтуша…

— День добрый, председатель. Стою вот — и душа радуется. За сыновей, лихоманка его забери! Жаль только, что твоего меж ними нету… Хе хе хе…

— Как же нету? Вон он, на санках.

— Нет, я говорю про Михаська. Среднего. Того, что помер. Слабенький был, вот и пошел в ангелы. Служит господу богу. Признайся, ведь твой был?.. Дело давнее, и зла я не держу…

— Смешной вы, Явтуша. Разве в этом признаются?.. Пусть бы даже и так. Вон моя Даринка второго младенчика принесла, может, и не от меня, да кто об этом знает, кроме нее? А отец я. И законный.

— Это бог тебя покарал за мою Присю. Хе хе хе!

— Если даже так, то не бог, а судьба, — засмеялся председатель.

— Да это уж все равно, кто…

Когда Ясько поднялся к самой хате, Лукьян подозвал его к себе. Снял с него лыжи, взял одну, внимательно осмотрел, нет ли на ней зубцов, потом вернул Яську. Тот надел крепления из сыромятной кожи, полетел вниз, к Чапличам, и тут Явтушок побледнел как полотно. Догадался, зачем пришел Лукьян. Он попробовал замести следы.

— Мастера на все руки. Всё сами… Вон что из ваших вязов понаделали… Режут, тешут, парят, гнут — все сами…

— А крадут тоже сами? — и Лукьян повернулся и пошел от хаты. С таким видом, что у Явтушка не осталось никаких сомнений в его намерениях. Он бросился за Лукьяном, обогнал, стал перед ним.

— Христом богом молю! Не приводи Варивона. Моя работа, моя. Только пощади, Лукьяша! Не позорь перед Вавилоном. Детишки же растут. А ты ведь знаешь Варивона. Он не пощадит. В тюрьму посадит. Деток осиротит.

— Все бы мог простить… Но крылья… Думаешь, я не видел твоих завязок на мешках?:

— Так это же когда было!

— Иди, повесься на том шпагате. Крыльев я тебе не прощу! — И он пошел к воротам.

— Лукьяша! Соколик! Детки! Прися! Все сюда! Живей, добра бы вам не было, живей!

— Что, папа? Что? — откликнулись с горы.

— Ловите дядю Лукьяна! Да ловите же, говорю! Не дайте ему уйти! Прися! Прися!

Выбежала Прися, прямо от печи, с ухватом.

— Что тут такое?

— Дети! Держите его, просите!

— Кого? — не поняла Прися.

— Да Лукьяна! Пошел рассказывать про лыжи. А ведь это же крылья, крылья!..

Лукьян уже спустился к пруду, через который вела старая утоптанная тропка, и тут его нагнала Прися в постолах на босу ногу, в руках ухват. Упала перед ним на колени, в глазах не то отчаяние, не то мольба. И Явтушата за ней — друг за дружкой. Все подростки, разгоряченные, бойкие, глаза горят — могут повалить, могут и прикончить. Все собрались, один Явтушок дрожал у крыльца. Прися показала на них:

— Отработают они эти крылья. Погляди, какие. Да ведь в них, может, и ваша кровь течет, погибели на вас нет, безжалостные! — Тут она опомнилась, бросила детям: — Ступайте! — А потом ему: — Ну, взял Явтушок крылья, взял! И что? Вавилона от того убыло? Или возмещать потерю пришлось твоему Варивону? А эти пойдут в армию, будут там бегать на лыжах, прославлять на маневрах Вавилон. Или, может, не будет уже их больше, маневров то?

— Будут. Только при чем тут крылья?

— Да крылья то у человека где? Тут, — она показала на грудь, — а не там, дурень. Там — дерево…

— Гляди ка, я же еще и дурень…

— Да умный то разве побежит к Варивону? Кто тебе Варивон? Чужой человек. Был и нет его. А нам еще жить да жить. На одном погосте лежать, может…

— Ну вот, уже и погост…

— А что — погост? Погост — второе село. Второй Вавилон. Вы же, мужики, и там бегать будете… Знаю вас, треклятых…

— Ха ха ха!

Это смеялся у крыльца воскресший Явтушок. Он то слышал каждое Присино слово. Аи, Прися, аи, сила! Слава тебе во веки веков! И Явтушок осенил себя крестным знамением, потому что Лукьян вернулся, пошел домой, только погрозил им кулаком. Побежала домой и Прися, вспомнив о каше в печи. Пробегая мимо, бросила мужу:

— Бескрылая кикимора…

— Ничего, ничего. Увидишь меня на маневрах…

— Тебя?..

— Нет. Моих сыновей…

— Вот я тебе сейчас устрою маневры… — Она замахнулась ухватом — Явтушок отскочил, а снег высокий, ну Прися и шлепнулась. — Эх х хе хе хе! — смеялся Явтушок.

Потом он вырыл из снега ее постолы, принес их в хату и тихонько поставил сушиться у печи. Ухваты, как всегда, стояли в углу, вместе с лопатой для хлеба, заслонка — на месте, а Прися лежала навзничь на печи и плакала. Тихо плакала над мужниной бескрылостью. И порешила: вот будут маневры, проучит его. С первым попавшимся старшиной, который станет к ним на квартиру. Так и порешила сквозь слезы…

А Явтушок во время маневров боялся не за Присю. Прошедшей весной он снова вспахал огород Клавдии Опишной. Жал на лемеха, как на родимом клину. Обоих жеребцов замучил, но из огорода сделал картинку. Клавка — так он называл Опишную — рассыпалась в благодарностях, угощала его так, что он едва добрел до конюшни.

Все ждали маневров, а пуще всего одинокие женщины и поседевшие в девках красотки, которые и детьми разжились, а вот замуж так и не вышли. Одни потеряли своих будущих мужей еще девушками, другие проводили женихов на военную службу, да так и не дождались назад: те осели где ни попадя, лишь бы не дома. Одинокие женщины Вавилона, словно осенние аисты: на лето прилетят в паре, а в теплые страны нередко отлетают вдовами. Того громом убило, тот сгорел от сивухи синим пламенем, тот провалился на Журбовском пруду вместе с лошадьми, а иной променял красавицу вавилонянку на какую нибудь оборванку в Прицком и подался туда. У Клавдии Опишной был когда то примак из Козова, да оказался таким лодырем несусветным, что пришлось ей взгромоздить его на телегу и вывезти из Вавилона ко всем чертям, чтоб не наводил тоску. Теперь она ждала маневров, надеясь завоевать на них командира или хоть рядового. Как то зашла к Мальве, бросила на топчан дорогую материю: «Одень меня к маневрам». У Мальвы был «зингер», одна из самых чудесных ножных швейных машин, шить она выучилась у старшей сестры, и хотя большой мастерицы из нее не вышло, вавилонским модницам нравилось, как она шьет, и она с удовольствием обшивала их за символическую плату. Если глинские портнихи брали за платье три четыре рубля, то Мальва такое же платье шила за десяток яиц, то есть почти бесплатно. Сорочки шила за ко пейки, а за лифчики и вовсе никакой платы не брала, поскольку сама всякий раз убеждалась, что они удаются ей хуже всего. Вавилонянки все такие грудастые, что скроить лифчик на любую из них — почти невыполнимая задача. Мальва и для себя то с этим справиться не могла. С Клавдией Опишной было столько хлопот, что Мальва едва успела обшить ее до маневров. А ведь надо было еще и о себе позаботиться — сшить новое платье из крепдешина, белое с турецким узором.

Тем временем сельсовет взял на учет все хаты, годные для постоя, учитывая при этом не только уют и чистоту, но и возможные контакты е защитниками Вавилона. У Клавдии Опишной, принимая во внимание как ее внешние данные, так и кулинарные способности, в которых не раз убеждался вавилонский актив, намечено было поселить самого комкора Криворучка. Лукьян Со колюк провел с нею задушевную беседу о том, как ей, хозяйке, вести себя с комкором. Не хихикать без причины, не заводить шашни с подчиненными комкора, не интересоваться ходом маневров, не поминать своего негодника Тимка Грешного, вывезенного из Вавилона на волах, и не болтать ничего лишнего о самом Вавилоне, чтобы не принизить его в глазах командования. За харчи для постояльца отвечает Варивон, так что Клавдия может быть спокойна: сельсовет — с нею. Гостю, верно, захочется полакомиться местными блюдами, такими, как домашние колбасы, зельц, индейка с черносливом, которую Клавдия изредка готовит для гостей актива. Потом Лукьян пожелал глянуть на Опишную в обновках, и ей пришлось сбегать в "чулан переодеться. Когда она вышла оттуда, председатель едва узнал ее — да, такая женщина несомненно произведет впечатление на комкора. Мальве удалось так подчеркнуть все ее прелести, что Лукьян не мог оторвать глаз от ее фигуры, которой уже и сейчас ничего не стоило покорить самого стойкого аскета. На ней еще, правда, не было сафьяновых сапожек, но идеальную форму ее босых ног, созданную на вавилонских буграх не одним поколением Бехов (ее девичья фамилия), не могли испортить и парусиновые туфли. И Лукьян ушел, вполне удовлетворенный осмотром хаты и хозяюшки.

Подобным способом было проинспектировано и все другое жилье, предназначенное для постоя легендарных конников, которым предстояло оборонить Вавилон от «наступления белых». Квартирмейстеры Криворучка, прибывшие за несколько дней до прихода корпуса, остались довольны и самими квартирами, и хозяйками этих квартир, чье гостеприимство изведали еще до маневров. Один из квартирмейстеров, немолодой уже капитан, так увлекся Опишной, что просил предсельсовета оставить ее хату за ним, а комкору подыскать помещение ближе к штабу, под который была отведена школа — каменное здание на высокой горе. Но председатель сослался на то, что в хатах вокруг школы живут многодетные семьи и он не может селить комкора ни в одну из них. К тому же неизвестно, сколько продлится «оборона» Вавилона. «Это не война, товарищ председатель, а только маневры», — пояснил капитан. Речь шла о неделе, самое большее — о двух. И тут Лукьян выведал таки у капитана, что «белые» намереваются брать Вавилон с помощью воздушного десанта, а десант, как известно, операция, рассчитанная на внезапность и стремительность, так что все может закончиться и в один день или в одну ночь.

Авангард Криворучка, уклоняясь от бомбовых ударов, прибыл в Вавилон под прикрытием темноты и к утру рассредоточился так, что воздушные разведчики уже на рассвете не могли обнаружить ни малейших признаков присутствия в Вавилоне войск, они наткнулись лишь на несколько эскадронов, вошедших с рассветом в Прицкое со стороны Козова. Поэтому вслед за разведчиками над Прицким появились бомбардировщики, должно быть вызванные по радио, и демаскированные эскадроны были рассеяны по степи вокруг села. По правилам маневров, Криворучко вынужден был считать эти эскадроны «погибшими» и не включать их в «операцию». Несколько представителей «белых» при штабе Криворучка неотступно следили за соблюдением «правил игры», и комкор не мог от них ничего скрыть, как, впрочем, и от вавилонян. Те буквально на другой день уже знали всех «белых» в лицо — их было человек пятнадцать во главе с полковником Шумейко, и особенно выделялся среди них капитан Чавдар, летчик, высокий, белокурый северянин, родом из Великого Устюга (вавилоняне произносили «Устюка»), Стоял капитан у Мальвы Кожушной (вавилоняне неохотно брали на постой «белых»), был у него под Вавилоном на клеверище самолетик, и он сам летал на нем, неотступно следя за всеми передислокациями корпуса. В Вавилоне уже через несколько дней окрестили Чавдара «белым», и когда Мальва приходила к Ткачуку за продуктами для постояльцев, тот выписывал со склада «белым» наполовину меньше того, что отпускал дляродных наших конников. Однако сам Криворучко относился к Чавдару доброжелательно, не раз пользовался его самолетиком, приглашал капитана на обеды к Опишной, где, кроме них, непременно бывал Иполковник Шумейко, представитель военного округа, в прошлом тоже кавалерист, а ныне командир танкистов. К Опишной Криворучко был эполне равнодушен, за обедом добродушно подшучивал над ее хлопотами, а платье ее только смешило комкора, который, верно, разбирался в модах. Зато ее модистка понравилась ему с первой же встречи, с того вечера, когда он впервые стал с нею на качели. На них Криворучко летал как оголтелый, особенно с тех пор, как убедился в крепости цепей, а вот самолетика боялся и, когда Чавдар делал на нем элементарную «бочку», кричал из своей кабины: «Егор, Егор! Не дури!» Не верил он в полотняные ремни, боялся, что выпадет из машины. Чавдар тоже увлекся Мальвой. В один погожий день он попросил у нее разрешения покатать на самолете ее сынишку Сташка, привязавшегося к капитану крепко и безоглядно, как привязываются только дети, вырастающие без отца. Мальва отделалась шуткой: «Лучше покатайте маму, если уж так хочется себя показать». — «Ночью нельзя, а на рассвете пожалуйста».

И вот однажды на рассвете, когда в Вавилоне сменялся караул, они вдвоем поднялись с клеверища и стали летать над степью. Комкор уже проснулся, вышел с биноклем, увидал самолет, а на нем Мальву. Улыбнулся, хотя и усмотрел в этом полете грубое нарушение воинской дисциплины. Но если уж Чавдар отважился на такой поступок, стало быть, неспроста. А Мальва чувствовала себя в воздухе как птица (это все качели!), смеялась, когда самолетик набирал высоту, а потом соколом летел вниз.

За обедом комкор погрозил Чавдару пальцем, но промолчал, за что — ясное дело, за Мальву, за этот полет с нею. А после обеда сказал в сенях:

— Твое счастье, что Шумейко спал. На маневрах такие штуки даром не проходят. Чтоб это было в последний раз…

В Великом Устюге все деревянное: тротуары, улицы, дома и храмы. Только колокола в храмах из чистой меди. Говорят, их слышно чуть ли не по всему югу России, а впервые зазвонили они в честь коронации Ивана Калиты. Потом великоустюжские мастера деревообделочники понесли свое искусство в стольные грады, там их работы славятся и поныне; знаменитые Кижи на Ладоге тоже как будто дело их рук.

Егор Чавдар вырос в семье знаменитых мастеров. Каждое лето отец и семь его сыновей шли возводить деревянные церкви дивной красоты. Егор был подростком, но и его брали с собой — для науки. Мальчишка не боялся высоты, на деревянных куполах чувствовал себя крылатым, и старый Чавдар радовался, что у него такой славный наследник. На зиму возвращались в Устюг, проедали свои заработки, праздновали весной пасху и снова уходили — то на Валдай, то в Поволжье, а то и на Новгород Северщину, где издавна отдавали предпочтение деревянным храмам. Последнюю свою церковь Чавдары сложили в Батурине, там они схоро нили своего отца, который сорвался с кровли вместе с незакрепленным куполом. Купол сыновья поставили на место, но большая их семья без отца распалась, рассеялась по свету. Двое старших братьев погибли на первой мировой, четверо сменили профессию — пошли в плотогоны, шахтеры, литейщики, а вот он, Егор, летает. Меняются аэродромы, из глубины страны все передвигается сюда, к западу и. к западу, вот он и кочует с аэродрома на аэродром своим небесным ходом — еще недавно стояли в Чугуеве, а перед маневрами очутились уже тут, под Житомиром, на реке Гуйве. Он один, ему легко взлетать и приземляться. Бывали у него знакомства, возникали вроде бы и увлечения, но все это было непрочно, недолговечно, попутно. Там, в Великом Устюге, у них огромный сруб, сложенный бог знает когда, наверно, еще самыми первыми мастерами, мать держится за это гнездо, старенькая уже, не в силах скитаться с ним по аэродромам, где, впрочем, есть своя суровая и красивая романтика, доступная разве что им, летчикам, да еще их женам.

— Если бы вы согласились, Мальва, то после маневров……..

— Ну, ну, что после маневров? — На мою птичку — и прямым курсом на Гуйву. А это, должно быть, красиво — быть женой военного

летчика. Он где то там, в поднебесье, а ты ждешь его, волнуешься, переживаешь. Не то что Журба: каким идет на свеклу, таким с нее и возвращается. Мальва прикидывала: а не мог бы ее Журба взмыть в небо?

— И вы это серьезно, Егор?

— Я где — на маневрах или еще где нибудь? А на маневрах, Мальва, все серьезно. И это тоже серьезно! Перед вами не мальчишка какой нибудь.

— Быть бы вашим маневрам на годик раньше, — рассмеялась Мальва. — Замужем я. И к тому же не впервые. Так что никак не могу с вами полететь. На Гуйву там или за Гуйву — все равно не могу.

— Я слышал… Вы его любите?

— Не знаю…

— У вас дети от него?

— Нет…

— Так что же вас держит?

— Что? Человек он. Прекрасный и чистый человек. И тоже летает…

— Он летчик?

— Нет, агроном. Но такой, божьей милостью…

Вот и все объяснение. Да и не будь Журбы, разве она решилась бы со своими болезнями испортить этому соколу жизнь? Да никогда! Это было бы легкомыслием с ее стороны. Но тут, на маневрах, она привечала Чавдара, втайне от матери, втайне от корпуса, скрывая свое чувство. Да только разве можно скрыть что-нибудь от вавилонян? Они будто по глазам читали, что у нее на душе: «Совсем ожила наша Мальва на маневрах». Для пересудов довольно было уже того, что она полетала над Вавилоном. Но ее все эти пересуды не трогали — могла же она по настоящему влюбиться…

Накануне высадки десанта на корпус обрушилось еще несколько бомбовых ударов, представители «белых» скрупулезно подсчитали потери, а Шумейко подтвердил их в своем донесении на имя командарма.

Ночью позвонили, что десант сброшен на Козов и там завязались уличные бои с кавалерийской бригадой. Шел четвертый час утра, но штаб был уже на ногах, во все концы мчались вестовые, — подымать корпус. Ни штаб корпуса, ни наблюдатели «белых», ни сам Шумейко не знали, как будут развиваться события, все было брошено на ликвидацию козовского десанта, — Чавдар и Криворучко полетели туда на По, но едва самолет приземлился, как над ним в небе проплыла десантная армада, таща на буксире десятки планеров. Над Вавилоном планеры стали отделяться от тягачей и плавно снижаться над степью.

Эскадроны, рысью продвигавшиеся к Козову, комкор повернул на Вавилон, но этим уже нельзя было помочь делу. Новая эскадра, на этот раз бомбардировочная, «уничтожила» эти эскадроны на марше.

Штурмом и взятием Вавилона командовал сам Иона Якир. Криворучко несколько раз водил кавалеристов в контратаку, но все было напрасно, выбить десант из Вавилона так и не удалось. «Хорошо, что победил тебя я, а не какой нибудь немецкий генерал. Лучше быть побитыми своими, чем чужими. Не печалься, комкор, это всего лишь игра». Но Криворучко нервничал. Когда выступали из Вавилона, конь под ним споткнулся…

А десантники еще несколько ночей стояли лагерем на клеверище, поджидая тягачей для своих планеров. Жгли костры, подружились с Вавилоном на правах победителей, хотя вавилоняне уже было привыкли к конникам и не переставали сочувствовать Криворучку, который хоть и не отстоял Вавилон, зато подарил славный табунок лошадей, «покалеченных» на маневрах. Десантники же подарили только несколько парашютов девчатам на платки, но при этом вывезли на самолете Клавдию Опишную, которая покорила одного из героев у тех самых костров. Она приходила попрощаться с Мальвой: «А ты летишь?» «Лечу, — Мальва засмеялась, — В Зеленые Млыны…» За ней должен был приехать Журба и снова отвезти ее в хату Парнасенок. И все же, когда самолетик Чавдара совершал прощальный круг над Вавилоном, Мальва обронила тихую слезу. Сорвала с головы косынку: «Прилетайте, Егор!» И на этот призыв, как по волшебству, явился Федор Журба. На «беде», тихий, влюбленный… И тоже помахал с «беды» картузом, даром что не знал кому.

Глава ВТОРАЯ

Кто то шебаршится… и ты охватываешь мыслью весь Вавилон на его почти пустых буграх и принимаешься искать этого своего возможного или, так сказать, предполагаемого врага, который в это время тоже положил голову на подушку, думает о тебе и усмехается в теплой хате: «Я, голубчик, я, я!..» Да только кто же он, этот «я»? И начинаешь переходить из улочки в улочку, из хаты в хату, переводить взгляд с лица на лицо. Но тщетно искать этого тихого потайного врага, который из великого множества вавилонян избрал и хочет во что бы то ни стало сбросить с качелей под обрыв именно тебя. И ты чувствуешь себя перед ним беспомощным, и терзаешься не оттого, что он избрал жертвой своего произвола тебя, а оттого, что Вавилон создал его себе на горе.

А он шебаршится… Уж не Явтушок ли это отрабатывает за крылья от сноповязалок? Его дети и до сих пор, как только выпадет снег, носятся по буграм на этих крыльях, как очумелые, а ведь могло быть и по другому, доведи тогда Лукьян дело до конца. Он злился на себя, на свое доброе сердце: таких, как Явтушок, нельзя жалеть, их надо выпалывать с корнем, чтоб не дать им укорениться в новой, благодатной для них почве. Это было время, когда даже Фабиан побаивался медоточивости Явтушка. «Господи! — говорил философ, когда заходила об этом речь. — Научи меня спокойно воспринимать события, ход которых я не в силах изменить, дай мне энергии вмешиваться в события, мне подвластные, и мудрости, чтобы отличать первые от вторых, как я делал это до сих пор». Философ избрал такую форму самозащиты, зная, что произошло с Сократом при Перикле: когда людей постигает кризис, всю вину за него сваливают на философов, иногда вовсе к нему не причастных. Фабианом заинтересовались в Глинске: как это он превратился из Левка Хороброго в Фабиана? Посмеялись и отпустили в тот же день, намекнув, однако, чтобы в дальнейшем держался лишь обязанностей гробовщика и не в свои дела не лез.

У Лукьяна положение куда сложнее…

Если вдуматься, вина его не так уж велика, о ней почти забыли и здесь, и в Глинске, а тут вдруг она вновь возродилась в человеческой, памяти, как возрождается ползучее растение на том же месте, где, казалось, вовсе уж перевелось, возрождается и расцветает фантастическим цветком. Снова возник в памяти призрак Дань ка, и ответственность за него легла на Лукьяна. Стоит случиться в Вавилоне какой нибудь неполадке — в сечке попался гвоздик, или сибирская язва напомнила о себе, или напал на скотину ящур, или долгоносик подъел свеклу, или еще что, как в Глинске непременно уж напомнят Лукьяну о брате. Упреки сыпались все чаще, были все неожиданнее, похоже, что недоверием к Со колюку проникся уже и Клим Синица, а из Глинска это недоверие перекинулось сюда, в Вавилон, и притом в таком искаженном виде, что, если послушать Явтушк или еще кого, выходит, будто Лукьян Соколюк уже давно работает на ту неизвестную державу, в которой укрылся в свое время Данько, прихватив капиталы Киндрата Бубелы. (На самом то деле Данько никаких капиталов не брал.)

Однажды ночью в Вавилон прибыл Македонский, остановил бричку у ворот Соколюка, разбудил Лукьяна. Его, как предсельсовета, будили частенько (то где то горит, то кто то кого-то убивает, то поросенка коптят в сенях паяльной лампой, чтоб не позабыть вкус знаменитого вавилонского сала, и надо бежать напомнить о кабаньей шкуре), разное случается, но чтобы в окне сам товарищ Македонский — это первый раз, а может, и последний, подумал Лукьян, срываясь с кровати.

Даринки не было, ее бригада как раз стояла в Козо ве на чистых парах. Лукьян сам вел хозяйство, присматривал за детьми. Даринка лишь изредка наведывалась — помыть голову, сменить одежду да приголубить детишек, чтобы не отвыкали от матери. Даринка ходила в передовиках, считалась последовательницей Паши Ангелиной, она расцвела там, в этих своих полевых заботах.

— Ты один? — спросил Македонский, когда Лукьян зажигал лампу, висевшую на стене меж двумя окнами.

— Один. Дети спят. Садись, я сейчас… Македонский присел на лавку, вытянул ноги над земляным полом, устланным травой. Он ехал сюда один, на козлах, сам правил, и с непривычки у него затекли ноги. При свете Лукьян заметил в глазах Македонского беспокойство, которого прежде у него не примечал.

Лукьян стоял в растерянности, не зная, что и сказать, наконец, сообразив, что он в исподних, стал одеваться, начав с рубахи, а не со штанов. Македонский заметил это, улыбнулся.

— Ну, как ты тут?.

— Холостякую, — Лукьян показал на кровать с детьми, стараясь хоть внешне выглядеть спокойно. — А ты из самого Глинска?..

— Из Глинска…

— Мог бы и вызвать, ежели там что… неотложное.

— Мог бы. Но дело такое, что лучше здесь. Неофициальное дело… — Он вынул из кармана письмо, уже распечатанное, и подал Лукьяну. — Товарищ Гапочка перехватил. Читай…

Лукьян подошел к лампе, вынул письмо из конверта, как то боязливо, нерешительно поправил очки, прочитал:

— «Дорогой брат!»— Он отшатнулся — Что, что?

— Читай дальше, читай, — успокаивал его Македонский

— «Если ты жив здоров, то знай, что и я живой, на здоровье не жалуюсь, живу хорошо, у меня жена и двое цыганят от нее, мальчишек, ждем третьего… Сыплются, как из решета, вот увидишь, куда там Явтуху до нас! Про наш Вавилон я забыл начисто, настоящий то Вавилон здесь, сюда стекаются люди со всего света. А Данько твой и не Данько, и не Соколюк — проклинаю его и по сей день, выродка вавилонского…»— Он, он, негодяй! — Лукьяна трясло. — «Но, — читал он дальше, — кровиночку родимую ничем не заменишь, горит она в человеке, как огонь, напоминает тебе, кто ты в этом необъятном мире, какая тебя мать родила. Вот я и решил написать тебе, потому — друзей у меня тут много, а брат был один. Всякий раз, как вхожу в клеть и спускаюсь в забой, вспоминаю о тебе. Тут и погибнуть недолго, вот только что схоронил товарища, пришли сюда вместе, а его уж нет… Вот затем и пишу тебе, чтоб ты знал — Данько орудует под землей, выдает на гора, как тут говорят, черное золото, ходит в ударниках, так что пусть совесть не грызет тебя за меня. Вы ведь все с маменькой боялись, что запорют меня мужики кнутами на глинском базаре… А я и до сих пор этих тварей люблю. И цыганочка моя лошадей любит. И маль чуганы мои ладные, как жеребята. Глаза большие, синие… Как разбогатею здесь, непременно куплю. лошадь. Серую в яблоках. Будь здоров! Твой Данько». Вот оно как, — Лукьян вздохнул, словно скинул с себя тяжесть. — Нет ни числа, ни года, а штемпель столичный…

— И что же теперь? Синица знает о письме?

— Знает… Все в райкоме знают. Гапочка принес письмо туда.

— Нашелся, аспид, — Лукьян потряс письмом в воздухе, чуть не сбросив стекло с лампы.

Македонский встал, глянул в окно.

— Я поеду… Извини, что потревожил. И за все это тоже извини… Время такое, Лукьян…

— Я понимаю. Я же не темный какой нибудь… Вышли на крыльцо. Лошади у ворот уснули, хата

Явтушка тоже спала. Подсвеченная цветом груши спасовки, она просто пылала белым пламенем. А здесь, у Соколюков такая же свеча, только еще выше. Вечный спор двух груш, и не бывает года, чтобы обе уродили одинаково. Лукьян и Македонский пошли к бричке, Македонский разбудил лошадей, размотал вожжи, взобрался на козлы.

— А письмо? — вспомнил Лукьян, все еще держа его в руке.

— Пусть остается тебе. Ежели что — покажешь… И тут всем покажи. Всем. Вот так. — И хлестнул лошадей.

Лукьян долго еще стоял и смотрел ему вслед, вслушиваясь в тарахтенье брички.

Аи да Македонский! Вот славная душа! Вернул мне этого аспида. Вернул… Из неведомых далей, из неведомых стран. На этой своей серой в яблоках… Покажу! Всем покажу! Всему Вавилону. Пусть знают, пусть слышат, пусть видят!.. Лукьян вернулся на крыльцо, присел и тихо заплакал. А Явтушок со своего двора — кхе кхе! Не усыпила его лихая доля. Постоял в белом под белой грушей и пошел в хату. Подали голос первые петухи.

С некоторых пор, с тех самых, как Явтушок узнал о письме Данька к брату, он стал проявлять повышенный интерес к Донбассу. Не то чтобы у него было намерение самому податься в горняки, но вот старшень ких своих спровадить туда через год другой — эта идея в нем засела. И вот как то в воскресенье Протасик, вавилонский почтальон, этот великий пешеход, принес Явтушку «Висти» (Протасик не успевал разносить почту в тот же день, как возвращался из Глинска, и часть вавилонских улочек в стороне от главного маршрута обслуживал на следующее утро). Кроме «Вистей», он вручил Явтушку квитанцию о недоплате продналога и не первое уже напоминание вавилонского потребительского общества о том, что Я. О. Голому надлежит внести пан за первое полугодие, иначе вышеозначенного гражданина придется вывести из числа пайщиков, а это все равно, что отлучить Явтушка от лавки, лишить права покупать товары — парусиновые туфли и все прочее, без которых такая семья, как у него, сразу же очутилась бы в труднейшем положении. Восемь пар штанишек из «чертовой кожи», восемь рубашонок из сатина, восемь пар туфель парусиновых и прочее…

— Давай что-нибудь на ярмарку свезем, — сказал Явтушок жене.

Прися как раз топила печь, разгорячилась, да и обрушила весь свой пыл на мужа:

— А что, что везти? Меня разве? Другие то как живут — при казенном деле, при деньгах, а тут — ну просто с моста да в воду! Погибель. На что уж Протасик, на побегушках вроде, а и тот… Фуражка новенькая и парусинки на ногах поскрипывают… А тебе — никакого ходу…

— А какого ты хочешь ходу? Пока этот будет править Вавилоном, — он показал в окошко на хату Со колюков, — не видать нам просвета. Варивон — человек чужой, а раз чужой,"то и мы все для него одинаковые. И Голые и не Голые — всех под один ранжир. А этот же свой, а свой, милая, с каких пор тебя знает? Страшно подумать. И видишь — никакая сила его не берет. А почему? Даринка подпирает тракторами. Гордость района! Вторая Паша Ангелина… Эх, мне б такую Пашу. Хо хо хо!

— Еще и Пашу ему подавай, пайщику несчастному! Вон пахал Опишной огород, а где она, Клавка Опиш ная? Фур — и полетела! Какая уж там Паша при твоих заработках?

— Хе хе, кабы не маневры… " — Ну и что, кабы не маневры? — спросила Прися, вынимая ухват из печи.

Явтушок весь так и съежился на лавке, поспешно развернул газету.

Более благодарного читателя у «Вистей», наверное, не было, во всяком случае, в Вавилоне, хотя выписывали их, кроме Явтушка, еще семнадцать дворов. Прися любила слушать Явтушка, за чтением он словно перерождался, приобретал что-то такое, что ставило его сразу на более высокий уровень, и жена невольно удивлялась, почему такого грамотея, как он, до снх пор держат в конюхах. Сам же Явтушок читал вслух по двум причинам: такое чтение отвлекало его от смысла прочитанного и давало возможность выговориться, чтобы потом не приходило охоты пустословить с Присей, с лошадьми и вообще с Вавилоном, потому что он всегда ловил себя на желании ввернуть в свою речь какое нибудь острое словцо, за которое недолго получить вызов в Глинск, а тут, в хате, по меньшей мере напроситься на ухват. Вот хоть бы и сейчас, с Опишной. Ну, полетела, и ладно…

И. вдруг Явтушок подпрыгнул на лавке, словно его кто шилом ткнул.

— Прися, а Прися!

— Ну, чего?

— Ты Данька помнишь?

— Какого Данька? Нашего?

— Не жить мне, ежелиэто не он.

— Поймали?

— Нет, нет, ты послушай, что тут написано: «Ударники «Кочегарки». Смотри слева направо: забойщики Павло Филонов, Иван Голота и Дмитро Вазоев перед спуском в шахту. Фото Р. Онашкина». — Явтушок подбежал к печи, подождал, когда вспыхнет солома. — А теперь посмотри на этого среднего… Как его тут? Ага, Иван Голота. Как следует посмотри! Не бойся!.. Ведь Данько?

На Присю смотрели знакомые глаза.

— Неужто ж Данько? Глаза вроде его, да и все лицо. А борода где же?

— А уши? Уши погляди какие. Его. Торчат, как у норовистого коня. Когда то над этими ушами весь Вавилон смеялся. А бороду сбрил, аспид. Какая борода на «Кочегарке»? Помнишь, я читал тебе как то, что «Кочегарка» работает на глубине сотен метров под землей. Какая уж борода на такой глубине? Это тут хорошо было растить бороду. Ну, что ты замолчала? Дай уголька, я ему сейчас дорисую бороду.

И он мигомсдела л это. Тут же на припечке… Раз, раз, раз — и вот уже вылитый Данько.

— Ну, посмотри теперь…

— Что там, папа? — раздалось с кровати.

— Спите, спите. Это отец «Висти» читает.

— Хороша весточка… Зацапал таки я его. На «Кочегарке», проклятый!

— И что теперь будет, Явтуша? — Прися вдруг загрустила.

— Ничего не будет. Лукьян будет у меня в руках. Вот тут. — И он показал кулак. — Отныне и навсегда.

Потом метнулся к окну, за которым было уже светло, погасил плошку на столе и выбежал из хаты. Лукьян как раз умывался у рукомойника, который смастерил этим летом не столько для себя, сколько для Даринки. Явтушок вежливо поздоровался, спросил, как дела — тут он не промах, — а когда Лукьян вытерся и забросил полотенце на шею, собираясь идти в хату, осведомился:

— Ты «Висти» читаешь, Лукьян?

— А как же!

— И выписываешь?

— Нет, там, в сельсовете. Сюда только журналы выписываем: Даринка — «Работницу», а я — «Вокруг света». Вашим ребятам тоже не мешало бы. Лимит. Но могу сказать Протасику, чтобы выписал. На второе полугодие. А это у вас уже сегодняшние… Или вчерашние?

— Ага, Протасик принес, еще краской пахнут… Явтушок очень гордился, если находил в «Вистях»

опечатку или пропущенную букву, давал читать всем, кто попадался под руку, а потом радовался, как малый ребенок, что только он один способен обнаружить опечатку, как бы та ни замаскировалась. Выкрикивал: «Вот она, вот она, ишь затаилась!»

— А что там, опять какая нибудь опечатка? — спросил Лукьян.

— Есть, лихоманка ее возьми! — Явтушок даже вспотел, подал газету, Лукьян пощупал в карманах калифе — очков там не было, и он пошел за ними в хату. Через минуту вернулся уже в них.

— На какой странице? Дались они вам, опечатки эти.

— На первой, на первой. Да тут даже и не читать, посмотреть только. На вот эту фотографию.

— Ну, ну, вижу… «Ударники «Кочегарки»… — И Лукьян запнулся. У Явтушка так и стрельнуло в пятках. Вот сейчас Лукьян начнет изворачиваться, открещиваться, отрекаться от родного брата. Но нет, хмыкнул, поднял глаза на Явтушка, посмотрел внимательно внимательно. — Данько… Ну и что?

— Вот и я то же говорю. А Прися — нет и нет!

— Подите, скажите ей, что это он. Как он тут? Го лота…

— Ага, Иван Голота. — Явтушок увял. — Мы тут думали, что он подался к империалистам. А он видишь где? На «Кочегарке». Возле самого Никиты Изотова. Вот тебе и Голота!.. А ты у нас настоящий председатель. Честный…

— В чем же моя честность?

— А в том, что признал брата… Не отрекся. Не отшатнулся.

— Так ведь брат. Родная кровь… В счастье — брат, и в горе — брат.

— Сохрани себе эту газетку. Мне она ни к чему… И Явтушок ушел.

К себе он вернулся с таким чувством, словно очистил душу от скверны, потирал руки, заглянул в печь, откуда пахло перловой кашей и поджаренным на постном масле луком.

— Ну, что?

— Признал..

— Признал? — Прися как будто даже забеспокоилась.

— А куда ж ему, бедолаге, деваться, когда там уши торчат, как у краденого коня. Прямо за руку поймал конокрада. И где? На «Кочегарке»!

— Конокрад, конокрад, а видишь — выбился в люди. Уголь дорогой, не больно то и купишь, видать, денежки там славно гребет. На той «Кочегарке».

— Пусть его! И мы еще выбьемся. Вот только ребята подрастут. Всех на «Кочегарку»! Всех подряд к Никите Изотову! Нечего тут прозябать в Вавилоне. Эй, гвардия! Подъем! Завтракать пора.

Во всех закутках хаты, где только что царил крепкий сон, началась возня: на кровати, на нарах возле печи, на самой печи. Что, что, а сбор к завтраку не про; зеваку. Отец, на которого, как на чудотворную икону, сразу воззрится столько дивных глаз: и черных как смола — прямо дух замирает от одного взгляда, — и серых, насмешливых, со сдержанным предостережением отцу, и трогательно голубых, по детски доверчивых, и еще каких то неясных, как на. иконе, — такси отец должен чувствовать себя счастливым. Но сейчас его почему то интересовали уши, а не глаза этих будущих героев «Кочегарки». Нет, ни у одного нету таких ушей, как у Данька, и это порадовало отца.

— Аи, молодцы! Аи, молодцы! Если б еще и работали так… — Он в это время как раз доставал с полки над посудным шкафом хлеб, вчера там было семь буханок, а сейчас всего пять. Тоже «кочегарка», подумал Явтушок, стараясь резать хлеб ровненькими одинаковыми ломтиками, чтоб за столом все было по справедливости. Все уже уселись вокруг чугуна с кашей, и тут Прися, которая всегда пристраивается стоя к мужниной миске, напомнила о газете:

— А на что она тебе? — вспыхнул Явтушок.

— Да им хотела показать, узнают ли…

— Кого, мама, кого?..

— Одного там… Вавилонского…

— Покажите! Покажите!

— Ешьте! — заорал на всех Явтушок, неся ложку ко рту, но так и не донес ее: взор его ненароком упал на ушки, светившиеся у окна, — остренькие, настороженные, расширяющиеся книзу, правда, еще маленькие, но у Явтушка хватило фантазии мысленно увеличить их в несколько раз и сравнить с теми, которые так поразили его в газете. Ушки принадлежали Ананьке, среднему, самому красивому, отцовскому любимцу. Явтушок донес ложку до рта, пожевал и как накинется на Присю:

— Тут люди или лошади?

— А что, что? — Опять перловка недоварена! — Он шмякнул ложкой об стол, встал и выбежал из хаты.

Ананько побежал за ним: «Папа! Папа!» Да где там! Вернувшись, мальчик чуть не заплакал:

— Голодный ушел…

— Не горюй об нем. У него там примус. Стащит в курятнике яйца, пожарит яичницу… Чаек заварит на малине… А что, перловка и в самом деле недоварена?

— Нет, мама, перловка как перловка… — Я люблю потверже.

— И я… — отозвался самый младший, Санько.

— Тебя не спрашивают, — оборвал его Ананько. — Тоже разбирается… — И он шмякнул ложкой по столу, точь в точь как отец, и тоже вышел из хаты.

Его звали, но ведь этот гордец, если разозлится, может полдня просидеть в бурьяне и не откликнется. До сих пор отец только его, одного из всех, брал с собой в ночное. Ананько очень гордился этим, у него было несколько своих трехлеток, которых он объезжал, а больше всего любил он сидеть у ночных костров и слушать рассказы конюхов о Вавилоне. А тут отец перестал его брать, и Ананько вскакивал по ночам, плакал, будил остальных. «Это ты, Ананько? — окликала его мать с топчана под ходиками. — Успокойся, глупенький. Сколько еще тех ночей впереди. Обойдется. У нашего папки все обходится понемногу…» А ночи сухие, певучие, лун ные, ну, просто хоть вставай и сам выходи в ночное. Тут одна беда, а там, у трехлеток, — другая: куда запропастился их крылатый всадник?..

Глава ТРЕТЬЯ

Как тяжко искать брата, когда хочется, чтобы, кроме тебя, его никто больше не нашел! Лукьян вырвался из дому только на денек, чтобы ни в Вавилоне, ни в Глинске не заметили его отсутствия, но прошло трое суток, пока он добрался сюда, в Горловку. В Долинской сел не на тот поезд, очутился в Кривом Роге, а уж оттуда двое суток добирался сюда, испытав все невзгоды заблудившегося пассажира. Самое страшное, что на всех станциях почти безошибочно угадывают, что он, вавилонянин, пустился в путешествие тайком и чинят ему такие препятствия, каких на тех же станциях и в тех же поездах, где побывал в эти дни он, не чинили ни одному пассажиру. В конце концов дошло до того, что какая то тетенька, с которой он ехал в од ном купе, обозвала его неотесанным только за то, что он утерся ее полотенцем, приняв, естественно, его за казенное. А он тут только вспомнил, что Даринка дала ему в дорогу отличное полотенце, чуть ли не мамин еще рушник. Он достал его из корзинки и показал разгне ванной даме, чем вызвал у нее новый взрыв возмущения.

О господи, как же тяжко ехать к родному брату, когда приходится таить это от всех окружающих! Каждый рассказывает, куда едет, к кому или по какому делу, каждый радуется новой станции, а ты сидишь, молчишь, разве что вздохнешь поглубже. И хотя в это время твой брат добывает уголь под землей для всех этих пассажиров, ты не можешь даже похвастаться, ибо не уверен, что это и в самом деле так, — а вдруг тот же Явтушок давно уж разоблачил его. На это весьма и весьма похоже, поскольку после того утра Явтух больше не вспоминал о Даньке.

Очутившись на рассвете в Горловке, Лукьян метался от участка к участку, от одной клети к другой — как раз заступала новая смена, — вглядывался в сотни лиц, но Данька так и не встретил. Конечно, проще всего было бы обратиться в управление (его Лукьян нашел сразу), назвать там забойщика Голоту, справиться, в какой он смене, и тем завершить поиски, но Лукьян опасался, и не без оснований, что так можно Даньку повредить. Обладая горьким вавилонским опытом, он был уверен, что и здесь начнут расспрашивать: кто, откуда, чего доброго, могут поинтересоваться и документами, а у него при себе только справка вавилонского сельсовета, что он, гражданин такой то, едет в город Горловку по личному делу, да к тому же и подписана справка им же самим. И хотя на нужном месте стоит печать, все равно глупость невероятная — ну какой же гражданин выдает самому себе справки? На это обратили внимание еще в Кривом Роге, и ему бы оттуда не выбраться, не будь у него плетеной корзинки, свидетельствующей, что он птица невысокого полета. Когда отправляешься в большой мир, не возомни, что можешь и там чувствовать себя такой же шишкой, как дома, будь ты хоть и вавилонский предсельсовета. Человек в дороге теряет вес, и спесивцам даже полезно испытать это, чтобы потом, вернувшись домой, не преувеличивать собственного значения.

Даже не верилось, что под землей, по которой он ходит, трудятся сотни, тысячи людей, о чьем адском труде свидетельствовали здесь терриконы. Один был старый, дымилась лишь его верхушка, а понизу окружали его чахлые деревца, а может, и просто боярышник, а другой горячий, словно внутри его клокотало что то. На вершину второго одна за другой поднимались вагонетки, опрокидывались там сами, и спускались вниз так медленно, словно чья то невидимая рука придерживала их, чтоб не сорвались, неразбились. Лукьян прилег неподалеку в полыни и получал "огромное удовольствие, наблюдая за этими исполинами, извергнутыми людьми из бог знает каких глубин. По дороге он наслышался, что «Кочегарка» трудится на километровой глубине, что угольные пласты здесь крутые, как нигде, зато уголь чуть ли не лучший в мире. И как подумаешь, что один из добытчиков его твой брат, на которого ты когда то устраивал вместе с Савкой Чибисом засады, становится даже совестно перед собою самим. Убей он тогда Данька, и в этом терриконе, возвышающемся над миром, как памятник человеческому труду, не было бы от Соколюков ни пылинки. Ведь пришел сюда не он, а тот великий труженик с Абиссинских бугров. Постепенно он стал убеждать себя в том, что Данько мог бы и не очутиться здесь, если бы в свое время не оказался среди стрелков на крещении, может, он и до сей поры ходил бы себе в конюхах, ездил бы, как Явтушок, в ночное, крал бы яйца в курятнике, жарил на примусе яичницу и, конечно же, плодил детишек. И не было бы никакого Ивана Голоты ни тут и нигде. Вот только зачем же так хитрить, так маскироваться? Голота! Стал бы себе Иваном Соколюком, и все. Мало, что ли, Соколюков среди украинских пролетариев? Лукьян знал только начало и не знал конца этих превращений брата. Слыхал только от кого то, вроде бы от Фабиана, что каждому человеку дается в жизни ровно столько горя, сколько он может вынести, не больше. Вот и у Данька, верно, предел подошел… — Тю! Насмерть перепугал! — раздалось вдруг сзади.

Женщина. В брюках, в шахтерской фуражке, в руке недоуздок.

— Слушай, тут Серый не пробегал? — Какой серый?

— Ну, конь, конь. Сбежал из клети. Второй раз… Не хочет под землю, хоть убей.

— Конь? Нет, не пробегал… Я на террикон гляжу, мог и це заметить.

Синие, как чебрец, глаза сверкнули из под козырька, да так насмешливо, так свысока, что у Лукьяна даже сердце замерло: цыганка. А что, если братнина?

— Нашел на что глядеть… — И побежала.

За терриконом начиналась степь, серел ковыль. Туда и мог податься Серый, пока Лукьян размышлял о Даньке. А что, если все-таки родственница?.. Лукьян вскочил на ноги:, — Стой! Стой!

Цыганка остановилась. Выражение лица злое, по мужски строгое:

— Что, понравилась?.. — и побежала дальше, огибая террикон.

— Чудачка! — Лукьян в сердцах сплюнул. И решил ждать ее на том же месте, все равно — родственница или нет. Ждал он долго, но «родственница» не появлялась ни с Серым, ни без Серого, может, подумал Лукьян, по ту сторону терриконов есть ход под землю и она уже вывозит из штолен те самые вагонетки, которые приводят его в такой восторг.

Солнце, которое здесь, над шахтами, палило, как нигде, поднялось в зенит и стало так припекать, что Лукьян оставил заросли полыни и перебрался в тень, под старый террикон. Там в кустах стояла лавочка — должно быть, для гармониста, подумал Лукьян, перед лавочкой была большая, круглая, утоптанная, потрескавшаяся от зноя площадка, из щелей кое где пробивалась трава. Тут они, верно, собираются вечерами, танцуют, влюбляются в таких вот цыганок, как братнина жена. Везде, верно, есть места, подобные вавилонским качелям. Лукьян снял сапоги, размотал портянки, устроился поудобней на лавочке и тут же уснул.

Разбудил его гудок на обед, а жаль — так сладкД как на этой лавочке, ему, кажется, нигде еще не спалось. Там, вверху, чадил террикон, а здесь была такая

прохлада, что Лукьян даже вроде озяб. Он огляделся спросонок и не увидел корзинки. Пиджак на месте, сапоги тоже стоят там, где он их поставил, а корзинки нет. «Цыганка, — подумал он в первую минуту. — Небось возвращалась с Серым и прихватила». Он даже было обрадовался — ведь если цыганка и правда братнина жена, то, как принесет она корзинку домой, Данико сразу догадается, что здесь Лукьян — в корзиночке мамин рушник и вышитая самим Лукьяном рубашка, новенькая еще, он вышивал ее Даньку перед тем, как сюда поехал, несколько вечеров потратил. А из за всего остального не стоит и расстраиваться: кусок хорошего сала, хлеб, соль, вареные яйца, ну и бутылочка первача, ради встречи сваренного на совесть, из чистого хлеба бабкой Отченашкой… Вот попирует коногонка, если это ее рук дело! А хороша! Лукьяну еще и сейчас виделось, как сверкали ее глаза. Вообще то ему и легче будет без корзинки, это изделие глинских мастеров только привлекало к нему внимание и на станциях, и здесь, на «Кочегарке». Корзинка была двухцветная, с крышкой на застежке, тут, известно, о таком товаре и понятия не имеют. Даринка отдала за нее семь рублей. Вот только он хотел привезти в ней домой уголька от брата, по тому — какой же еще, в самом деле, гостинец можно детям с Донбасса привезти? Что ж, придется раздобыть обыкновенный мешочек. Но, окончательно проснувшись, Лукьян, как и каждый крестьянин на его месте, все-таки еще раз осмотрелся, чтоб убедиться, что ничего здесь не забыл. Корзиночка спокойно стояла под лавкой. Лукьян, однако, хорошо помнил, что поставил ее под вон тем кустом. «Она…» Когда он спал, переставила, чтобы кто-нибудь из прохожих не соблазнился. Аи цыганка! Ну точно — родственница. Чужая никогда бы так не позаботилась. Крышка была отстегнута, но в корзинке все осталось на месте. Женщина… Мужчина, будь он хоть, и с «Кочегарки», уж чем чем, а бутылочкой не побрезговал бы!

Взвесив все «за» и «против», Лукьян решил заглянуть в столовую. Он надеялся увидеть там если уж не самого Данька, то по крайней мере ту цыганку, и прикидывал уже, что теперь мог бы поблагодарить ее за шутку с корзинкой и разговориться.

Он не сразу нашел свободное место за столиком, где сидели трое пожарников в белых брезентовых робах. Их медные каски лежали у столика на полу рядом и словно бы тоже ждали очереди пообедать. Пожарники уже кончали, пили компот, и один из них подвинул Лукьяну меню. Выбор был небольшой: борщ по флотски, макароны с мясом и компот.

— Компот никудышный, теплый, лучше закажи пиво, — с искренней благожелательностью посоветовал один из обедающих с рыжими, прямо таки пылающими усами. — А борщ хороший, шахтерский борщ. Еще бы перчику красного.

— Ты бы, Лывон, нашего борща отведал, глинского, с карасями. Вот это борщ! — утираясь после компота, сказал усачу совсем еще молодой паренек, верно, недавний здесь житель.

— «Кочегарку» карасями не накормишь, — усмехнулся усач.

Он встал, остальные двое за ним, все стали надевать медные шлемы, на которых заиграли солнечные зайчики. Лукьян не сообразил, что они могли рассчитаться заранее, и подумал, что здесь кормят даром. Он встал, задержал на минутку парня из Глинска.

— Давно здесь?

— Да уж скоро год. — И, подумав, добавил — Ну да, прибыл я на троицу, а скоро и снова троица подойдет.

«Верующий, — подумал Лукьян. — Две глинских церкви сделали свое».

— А из наших, из вавилонян, никого не встречал?

— Здесь? Нет, не случалось. Из Козова есть. Из Прицкого один человек, а из ваших нет. — Потом он показал на корзинку: — Я по корзинке догадался, что вы из наших краев. Тут таких не умеют делать. Да и лоза не та. Давно оттуда?

— Я? Только что приехал.

— Наниматься?

— Нет, куда мне! Просто так, в гости.

— Дожди там идут?

— Этого хватает. Ливни. Сена будет полно…

— А тут гибель. Все горит. Хлеб горит. Реки пересыхают.

— Наш Буг не пересохнет. Буг — это Буг…

— Эх, искупаться бы! С Марковой скалы… А сейчас ведь как раз картошка цветет… Ну что ж, кланяйтесь там всем, кого встретите. Вивтаренко я. Скажете, что видели здесь Грицка Вивтаренка. Правда, я им пишу, что я там, внизу, — вы ведь знаете, как у нас в Глинске на пожарников смотрят. Лодыри, лентяи. А тут это дело серьезное. Тут с огнем не играют. Газ… — Он пожал руку Лукьяну и побежал догонять товарищей.

Цыганки не было. Да и шахтеров осталось немного; собравшись в кружок, пили пиво. Обедала, вероятно, наземная «Кочегарка». Но Лукьян прикинул, что под землей накормить горячим такую массу людей дело почти невозможное. Еще утром, возле нарядной он заметил, что каждый нес с собой небольшой пакетик, а кое кто и молоко. Вот, должно быть, и весь обед. Перенесшись мысленно в Вавилон, он сообразил, что горячие обеды под землей вещь не только фантастическая, но до известной степени и вредная. Истинный вавилонянин после хорошего обеда любит часок поспать, не важно где — в борозде ли, под скирдой, под телегой, а то и дома под грушею… А в подземелье какой же сон? А этот парнишка в медной шапке уж не из тех ли Вивтаренок, что держали в Глинске во время нэпа просорушки и маслобойни? Крупу там обдирали хорошо, но и за крупу хорошо обдирали. Крупы, масло, помол — это все были заботы Данька. Возвращаясь домой, он клял хозяев этих предприятий за непомерные поборы, которые год от года росли, а ветряк Бубелы даже поджечь грозился.

— Что вам? — Откуда ни возьмись — полненькая тетенька в пестром передничке.

— Мне? — Лукьян растерялся. — Все.

— Комплект?

(Ого, какое словечко!)

— Комплект… — И уже вдогонку — Комплект и пиво…

— Одно?

— Одно… — И отругал себя: надо было два пива. Это он из за «комплекта» растерялся.

Тетенька принесла сразу весь комплект, попросила рассчитаться — верно, приметила, что нездешний, подумал Лукьян, беря сдачу. Он, однако, успел спросить:

— Скажите, пожалуйста, Иван Голота здесь обедает? — И уточнил: — Нет, нет, не сейчас, а вообще.

— Он кто?

— Забойщик. Передовой забойщик… — У нас две тысячи забойщиков, и все передовые. Наверно, обедает, раз забойщик. Сам директор «Кочегарки» здесь обедает… — гордо проговорила тетенька и заторопилась к столикам, за которыми сейчас обедали, на взгляд Лукьяна, как раз работники шахтоуправления. Оттуда долежали шутки, остроты, смех. Несколько обедающих были в очках. Среди них Лукьян, отпивая пиво (точно как в Глинске — свежее свежее!), и стал искать глазами директора «Кочегарки». И, кажется, отыскал. Средних лет, уже полысевший, с худощавым лицом, в летнем сером костюме, в рубашке с отложным, поверх пиджака, белым воротником, как у Эрнста Тельмана на портретах. Пива он не пил, а борщ похвалил и принялся за второе. С ним были еще трое в синих застегнутых спецовках, один почему то ничего не ел, только потягивал пиво. Именно его внимание чем то привлек Лукьян. Может быть, тем, как внимательно вчитывался в надпись на стене, оправленную в золоченую раму. Речь там шла, разумеется, об угле: «Сей минерал, если не нам, то потомкам нашим зело будет полезен!» Больше того, Лукьян уже было вынул карандаш и вознамерился переписать эту надпись на обороте меню, а теперь, увидев, что на него смотрят, совсем смутился. Тихонько спрятал карандаш, налег на обед, но не рассчитал, справился с «комплектом» быстрее управленцев и заколебался, как лучше поступить, выйти или сидеть? Так или иначе, на него уже обратили внимание, и сам «директор» покосился в его сторону, а точнее, на его корзиночку на полу, и все четверо заговорили о ней, словно эта вещь каждому из них напомнила что-то родное. Опять у него неприятности с этой корзинкой! К тому же на стене больше никаких надписей не было, а шнырять глазами по пустым стенам вроде бы даже и не очень прилично — только снова обратишь па себя внимание. Преодолев колебания, словно дело шло о чем то необычайно важном, Лукьян взял корзинку и вышел.

Навстречу ему шла большая толпа шахтеров, кое кто в спецовках, с неотмытыми лицами, должно быть, спешили за пивом, которое и в знаменитой «Кочегарке» бывает не каждый день. Это Лукьян понял по тону вопроса, обращенного к нему первым из идущих:

— Качают пиво?

— Качают…

— Красота!

Было их человек двенадцать, должно быть, вся бригада, прикинул Лукьян, многие уже в летах, крепкие, как старые коряги, только глаза сияли на лицах молодо. Есть и в Вавилоне такие вечные, не стареющие лица. Лукьян собрался с духом и все же остановил последнего, отставшего перед входом в столовую, чтобы смахнуть пыль с сапог. Тот поднял на Лукьяна ласковые серые глаза, выслушал. Есть такой забойщик, есть. На пятом участке, в бригаде Цехмистрова, кажется, Максима — точно он имени бригадира не знал. Выход у них за копром, у бань. Там ворота, в которые ведет узкоколейка. Это недалеко. И у них вот вот будет пересменка. А лучше всего зайти в шахтоуправление и спросить, там про каждого все знают. И прибыл Иван, кажется, из Донтопа, есть такая шахта за Харцизском, прибыл недавно, так что живет, наверно, либо в Шанхае, либо на Собачевке, с жильем тут всегда туго. Когда то все они прошли через Шанхай — это еще бельгийское на, следство. Шахты растут, народу прибывает, вот и приходится пока что жить в тесноте, что поделаешь. Пожилой шахтер как бы посвящал новичка в те трудности, с которыми ему предстоит здесь столкнуться (уж не месткомовец ли?). Откуда ж ему знать, что перед ним сам председатель Вавилонского сельсовета — владелец хаты, сада и всяческих угодий, даром что прибыл сюда с плетеной корзиночкой. Соберись он сюда насовсем, Фабиан смастерил бы для него что-нибудь покрепче да посолидней. В дверях показались управленцы, Лукьяц заторопился, горячо поблагодарил шахтера и пошел к копрам, прибавив шагу, чтоб не опоздать на пересменку.

Возле самого участка его обогнала «эмка», за рулем сидел «директор». Он был в соломенной шляпе, и потому Лукьян едва узнал его, когда обернулся на сигнал, а рядом сидел тот, что пил пиво, в синей спецовке, сейчас на нем была еще и фуражка. Перемолвились — верно, о нем, — но не остановились. За старыми копрами «эмка» круто повернула вправо, подняв столб пыли. Который же из них директор? Впрочем, какое это имело значение? Надо же, выдумает себе человек какую нибудь задачку и бьется над ней, вместо того чтобы готовиться к встрече с братом…

Металлические ворота в штольню с лязгом растворились, и Лукьян с трепетом подошел ближе, заглянул в шахту, освещенную так, что хоть иголки собирай, и всю в каких то фантастических сооружениях. Из туннеля показался состав вагонеток с углем, Лукьян не мог сообразить, какая сила толкала состав сюда, пока не увидел женщину, которая правила им, стоя за последней вагонеткой. «Эй, там, с корзинкой!»— крикнула она. (Проклятье какое то с этой корзинкой, подумал Лукьян.) Состав выбежал весь — добрый десяток вагонеток, до краев наполненных тем самым минералом, о котором так красиво сказано в столовой (позже Лукьян узнал, что слова эти принадлежали русскому горному инженеру П. Горлову, основавшему здесь первые шахты, в честь которого названа и сама Горловка), а уже за ними, за этими сокровищами., которые заискрились всеми гранями, впервые увидав солнце, шли неторопливые, исполненные какой то демонической силы и веры в себя, люди в измятых фуражках, с погасшими фонариками на груди, с отбойными молотками на плечах — их шаги наполняли все подземелье гулом. Выходили они молчаливые, черные, строгие, а выйдя, одни срывали с голов фуражки, вздымали руки, словно собирались взлететь, радовались солнцу и белому свету, другие, курильщики, прямо тут, у ворот, освобождались от инструмента и, собравшись в кучки, торопливо закуривали, шумели, острили, смеялись; от одной из этих кучек до Лукьяна донесся словно бы знакомый смех. Данько! Лукьян протолкался к этой кучке, но Данька там не было, и тогда он спросил о бригаде Цехмистрова. «Цехмистров? Это на какой лаве?»— «На третьей». — «Так они еще не вышли. У них нынче громадная кобыла». — «Сейчас выйдут…»— «С кобылой?»— спросил Лукьян. И снова раздался смех, похожий на смех Данька. Смеялся молодой, ладный шахтер, зубы белые белые. Лукьян, смущенный его смехом, вернулся к воротам и снова стал ждать.

Идут. По трое, по четверо, безо всякой кобылы, и снова эхо от шагов и молчаливые фигуры. Каким то непостижимым чутьем Лукьян отгадал, кто меж ними Цехмистров, и, едва тот вышел за ворота, обратился к нему:

— Вы товарищ Цехмистров?

— Я. А что? В бригаду?.. — спросил тот, смерив глазами незнакомца.

— Нет, нет… Мне Ивана… Ивана Голоту.

— Кого, кого ему? — спросил, не расслышав, один из подошедших шахтеров.

Лукьян оглянулся: это, кажется, был Вазоев. Он узнал по глазам — сколько раз смотрел на него в «Вистях», разглядывая Данька. Вазоев, высокий, степенный, поставил отбойный молоток у стены, достал из спецовки папиросы, попросил у Цехмистрова огоньку.

— К Ивану приехал, — сказал Цехмистров. — А его уже сколько как нет?

«Неужто погиб?» — у Лукьяна ёкнуло сердце.

— Да уже с месяц…

«Точно, — подумал Лукьян, — больше месяца, как пришли в Вавилон «Висти».

— Рассчитался. Не дали ему квартиру, вот он и оби, делся, уехал. Отличный был шахтер, — продолжал Цехмистров. — На кострах стоял (т. е. убирал завалы), играл со смертью. А потом — в нашей упряжке…

— И далеко уехал? — вздохнув с облегчением, спросил Лукьян.

— Донбасс большой, на «Кочегарке» свет клином не сошелся. А мог и на "Кузбасс податься. — Цехмистров двинулся со двора и все за ним.

— …Мог, — подтвердил Вазоев, который был, очевидно, к Даньку ближе других. Товарищ его, подумал Лукьян. — Семья еще, верно, здесь, если не отправил в Та тарбунары.

— В какие Татарбунары? — Лукьян остановился.

— А они из Татарбунар. И он, и жена. Тут татарбунарских полно. Еще с девятьсот пятого, как разбежались после восстания. Вот он к ним и приехал, на Дон топ, а потом сюда. Там, на Донтопе, у него товарищ погиб, ну он и поменял шахту. Чувствительный… «Данько не из таких. Не оставит шахты только потому, что там погиб товарищ…»— Лукьян пытался как то связать нити своих сомнений, запутавшиеся под впечатлением услышанного. Он мысленно обратился к Явтушку, к «Вистям», наконец, к своей поездке. Проклятый Явтушок: убедить его и весь Вавилон, что это Данько! Но ведь какое невероятное сходство! В глазах, в улыбке, в том, как держит голову, не говоря уж об ушах. Когда то Данька дразнили в Вавилоне Ушастым. Избавился он от этого прозвища, только как бороду отпустил, уже парнем.

— А ты кто ему будешь? Не из Донтопа часом?

— Нет, я не из Донтопа… Из других краев…

— А кто, кто? — настаивал Вазоев.

— Теперь уже никто… ежели… Это, брат, целая история. — «И притом вавилонская, — подумал он про себя. — Об том, товарищ Вазоев, в двух словах не расскажешь». Как то уютно было ему с этим Вазоевым, а может, стало спокойней на душе, что есть где то на свете подлинный Иван Голота, из Татарбунар, татарбунарско го корня (о Татарбунарах Лукьян давно уже слыхал!), а Данько живет где то тут, под собственным своим именем, как Данько Соколюк, искупает тайком грехи прошлого, очищается, обновляется и, быть может, сейчас стоит где нибудь «на кострах», играет со смертью. Ведь все вот эти пришли сюда не из под палки, а по своей воле, пришли строить социализм на этой «Кочегарке».

— Ну почему же «никто»? — успокоил его Вазоев. — «Кочегарка» как Вавилон (Лукьян невольно вздрогнул при этих его словах), здесь все меняется, организуется, сплавляется, одни уходят, другие приходят, а кто то отсеивается навсегда. Изотова нашего видел?

— Видел директора вашего…

— Был у него?

— Обедал с ним…

— Ого! Человек замечательный, был другом Серго М Все может, «Кочегарка» держится на Изотовых. На нас… На таких, как Цехмистров. Он когда то батрачил в Волновахе. Мытарился у нэпманов. А нынче — гроза «Кочегарки». За Ивана самому директору выдал… Пласт нюхом чует. Все тайны ему открыты под землей. Это, чтоб вы знали, талант, призвание. Вот и Иван был

Речь идет о С. Орджоникидзе. такой же. Отсюда и обида. — Он остановился. — А может, Люба, и правда, еще здесь?..

…Пришли в поселок. В сумерках он производил впечатление игрушечного городка с одной улочкой и бесчисленным количеством дорожек переулков, ведущих к удивительным, словно не людьми, а какими то чудо птицами сооруженным жилищам. Сюда прилетали и улетали с давних давних пор; кто то, верно, и умирал здесь, но здесь и рождались — философы, поэты и те же Изотовы. Быть может, самые бескорыстные из людей. Потому что, если подумать, величие духа измеряется не размером жилищ, а временем и силой строя. И не во дворцах ли чаще всего плодилась низость, некогда разбитая извечными обитателями этих жилищ… «Вазоев, а Вазоев, давно тут люди живут?» — «Тут? — Вазоев посмотрел на поселок, словно увидал его впервые — Лет сто, должно быть. Закрывали уже при мне и не раз. А он снова оживает. Тут вода, белые осокори, речонка вот там внизу… А зимы прямо как в сказке. Занесет — весь поселок белый, будто и нет его, только дымки, словно свечки…»

— Здорово, Вазоев! — Это Цыганка с полным ведерком идет от колонки. Та самая… «Родственница»…

— А, Лейла. Здравствуй, здравствуй!

Она уже переоделась, отмылась, шла босиком, в широкой цветастой юбке, в белой открытой кофточке в горошек, на шее — ниткикрасных бус.

— Кого это ты к нам привел? — Разумеется, она узнала Лукьяна.

— Свояка к Ивану Голоте… Не знаешь, Люба еще здесь?

— А что ей тут делать без Ивана? — Лейла усмехнулась. — Мы уже видались, а, свояк?

— Видались… — виновато подтвердил Лукьян.

— Совсем выехала? — снова спросил о Любе Вазоев.

— Совсем… — Она поставила ведерко. — Бери, неси, увидишь. — Так запросто она обращалась со знаменитым Вазоевым. — Я теперь в их дворце. Красота. Одна. Могу взять в примаки. Ха ха ха!

Ночью Лукьяна провожали на поезд. Теперь оии знали всю историю двух братьев из Вавилона. Вазоев посоветовал ему никогда больше не искать Данька. Сам найдется… На Донтопе, в Кузбассе или еще где нибудь. Шахтер хоть трудится под землей, а душою всегда здесь, на людях… Не будь у Данька тут привязанностей, чего то для него дорогого, не написал бы он то письмо… А Лейла сказала, что могла бы влюбиться в такого, как Данько, встреть она его здесь, на «Кочегарке». Сказано это было наверняка в пику Вазоеву… Цыганское коварство. На перроне стоял директор «Кочегарки», тоже кого-то провожал. Лукьян узнал его по тельманке. А «Кочегарка» полыхала огнями, дымила, трудилась, не знала передышки ни днем, ни ночью. Лукьян стоял у окна просветленный, душа была исполнена чего то прекрасного, вечного…

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

По примеру больших городов, перенявших эту моду у Европы, в Глинске открыли похоронное бюро, чем нанесли чувствительный удар сельским гробовщикам, а в особенности вавилонскому, вовсе не приспособленному к существованию в условиях конкуренции. Экономный Ткачук сразу сообразил, что Вавилону выгоднее пользоваться услугами похоронного бюро, чем содержать Фабиана, да еще при этом заботиться о досках, гвоздях и черном сатине для обивки гробов, поскольку вавилоняне теперь на вечный покой предпочитали укладываться не на голые доски и настойчиво требовали обивки.

Похоронное бюро возглавил австриец Шварц. Такому высокому его назначению могла способствовать ликвидация Австрии как самостоятельного государства после аншлюса. В Глинске Шварца расценивали как жертву фашизма, хотя сам он вел себя совершенно спокойно, скорей всего успев за прожитые здесь годы охладеть к родине. Как выяснилось, до первой мировой войны он вместе с отцом держал похоронное бюро в Зальцбурге и теперь мог вести в Глинске это новое дело на европейском уровне. Шварц наладил серийное изготовление гробов, жестяных венков и даже надгробий из красного, как жар, бугского гранита, собрал оркестр из тринадцати музыкантов, в котором и сам играл на трубе (как делал это еще в Зальцбурге), оборудовал полуторатонку под катафалк и не только возил на ней покойников, но и сам носился по району, заключая контракты на услуги своего бюро. Его деревянная нога не умещалась в кабине, и в пути он ее отстегивал, а когда прибывал на место, снова прилаживал, полагая, должно быть, что может достойно представлять свое заведение только так, не прибегая к костылям, дабы не бросать тень на возможности бюро.

Варивону Ткачуку Фабиан осточертел постоянными жалобами на недостаток досок и других материалов, каких требовал всякий раз сверх нормы, и председатель охотно подписал контракт со Шварцем, лишив Фабиана разом и почета, и заработка. Складной метр гробовщика, которым тот обмерял не одну угасшую жизнь, очутился на столе председателя в качестве укора за контракт со Шварцем. «Вот единственное, что я вам советовал бы сберечь для истории…»— сказал Фабиан и, выйдя в Вавилон, почувствовал себя там почти лишним человеком. У него осталась только одна обязанность: он вел доску «Красное и черное», куда заносил передовиков и лодырей. Среди последних вроде бы теперь очутился и он сам.

Но уже на третий день безделья у него зародилась идея, которую, однако, надлежало проверить. Он разбудил козлика, спавшего под верстаком, и сказал ему таким тоном, как будто совершил только что и впрямь гениальное открытие: «Радуйся, старина, мы снова на коне великого чудака Дон Кихота Ламанчского!» Козел при этом зевнул, он то хорошо знал своего хозяина и уже не поддавался на радостные клики его души. Сколько раз, идя к кому нибудь обедать в прекрасном настроении, они получали там дулю и возвращались домой голодными. Однако сегодня в хате происходило что-то серьезное, достойное и его внимания, и он проснулся, стряхнув сон, как это делают стареющие козлы, поощренные к продолжению жизни. Вообще внешность таких козлов обманчива, их омертвение бывает и притворно, они умеют оживать, когда какая нибудь идея вдруг овладеет ими.

Фабиан же вооружился святцами, оставленными в верстаке еще Панкратом, предыдущим вавилонским гробовщиком, перелистал их, нашел там нечто такое, что вновь обрадовало его, а дальше все происходило уже в том отличном ритме и настроении, какие свойственны были философу в минуты великих открытий. Он достал из сундука черный суконный костюм, приобретенный у глинских мастеров еще при нэпе (теперь он надевал его только на первомайские демонстрации), на голову надел панскую шляпу, подаренную ему Чапличами за гроб для отца (это, собственно, и было все, что уцелело от их разоренного дворянства), обулся в парусинки зеленого цвета и так, расфрантившись (солидности ему придавали золотые очки), спустился в сопровождении козла в нижний Вавилон.

Была страстная пятница. Лучшей поры для такого нисхождения и не придумаешь. Невзирая на все меры, принятые Ткачуком против православных и католических праздников, Вавилон готовился к пасхе. В воздухе уже пахло куличами, то в одном, то в другом конце Вавилона визжали поросята, напоминая Фабиану о мяснике Паньке Кочубее, который, должно быть, уже умер в далеких холодных краях; теперь поросят в Вавилоне каждый мучил по своему, потому иногда и подымался этот страшный визг мучеников; женщины белили хаты снаружи, одни пересинивали, другие подбавляли красной краски, создавая необычную, но весьма приятную для глаз расцветку. Дети носились с горшочком, в котором была краска для яиц, заготовленная на весь Вавилон. Кому ее не хватало, те красили яйца отваром из луковой кожуры или кровавчика — травы, которая придает крашенкам редкостный цвет с оттенком крови. Краску для яиц достают в Глинске из давних запасов, делает это всегда кто то один, а пользуются краской все вавилоняне. Горшочек кочует из хаты в хату, бывает, что из за него перессорится весь Вавилон, даже родичи становятся на день другой врагами и потом им приходится всерьез мириться. Фабиана поражала выдержка этих людей, которые могли полгода жить впроголодь, но берегли пакетик белой муки для кулича.

Фабиан кланялся женщинам, принаряжавшим хаты, чуть завидовал самоучкам мясникам, свежевавшим пасхальных поросят за овинами; поприветствовал стайку ребятишек с закопченным горшочком — они как раз перебегали улицу, неся краску Бугам. Дети даже растерялись, увидав Фабиана таким франтом. Женщины тоже отрывались от дела и замирали в изумлении. Вообще всякий, кто наблюдал сейчас этих двух чудаков, не мог не улыбнуться в душе при виде их грации и величия духа, которые отличали уже не каждого из них в отдельности, а их — как единое целое. Разумеется, верхом оригинальности в этой картине была шляпа. Но пока еще никто, кроме самого Фабиана, не знал, какая идея зреет под этой шляпой.

Для начала был избран Явтушок, именно он значился на этот день в святцах: это был день Евтихия и Иеремии. В Вавилоне был и свой Иеремия — Еремия Гулый. Но начать философ решил именно с Явтушка, учитывая его болезненно преувеличенное представление о своей особе. Явтушка застали врасплох, к тому же он был немало поражен внешностью философа, который смахивал если не на самого пана Тысевича старшего, то по меньшей мере на крупного арендатора или губернского чиновника по делам разделов и наследования. На похороны пана Тысевича старшего приезжал в Вавилон именно такой чиновник, и Явтушок тогда весьма сожалел, что не доводится покойному хотя бы дальним родственником и не может попасть в его духовную. Но даже у чиновника по разделам и наследованию не было таких золотых очков, как у этого франта в парусинках. Явтушок как раз мастерил клетку для кроликов, он разинул рот от удивления, хотел было спросить: «Это вы, Фабиан?» — но так и замер, убедившись, что не ошибся.

— Добрый день, Явтуша!

— О, какой наряд! — воскликнул Явтушок, с трудом приходя в себя.

— Мы пришли поздравить вас с днем ангела. С именинам в. то есть.

— Меня?!

— Да, именно вас. Сегодня ваши именины — Явтуха и Еремии. День вашего ангела. В такой день мастерить клетки и вообще заниматься черной работой не достойно вавилонянина.

— Не знал, черт его дери!

— Хе! Я, к примеру, хотел бы сказать о вас похвальное слово, но для этого нужен стол, что-то на столе и публика.

— За этим дело не станет. Тут только свистни. Но вы, случаем, не перепутали, что это сегодня? Явтуха и Еремии?

— За кого вы меня принимаете, Явтуша? Фирма солидная, опирается на печатные источники. Вот. — Он вынул святцы и прочитал: —«Рабы божий Евтихий и Иеремия, чей день ангела приходится на последнюю пятницу великого поста».

Явтушок вызвал из хаты Присю, чтобы та поглядела, кто к ним пришел, и услышала собственными ушами запись в святцах: Еремия Гулый и он, Явтушок, имеют сегодня право на отдых и на пирог с потрохами.

Начали они вдвоем, потом подошли соседи, потом соседи соседей, а потом уже и сам Варивон Ткачук — к вечеру начались уже такие торжества, каких давно не знал Вавилон. Пироги вынимались из печи прямо на стол — горячие и пахучие. Фабиан сказал о Явтушке похвальное слово, обнажив его социальные и исторические корни, а когда упомянул о его происхождении от казаков Голых, именинник прослезился. Из чулана за этот день исчезло полпоросенка, а мяса не осталось даже на пасхальные колбасы, и Прися потом кляла не столько Явтушка, сколько обоих Фабианов, говорила, что один другого стоит.

У Еремии Гулого, чьи именины Фабиан самочинно перенес на следующий день, поросятины не было, и он зарезал громадного индюка. Гулыха посадила его целехонького в печь на железном противне, которым пользовались еще на кухне панов Родзинских. Когда индюка вытащили из печи, аромат разнесся по всему Вавилону, и гости не замешкались.

Еремия Гулый, тракторист, трудолюбивый и тихий человек, нелюдимый до смешного, незаметно сбежал, как раз когда Фабиан собрался произносить о нем похвальное слово. Однако Еремия все слышал (он притаился в сенях) и потом, спустя много дней, встретив Фабиана, таинственно спросил его:

— Фабиан, простите, коли я не то говорю, но откуда вы знаете обо мне все, что говорили на моих именинах?

— Еремия, пока твой трактор каждую ночь гудит за Вавилоном, я читаю книги, а там о тебе все все написано.

— Вы обо мне такое наговорили, что моя Оляна теперь смотрит на меня, как на бога. То, бывало, и рушник не подаст, а тут бросается мыть мне ноги. Я, конечно, не разрешаю.

— И зря. Мытье ног напоминает мужчине, кто он есть дома и в районе. Ты лучший тракторист, и ноги твои кое чего стоят. Приходи завтра к Протасику, почтальону нашему, я буду говорить как раз про его ноги, и ты услышишь, что это за чудная вещь — ноги, пока они носят человека по земле…

— А что, завтра его день?

— Да, завтра Маркиян.

— А сегодня чей?

— Сегодня выходной.

— И так бывает?

— К великому прискорбию, в Вавилоне Теофана нет. А сегодня Теофана либо Теофила.

— А если к соседям? Я знаю одного Теофана в Козо ве. Был у меня прицепщиком прошлую осень. А в Прицком Теофан на Теофане.

— Вот видишь, какое упущение!

А тут как раз Протасик с сумкой. Стремительный, босой, в почтальонской фуражке, рубашка с петлицами. Вот только обувки не напасешься, и приходится великому марафонцу ходить босиком. Летит! Только что явился из Глинска. Несет что-то срочное в правление. Ему и в голову не приходит, что завтра у него именины и Фабиан готовит уже застольную речь о его быстрых ногах, на одной из которых торчит шестой отросток. «Именно этот, шестой, и есть основная опора для уравновешивания почтовой сумки… Если бы не этот шестой — Протасик падал бы то и дело». С этого он и начнет свою поздравительную речь.

На следующий день все было устроено по высшему разряду. Приехал сам начальник глинской почты Хари тон Тапочка на бричке с кучером. Почтили ноги Прота сика, да так, что сами остались без ног и заночевали во дворе на травке. Харитон Тапочка спал на подушках. Протасик рассыпался в благодарностях философу. Неслыханное дело — чтобы сам Харитон Тапочка приехал в гости к почтальону! Шестой палец на левой ноге, благодаря Фабиану, превратился в такое достоинство Протасика, что Тапочка отныне хотел иметь только шестипач лых почтальонов. Фабиан произвел на Тапочку самое прекрасное впечатление, какое мог произвести вавилонский философ на глинского почтмейстера. Оба были рады этому знакомству, утром Фабиан разыскал в своих святцах Харитона и таким образом заложил основу нового приходного дела. Это был уже выход в Глинск, и дело не могло ограничиться одним Тапочкой, через него в святцы к Фабиану попадут, верно, и еще более достойные глинские мужи.

А пока что его внимание было приковано к вавилонянам. Они уже так свыклись с этим ритуалом, что если Фабиан не приходил к кому нибудь в день ангела, это расценивалось не иначе, как дискредитация именинника. Всем, правда, за очень небольшим исключением, импонировал и вид этого мыслителя, и образ его мышления, и речи на торжествах. Он умел даже самого маленького человека возвысить в глазах других (скажем, Протасика в глазах Тапочки). Вавилонский актив взял себе за правило бывать на именинах в более или менее постоянном составе: Ткачук, Соколюк с Даринкой, оба Буга — отец и сын, оба Раденьких — Федот и Федор (сыновья братьев Раденьких), трое Павлкжов — кузнецы, члены правления, Рузя Джура — слава и гордость Вавилона, Явтушок (в качестве страхового агента) и, конечно же, Савка Чибис — исполнитель. Как видим — немало уважаемых людей, которые могли бы украсить любые именины. Но, разумеется, самым прекрасным дополнением к ним был философ с козлом. Считалось, что присутствие на именинах козла придает празднику некий символический смысл — ведь если верить Фабиану, этим существам некоторые древние народы поклонялись как богам.

«Ни у кого из вас, — говорил Фабиан, — нет такого верного товарища, какого имею я в особе этого рогатого молчуна. Я уверен, что приобщение этих существ к цивилизации оправдало себя. Если бы у Дон Кихота вместо Санчо Пансы был обыкновенный козел, он наверняка допустил бы намного меньше ошибок в своей жизни, ведь в каждом из нас живет подстрекатель к безумствам и тем грешным страстям, какими наделили нас наши праотцы».

Полоса именин длилась всю зиму, весну, затем наступал большой перерыв до осени, Фабиан на это время переодевался в свое обычное платье и становился весовщиком к молотилке, являя собой там, по крайней мере в глазах Варйвона, образец честности и бескорыстия. Козел в этот период также переходил на содержание колхозной кухни.

Явтушок никудышно ориентировался в великих революционных ситуациях, всегда заблуждался и оказывался среди разбитых, за исключением, пожалуй, тех немногих дней, когда был коноводом в Первой Конной, победу которой над белополяками потом беззастенчиво приписывал себе, поскольку в решающую минуту будто бы подал командарму свежего коня вместо подбитого под ним шрапнелью. Правда, тогда никто, кроме самого командарма, не заметил этого подвига, но такой эпизод под Бродами имел место и в самом деле мог отразиться на всей операции. После этого, когда началась атака, Явтушок не спускал глаз с командарма, держа для него наготове запасного коня, но второго такого случая больше не представлялось, и командарм, и конь его были точно завороженные от пуль и снарядов, вот Явтушок и не смог прославиться в том походе.

Зато в мелких житейских событиях Явтушок порой выступал как выдающаяся личность. Это проявилось еще в эпоху ликбеза. Читать Явтушок научился за три вечера, на шестой вечер свободно писал по печатному, на следующей неделе стал писать по письменному, а через месяц сам уже вел группу наиболее тупых односельчан, среди которых была и Прися, так и не сумевшая одолеть премудрость словообразования. И если Явтушок не выбился в большие люди, так это совсем не его вина, это следует отнести к недостаткам самой системы выдвижения, при которой предпочтение отдавалось не таким сложным и противоречивым натурам, как Явтушок, из за невозможности хотя бы приблизительно определить, где такой тип может оказаться в случае тех или иных социальных усложнений или обострений классовой борьбы. Ведь «обезземеливание» не только позитивно влияло на человека, но и вызывало в нем такие неожиданные изменения, каких не могла в деталях предвидеть ни одна мировая философия.

Явтушок был одним из тех, у кого обобществление земли сперва вызывало неуемную тоску по ней, затем равнодушие, а позднее — чувство презрения к ней, быть может, и враждебности даже. Потому то он и пытался отойти от нее, охотно сам высказывался об этом, а со временем, добровольно застраховав свою жизнь, неожиданно для самого себя и для вавилонян выбился в страховые агенты.

Этот пост — страхового агента вавилонского куста — до Явтушка занимал какой то глинский бездельник, солидный с виду усач, который наведывался сюда изредка на велосипеде да так ни с чем и возвращался домой, не застраховав за все время ни одной души, кроме Явтушка. «От чего их страховать? — жаловался он Явтушку, передавая по акту дела «агентства». — Чумы нет, сибирки нет, градобои хоть и бывают, да и тех кот наплакал, так что работа у вас тут будет, товарищ Голый, не бей лежачего, если б хоть наполовину поближе к дому, я бы лучшего места не искал. Как написано в псалтыри: «праздное место». Роботуна (такая была у него фамилия) поставили в Глинске начальником ярмарки («Горе ярмарке», — подумал Явтушок), а Голый начал службу с придания «конторе» надлежащего вида. Привел Присю, чтоб побелила стены, вымыла пол, окно. Потом оклеил стены всевозможными плакатами о выгоде страхования (целый рулон их стоял в углу — Роботун так и не нашел времени развернуть их). На следующий же день Явтушок приступил к исполнению служебных обязанностей страхового агента, соответственно одевшись как можно аккуратней и с самого утра усевшись за стол, в ящиках которого сохранялась история бездеятельности его предшественника (всевозможные бланки и формы, в которые Явтушку предстояло вдохнуть хоть какие нибудь признаки жизни). В первые дни его поражало буквально все, и прежде всего окружавшие его со всех сторон плакаты. И уж совершенно отрывало Явтушка от предыдущего образа жизни сознание того, что он сидит за государственным столом, принятым от Роботуна по акту, а к столу прибит жестяной инвентарный номер — 10. Прочитав эту цифру, Явтушок сообразил, что таких служащих, как он, не так уж и много; 0. Стало быть, наконец, и он чего то стоит…

Первые дни Явтушок решил трудиться без обеденных перерывов, чтобы уже этим засвидетельствовать свою преданность делу. Обед из двух блюд ему всякий раз приносил на службу один из сыновей. Уже по самым обедам Явтушок не мог не заметить, что в глазах Приси он, как персона, поднялся очень высоко, обеды для него готовились намного старательнее, чем прежде, но проклятый Вавилон, за исключением разве что Савки Чибиса, словно и не замечал, как высоко взлетел Голый, и за все время ни один вавилонянин не удосужился даже заглянуть в страховую контору и полюбоваться новым агентом 0. Руководитель райстраха Швабский тоже не показывался, и Явтушок с каждым днем все острее ощущал ненужность своей конторы, а стало быть, и себя в ней. Как нарочно, ни градобоя, ни какого либо другого стихийного бедствия за это время не случилось, у Явтушка поэтому не было случая напомнить о себе Ткачуку, который застраховал горох (эта культура очень боится града) и сахарную свеклу еще при Роботуне. Ничего не случалось и в соседних колхозах, те своевременно платили страховку непосредственно в Глинске, забыв о существовании возглавляемой Явтушком конторы. Но от этого деятельный гений Явтушка не угасал нисколько, и он, в отличие от своего предшественника, решил сдвинуть с мертвой точки индивидуальное страхование. Первым он избрал самого товарища Ткачука, вавилонского председателя колхоза, который и впрямь уже дышал на ладан.

Вавилонянам казалось, что председатель вот вот помрет, но он жил, и его худощавые мальчишки тоже не умирали. Говорят, он пил от чахотки собачье сало и сыновей поил тем же снадобьем. Один только не смог пить и умер прошлой весной, как только зацвел чебрец на луговине. Но еще трое пока были живы. Болезнь у них была от матери, она умерла в Елисаветграде, откуда они приехали в Глинск. Жена наградила чахоткой и мужа. И вот Явтушок после горячей агитации застраховал жизнь Ткачука. За председателем сравнительно легко поддался на уговоры Лукьян Соколюк — как никак предсельсовета должен способствовать процветанию страхового дела, — но дальше индивидуальное страхование продвигалось с немалыми трудностями и, как правило, дело заканчивалось поражением Явтушка, который из за этого каверзного «довольно и того, что ты сам себя застраховал», вынужден был застраховать еще и Присину жизнь. Впрочем, кроме кое кого из актива, ему все же удалось застраховать и нескольких рядовых вавилонян: скотника Горпинича — у него один из быков бодался; сторожа баштана, который мог пострадать от расхитителей арбузов; конюхов — им приходилось самим обслуживать соломорезку и ни один не был гарантирован от опасности остаться без руки; и еще двоих или троих трактористов из бригады Даринки Соколюк. Сама же Даринка страховаться категорически отказалась, не иначе как из ненависти к агенту. Среди тех, кого Явтушок не смог убедить в необходимости застраховать жизнь, был и Фабиан, заглянувший как то в агентство полюбоваться на Явтушка в новой роли. Речь зашла о козле, его Фабиан соглашался застраховать, Явтушок был, конечно же, не против, но в перечне объектов, подлежащих страхованию, козла обнаружить не удалось. Разумеется, к величайшему сожалению, потому что именно с козла Явтушок думал начать страхование животных в частном владении. Так и разошлись бы философ и агент, не вспомни Явтушок про лачугу Фа биана на Татарских валах, чуть ли не одну из самых древних халуп в Вавилоне.

— Вот что мы застрахуем для начала, — обрадовался он. — Застрахуем вашу хату, Фабиан.

— Хату? А зачем? Какая в том нужда? Стоит уже сто пятьдесят лет и еще столько же простоит без страховки. Она у меня из мореного дуба (хата была, разумеется, глиняная), только на вид неприглядна, зато ее не берет ни время, ни огонь. Как железная.

— Это позор, что великий вавилонский философ живет в такой лачуге. Вместе с козлом, без чулана, без светлицы, без настоящих окон. Вы же и света белого из нее не видите.

— Прицкое вижу. И суходол перед Прицким. А какого мне еще света? Ветряки замерли, на них грустно и глядеть. Вижу, как идет стадо в степь и как возвращается. Мне моя хата хороша, я б ее и на ваш «дворец» не променял.

— У меня тоже черт те что, только и радости, что крылечко пристроил, но свою хату я не могу застраховать, потому что я здесь, а вашу хоть сейчас. Вот берите бланк, — он вынул из ящика лист, положил перед Фабианом, подал ручку и чернильницу непроливайку (ее он принес из дому), — заполняйте, хотите, на две, а хотите— на три тысячи, сделайте минимальный взнос, какие то там копейки для начала, а дальше уж я о вашей хате сам позабочусь. — Он подошел к Фабиану, нагнулся к его хрящеватому уху в белой поросли: —Через месяц другой спалим ее ненароком…

Фабнан прочитал печатный текст бланка с пропусками для заполнения, взял ручку, но прежде чем обмакнуть перо, почесал в затылке:

— А почему вы именно мою хату выбрали?

— Хе! Что корысти, если я застрахую хату какого-нибудь Тимка Швайки или Хомки Лысого? Неизвестные маленькие люди. На таких казенных денег жаль. Никакого эффекта. А вы — величина, мудрец, знаменитость, можно сказать. Когда я выплачу вам страховку, тут сразу очереди выстроятся, как на ферму за молоком.

— А кто же подожжет? Не могу же я сам жечь родную хату?

— Молния… Других жгла? Жгла. И вашу сожжет. Силы природы, которыми я не могу управлять. Силы небесные…

— Верстак жалко…

— Верстак вынесите. Разве так уж обязательно жечь верстак? Этого господина, — Явтушок кивнул на козла, — можно для большего правдоподобия оставить в хате. А верстак поставьтепод черносливом, в тени. Заранее. А вот козла сжечь — это штука, это резон. Не совсем, конечно, а так, чтоб мясо осталось: надо же поужинать после пожара…

— Что вы такое говорите, Явтуша? Я и за сто тысяч не дал бы козла сжечь. Живое существо…

— Господь с вами. Я же и говорю. Не совсем сжечь. Спасти из пылающей хаты. Дубровский мог же броситься спасать кота. Видали кино? Почему ж вам не спасти козла? Пишите: «Я, Левко Евлампиевич Хоробрый…»

— А не получится, что я останусь и без хаты… и без денег?

— За кого вы меня принимаете? С вами говорит сам страховой агент. Вот документ, подписанный Швабским. Вы знаете, сколько я получаю чистыми за этот пост? Вашу лачугу давно пора пустить по ветру, чтоб не позорила Вавилон, а вы еще колеблетесь, словно речь идет о дворце или бог знает о чем.

Явтушок обрушил на эту халупу весь пламень своей души, рвущийся из под вышитой рубашки, и философ невольно залюбовался им в этой новой роли. Он сдался, заполнил форму номер восемь для страхования имущества (был назван вид имущества — хата), оценили ее и вправду как путную — в две тысячи рублей, а когда Фабиан поставил свою подпись, напоминающую виртуознейшие подписи на денежных знаках, Явтушок вынул из кармана смятый пестрый лоскуток, служивший ему платком, и отер пот на висках (с некоторых пор у Явтушка от волнения виски потели).

Первый взнос философ пообещал сделать с выручки за гроб после чьих нибудь похорон, о которых не узнает глинское похоронное бюро. Потом они выгнали козла за дверь и тут же обо всем договорились. Явтушок, перед тем как поджигать, предупредит философа, чтобы тот заранее вынес верстак, бекешу и еще кое какие предметы первой необходимости.

Явтущок мог втайне радоваться, он считал, что обманул великого философа, а тот, в свою очередь, был вполне уверен, что агент госстраха не постиг его нехитрой игры. Он пожелал Явтушку счастливой службы в этой зарешеченной комнате и вышел с козлом на крыльцо. Там, на лавочке, отдыхал Савка — в холодке под жасмином, который как раз отцветал. Завидев философа, он засмеялся.

— Что, застраховались?

— Уговорил, бестия.

— Себя или козла?

— Хату застраховал.

— Намного?

— На две… Продешевил, наверно. Савка и вовсе расхохотался.

— Ну и чудаки у нас в Вавилоне!

В тот же день весь Вавилон знал, что Фабиан застраховал свою хату от грома и молнии и всякой другой беды. Расчет Явтушка полностью оправдался: на следующий день в комнате госстраха толпились вавилоняне, и Явтушок чуть ли не впервые почувствовал себя человеком, от которого кое-что все-таки зависит на этом свете.

За какой нибудь месяц службы он застраховал множество жизней, двадцать одну хату, семь коров, двух свиноматок пожилого возраста, но потом наступил перерыв, ставший для агента госстраха трудным периодом сомнений и раздумий.

Нужен был новый толчок. И Явтушок нашел его, как только начался сенокос и над Вавилоном прогремели первые грозы. Среди бела дня вспыхнула халупка Матвия Курия. Случилось это, когда Вавилон был на сенокосе, хатенка сгорела дотла, удалось спасти только никелированную кровать да вынести мешочек сала из чулана. Курий работал на жатке, он выпряг лошадь и примчался с поля на пожарище. Страховой инспектор уже был там, составлял под вишнями акт при свидетелях. Через неделю Курий получил всю сумму страховки. Вещь для Вавилона неслыханная. Курий, пользуясь льготами погорельца, возвел новую хату, а желающих застраховать свои старенькие жилища обнаружилось так много, что Явтушок едва успевал оформлять их и принимать первые взносы в кассу госстраха.

О вавилонском инспекторе заговорили в Глинске, его несколько раз вызывали в область поделиться опытом на совещаниях страховщиков. А между тем в Вавилоне и окрестных селах все чаще вспыхивали пожары, самые отчаянные клиенты Явтушка насылали огонь на свои старые развалюхи и получали страховку в глинском райстрахе. И только философ, который так помог Явтушку на первых порах, был совершенно забыт. Лачуга его по прежнему стояла на Татарских валах, едва держалась, а Явтушок не подавал никакого знака, что собирается жечь ее, а только время от времени присылал клиенту напоминания о необходимости внести следующий взнос.

Возмущенный этим, Фабиан как то навестил наглеца, авторитет которого и здесь, и за пределами Вавилона значительно поднялся. Явтушок встретил философа довольно приветливо, как и надлежало встретить одного из первых клиентов. Внешне Явтушок переменился: сшил себе диагоналевые галифе, обут был в хорошие яловые сапоги, начищенные до блеска, вместо вышитой рубашки на нем было что-то похожее на френч, а на гвоздике у дверей висела фуражка из той же материи. Так ходили почти все глинские служащие, вот Явтушок и перенял эту моду, он от природы был франт и всегда придавал большое значение, костюму. На философа все это произвело впечатление.

— Я давно вас не видел, Явтуша…

— Давненько. Теперь мне подбросили еще несколько сел, вот и мотаюсь… Мозгую… Тот горит, тот дымит… М да а…

Философ никогда не слышал из уст Явтушка этого многозначительного «м да а», которым тот, верно, хотел подчеркнуть и значительность своей особы и сложность службы, которую он несет.

Козел по запаху сапог чувствовал, что перед ним что-то до чертиков знакомое — Явтушок — не Явтушок? — но все же не узнал агента и теперь смотрел на него с некоторым беспокойством, побаиваясь, наверное, что подобная метаморфоза может, чего доброго, произойти и с внешностью Фабиана и тогда ему, козлу, не узнать будет своего хозяина, а это рогатого никак не устраивало.

— Жжем, Явтуша?.. — спросил Фабиан.

— Бог жжет, не я… Я фиксирую… Каждое государственное дело должно куда то двигаться…

— Ну, а когда же меня?

— Что? — вскинулся Явтушок. — Сожжете?.. Обещали же…

— Хе хе хе! Я вот посоветовался сам с собой и подумал: «Не смей, товарищ Голый, трогать философа, а то это могут неверно истолковать. Он ведь как никак честь и совесть Вавилона. Пример! Он привык жить по правде. Не советую, не советую вам, товарищ Голый… Разве что молния ударит…» Поразмыслите, и сами скажете то же.

Фабиан встал, потрогал Явтушка за плечи, словно хотел убедиться, что это он, тот же самый Явтушок, который в начале своей карьеры пел совсем другие песни.

— Ну и не вздумайте жечь меня, Явтуша… Упаси вас боже..

— Грозы ослабевают, и сила их не зависит от меня…

— Разумеется. Однако если вам придет в голову в" се таки сделать это, не делайте. У меня там…

— Вы про кресло?! — воскликнул Явтушок. — Неужто готово?

— Еще нет, но уже поет… Такого кресла ни у кого не было.

— Можно послушать? — Заинтригованный Явтушок засуетился, не дождавшись согласия философа, надел сшитую в Глинске фуражку (как и китель — из синего диагоналя), запер агентство и, подмигнув на Крыльце Савке, повел Фабианов к их ветхому жилищу, которое менее рассудительный агент, чего доброго, мог бы и сжечь ненароком.

Фабиан заметил, что каждое новое дело, которое он затевал или вынужден был затевать, вначале либо со временем непременно оборачивалось против него. Но, быть может, в этом и есть высокое призвание философа: обрести в суматохе будней идею, которую затем подхватят и освятят другие. Неусыпный Варивон Ткачук заказал в районной типографии открытки с фольгой — (ровно сто экземпляров) и теперь от имени правления сам поздравляет вавилонян с днем рождения, а лучшим даже выдает при этом маленькие премии — Фабиан, разумеется, не мог этого делать и ограничивался лишь произнесением красноречивых поздравлений виновникам торжеств. Основная мысль этих поздравлений сводилась к тому, что хлопоты и заботы, которые возлагает на нас земля, составляют смысл нашей жизни. Под фольгой красовались именно эти слова, но не было ни малейшего намека на их автора, более того, Варивон отлучил философа от участия "в торжествах, ссылаясь на то, что из за них он не занимается «Красным и черным» и доска неделями стоит незаполненная, а это уже подрыв моральных основ Вавилона. Тем временем вавилонский почин переняли в Глинске, райком принял специальное решение о расширении почина, но о самом зачинателе и там ни слова. При такой трансформации идеи философ снова остался без каких бы то ни было средств к существованию, гробы он больше делать не мог, поскольку похоронное бюро, возглавленное австрийцем, не только справлялось со своими обязанностями, но время от времени само прозябало без работы из за недостатка клиентов и вынуждено было обратиться к изготовлению бочкотары для знаменитых глинских соленых огурцов, моченых арбузов и капусты, заквашенной головками, — все это Глинск отправлял в большие города и на стройки.

И тут философа снова выручила память. Да, именно в ней, в памяти, отложился один давний эпизод, увиденный Левком Хоробрым еще в детстве. Как то пошли они с отцом в Семиводы, тот прослышал, что умер кучер пана Родзинского, и решил попытаться занять его место. Хоробрым сказали, что барин хворает, но по неотложным делам принимает в домашнем кабинете на втором этаже дворца. Как ни страшно было подниматься туда, но Евлампий Хоробрый с сыном отважились, очень уж стремился Евлампий залезть на козлы барского фаэтона, запряженного четверкой, а осенью и шестеркой, и тем доказать недоумкам Тысевичам в Вавилоне, какого кучера они потеряли, отказав в свое время Хороброму в такой чести и посадив на облучок одного из Валахов, который запрягал четверку не цугом, а квадригой и так возил спесивого барина (чем заху далее барин, тем больше у него спеси) по нашим узеньким дорогам, вытаптывая бурьян по обочинам. Слуга доложил, кто они и по какому делу, и пан Ксаверий дозволил им войти в кабинет. Барин был в кожаных шлепанцах на босу ногу, в турецком халате, курил пахучую сигару я покачивался в каком то невиданном кресле. Отец что-то говорил, расписывал, какой он выдающийся кучер, а Левко был зачарован чудо креслом. Оно вроде бы само качалось; мальчуган не поверил в это, обошел его вокруг в надежде увидеть слугу, который укачивает барина. Но, к своему удивлению, никого не обнаружил, и кресло оттого стало еще загадочнее. Это было гнутое кресло, покрытое черным лаком, глаз. радовали плавные переходы и ажурные завершения каждой детали. А еще кресло пело…

«Что, нравится? — спросил Ксаверий, тронутый детским восторгом. — Единственное в своем роде создание знаменитого венского мастера. Таких кресел, может, десяток только и наберется во всем мире. Вот послушай!» — это уже было сказано обоим, отцу и сыну. И он стал качаться, наполняя слух этих двух простаков чарующей музыкой. Кресло под паном Ксаверием ожило. «А что за дерево?» — спросил отец. «Орех». — «Обыкновенный орех?»— «То то и есть, что необыкновенный. Каждый прутик вырезан как раз в то время, когда орех поет на ветру перед цветеньем. Это ранняя весна, первая капель и последние проталины». «Проклятые господа — все знают!» — подумал тогда Левко. Как же хотелось ему полетать в этом кресле! Через семнадцать лет, когда разбирали барскую усадьбу (отец к тому времени уже умер), Левко тоже подался в Семиводы, хотел взять венское кресло, но опоздал: кресло захватил какой то чудак из Овечьего и потом, как узнал Левко, продал его за бесценок на Глинском базаре.

Орех для кресла он подбирал гибкий, стройный, самый певучий — не очень молодой, но и не старый, укладывал в вязанки, а когда они подсыхали, переносил на плечах домой, на Татарские валы. Здесь сдирал кору, вялил, потом парил в кадке, гнул, закреплял сгибы или, как он выражался, вековечил их. И как раз Явтушок, сам того не подозревая, навел его на мысль первое свое кресло подарить столичному музею. Ведь от этого потом будет зависеть слава кресел — Фабиан надеялся изготовить их тоже не больше того знаменитого венского мастера, десяток другой на весь белый свет. И вот первое!

Однажды ночью Фабиану приснилось, что в боковое оконце постучался Бубела, ввалился в хату, захотел поглядеть на кресло. «Ну ну, показывай, что вытворил из моего орешника». В бекеше, в серой шапке, с кнутом — с мороза, из последней своей зимы. Сел в кресло, покачался и говорит: «Видал такое у пана Ксаверия. Только то было черное». «Не докончено еще», — хотел сказать Фабиан, но проснулся и увидел в кресле козла. Тот спал, свернувшись калачиком. Фабиан швырнул в него сапог, согнал. «Ишь, барин! Вельзевул эдакий!» Потом встал, подошел к оконцу — бело, луна светит, нигде ни души. Сон.

А тут уже наяву — Явтушок, агент, собственной персоной.

Кресло стояло посреди хаты. Еще белое, ажурное, легкое, в бесчисленных изгибах и закруглениях, похожих на кудри, все ореховое, однотонное. У печи стояла кадка долбанка, в которой орех пропаривался для боль шей эластичности. Агент просто обалдел перед этим творением человеческой фантазии, тронул кресло, и оно закачалось, полетело, запело. Так хотелось упасть в него и самому полетать! Но Явтушок счел бы святотатством самую мысль об этом. А кресло все не могло угомониться на своих массивных, отшлифованных дугах ободах, соединенных перекладиной для ног.

Агент гладил эластичные, грациозные ручки и не наткнулся ни на один сучок, нигде не шершавинки. Так и стоял, очарованный и пораженный.

— Нет, вы все-таки гений, Фабиан. Создать такое из простого ореха! Только в столицу… Жгите хату! Завтра же жгите… — Он запнулся. — Только… как же кресло?

Фабиан рассмеялся, вытолкал Явтушка из хаты. В сенях полно было ореха для новых кресел качалок, уже очищенного от коры, ряд в ряд, жердинка к жердинке. И только тут Явтушок сообразил, что Фабиан и не собирался жечь хату — не все ли ему равно, в какой хате творить эти крылатые кресла. В одном из них Явтушок уже мысленно качался.

После Явтушка Фабиан пригласил на осмотр кресла Варивона и Лукьяна Соколюка. Варивон пообещал достать ради такого случая натурального лаку, он был восхищен креслом, даже согрешил — полетал немного, ему можно: легкий — кожа да кости. Лукьян побоялся, конечно. Потом прибыл Клим Синица, нынешний замполит директора Глинской МТС, человек в районе не маленький, кресло и ему понравилось, но должен был прибыть еще Маркиян Севастьянович Валигуров, ныне первый в Глинске, и все зависело от того, как оценит он. Кресло было уже отлакировано, и Валигуров глаз не мог отвести, трогал его одним пальчиком правой руки, а сесть отказался, как его Фабиан ни упрашивал.

…Вскоре в райком пришло письмо с благодарностью за подарок. Так что кресло понравилось. Но поскольку его создатель не получил должной благодарности, а может, и вовсе был забыт — он решил оставить свое произведение в единственном числе, хотя и знал, что таланты без поощрения угасают.

Глава ПЯТАЯ

Прися налепила первых вареников с вишнями, а Явтушок заранее пригласил на утренние вареники вавилонский актив, вроде так, без особой причины, просто потому, что вишни поспели, а на самом то деле — чтобы поддержать свой авторитет страхового агента, к тому времени заметно пошатнувшийся в глазах вавилонян. Гости уселись в кружок под грушей, как и надлежит приглашенным на вареники. Явтушок поставил горшок сметаны (горшок был холодный, из погреба, и сразу запотел), разостлал полотенце, высыпал на него гору новеньких, без единой щербинки грушевых ложек и расставил обливные миски соответственно количеству гостей. Он внутренне улыбался — как никак, а зажил все-таки Вавилон по настоящему: обуты, одеты, сыты, чердаки от хлеба трещат, из колхозного склада пшеницу не разбирают, поросят колют, зерно мелют на водяных мельницах, и урожай нынешним летом спеет такой, какого в Вавилоне сроду не бывало. И все это Ва ривон Ткачук — большой хозяин, который заботится обо всех вавилонянах. Его Явтушок выбежал встречать к самым воротам и привел под грушу чуть ли не за руку, хотя раньше остерегался его чахоточной руки. Перед другими он не так заискивал, хотя это были по большей части его клиенты, то есть те, кто добровольно застраховал свою жизнь, и тоже люди влиятельные с точки зрения страхового агентства. Кроме обоих председателей (Лукьян с Даринкой перебрались прямо через тын), здесь сидели и Валахи, и оба Павлюка с женами (третий, Роман, был с Явтушком в ссоре и потому не пришел), и Рузя Джура, и Настя Опишная, сестра Клавдии, теперь уже чуть ли не генеральши, так и не наведавшейся ни разу после маневров в Вавилон; подошла и Зося Рубан — она все еще не теряла надежды завладеть вдовым Варивоном Ткачуком, уж больно ей, должно быть, хотелось еще раз побыть председательшей. И, конечно, Фабиан — без него какое же застолье?

И вот уже несут под грушу первый горшок знаменитых вавилонских вареников из белой муки с простой вишней, именно с простой, вареники из лутовки — это уже совсем другое. «Угощайтесь, — приглашает При ся. — У меня еще три решета». Перед тем как попасть в кипяток, вареники должны отлежаться в решете, тогда они не «раскипятся», не разлезутся, и каждый будет сам по себе, и так и запросится из горшка в миску. г В этом деле множество секретов, и не всякая вавилонская хозяйка способна овладеть этим изощренным мастерством. И хотя вареники с вишнями почитаются в Вавилоне «трезвыми», но нынче воскресенье и к ним кое-что припасено.

Так гости славно сидели и славно беседовали, сперва вроде бы и ни о чем, пока Зося не обронила:

— А кто из вас знает, как начинаются войны?

— Что, что? — вытаращился на нее Варивон, который только что тихо любовался линиями ее загорелых ног.

— Ну, войны как начинаются? — смутилась Зося.

— Большие или малые?

— Я сегодня всю ночь не спала. Такое приснилось!.. Мой Антоша и вы все. Как будто вы меня хороните. А я! На своих похоронах живая и все вижу. И слышу вас, йу прямо как сейчас. Варивон речь обо мне говорит, (о моем звене. Первая прополола и первая проверила свеклу, а я знаю, что не я первая, а Рузино звено, знаю, а сказать ничего не могу. Потом проснулась, встала, выхожу из хаты, небо над Вавилоном едва рассвело, красота такая, что хоть сто лет жить… Как вдруг от Семивод — гу гу гу! Высоко в небе. Прогудело на Прицкое и туда, дальше… Никто из вас не слыхал? Тут как раз снова появилась Прися с горшком:

— Я слышала. Как раз вышла до ветру…

— Кто тебя спрашивает, зачем ты вышла? — пристыдил ее Явтушок.

— Что ж я такого сказала? Естественная нужда…! Все выходим…

— Волнами шли. Одна волна, другая, третья… Вот я и подумала: маневры — не маневры? А что если война? Потому и спрашиваю…

— Ну вот теперь и я скажу, — оживился Фабиан, оторвавшись от миски. — Слышал я их. Я ночью вижу плохо, а слышу, как черт… Мой козлик под верстаком дышит — и то мне слышно. А еще ежели объестся на ночь, так сразу просыпаюсь и гоню его из хаты. Так вот, прогнал его в сени, а из дымохода — гу гу гу, точно как вон Зося сказала. Выбежал во двор… Что за напасть?..

— Ну, ну?

— Гудит, провались оно! Только не от Семивод, как Зося говорит, а скорей от Козова. И точно — с перерывами. С тремя перерывами. У меня все так и похолодело. «Немец летит…» Радиоточки у меня в хате нет. Одеваюсь, бегу к Савке, прямо в сельсовет, говорю ему: включи точку. Включили. Молчит. Ночь. Какое радио?

— И как это вы без точки? — возмутился Явтушок. — Вон у меня целых две. Одна в хате, другая тут, на груше. Прися, а ну включи ка там «грушу»!

Прися где то на крыльце включила радио: мелодии, благодать, воскресные мотивы…

— Хе, здорово? — Явтушку доставляла огромную радость эта радиофицированная детьми груша. — И плодоносит и говорит… Ха ха ха! Таких головатых, как мои, поискать! Самого лешего смастерят! Вон те колья да провода на крыше, думаете, так просто? С Папаниным переговаривались, когда тот сидел на льдине! Этой, ну, морзянкой. Корабли с океанов им откликаются. Уж если там что — мои бы знали. А ну — за мир! Нашему Вавилону мир нужен. Не так ли, Варивон?

— Точно, еще хотя бы года на три… Удивляюсь я вам, Фабиан, и как вы могли подумать?

— Об чем? Об чем, Варивон?

— Да о немце…

— А я и сейчас уверен, что он долго спокойно не усидит. Европу уже всю забрал, руки себе развязал, и теперь ему одна дорога: сюда. На Восток… На нас,

— Товарищ Соколюк! — Варивон рассердился и апеллировал уже к предсельсовета. — Я не потерплю в моем присутствии такой болтовни. Я буду вынужден… — Он вспыхнул, выбежал из под груши, но Зося догнала его и вернула на место к полной мисочке.

Фабиан извинился — он совсем не то хотел сказать! И потом, встав с рюмкой в дрожащей руке, долго говорил о Варивоне, о том, как они идут за ним, потому что почуяли в нем настоящего вожака, наделенного и умом, и горячим сердцем, и доброй душой. А что немец не станет сидеть сложа руки, сколько ни задабривай его нашей пшеничкою, так это же факт — кому, кому, а Варивону, вожаку нашему, не скрывать это надо от народа, а готовить народ против немца.

— Какого немца ты имеешь в виду? — Варнвон перешел на «ты».

— Того самого… Натурального фашиста. Какого же еще? С ним и придется… Вон дети что пророчат?.. — И он замолчал.

— Ну, ну, что пророчат? Говори, что ж умолк?

— Я и говорю… Войну пророчат… И. скоро. Дети чуют…

— А ты откуда знаешь? Откуда, ну?! — привязался Варивои.

Фабиан не мог этого объяснить, не знал как, и молчал, расплескивая водку из рюмочки. А Варивон ждал объяснений, маленький, сухощавый и от того еще более грозный.

— Нет, нет. Я этого так не оставлю. А еще кресло послал в столицу!.. Провокатор! — Он сорвался с места и побежал…

Зося бросилась за ним, а Фабиана совсем затюкали, он сел, так и не выпив за вожака, рюмочка упала в траву, и тут встал Лукьян Соколюк и строго сказал ему: — И дались вам, Фабиан, эти проклятые немцы… Ели бы себе вареники и молчали. Когда уже я научу вас не лезть в политику? Философ!.. Пошли…

— Вот так и начинаются войны… — поднявшись, (горько улыбнулся Фабиан и поплелся за Лукьяном по направлению к сельсовету. Встали и остальные гости. Все недовольно побрели со двора.

Между тем на груше вдруг оборвалась музыка и как то сразу, совсем без паузы, забили куранты. Из хаты выбежала Прися с новым горшком вареников и, видя, что под грушей один Явтушок, не знала, что и подумать. «Ой, боже мой! А где ж гости?!» — «Брось! Брось!» — зачем то взвизгнул Явтушок, и Прися, подумав, что это из за ее горшочка могло случиться во дворе несчастье, бросила горшок, и тот разлетелся в черепки. «Ох, и дура же, ну зачем было бить горшок?» — выругался Явтушок, слушая «грушу». Прися сплюнула И расплакалась: не так это просто — принимать вавилонский актив; для них это обыкновенные вареники, а она с раннего утра как на иголках.

Заслышав куранты, гости бегом возвращались с улицы к груше, а Прися смотрела на них и никак не могла постичь, что случилось с вавилонским активом, пока из «черного уха» в ветвях груши не послышалось взволнованное: «Внимание! Внимание! Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза…» Последними прибежали Варивон с Зосей. На выгоне утихла война детей…

В небе снова послышалось то самое гу гу гу, непривычное, вражеское. Зося тихонько, чтоб не рассердить Варивона, подняла голову — по небу, тройка за тройкой, как на параде, летели, а казалось, нависали над миром — топоры, тяжелые претяжелые, они продвигались по небу, отбрасывая угрожающие отблески на Вавилон. Зосе никак не удавалось их сосчитать… Все сбивалась со счета… А Прися пока собирала черепки — дети носятся босиком, могут и покалечиться. Они всей оравой ушли на «войну», чтобы не мозолить глаза гостям; отец сказал, что, кроме своих, прибудет еще какой то крупный агент из Глинска… Вот они уже бегут, полуголые, один к одному, на два часа раньше, чем было им велено, и каждый вглядывается в застывшие лица сидящих под грушей, ищут меж ними того крупного агента, из за которого их спровадили на выгон. Дураков нет! Если папа такой умный, пусть ка сам попробует повоевать целый день в такую жарищу… Да еще с немцами. Вон Сташка, сына Мальвы, чуть не убили…

Чавдар вел свое звено бомбардировщиков с первого боевого задания на базу, был атакован в воздухе, отстал и на одном моторе едва дотянул машину до этого клина красного клевера. Случилось это в полдень, от жары в воздухе стоял звон, все живое забилось в тень, агроном Журба спал под возком, а лошадь его перебирала свежее сеио, как вдруг над ними пронесся гигантский самолет и, едва не врезавшись в бугор, поплыл над полем, на котором Журба уже второй год выхаживавг клевер на семена. Мальва как раз копала в огороде молодую картошку на обед. «Сели! Сели!» — закричала она и побежала к самолету, поднявшему над полем серый шлейф пыли. Придя в себя, туда же побежал и Журба, в красной майке, перепуганный, бледный — он только что пережил такое мгновение, когда казалось, что самолет падает прямо на него. Пока они добежали, летчики уже выбрались из кабины и осматривали фюзеляж, прошитый в нескольких местах пулеметными очередями. Пилотов было трое. Один, вероятно, старший, извинился перед этими двумя мирными жителями, чье жилище он заметил под крылом в самый критический момент. Поинтересовался:

— Дом стоит?

— Стоит… — ответил Журба.

— А что за село? — Старший смерил взглядом Мальву.

— Зеленые Млыны… — И вдруг: — Егор! Неужто Егор Чавдар? — вскрикнула Мальва.

— Он самый. Майор Чавдар…

Он никак не ожидал увидеть здесь Мальву, да еще вот такую, домашнюю, с интересом рассматривал её мужа, о котором в свое время у него сложилось совсем другое представление.

— Мой Федя, — смутилась Мальва.

— Вижу, вижу… — Чавдар снял шлемофон, волосы у него были светло желтые, как та повилика в клевере, что налипла ему на голову, из чего Мальва с Журбой заключили, что посадка была для майора нелегкой.

— В гости или как? — спросила Мальва.

— С войны… — спокойно ответил Чавдар. — Только что отбомбились под Перемышлем, шли на базу, и вот такая оказия. Все пшеница да пшеница — негде и сесть… Только тут вот красное поле… И вы! И ваш Федя!..

— А что, снова маневры? — спросила Мальва., — Фашистов бомбили…

— Немцев?

— Немцев… — Ну, что я тебе говорила, Федь?

— Стойте, стойте! — вдруг закричал Федор, бросившись наперерез толпе, хлынувшей из села. — Вы что, ослепли? Это же клевер на семена! На семена!

Кто пешком, кто на велосипеде, а кто и на лошади, верхом, без седла — все валили сюда, думая, что это одно из тех романтических приключений, которые запомнились в Зеленых Млынах еще с маневров. Тогда тоже приземлился самолет, и тоже на клеверище, только тогда клевер был по ту сторону железной дороги. Вот и Аристарх с двумя дочурками, он как раз варил в саду варенье из зеленой сливы, так что запоздал и от него пахло этим сладким варевом и дымом. — Чей самолет?

— Наш, наш.

— Что-нибудь срочное?

— Срочное… Война… — сказал Журба. Кажется, он сам осознал суть этого слова только сейчас, увидав, как оно поразило Аристарха.

— Как же это? Почему я ничего не знаю? Почему Глинск молчит?.. Пойдем! — И он уже не бегом, а размеренным решительным шагом направился к самолету.

Подошел, поздоровался, потребовал документы.

— Я знаю их, — сказала Мальва.

— Ты знаешь, а я нет. Дело серьезное…

Чавдар принялся расстегивать комбинезон, но тут над полем со стороны железной дороги стремительно, словно ими выстрелили из катапульты, появились два самолета — нос в нос, крыло в крыло, да так низко, что первое мгновение могло показаться, что и они здесь сядут, однако через минуту они с двух сторон открыли шквальный огонь по самолету и по толпе. Чавдар только успел крикнуть: «Яша!» — и упал на красное поле, а Яша, вероятно, стрелок радист, мигом очутился в кабине и, как только вражеские машины развернулись для новой атаки, ударил по ним из орудия. Один из истребителей покачнулся в воздухе, круто набрал высоту, задымил, упал на торфяники и взорвался. Второй исчез за горизонтом. Когда Мальва повернулась к Чав дару, он был еще жив, показывал побелевшими пальцами на грудь: «Тут, тут,, под комбинезоном… Молодец, Яша… Аи, молодец!..»

Фабиан вернулся из Глинска, облеченный высоки " ми полномочиями, поскольку, с одной стороны, и по возрасту, и по зрению не подлежал мобилизации, а с другой — проявил дальновидность. Возможно, тут сыграло свою роль и знаменитое кресло, о котором знали в Глинске. Так в этот тяжкий час он заменил одновременно и Варивона, который скрыл свой недуг и в первые же дни ушел на фронт добровольцем, и Лукьяна Соколюка, которого назначили старшим гуртовщиком, — . он погнал на Восток скотину, собранную со всего района, передав Фабиану по акту печать сельсовета и все общественное достояние — вместе с небывалым урожаем на полях.

Нового председателя весьма и весьма угнетало, что не было команды приступать к жатве. Пшеница стояла стеной, позванивая колосьями, а рожь совсем пожелтела и тихо о чем то шепталась. Так же тихо плакал над ней Фабиан, ибо нет для крестьянина ничего страшнее обреченности живого хлеба. Однажды, если фронт не остановится, ему должны будут приказать из Глин ска — жечь! — и он придет сюда с самыми доверенными людьми, а потом этот страшный огонь, сжигающий хлеба, будет клокотать в нем до самой смерти. Подсознательно он готовился сжечь в хлебах и себя…

Савка Чибис служил исполнителем и при нем, как при всех до него, но теперь вынужден был каждое утро будить его и приводить на службу — очки Фабиана упали в Глинске на асфальт, стекла разбились, а без них Левко Хоробрый видел совсем плохо. «Теперь я — как Гомер», — печально говорил он. Савка поинтересовался, кто это, уж не немец ли? — а узнав, что Гомер был грек, и притом великий, стал относиться к своим обязанностям с еще большей преданностью, служа Фабиану, как великому человеку. Заботился о его рубашках и вообще о внешнем виде, чистил сапоги, заказывал для него, а заодно, ясное дело, и для себя обеды, да не где нибудь, а там, где хозяйки сами стремились к этому. Со своей стороны, сельсовет вместе с колхозом щедро оплачивал сознательным гражданам эти не такие уж и обременительные услуги, выписывал в счет трудодней муку, мед, сахар, даже керосин, словом, все, что еще можно было раздать, чтоб не досталось врагу. Особенно заботился Фабиан о детях Варивона: теперь и сам Варивон, окажись, он тут, мог бы окончательно убедиться, что для таких трудных времен лучшего председателя, чем Левко Хоробрый, и не придумать. Он успешно провел все этапы мобилизации, выперев даже Явтушка из его агентства, а из молодиц и подростков создал такой отряд «ястребков», что враг малым числом не совался сюда, пока не подошел фронт. Фабиан правил Вавилоном честно, мудро, но не так долго, как пророчил ему в Глинске товарищ Валигуров, остановивший свой выбор именно на нем. Конечно, знаменитое кресло могло тогда сыграть решающую роль, однако у Фабиана был на это свой взгляд и он никогда не вспоминал о том кресле на людях, чтобы не повредить себе или Вавилону.

Глава ШЕСТАЯ

Как и тогда на маневрах, штурм Вавилона длился семь дней и семь ночей. Группой войск командовал генерал Понедельник. Время от времени он оставлял штаб, разместившийся в школе, и в сопровождении нескольких генералов и ординарцев верхом выезжал на Абиссинские бугры, откуда лично командовал контратаками нашей пехоты, всякий раз отбрасывая немцев за Семиводы. От белого дворца в Семиводах, где после коммуны жили работники семиводской МТС, осталось лишь пепелище да черный каркас, который каждый раз зловеще вырисовывался на фоне заката. У Явтушка с сыновьями был на Абиссинских буграх свой семейный окоп — из ополчения Голый перешел в регулярную армию и числился теперь во второй роте третьего пехотного батальона, сведенного из кавалеристов и пехотинцев го полка, которым командовал подполковник Шеренговый, тот самый, что еще лейтенантом принимал участие в маневрах и ходил тогда в адъютантах комкора Криворучко. Каждую ночь Явтушок посылал одного из сыновей домой за хлебом и молоком, одну кринку Голые выпивали сами, а другую относили на КП полка Шеренговому, который потом угощал молоком самого генерала Понедельника. Услыхав от Шеренгового о Голых — отце и сыновьях из Вавилона, Понедельник однажды ночью заглянул к ним в окоп, беседовал с Явтушком, высоко оценил его патриотизм, расспрашивал о маневрах тридцать пятого года, о комкоре Криворучко и парашютных десантах, с помощью которых во время маневров был взят Вавилон. Несколько таких десантов Криворучко тогда «уничтожил», но со стороны Глинска подошли танки, форсировали Чебрец, ина седьмой день Вавилон пал. Потом все закончилось большим гуляньем на выгоне, в центре Вавилона, за столами, заваленными печеным и вареным; играл оркестр, а деревянный помост для танцев долго еще оставался излюбленным местом отдыха для вавилонян, до тех самых пор, пока не сгнил. Из этой беседы Явтушок сделал вывод, что командующий побаивается вражеского десанта в тылу, где нибудь в районе Прицкого, откуда пешим ходом подтягивались к Вавилону свежие силы, занимая вторую линию обороны на восточном берегу Чебреца. Дальнобойные батареи застревали в Прицком, а их огонь корректировали наблюдатели с вавилонских ветряков, откуда открывалась грандиозная панорама, до самого Козова на севере и Глинска на юге. Всякий раз, когда канонада утихала, Явтушок высылал из окопа одного из сыновей, тот ползком взбирался на самую макушку Абиссинии, где когда то была Мальвина десятина, и оттуда осматривал Вавилон.

— Стоит! — радовался наблюдатель, обнаружив на месте собственную хату.

Узнав, что у них на постое старшина из комендантской роты, усатый и представительный кавалерист, Явтушок затревожился, заметно упал духом — он еще с маневров знал необоримую тягу Приси к военным и уже на третий или четвертый день стал напоминать о себе письмами с фронта, в которых намекал, между прочим, и на старшину («Что там за усач у нас в хате?»). Он заклинал Присю хранить честь дома и не разменивать собственную совесть на старшинские лычки, может же статься, что он, Явтушок, вернется с этой войны генералом (так и писал), ведь он уже трижды ходил в атаку и. у него царапина на голени, а на днях он познакомился с самим командующим. Каждое письмо (а всего их было три) он заканчивал одинаково: «С фронтовым приветом! До гроба твой Явтушок», И, разумеется, адрес: «Абиссинские бугры». Письма приносил всякий раз один и тот же посыльный, Яремко, вручал их старшине, а уж тот читал вслух Присе при коптилке, с завешенными окнами. Сам Яремко не задерживался ни на минуту, брал в корзинку молоко, хлеб и несся на передовую — пароль меняли каждые два часа, а без пароля ему не то что на Абиссинские бугры не пробраться, даже из Вавилона не выбраться. Однажды Яремко в спешке забыл винтовку в углу, возле ухватов. Утром Прися увидела ее, спросила старшину, который как раз брился перед зеркальцем, вмазанным в стену возле окна:

— Ксан Ксаныч, это ваша?

Тот осмотрел винтовку, проверил затвор — винтовка была нечищена.

— Ваш забыл. А за это трибунал, мамочка. Прися так и опустилась на колени у печи. В Прицком заговорили гаубицы, Вавилон трясло, как в лихорадке, — снаряды выли, словно псы на пожар, а старшине хоть бы что, он добривался и лишнего волоска не срезал со своих пышных усов. Прися во время канонады забивалась со страху в угол, обкладывалась горой подушек, а Ксан Ксаныч только улыбался, глядя на это в зеркальце… Весь день ждали танковой атаки, приготовили связки гранат, бутылки с горючим, «сорокапятки» выдвинули вперед, чтобы при появлении танков бить по ним прямой наводкой. Танк — зверь не страшный, поучал сыновей Явтушок. Главное, не лезть под гусеницы и не переть грудью на пушку. Лежи себе в окопе п жди, пока танк не покажет хвост. А тогда вставай и бутылку ему прямо на спинку. А еще лучше — в бочок, мать его за ногу, под гусеницы. Он так поучал их, словно всю жизнь только» делал, что подбивал немецкие танки. А ведь подумать — сыновья и в самом деле никогда не видали своего отца таким героем, каким он предстал им нынче, в особенности после того, как фашиста убил. В воздухе пахло паленым хлебом, по пепелищу метались черные вихри, разгоняя золу, а где то перед самым обедом началась психическая атака фашистов на Дени кинский ров. Шли с музыкой, с черным крестом на знамени, потом цепями побежали автоматчики, поливая наших шквальным огнем. Кто послабей духом, не выдержали, один за другим выскакивали из рва, и давай бог ноги. Тогда Шеренговый вышел из своего КП и повел полк в контратаку на автоматчиков. Их выгнали на сожженное поле вместе с оркестром и знаменем. Завязалась рукопашная. Явтушок собственноручно заколол фашиста, у которого как раз кончились патроны в автомате. Явтушок наметил его себе с самого начала, как только перебрался через ров. У наших не было касок, и они поснимали их с убитых врагов. Теперь в окопе Голых поблескивало семь касок. Немцы выслали своих санитаров с носилками, подобрать раненых и убитых, Шеренговый приказал им не мешать. Когда положили на носилки немца, заколотого Явтушком, победитель невольно покосился на штык своей винтовки. «Я их в четырнадцатом переколол больше тысячи», — сказал он сыновьям. Яремко улыбнулся: дескать, врите, батя, — и пошел с ведерком к кухне за кашей. На время обеда война прерывалась, в этом немцы были пунктуальны. После обеда Явтушок заснул, разбудили его «сорока пятки». Шли танки с пехотою. «Сорокапятки» палили по ним, но все мимо. «Амба нам», — сказал Явтушок. Но когда танки перешли определенный рубеж и, готовые уже броситься в атаку, набирали скорость, все три наши батареи ударили по передним машинам, и три из них вспыхнули, как свечки. Потом остановилось еще несколько танков, и колонна попыталась повернуть назад. Из под Прникого открыли огонь полевые орудия, но снаряды, не достигая цели, рвались то левее, то правее наступающих. Явтушок крыл артиллеристов, не прощая им такого расточительства. Перед закатом он примостился на ящике и написал Присе письмо с фронта, не зная, что это будет его последнее письмо…

Не подумайте только, что Явтушка убьют. Для него еще не отлита пуля в арсеналах нашего грозного мира, хотя никто — и Явтушок, разумеется, — не заговорен от гибели. На КП стало известно, что немцы сбросили в тылу защитников Вавилона крупный десант, захватили Глинск и теперь армии Понедельника угрожает окружение. Полевые кухни впервые не привезли ужин, а как только повечерело, по окопам передали приказ об отступлении. Все, что могло передвигаться, выбралось на дорогу, через Вавилон потянулись сотни подвод, орудийные упряжки, шла и шла пехота Шеренго вого. Явтушок был приписан к третьей роте и теперь не мог отлучиться без разрешения ротного, молоденького кадрового лейтенанта с забинтованной головой. На просьбу Явтушка разрешить ему сбегать домой лейтенант ответил весьма категорично:

— Боец Голый, не одному вам хочется домой. Мой отец с матерью живут в Прицком, но я не собираюсь забегать к ним.

— В Прицком? — удивился Явтушок.

— Пойдем мимо, покажу вам хату…

Когда проходили через Прицкое, лейтенант и правда показал хату у самой дороги, и, как Явтушок нн угона ривал его заглянуть к родителям хоть на минутку, Сорока (так звали лейтенанта) не послушался Голого, гордо прошел мимо родной хаты. Явтушок смекнул, что лейтенант вовсе не из Прицкого и эту легенду сочинил для него. Утром, во время налета «мессеров», лейтенант погиб, Явтушок схоронил его у дороги, оставив себе его планшет и револьвер с поясом. Морально он был готов принять командование ротой и даже пробрался уже было вперед, но Шеренговый прислал на роту политрука, которого Явтушок заприметил еще во время рукопашной. Это был великан, немецкого офицера он перекинул через себя, как сноп на вилах. А Явтущку ужасно хотелось стать ротным. Этот чин нужен был ему не столько для себя, сколько для сыновей и Приси и, конечно же, для Вавилона. Как прекрасно звучит само слово: ротный!

Маркиян Севастьянович Валигуров, давая свои последние указания, сказал Мальве, специально вызванной в Глинск, что она остается здесь не одна, райком подобрал для нее надежную «команду», если же она окажется во вражеском тылу, а это может случиться еще нынешней ночью (западная часть района уже была захвачена фашистами, и у Валигурова даже был телефонный разговор с немецким полковником, который звонил сюда, как заверили на почте, из Зеленых Млынов), то ей не следует пороть горячку, а надо затаиться, замаскироваться, быть может, в том же родном Вавилоне (Вавилон уже не отвечал на звонки), и ждать сигнала из подпольного центра, где знают о ней и обо всех, кого райком оставляет здесь, в Глинском районе. Он, Валигуров, также остался бы, но его здесь знают как облупленного еще по Журбовскому заводу, где он начинал простым рабочим на мойке, а впоследствии возглавил парторганизацию. Поэтому он будет проситься в действующую, а после войны, если останется жив, наверно, снова вернется сюда, в родную Валигуровщину. Тут он непроизвольно улыбнулся. Валигуровщиной прозвали Глинский район с легкой руки товарища Косиора. Как то во время уборки хлебов, возвращаясь из Зернограда в столицу, он остановился в Глинске, посетил райком, где не застал никого, кроме уборщицы, тетки Палагны, — все были на жатве. На стене висела карта района, большая, как карта страны, ее собственноручно создал еще Клим Синица. Товарищ Косиор долго рассматривал карту, потом подставил табуретку и, став на нее, написал красным карандашом с запада на восток, через всю карту: Валигуровщина. Карта еще некоторое время оставалась на стене, на тот случай, если бы товарищ Косиор заглянул сюда снова, однако он больше не появился, со временем не стало и карты, но крылатое слово привилось. Так и неизвестно, что имел в виду автор надписи. Это было как раз в обед, в Глинске стояла жара, возможно, гость просто рассердился, что его тут не встретили, не угостили глинским обедом, на который он имел основания рассчитывать, тем паче, что немало наслышался о глинской кулинарии от товарища Чубаря, который любил эти места. Никто не способен наперед угадать магический смысл того или иного слова, но «Валигуровщина» оказалась весьма удобным понятием не только для критики, но и для похвал. В Зернограде, областном центре, стало модно произносить это слово даже с трибуны. Если, скажем, в каком нибудь районе ухитрялись коптить поросят, не сдавая необходимого количества свиных шкур, то правонарушителей стыдили: «За вас что, Валигуровщина сдавать будет?» У себя в районе Валигуров лично следил за этими поставками, хотя и сам с детских лет любил сало со шкуркой, да еще прокопченной на соломе. Но надо отдать ему должное — теперь он забыл вкус глинского сала и, как все, ел только валигуровское (то есть без шкурки). Ему шел только двадцать третий год, когда его выдвинули первым на место Клима Синицы. Того перевели в Зерноград, и там бы закончилась его биография, если б не Валигуров. Оказавшись в райкоме, молодой секретарь собрал на своего предшественника самые лучшие характеристики, какие только смог собрать; другое дело, не поздно ли это было, но сам факт такого великодушия опять же был расценен в Зернограде как валигуровщина в лучшем смысле этого слова. В дальнейшем Валигуров и валигуровщина все более становились в области синонимами самоотверженности, патриотизма, новаторства и даже славы. Ведь именно здесь появились первые перестроенные села, а массовое движение пятисотниц вывело Глинский район на первое место в республике по свекле. Валигуровские села, вали гуровская свекла, валигуровский размах. В двадцать шесть лет Валигуров получил только что учрежденный орден «Знак Почета», и это было немалое вознаграждение за все, чего он добился со времени того загадочного обобщения, сделанного большим человеком, может быть, просто так, непроизвольно, как острота, а может быть, даже в сердцах, как укор. Валигуров мог быть доволен, что в свое время у него хватило здравого смысла смириться с судьбой, снести не одну насмешку, прежде чем истинная слава осенила его и его район.

И вот надо все оставить. Пшеница еще не горит, зерно как раз только наливается, катки, которые Вали гуров заготовил в селах, стоят без тракторов, а конными катками в такой пшенице делать нечего. Сахарная свекла после второй подкормки кинулась в рост как сумасшедшая. Еще сегодня Валигуров побывал на одной плантации, и у него просто дух захватило при взгляде на урожай; перепахать бы все к чертовой матери, чтобы не досталось врагу, да поздно спохватились. «Вот и оставляем вас здесь, Мальва, чтобы уничтожили все это, когда настанет время сбора: пшеницу сжечь — это же так просто, одна спичка — и нет целого клина, а свеклу сгно ить. Ничто из нашего труда не должно достаться врагу».

Говорил он тихо, горячо, глаза его сверкали. Во дворе стояла наготове райкомовская «эмка», несколько раз уже забегал шофер Трохим и, приоткрыв дверь, напоминал Валигурову, что пора ехать, а тетка Палаг на тем временем снимала с окон кремовые гардины, которые потом должна была вернуть райкому, и делала она это так неторопливо, так по хозяйски, словно райком просто перебирался в новое здание, которое стояло незаконченное через дорогу, над самым Бугом. Когда Мальва вышла из райкома, Глинск был пуст, словно вымер, нигде ни огонька, ни живой души, только за Бугом лаяли собаки. Райкомовская «эмка» выехала со двора, обогнала Мальву, в машине, кроме Валигурова и шофера, были еще двое, наверное, тоже райкомовцы; шел третий час ночи.

А на рассвете в Глинск вступили немцы. Мальву и доныне преследует мысль, что Валигуров не успел выехать, а может, и не собирался уезжать — тоже остался в подполье.

На рассвете немцев встретил философ с козлом. Он придерживался мысли, что победителя, каким бы тот ни был врагом, надо встретить, уже хотя бы для того, чтобы увидеть его и почувствовать, с кем имеешь дело. Вместо хлеба с солью на рушнике философ придумал взять козла, с чьей помощью собирался посмеяться над победителями. В утреннем мареве Вавилон производил впечатление большого многоярусного города. Колонна немцев остановилась, в открытой машине стоял генерал и смотрел в подзорную трубу на Фабиана

— Вавилон? — спросил он, отнимая трубу от глаз.

— Вавилон, — ответил философ.

— Вперед! — показал генерал войскам, сравнивая себя в это мгновение, быть может, с самим Александром Македонским, когда тот во главе своих когорт остановился перед Вавилоном.

Может быть, это был Манштейн, а может, какой нибудь фельдмаршал, но он сразу же забыл о философе и весь был поглощен наблюдением за своими войсками. Второй раз Фабиан увидит его весной сорок четвертого. Он будет идти через сожженный Вавилон во главе пеших, жалких, разбитых войск, но с жезлом фельдмаршала, который понесет перед собой на уровне своего арийского носа. Фабиан узнает его, и тысячи сапог будут хлюпать по весенней слякоти за своим фельдмаршалом, но сияние бриллиантов на его жезле утратит для них всякий смысл, а сам фельдмаршал будет напоминать им идола, поверженного богами войны. Но философ напомнит о себе. Фельдмаршал остановится на миг, он узнает козла, может быть, по черной заплате на левой лопатке, и, словно вспоминая что то, спросит:

— Вавилон?

— Вавилон… — ответит философ, хотя никакого Вавилона уже не будет, останется лишь пожарище да черные одинокие трубы будут напоминать о прежних семейных очагах.

Вот и все, чего он добился в этой стране, — разрушил, уничтожил Вавилон.

— Ауфвидерзейн! — скажет он философу. И, подняв жезл на уровень носа, пойдет дальше месить слякоть впереди своего жалкого войска.

Потом, уже от наших, философ узнает, что это был Манштейн, разбитый в Таврийских степях. Остатки его армии будет преследовать батальон Шмалька с несколькими орудиями на конной тяге, цугом, по три пары на каждое орудие. На Абиссинских буграх орудия нащупают Манштейна и погонят его на вязкий подольский чер нозем, когда то бывший дном Сарматского бассейна…

А сейчас они идут и идут; на миллионах колес, собранных чуть ли не со всей Европы, катится эта страшная машина, которую должен остановить где то в степях Явтушок с сыновьями. Сегодня ночью он все-таки забежал на минутку, разбудил философа, передал для Приси письмо. Сказал: «Иду, Фабиан, воевать дальше». Письмо это у Фабиана в кармане, может, и отдаст его когда нибудь, если не забудет. Вот едут полевые кухни, дымят. «Вроде и завтракают, как все люди», — подумал философ.

— Фдяйш! Фляйш зи фор зуппе! — закричали повара, увидав козла. (Мясо! Мясо вам для супа! (нем.))

Несколько солдат спрыгнуло с машин, козла повалили, один уже занес было над ним нож, чтобы перерезать горло, но философ решительно шагнул к убийце…

— Пан! Пан! Это мой друг! Это не козел! Это мой камарад! Камарад! Камарад!

— Вас, вас? — переспросил убийца.

— Это почти как человек!

Какой то немец из Померании знал по польски, перевел. Они рассмеялись, отпустили козла, снова полезли в машины. Козел Встал, отряхнулся, он весь дрожал — почуял, бедняжка, что был на волосок от смерти.

Немцы шли день и ночь, две недели подряд. Над Вавилоном стояло ржавое марево из пыли, печали и еще чего то неведомого, быть может, это были пьяные испарения войны, отравлявшие Вавилон. Собаки из своих убежищ с грустью смотрели на пришельцев, не лаяли на них, только в глазах стояла тоска, как после землетрясения. Куры прятались в бурьяне и ничем не напоминали о себе, ночью не пели ни первые, ни третьи петухи, такие привычные и необходимые людям именно теперь. Только вавилонские воробьи словно не замечали никаких перемен, купались себе в пылище, поднятой на выгоне миллионами колес. Им, воробьям, все равно, в чьем Вавилоне жить. Великомученик Иисус на распятии покрылся пылью и постарел на тысячи лет.

На пороге сельсовета сидел Савка Чибис — у него каждую ночь менялись ночлежники из никелированных «вагенов», я он боялся, как бы они не сожгли сельсовет» Не дом, конечно, а бумаги на чердаке, куда он препроводил их до лучших времен. Он полагал, что если погибнут они, то и Вавилону незачем будет существовать дальше — в них ведь вся его история…

Часть третья. Глава ПЕРВАЯ

Вавилон ранней осенью года, вероятно, мало чем отличался от Вавилона осени года, когда перед ним остановился монгольский хан, который вел свою орду на Европу. Стояло такое же бабье лето, шатер хана, сшитый из китайских шелков, напоминал исполинского змея, припертого к той горе, где теперь стоят ветряки. Хан рассчитывал найти здесь огромный город, скифский Вавилон (Вавилон месопотамский к тому времени уже несколько столетий лежал в развалинах), обнесенный стенами и валами, полный людей и богатств. Хан приволок сюда стенобитные машины и катапульты для метания греческого огня, выкраденного в свое время из Константинополя, но это оказалось обычное степное селение, название которого ханские грамотеи нашли в летописи о войне Дария со скифами. Великий хан полагал, что имеет дело все с теми же скифами, послал лазутчиков искать их военный лагерь в бескрайних степях, но, так и не найдя скифов, приказал разрушить это пустое селение, обманувшее его своим громким именем. Здешние степи отличались от монгольских разве что травами, в которых совсем утонули низкорослые монгольские лошадки. Хан будто бы посулил, что вернется сюда после завоевания Европы и заложит здесь свою новую столицу. Но его лошадям не суждено было вернуться, и только крымские татары на протяжении еще нескольких столетий напоминали о себе, налетали на Вавилон и угоняли в ясыр пригожих славянок.

Через семь столетий история словно бы повторялась, лишь направление движения было противоположное. Почти две недели днем и ночью непрерывными колоннами, напоминая гигантского удава, который переваливал через бугры, ползла, пересекая селение, новая орда, полагая, вероятно, что именно здесь, в запыленном Вавилоне, и начинается Азия, вопреки всем географическим картам и всем укоренившимся знаниям о мире. «Вавилон! Вавилон!» — с изумлением выкрикивали во вражеских колоннах, минуя дорожный знак с этой надписью, заготовленный заранее чуть ли не в самом Берлине. Солдаты загорались при виде этого слова, известного верующим из Библии, а неверующие не разочаровывали легковерных, ведь в конце концов те, кого послали завоевать весь мир, должны когда-нибудь дойти и до библейского Вавилона.

А тем временем гебитскомиссар Бруно Месмер, прибывший в Глинск вслед за войсками, в своих личных письмах сообщал Альфреду Розенбергу, рейхскомиссару по делам Восточных земель, что в его округе есть интересное селение под названием Вавилон. Стоит оно на жирном черноземе, какого не найти, вероятно, по всей Европе, и омывают его две речушки — Чебрец и Веселая Боковенька, обе легко соединить с Южным Бугом и сделать судоходными. В Глинске земли гораздо скуднее, там скверно растут даже деревья, еще хуже родит пшеница, и потому Месмер просил разрешения перенести центр своего округа в Вавилон с тем, чтобы в будущем основать здесь сугубо арийский город, изгнав его нынешних жителей. До своего назначения Бруно Месмер был архитектором, принимал участие в сооружении олимпийского комплекса в Берлине для Олимпиады года и потому сразу же послал рейхскомиссару первые эскизы будущего Вавилона, выполненные на ватмане. Месмер уже неоднократно приезжал сюда, останавливался у ветряков, ложился на коврик, который стелили для него в полыни, и привязывал свои постройки на ватмане к вавилонским буграм и речкам. На канале, соединявшем Веселую Боковеньку с Чебрецом, он предполагал устроить набережную с трехэтажными виллами и сквозными галереями, которые будут представлять собой верхнюю набережную. Потом он обращался к буграм, соединял их висячими мостами и застраивал небольшими одноэтажными коттеджами. Иногда он засиживался на коврике подолгу, тогда его охрана сносилась по радио с Глинском, и оттуда Варя Шатрова привозила для Месмера в крытом фургончике обед. Варя стыдилась этих поездок, а быть может, боялась проклятых вавилонян и, едва подав обед, пряталась в ветряке Раденьких (он сохранился лучше всех) и сидела там, припав к верхнему окошечку. Как правило, эти выезды на пленэр (так он их называл) Месмер устраивал по воскресеньям в те часы, когда земля еще дышала теплом, а запыленный и разграбленный Вавилон медленно возвращался к своей привычной жизни.

5 ноября 1937 года Гитлер впервые открыл генералам свой план захвата чужих земель. Он начал с того, что земли никогда не были ничьими, они всегда принадлежали кому нибудь. Тот, кто хочет их захватить, непременно столкнется с владельцем. Поэтому следует идти на риск, на войну. И вот эти земли перед Бруно Месмером. Миллионы гектаров, насколько хватает глаз. Их видел персидский царь Дарий, в этих степях пас свои табуны монгольский хан перед прыжком в Европу, и вот теперь здесь он, Бруно Месмер, бедный берлинский архитектор, который после создания проекта олимпийской деревни жил почти без заказов. Теперь он мог наблюдать недавних владельцев этих земель, неторопливых, по славянски степенных. Они молотили цепами на токах и в ригах, провеивали зерно на едва ощутимом ветерке, брали воду из своих колодцев с помощью деревянных журавлей, порою таких скрипучих, что Месмер поневоле подымал глаза к небу в надежде увидеть там журавлиную стаю. Они все делали непоспешно, а, верно, так, как привыкли делать всегда, словно впереди была целая вечность. Утром и вечером топили печи, и тогда сотни труб на буграх оживали в едином порыве, словно соревнуясь, которая запустит свой дым выше; нередко эти люди устраивали обеды под грушами, любили праздники и, нарядившись в праздничное, неторопливо шествовали друг к другу в гости, не неся ничего с собой, совсем не так, как это принято у немцев; иногда пели печальные песни без единого мужского голоса, а иногда между ними вспыхивали ссоры и эти люди становились сразу как будто другим народом, их медленная речь мигом превращалась в такую стремительную и сливалась в такой цельный поток звуков, точно над Вавилоном летело одно длиннющее слово, безусловно непереводимое ни на какой другой язык, даже на немецкий, который Месмер считал идеальным. Этот словесный поток сопровождался красноречивыми жестами, как правило, одними и теми же у обеих сторон. Обе соседки, оставаясь каждая на своей территории, сперва быстро быстро перебирали руками, ухитряясь выдать в один миг сотни знаменитых вавилонских кукишей, а когда этого им казалось мало, поворачивались друг к дружке задом… Но чаще перебранки утихали где то на середине и редко доходили до этой прекрасной кульминации, которую он наблюдал во время одного из своих лежаний на ковре. Все здесь говорило о том, что эти люди не перестают жить своей обычной жизнью, так, словно эта земля, и сам Вавилон, и небо над ним, застланное их же дымами, как и во все столетия или даже тысячелетия, продолжают принадлежать им, а не какому то там немцу на коврике. Постепенно вавилоняне совсем перестали обращать на него внимание, все были озабочены своими извечными мирскими делами, более того, некоторые вавилонские наглецы преспокойно бегали на задворки и, поворотившись задом к господину гебитсу, впадали в такую глубокую задумчивость, что Месмер за это время успевал испортить несколько листов ватмана. Но едва ли не больше всего досаждала ему одна вавилонская пара. После полудня с почти немецкой пунктуальностью эти двое оставляли свое ветхое жилище и, даже не затворив за собою дверь, чинно следовали извилистыми улочками вниз по Вавилону. Разумеется, это наш„Фабиан с козлом шел к кому нибудь обедать. При этом в его походке было столько спокойствия и независимости, что со стороны могло показаться, будто не голод гонит их от родного дома, а они шествуют по меньшей мере на званый обед. Козел шагал впереди хозяин словно подчеркивая всю вельможность его особы. Возможно, именно так, думал Месмер, шел по древнему Вавилону мудрец с посохом и непременно — с козлом. Правда, этот поблескивал стеклышками очков, каковых не могло быть у древневавилонского мудреца, и Месмер порадовался в душе за свой народ, которому принадлежит это гуманнейшее изобретение на земле — очки. Как бы там ни было, а эта шествующая пара заинтриговала Месмера, и он приказал солдатам из охраны привести этих двоих к нему.

Фабиан как раз обедал у Скоромных, после борща принялся уже было за вареники с белой сливой, когда два солдата с тесаками на поясах стали на пороге, нарушив эту славную трапезу. Они объяснили ему жестами, что герр гебитскомиссар просит его с козлом подняться к ветрякам. Фабиан принял это как должное, словно уже давно ждал такого приглашения, а придя, сдержанно поклонился господину гебитсу, который про должал возлежать на коврике. «Генрих!»— позвал Месмер. Из ветряка Раденьких приковылял на деревяшке Генрих Шварц, глинский австриец, до войны — начальник районного похоронного бюро, тот, кто лишил было Фабиана клиентуры и обрек вавилонского гробовщика на полуголодное существование. Сейчас он был переводчиком и отсыпался на мельнице, пока Месмер изучал этот загадочный народ.

— Это ты, Шварц? — заметно удивился Фабиан, никак не ожидавший увидеть здесь недавнего своего конкурента.

— Я, друг мой. Который уже раз наблюдаю за вами и вижу, что война мало что изменила в вашей жизни.

— Как сказать, товарищ… простите, господин Шварц Вы тоже не ушли на Восток?

— Нога, — ответил Шварц коротко, потому что тут заговорил Месмер.

Шварц перевел:

— Он интересуется, кто вы такой. Я скажу ему, что гробовщик. Вавилонский гробовщик.

Месмер переспросил и рассмеялся, добавив, что этот тип скорее походит на древнего философа.

— Скажите ему, что я и есть вавилонский философ Фабиан.

— Фабиан? — с удивлением воскликнул Месмер.

— Господин гебитскомиссар интересуется, откуда у вас это прекрасное имя?

— От козла. Только не от этого. Этот законченный болван. Но его отец отличался недюжинным умом. Он много лет назад разбился на качелях. Словом, покончил с собой, а на это могло решиться только разумное существо. Для всего разумного наступает время, когда ему надлежит подумать о своем конце. Об этом прекрасно сказал еще Платон в «Федре», если господин читал «Федра».

— Да, господин гебитскомиссар читал «Федра», но ему больше по душе Платонов «Пир». Господин гебитскомиссар интересуется, какой университет окончил Фабиан?

— Вавилонский, — философ улыбнулся. — А что окончил господин гебитс?

— Он архитектор. Он хочет выстроить здесь большой город. Ему очень нравятся бугры, речки и почва. Господин гебитскомиссар хочет знать историю этого селения. Когда и почему оно названо Вавилоном?

— До нас здесь жили скифы. Это был великий и воинственный народ. У них были чудесные крепкие лошади, которых пасли в степях; они же изобрели деревянное колесо. Это дало им возможность освоить колоссальные территории. Они легко доходили до отдаленнейших царств, брали с жителей выкуп и возвращались сюда. Египетский фараон вынужден был откупаться от скифов, когда их лошади ступили на его земли. Несколько раз они брали дань и с Вавилонского царства. Одно время скифы двадцать восемь лет подряд правили в Азии, до тех пор, пока царь Мидии не перебил всех их вождей.

— Господин гебитскомиссар интересуется, как это удалось индийцам.

— Царь позвал их на пир в свою столицу и, когда вожди перепились, приказал их перебить. Это был конец владычества скифов в Азии. Они вернулись на свои родные земли и, вероятно, тогда же основали здесь этот Вавилон, которому так и не довелось стать великим Вавилоном. У скифов не было больших городов, они были скотоводами и земледельцами. О скифском хлебе много писали древние греки. — Господин интересуется, куда же подевались скифы?

— Никуда они не подевались. Это мы… Все те же земледельцы. Только смешанные уже, наверно, с другими народами, которых судьба заносила сюда. Кого только тут не было! Готы тоже в старину доходили сюда, и господин гебитс слышал, вероятно, о смерти готского царя Германариха… А Вавилон стоит. Так и скажите ему, Шварц.

— Он интересуется, что происходило с Вавилоном далее.

— Что было дальше? Ничего особенного не было. На этой самой горе, где лежит ваш господин…

— Мой, — обиделся Шварц. — Такой же мой, как и ваш…

— Так вот, на этой самой горе, где мы сейчас, — тогда она, верно, была повыше, — побывал персидский царь Дарий с войском. Именно здесь, на вон той равнине перед Вавилоном, Дарий хотел дать скифам решительный бой. До этого он гонялся за ними по бескрайним степям, но скифы на лошадях и подводах легко уходили от встречи с персами. Наконец, скифы остановились здесь, стали лагерем перед врагами. Они уже тогда умели создавать укрепления из возов, ставя их по нескольку в ряд. Потом эту тактику переняли казаки… Господин гебитс знает что-нибудь о казаках?

Шварц переспросил. Да, он знает о Запорожской Сечи. Читал Боплана, даже привез книгу сюда. Фабиан Боплана не читал, он признался в этом, чем приятно пощекотал самолюбие немца. Затем Фабиан вернулся к скифским возам, хотя и это могло быть лишь его соб ственной догадкой. Месмер снова перебил его. До казаков возами умели пользоваться табориты Яна Жижки. Удивительно, что вавилонский философ не знает об этом одноглазом военачальнике славян, которого немцы разбили в Высоких Татрах.

— Отгородившись возами, скифы всю ночь жгли громадные костры, бросая в них коз, овец, коров и даже лошадей, — здесь ведь лесов не было и поддерживать огонь было нечем. Персы жили впроголодь, на воина приходилось по горсточке сырого пшена, и запахи скифского дыма доводили их до безумия… Вы успеваете переводить, Шварц?

— Да, я пообедал. Я перевожу всё. Мне самому интересно. Я когда-нибудь расскажу вам о моей прекрасной Австрии…

— Когда же на рассвете Дарий приказал войскам, которые всю ночь не спали из за этого дыма, атаковать скифов, то персы застали в их лагере только теплый пепел и обугленные останки животных. Сами же скифы исчезли, как исчезают полуденные марева в этих краях. Идешь за ним, а оно от тебя убегает. Скифы заманивали Дария в глубь страны, в леса и болота, чтобы там разбить персов…

— Этого я не смею переводить…

— Ваша воля, Шварц. Но так было к так будет… Персы держали на Босфоре переправу, выстроенную для них греками. Старые военачальники уговорили Дария как можно скорее оставить эту загадочную страну и вернуться на Босфор. Но Дарий заблудился в степях и долго не мог найти дорогу к переправе. Греки же думали, что он возвращается с победой, и побоялись переправу сломать. Позднее они жестоко поплатились за свою ошибку. Через тот же Босфор на них пошел Ксеркс — господин гебитс, вероятно, слышал о битве при Фермопилах?

О, разумеется. Бруно Месмер прочитал эпитафию на немецком языке.

— А Вавилон стоит… — Фабиан показал на скопление лачужек на буграх. — Вон и моя халупа. Вон та, крайняя. Паршивенькая, правда, но была застрахована, ни за грош пропала страховка. Явтушок не успел сжечь, а теперь уже и сам черт не сожжет.

— Он интересуется, а Явтушок — чей царь?

— Царь?! — Фабиан расхохотался, поймав господина Месмера на вопиющей некомпетентности. — Это всего навсего вавилонский страховой агент. Во он его хата с новым крылечком. Сам жег хаты и сам выплачивал страховку за них. Если бы не война, он потихоньку выстроил бы тут новый Вавилон за страховку.

— Господин гебитскомиссар говорит, что такого агента хорошо бы сделать здесь старостой. Он не коммунист, этот Явтушок?

— Нет, беспартийный. Но пошел с сыновьями на фронт и не вернулся… — Если вернется, господин гебитскомиссар хотел бы посмотреть на этого агента… который жег Вавилон. Ха ха ха! — засмеялся Шварц, вторя Месмеру, — Сжег бы уж до конца.

— Вряд ли он вернется, — Фабиан с ужасом подумал о том, что сталось бы с Вавилоном, вернись Явтушок и стань тут старостою. Этот аспид наверняка сразу бы онемечился и почувствовал бы себя здесь маленьким царьком, каким, должно быть, чувствует себя этот коротышка немец на коврике. Фабиан даже уловил нечто общее между вавилонским царьком Явтухом Голым и этим надутым готом на коврике. Фабиан легко представил себе Явтушка на коврике где нибудь под таким же Вавилоном немецким, тот лежал бы в точно такой же позе, опершись на локоть и широко раскинув коротенькие ножки, чтобы хоть как то скрыть свою ку цость. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Явтушок «царевал», это была бы гибель хоть для этого, хоть для любого другого Вавилона. Размышления о Явтушке помогли Фабиану лучше разглядеть чужеземца, разгадать в нем человека коварного, хитрого. Две струйки усиков над губами придавали этому лицу то выражение самодовольства, какое придает таким лицам малейшая власть над себе подобными. Во времена инквизиции таких ставили судьями, и они с улыбкой приговаривали к сожжению. Фабиан до последней минуты не знал, отпустит ли его Месмер живым или отправит в ветряк на перекладину, на которой в тридцатых годах повесили Тихона Пелехатого кулаки. Конечно, Явтушок не мог бы так долго скрывать свое намерение, тот дал бы разгадать себя сразу. А впрочем, Фабиану вдруг стало жаль Явтушка уже за одно то, что его можно сравнить с этим коварным германцем. Ведь Явтушок мог уже сложить голову в битве с немцами, во что Фабиан, однако, мало верил. Явтушок не из тех, кто гибнет так скоро, в самом начале войны. Если он и примет смерть, то не ранее, чем будет уверен в своей победе. Такие, как он, не бросают жизнь на ветер.

Тем временем козел забрался в ветряк, где пряталась Варя Шатрова. Фабиан тоже заглянул туда, узнал Варю, поздоровался. Варя была еще очень хороша, в белой косынке, рыжеволосая, с высокой прической на немецкий фасон, носик в веснушках, ни дать, ни взять — южнобаварских, ну, просто швабка, да и все! Она перетирала полотенчиком (глинским, с петушками) немецкое серебро — ножи и вилки. «Что он здесь рисует каждое воскресенье?» — спросил Фабиан. «Не знаю. Зачем то перерисовывает Вавилон». «Отлично знаешь, проклятая офицерша!»— бросил Фабиан. Этот укор камнем упал на Варю, она отвернулась, веснушчатые плечики дрогнули — расплакалась. Ни у одной фламандки на картинах Рубенса не было такой талии, таких божественно гармоничных линий. Месмер, заслышав ее плач, вскочил с коврика: «Варенька а а!» Наверно, она была для него не просто кухаркой. Он вошел в ветряк, спросил по немецки, что здесь происходит. Варя испугалась за философа, резко повернулась к двери, засмеялась сквозь слезы. Встревоженный Шварц совершил несколько гигантских прыжков на своей деревяшке и как раз вовремя очутился здесь. Варя показала ножом на Фабиана: «Он рассмешил меня до слез, он хочет, чтобы вы нарисовали его с козлом». Шварц перевел ее слова. Месмер, возмущенный таким нахальством вавилонянина, прогнал его вместе с козлом из ветряка, а остальным приказал собираться в Глинск. Солдаты скатали его коврик, понесли в фургон. Варя ушла туда же. Шварц запер мельницу. Козел и философ на радостях, что все так хорошо кончилось, побежали вниз, но Шварц вдруг окликнул:

— Господин Фабиан, господин Фабиан! Месмер уже сидел в машине с заведенным мотором. Фабиан остановился,

— Вы меня?

— Подойдите сюда.

Фабиан повернулся, козел хотел тоже идти за хозяином, но тот прикрикнул на него: «Пошел, черт рогатый!» Тот мог накликать бог знает какую беду.

— Господин гебитскомиссар отныне запрещает вам ходить по Вавилону с козлом.

— Удивительно! Разве ходить с козлом — нарушение нового порядка в Европе?

— Я в этом никакого нарушения не вижу. Но я передаю его приказ: если он еще раз увидит вавилонского философа с козлом, то господину философу больше не читать Платона и не прогуливаться по Вавилону… — Но козел мой, моя собственность, я даже чуть было не застраховал его у того же Явтушка, и вдруг я не имею права ходить с ним по Вавилону!

— Это и меня удивляет, но я ведь только толмач.

— Я понимаю, если б козел разбил фару или еще чем провинился. Вы же видели, с каким восхищением ои разглядывал усики господина гсбитса. Я уверен, что этот дурачок даже и не догадывается, что перед ним был оккупант. Пошел, беды б тебе не было! — Фабиаи откланялся и ушел. Козел поплелся следом.

Однажды, незадолго до войны, им с Явтушком захотелось выпить, но не было денег на водку, и Явтушок готов был уже выплатить страховку за козла, да только оба не знали, куда деть самого застрахованного. Не убивать же животное! И вот перед Фабианом та же проблема: куда деть козла?

Гебитс полагал, что этим своим на первый взгляд незначительным запретом он лишит Вавилон чего то привычного и, в известной мере, символического. Философ без козла потеряет в глазах вавилонян, да и сам почувствует, что его свобода отныне ограничена. Когда раба хочешь сделать рабом, следует постоянно напоминать ему, что он раб, а отсутствие козла будет самым лучшим напоминанием об этом. Постепенно Фабиан и сам уяснил себе суть этого запрета и, рискуя жизнью, все же ухитрялся появляться в Вавилоне с козлом. Более того, он только теперь ощутил историческое значение этого животного. Парадокс в том, что те, кто запрещает, не вдумываются в обратное действие своих запретов. «Гебитс запретил мне ходить с козлом, а я хожу», — жаловался Фабиан и благодаря этому становился еще легендарнее, чем был; перед ним гостеприимно открывались двери даже тех жилищ, где прежде видели в этой паре некую причуду судьбы. Теперь эти двое придавали Вавилону духовной стойкости, хотя никто не мог как следует объяснить себе, зачем этому немцу, приезжавшему к ветрякам, понадобилось именно это мизерное «нельзя», он же мог и вообще запретить Фабиану появляться в Вавилоне, чем избавил бы вавилонян от необходимости всякий раз готовить обеды на лишнего едока, — ведь теперь никто не сможет отказать в обеде человеку, подвергшемуся такому странному ущемлению прав. Что же до козла, то он с этих пор пользовался еще большим расположением хозяина.

Даньку и в голову не приходило, что когда-нибудь его проведут через родной Вавнлон в колонне пленных. А случилось именно так. Женщины и дети высыпали на улицу узнавать своих, но его узнать некому, а сам… разве признаешься, что это ты — Данько Соколюк, для которого все здесь когда то было так дорого и близко. В центре Вавилона на самом высоком месте стоит дворец культуры, недостроенный, двухэтажный, с черными проемами окон и дверей — издалека он походит на фантастический замок и таким вырисовался на горизонте, как только колонна пленных выступила из Прицкого. Данько уже думал, что это лишь причудливое степное марево, но сооружение оказалось реальное, хоть и необычное для Вавилона. А на околице тянутся коровий ки, конюшни, свинарники — длинные, подпертые столбиками, как и повсюду в селах. Пленных часто загоняют туда на ночлег, в дверях ставят пулеметы, и сбе жать из этих длиннющих строений нет никакой воз " ложности.

А вон показались и вязы, зеленые зеленые, пустой двор Зингеров, а там и их груша, и груша Явтуха, и валаховские орехи на поляне, а хаты Валахов не видно. Куда ж подевалась хата? Данько не может найти еще нескольких знакомых хат, зато жилище философа, не стоящее уже и доброго слова, цело, стоит в своем диком вишеннике, перед окном еще цветут припорошенные пылью высокие мальвы и на пороге сеней застыл в за думчивости козел. «Фабиан! Фабиан!»— окликнул его Данько, да разве он отзовется!

Передние пьют воду, на ходу наклоняясь, передавая из рук в руки пустеющее ведро. Данько среди передних, босой, в выгоревшей гимнастерке с петлицами рядового, в продранных на коленях галифе, лицо серое от пыли, истомлено жаждой. В ведре уже ни капли, и все же Даиько пытается напиться из него, вспоминает вкус вавилонской воды, потом передает другому, крайнему в ряду, и тот ставит ведро на обочину. Подбежала владелица ведра, немолодая уже, Данько узнал ее:

— Тетка, тетка Ярина! Скажите моим, что я тут проходил. Лукьяну скажите, Даринке. Всем, всем…

— Ой, боже мой! Да кто ж ты? Чей ты? Чей?

— Соколюк я. Данько Соколюк…

Женщина бросается к нему, готовая, верно, выхватить его из этого потока, но конвоир снимает с шеи автомат, исступленно кричит «цурюк!». Он беспощаден, он весь в железе, он в ярости от того, что ему, завоевателю, приходится вместе с пленными глотать вавилонскую пылищу и просаливаться в военном поту.

Колонна бредет мимо дворца, и Данько видит, с какой поспешностью делалась эта оставленная теперь работа: еще стоят бочки с известью, лежат кучи битого кирпича, штабеля красной черепицы. «В другое время все это долго не улежало бы, — думает Данько. — Пригодилось бы в хозяйстве, а теперь вон и леса сохранились, даром что доски еще свежие. Верно, нет в Вавилоне Явтушка. Уж что что, а доски прибрал бы к рукам». Данько углядел его хату с новым разноцветным крыльцом и грустно улыбнулся. А возле дворца совсем покосившаяся хата Журавских. В единственном оконце, выходящем на дорогу, ало цветет герань. Есть что-то печальное в герани, в особенности когда она цветет в таком маленьком, с детства знакомом тебе окошечке.

В этой хатенке вырастала когда то Марыся Журавская — первая любовь Данька. Марысю насильно выдали замуж в Прицкое, за какого то кулацкого сынка, приехавшего сватать ее на серых волах. Эти Журавские были бедны, как костельные мыши (они ходили на богомолье в бердичевский костел — три дня туда, три дня обратно), и все тянулись к ляхам, а Марыся, которая выбегала синими вечерами к Даньку даже без нижней сорочки, — из паломничества возвращалась такой панной, что и не подступись. Из последнего странствия она вернулась с песней, услышанной где то в паломнической ночлежке: «Не срезайте высоких маков, пусть до осени достоят…» С этой песней она и уехала на волах к нелюбимому… А хороша была несказанно!.. Данько долго еще сох по ней, пока не взошла на качели Мальва Кожушная, которая расцвела совсем неожиданно — ну, словно бы за одну весну…

Передние самовольно сбегают к пруду, пьют кто прямо из горсти, кто из фуражек и пилоток, иные успевают наполнить котелки для товарищей; воду так замутили, что задним уже и напиться нельзя. Идут на запруду, мимо Рузшюй хаты. На дверях замок. Данько заметил его сразу, еще когда спускались к запруде. Вспомнилось крещение на этом пруду, вспомнился Петро Джура. Данько тогда уложил его из Бубелиной бельгийки; все вспомнилось тут, а прежде всего — Мальва. Привели ее братья Бескаравайные, поставили на ледяной крест рядом с Рубаном, завязали белым платком глаза. С того крещения и началась у Данька страшная жизнь. После этого у него были еще две встречи с Мальвой — на дороге, когда ее везли в Глинск рожать и лошадки застряли в грязи, и последняя встреча — в коммуне, когда он скрывался в пустой мансарде, а Мальва жила под ней, в комнате Клима Синицы, и понятия не имела, что у нее есть сосед. Он почти уже готов был однажды ночыо сойти к ней и сдаться коммуне. Но так и не сдался, бежал в последнюю минуту и долго еще валандался по свету, пока не привели его голодные лошади в Глинск…

Он бросил взгляд на Рузины окна и ужаснулся: в одном из них, приоткрыв белую занавеску, стояла Мальва. Живая, реальная, она дышала и смотрела на него так внимательно, что он невольно отстал от своего ряда и на мгновение застыл пораженный. А Мальва и не узнала его. Глаза запали; скулы выпятились, зубы блестели голодной белизной. Что-то демоническое было в его лице, обросшем черной бородою. Быть может, это была мольба умирающего. Да, именно мольба, п Мальва почувствовала это, когда он сложил руки на груди, а запекшиеся губы прошептали что то, чего она не могла расслышать. Мальва отошла от окна, скрылась, а он все еше стоял, пока конвоир, весь из железа, кожи и серого сукна, не погнал его прикладом в колонну. «Жена?»— спросили соседи по шеренге. «Нет», — проговорил Данько и мысленно стал прощаться с Вавилоном, на этот раз, быть может, и навсегда. И уже на ночлеге в Глинске он услышит от других, что и они видели в окне, проходя через запруду, странную красавицу, которая стояла, приоткрыв занавеску, верно, надеясь узнать мужа или брата. Только по чему было не выйти на дорогу и не вырвать из неволи, не выкупить за последние деньги хоть одного из них?

Данько умирал в Глинске, на базарной площади, умирал, должно быть, от жара, потому что всю ночь бредил лошадьми, которые когда то вроде бы спасли его…

Даиьку мерещилось, что перед самым. Глинском его стали обгонять лошади. Одни, без людей, призрачные, осторожные, они шли гуськом по затвердевшей обочине, как люди. Один уже старый жеребец с торчащими мослами, к которым в самый раз прицепить крылья, и тогда конь походил бы на птицу, остановился, видно, узнал великого конокрада, кинул взгляд на белый узелок, который тот, бедняга, боялся выпустить из рук и в котором коню мог привидеться овес. Данько как раз этого жеребца украл в Овечьем, сейчас он узнал его по масти — конь был серый в яблоках — да еще по белой лысине на лбу, пролегшей от загривка до самых ноздрей. Он попытался залезть на него, но был для этого слишком слаб, коня замучил и сам из сил выбился, а тут еще, как назло, развязался узелок. Из него посыпались сокровища, не имевшие для коня никакой ценности: вышитое полотенце, несколько нижних сорочек из небеленого холста, брюки галифе, уздечка, вся в серебряных украшениях — с последней лошади, и еще какие то лохмотья, брошенные туда разве что с отчаяния, когда, после трех лет скитаний по селам, Данько шел сдаваться Македонскому — добровольно, сам шел… Жеребец когда то побывал в этой воровской уздечке (настоящие конокрады подбирают лошадей к своей уздечке, чтобы легче было управлять ими), он грустно улыбнулся закисшими глазами и убежал, оставив Данька на дороге. «Узнал», — подумал Данько, вспомнив, как этот серый в яблоках приглянулся ему и как он старательно потом выведывал все о нем и о его хозяине, пока однажды ночью тогда еще буйная голова жеребца не очутилась вот в этой смирительной уздечке с крепкими удилами.

На покаянный путь наставил Данька Фабиан. Раз Данько зашел к нему подкрепиться, холодный и голодный, и Фабиан, сам бедняк, принял его, подкормил, а потом и говорит: «Иди, Данько, кайся, а надо будет, и отсиди. Другого совета у меня тебе нет. А укрывать тебя от Лукьяна я не собираюсь. Ты сейчас такой, что, может, они и сжалятся над тобой. Вот чуток подсохнет степь, ты и двигай. Детей у тебя нет, жены нет, какого тебе лешего бояться? А смерть? Что ж, лучше смерть, чем такая жизнь». Правда, с тех пор как Фабиан на некоторое время пристал к Присе (по отбытии Явтушка ненадолго в дальние края) и назвался папашей явтушенят, ореол философа над ним несколько потускнел. Но не будем поддаваться настроениям вавилонян, их измышления против философов давно известны, будем и в дальнейшем именовать нашего Фабиана философом, который лишь теперь постиг, что высочайшая суть всех (философских учений упирается в хлеб, ибо и самые! великие мужи ничего не стоят, если они не в силах вернуть детям детство. Данько послушался было Фабиана, но потом заколебался: а что, если Фабиан и в самом деле уже не такой мудрец, как был? Данько где то слышал, что дети вместе с хлебом съедают и мудрость отцов. А семейка Явтуха способна обглодать и не такое дерево, как Фабиан.

А лошади все шли и шли мимо. Как мусульмане в Мекку. Из Прицкого, из Козова, из Вавилона… Лошади словно вспомнили весеннюю ярмарку, услышали душой веселый ярмарочный гомон, вспомнили те беззаботные времена, когда они еще жеребятами в охотку бегали на ярмарку за матерями, и теперь потянулись в Глинск. А Данько, догадываясь, куда они идут, умолял их остановиться, преграждал дорогу, звал самыми ласковыми словами: мце, мце, мце, цось, цось, цось, они останавливались, смотрели на него, но были слишком слабы, чтобы взять на себя всадника, и бежали прочь, боясь отстать от передних.

Даньку вспомнились его первые глинские ярмарки, когда у Соколюков еще не было ни лошадей, ни телеги и они приходили туда пешком. Дивной музыкой звучало для них тогда дребезжание чужих возов — в ярмарочные дни оно доносилось со всех дорог вселенной, богатые возы катились тихо, мягко, как римские колесницы на триумфах, а бедные гремели по дороге, словно мчались к гибели. Потом Соколюки скопили на коня,

которого назвали Мартыном, конь был никудышный, норовистый, лягался, цыгане сбыли его с рук почти за бесценок, но радости братьев от этого приобретения не было границ. Пергс лй конь во дворе — это для крестьянина превыше всего. Хотя от Мартына проку чуть — ни пахать на нем, ни в телегу запрячь, ни промчаться вскачь, зато шкура — загляденье. Крупный спец по шкурам обстукал ее костяшками пальцев, выявил слабые места и купил Мартына для глинской бойни. А тут — на тебе! — идет Мартын, словно с того света, идет в Глинск, и довольно еще ходко, обгоняет тех, кто послабей. «Это мне мерещится», — подумал Данько.

«Здравствуй, Мартын!» Конь остановился, узнал Данька, помог ему встать и повел в лиловый рассвет. Должно быть, живодеры продали его бедной вдове в Прицкое, но вдове не было от него никакой корысти, она перепродала его козовским гончарам, и в Козове он долгие годы не выходил из ямы — месил глину. Данько, верно, знал тех гончаров, они вывозили свои изделия на глинский рынок. Вязкие замесы укротили Мартыну норов, и он стал послушным конем. Даньку вспомнились гончары из Козова — молодые и постарше, но все одинаково красивые, темноволосые, статные, или, как тут говорят, форменные, они привозили отличные горшки, обожженные на совесть, звонкие, не похожие на весь остальной гончарный товар. Мать покупала горшки только у них, а он, Данько, все уговаривал ее купить еще и глиняную свистульку. Свистульки их славились на все Побужье — лошадки, петушки, чертики, да все такие голосистые, что без них и ярмарка была бы не та.

Потом Мартына обобществили, поставили перед ним табличку и нарекли Аполлоном. Стоял он рядом с Венерой, старой престарой клячей. Раздавая лошадям имена, люди глумились над ними, как хотели, будто срывая на них какую-то застарелую злость. Зато они, лошади, зная о людях больше, чем кто бы то ни было, готовы были унести с собою их тайны на тот свет.

Тишину всколыхнул дальний колокол — это глинские церкви, и доныне враждующие, поздравляли одна другую с воскресным днем. Данько никакой не верующий, но звучащая медь всегда трогала его душу. Фабиан говорит, что благовест слышат даже мертвые.

Лошади сходились на ярмарочной площади, задорные, верно, пришли сюда еще на рассвете, в ту пору, в какую за много много лет привыкли появляться на ярмарке. Ведь именно здесь они испытывали когда то подлинное счастье: здесь самые злые и сварливые хозяева словно бы перерождались, вешали им на грудь мешки с овсом, ставили их к душистому сену, которым устланы возы, в жару поили покупной водой, которая подскакивала в цене до десяти копеек за ведерко, а в крещенские морозы накрывали домоткаными ковриками — рябчаками, а то и тулупами. Дома лошади не имели и сотой доли того, что им выпадало здесь. Сейчас они не враждовали, не дрались, не ржали, как бывало, не пересмеивались, а, столпившись, в полной тишине ждали людей. Мартын не отходил от Данька, должно быть, полагая, что имеет в его лице хоть какую-то опору. Возраст изуродовал коня, а лучи окровавленного месяца придавали ему причудливые очертания. Данько дал коню лизнуть свою пустую ладонь. Мартын нехотя коснулся ее запекшимися губами и громко заржал. Но никакого отклика на его призыв не было… Прощай, Мартын…

Пахло паленым и едой, давнишними ужинами, памятными Даньку еще с вавилонского детства, откуда он словно бы всю жизнь спускался верхом на Мартыне сюда, под этот покосившийся тын… Тогда люди подняли его, вернули к жизни…

Где ж они теперь, люди? Нет их. Только Мартын да еще Мальва в Рузином окне, живая, реальная, вавилонская Мальва… Она бы еще, быть может, могла выхватить его из лап смерти. Выйти и выкупить, вымолить, вырвать из этой обреченной колонны. Не захотела или не узнала?..

Всех, кто уже не мог после страшной ночи подняться и идти дальше с этой площади, убивали. Вот и к нему подошел конвоир, весь в железе, как робот, подождал минутку, словно взвешивал силы Данька, а потом покачал головой и выстрелил Даньку в сердце. А мать до самой смерти боялась, что когда-нибудь мужики засекут Данька кнутами на этой площади. «Ма ма а! П»— крикнул он, а робот пошел расстреливать других… Только когда зацветут васильки, в хлебах станут ржать лошади. По нем, по Даньку Соколюку…

Если у тебя был муж, или сын, или отец, или просто друг, который был им, несмотря ни на что, а потом его не стало или он оказался в беде и у тебя есть малейшая возможность вернуть его, помочь ему, то, если ты настоящая женщина, жена, мать, сестра или просто возлюбленная, ты непременно должна напомнить о себе при любых обстоятельствах. Так поступила и Прися. Услыхав от кого то, что в Умани, в старых каменолом нях, лагерь пленных, она, ни минуты не колеблясь, напекла пирогов с горохом, сняла с чердака несколько кусков сала с прожилками, хату с детьми оставила на Зингершу (мать Мальвы) и, сговорив для компании Даринку, отправилась с нею через степи и села в Умань. Прися — за Явтушком, почти не сомневаясь, что он не мог не попасть в плен (никто не знает так своего мужа, как жена), а Даринка — за Лукьяном, без всякой уверенности, что он там, а просто для очистки совести. Чем ближе к Умани, тем больше женщин попадалось им по дороге, постепенно Прися оказалась во главе целой гурьбы путниц: были там и из Глинска и из Деменска, отовсюду: таврийки и подолянки, женщины в летах и девушки на выданье — стыдливые, влюбленные, они шли выручать женихов, с которыми сошлись на этой войне; короткие, но незабываемые фронтовые знакомства погнали их в Умань, быть может, даже втайне от родителей.

Пропускали их в лагерь раз в день, в утренние часы, потом выталкивали прочь, травили собаками, а когда и это не помогало, охрана открывала по ним огонь. Нескольких из них убили — их похоронили вместе с умершими пленными, которых ежедневно вывозили из каменоломен на пароконных бестарках. Ничто не могло отвадить женщин — с семи и до девяти утра они толпились над каменоломнями, кричали, называли свои имена и имена мужей: «Это я, Прися! Ты слышишь меня, Явтуша?» Из ямы кто то откликался: «Слышу, забирай!» Некоторые узнавали своих жен, пробивались к охране, показывали на толпу женщин: «Вон она, вон там!» Но кому показывать, кого убеждать? Ответ один: «Цуркж!» Только на третий день женщины умолили коменданта лагеря, майора Принца, вывести пленных строем, чтобы каждая могла узнать своего. Все три утра Явтушок кричал из ямы: «Я тут! Я тут!»— а когда вывели их колонной по четыре, Явтушка среди них не оказалось, кричал, наверно, кто то другой. Явтушок мог и умереть здесь, в яме, а мог и просто попасть не в этот лагерь. Но когда их вели, кто то все же окликнул ее: «Прися!» Высокий, изможденный, в пилотке, з туфлях на босу ногу и выцветшей, просоленной потом гимнастерке. Это был Ксан Ксаныч, Прися узнала его по усам, черным, как смола, а он, должно быть, уже здесь отрастил и бороду, поседевшую в яме.

— Это мой, — сказала Прися коменданту, сидевшему па принесенном сюда, на плац, стуле в окружении подчиненных. Майор Принц снял черные очки, внимательно осмотрел пленного, приказал показать рукава гимнастерки (если комиссар, то там должен быть след от звездочки), убедился, что звездочки не было, и велел выдать пропуск на Явтуха Голого (так его назвала Прися). Ксан Ксаныч, еще не веря судьбе, взял пропуск, обнял Присю и поцеловал ее. Прися заплакала и повела его прочь. Даринка все ждала, что появится Лукьян или кто-нибудь из вавилонских, а пленные все шли, по четыре в ряд, несчастные, изможденные, кто посильней, поддерживали слабых и все молили ее глазами — забери, пригрей, ты же видишь, что твоего здесь нету. Какой то смуглый татарин даже остановился напротив нее — еще совсем юноша, с пушком вместо усов, глаза, как две молнии, насквозь пронзали Даринку.

— Вот он, вот! Лукьян Соколюк! — Дарннка кинулась к нему, но Принц засмеялся, расхохотались и его подчиненные. Майор, показав на Даринку, спросил татарина:

— Имя? Как ее звать? Юноша растерялся.

— Даринка я, Даринка… А ты Лукьян… — зашептала Даринка.

— Шомполами ее, шомполами! — приказал майор. Несколько гестаповцев выдернули из винтовок шомпола, схватили Даринку за руки, повалили перед майором, уже готовые отстегать обманщицу.

Майор встал, поднял руку в белой перчатке, а потом, приказав поднять Даринку, спросил через переводчика:

— Дети есть?

— Есть…

Принц распорядился отдать ей юношу. Но пленные уже спрятали его в своей колонне, боясь еще одной экзекуции. — Лукьян! Лукьяша! — кричала Даринка, но напрасно. Колонна двигалась вперед, суровая, молчаливая, Даринка заплакала и бросилась догонять Присю.

Явтушок до конца своих дней будет скрывать, что побывал в плену. «В окружении», «в котле» — пожалуйста, мол, все начало войны прошло в сплошных «котлах», «мешках» и тому подобном, но «плен» — уже самое слово коробило его воинское самолюбие. Л между тем в плен он попал, и с помощью прикладов его поставили в общую колонну, которая тянулась через степь вдоль реки Синюхи. Пригнали их на кирпичный завод, и там они гнили в шалашах до заморозков. Есть такой тихий городок — Панычи, а на окраине его — открытый всем ветрам заводишко. Нет хуже жилья, чем шалаш для сушки кирпичей, — там вечные сквозняки, даже если вокруг ни малейшего ветерочка.

Явтушок и здесь, в плену, нашел себе командира. Это был в прошлом секретарь Глинского райкома партии Максим Сакович Тесля. В шалаше он значился как рядовой Кузьма Христофорович Илькун, но Явтушок сразу узнал его и в Панычах добровольно стал его ординарцем.

В начале октября из соседнего совхоза прибыл комендант и отобрал себе шоферов. Тесля и его ординарец назвались шоферами, и капитан Вайс потом имел возможность убедиться в этом. Они выкрали его собственную машину («оппель капитан») и в одну ночь очутились за двести километров от Вайса. Явтушку очень хотелось поставить эту машину к себе в овин, и, если бы не кончилось горючее, мечта Явтушка могла бы осуществиться. Кроме того, это ведь был и вопрос престижа в глазах Приси: ни один солдат еще не возвращался из плена на собственной машине, которая потом спокойненько могла бы стоять в овине до конца войны. Однако «оппель капитана» пришлось сбросить с берега в Южный Буг. Остаток пути предстояло одолевать пешком, но самое худшее, возможно, ждало их впереди— в списках коменданта Вайса остался адрес Явтуха Голого. Реакция могла быть незамедлительной, и потому беглецы побаивались Вавилона, предполагая, что люди Вайса уже там. С этими опасениями они все же добрались до Вавилона и засели в лозняке, откуда — через Чебрец — Явтушку рукой подать до родимого порога. Хата его на горе, за ним Соколюки, Валахи, Бойчуки, Буги, Кадрели, Чапличи, Стаенные и Стременные. Стаенным и Стременным Явтушок посоветовал сжечь свои хаты, когда был страховым агентом, и теперь у них не хаты, а дворцы. А по эту сторону Чебреца, где укрылись они с Теслей, — верхний Вавилон, и вон там, на самой макушке, живет Фабиан, на котором Явтушок и сосредоточил сейчас все свое внимание. Но вдруг Яв тушок застыл, онемел, а лицо стало белое, как лилия на Чебреце. «Что с вами, Явтуша? Неужели Вайс?» Но Явтушок раздвинул лозу и успокоил: «Нет, нет никакого Вайса. Что это там за проходимец с моею Присей? В моих брюках и моей рубахе? Нет, в моем праздничном меховом жилете. Два хорька пошли на воротник…»

— Вы хорошо видите? — спросил он у Тесли.

— На зрение пока не жаловался.

— Так вон там моя картошка. А на ней женщина с ведерком. Это Прися. Прися Варивоновна, на случай, если вам доведется встретиться с ней.

— А почему бы и нет?

— А потому, что вон, видите, — мужчина около нее. С лопатой. Это не сын, и не сват, и не брат. Вы видите, как они переговариваются и смеются. Как молодожены… — Явтушок сжимал кулаки от злости.

— Вы с ней в законном браке?

— В законном. В глинской церкви венчались. Крест целовали. Восемь сыновей, как желудей, насыпала мне. Один помер, пятеро уже под ружьем, а. двое вон погнали гусей в поле. Валько и Михась. Нет, Михась и Санько, то есть Сашко.

Гуси, едва выбравшись на стерню, закричали и полетели. За ними — Михась и Санько.

— Уже в жир пошли. Одного сегодня зажарим на ужин. Один, два, три… пять… одиннадцать… девятнадцать. А было двадцать девять. Семь гусаков и двадцать две гусыни…

— Немцы могли забрать.

— Немцы? Не знаете вы Приси. Клянусь Вавилоном, что она держит этого картофельного жука на гусятине. Петушков уже сожрал и перешел на гусятину.

Л к\ А ведь было целых семнадцать петушков! Ну, Прися, берегись! Для кого война, а для кого мать родна! Вы только поглядите на них… Убей меня бог, если они не целуются… Я пошел…

— Товарищ Голый! Не смейте! — остановил его Тесля,

— Но вы же сами видели, что там творится.

— Да, видел. Но вы здесь не один. Вы отвечаете еще и за мою жизнь.

— Тогда я крикну! Ветер как раз в их сторону. Они услышат.

— Услышат не только они…

Набрав ведерко картошки, Прися хотела нести его в погреб, но «картофельный жук» опередил ее, взял ве дерко и понес сам. Прися оперлась на лопату, задумалась. Может, вспомнила Явтушка…

— Го го го! — заорал Явтушок.

Прися встрепенулась, огляделась: никого.

«Картофельный жук» вернулся с пустым ведром, теперь она копала, а он собирал. Через несколько кустов они снова поцеловались над ведерком. Без объятий, а так, словно бы ненароком, как дозволяет огородный этикет.

Явтушок зашатался — это было уже выше его сил — и упал без сознания. Тесля рассмеялся, думая, что Явтушок играет, но тот не подавал никаких признаков жизни, лежал бледный, зубы ему свело — это заставило Теслю поспешно набрать из Чебреца фуражку воды и плеснуть Явтушку в лицо. Опомнясь, Явтушок сел, раздвинул лозу и увидел обоих — жену и того — у костра, там же, на огороде; они пекли картошку. Прися достала из огня картофелину и принялась играть ею, как девочка мячиком, — так она ее остудила, разломила пополам, одну половину попробовала сама, другую — он.

— Как хотите, товарищ Тесля, а я пойду. Картошка готова, сейчас начнут обедать, а после обеда от них добра не жди. Пойду порешу Присю. Нет, сперва его, а потом ее.

Тесля схватил Явтушка за ворот, усадил на землю.

— Вы этого не сделаете. Вавилон не должен знать, что вы вернулись. Каждую минуту здесь могут появиться люди Вайса.

Явтушок ожил. Было бы чудесно, если бы явился сам капитан Вайс и схватил «картофельного жука» на месте преступления. Тесля как будто прочитал эти мыс ли спутника.

— Надо как то предупредить этого чудака на картошке. Я уверен, что он из пленных. Может, мне пойти? Меня же здесь не знают…

— Правильно! — воскликнул Явтушок. — Идите. Ска жите ей, что я здесь. А этого люцифера гоните в три шеи.

Тесля форсировал Чебрец, угодил в топь, из которой едва выбрался, прошел мимо конопли, кое где уже собранной, потом по стежке меж сухих подсолнухов поднялся на гору. Прошел прямо во двор, остановился у погреба с кирпичным входом и поманил туда сборщиков картофеля. Они оставили на огороде ведерко и лопату. Ксан Ксаныч сперва растерялся, подумав, уж не Явтушок ли этот незнакомец, ведь о смерти Явтушка на Синюхе он выдумал, а самого Явтушка в лицо не знал, только читал Присе его письма с фронта. Письма были пустенькие — про гусей, цыплят, свинью, но Ксан Ксаныч читал их Присе в своей редакции — про любовь, верность, счастье, и читал возвышенно, как и надлежит читать письма с фронта любимой жене. Прися всякий раз плакала, растроганная…

— Это он? — спросил Ксан Ксаныч.

— Нет, нет, первый раз вижу. Они подошли. Тесля поздоровался.

— Вам кого? — спросила Прися. — Прися Варивоновна? Это вы?

— Я буду. Я.

— А это кто? — Тесля показал на помощника. Прися улыбнулась.

— Ксан Ксаныч… Мой примачок…

— Так… Вы почему очутились тут, па чужом огороде? И в чужой одежде? И с чужой бабой, черт подери?

— Ее муж погиб на Синюхе…

— Ну да, погиб, и мы…

— Выдумки, Прися Варивоновна. Ваш муж жив здоров, сидит в лозняке и ждет вечера. Сюда каждую минуту могут явиться немцы, и я советую вам, любезный, немедленно убира ться отсюда…

— Ой, господи! Родной мой Явтушок! Зовите ж его Где, в каком лозняке?

— Вон в том. В красном. За Чебрецом.

— Ксан Ксаныч! Ну чего вы стоите? Бегом ведите его сюда. Обед готов, водка есть. А за то, что человек собрал картошку, только спасибо сказать…

— Пошли, — сказал Тесля и повел Ксан Ксаныча в лозняк.

Картошка в костре поспела, Тесля разгреб лопатой жар и набрал в карманы горячей картошки — для Явтушка. Ни сам Вайс, ни его люди в Вавилоне не появлялись. Но Тесля был беспощаден: весь день продержал Явтушка в лозняке — пусть поостынет, чтоб не натворил дома бед. Ксан Ксаныч бегал с корзинкой туда и обратно; за обедом, который длился до ночи, они с Явтушком помирилидь, а когда старшина стал читать на память письма Явтушка с фронта, автор их прослезился, а там уж белые усы сошлись с черными…

Глава ВТОРАЯ

Ксан Ксаныч тогда же перебрался к Соколю кам, и уже на следующее утро Явтушку пришлось с ним поздороваться, и притом как можно любезней — сосед есть сосед. Ксан Ксаныч ответил так, словно видел Явтушка впервые, словно обо всем было позабыто за одну ночь — солдат солдата поймет лучше родного брата. Весь день он копал картошку с Даринкой на ее огороде, чувствуя себя неплохим хозяином. Явтушок не имел к нему никаких претензий, только выговаривал Присе, что та, не успел муж погибнуть на войне, уже завела себе примачка, да еще намного моложе и намного красивей своего супруга, а это досадно. Теперь, видя его с Даринкой, Явтушок все сплевывал в сердцах и бубнил свое: «Э, все вы одним миром мазаны. Хотел бы я только увидеть, как поведет себя Лукьян, застав Ксана с Даринкой на картошке». Но Лукьян не появлялся, а Ксан Ксаныч все увереннее утверждался там как хозяин. Покрикивал па Даринкиных детей, по вечерам созывал уток с пруда на свой лад (пуль, пуль, пуль, пуль!), принялся перекрывать крышу, которую Лукьян совсем не чинил, словно не думал больше жить под нею. Одним словом, осел надолго и основательно, верно, решил и зимовать в Вавилоне и даже подружился с Явтушком. Однако новые власти заметили его и прислали за ним Савку Чибиса. Ксан Ксаныч в управу не пошел, наскоро собрался в дорогу, и только его видели. Даринка с неделю потужила о нем, сама дошивала крышу, сама покрикивала на детей и даже уток звала, как ушедший: пуль пуль пуль пуль пуль! И вот этого Явтушок не мог стерпеть, выбегал во двор и кричал Даринке: «Ты как зовешь вавилонскую утку, пуль тебе в пуп?!» Да как закричит по утиному: тась тась тась тась! — тут не то что свои, чужие утки причаливают к берегу. А потом спросил о Ксане Ксаныче: «Нету?» — «Нету. Видно, домой подался…»

Но Явтушок и без нее догадывался, куда мог податься Ксан Ксаныч. Скорей всего к Пилипу Живому в Рогачин. Это соседний с Глинским район. Дело в том, что после исчезновения Ксана Ксаныча бесследно исчез и Пустовойт, староста, присланный из Глинска самим гебитскомиссаром. Напуганный загадочным исчезновением старосты, гебитс прислал в Вавилон шефа гестапо Рихтера. Тот нитку за ниткой размотал весь клубок и добрался до особы Ксана Ксаныча. Кто такой, откуда пришел, куда подевался? Явтушок на допросе уклонялся, как мог, но под угрозой смерти вынужден был во всем признаться. Да со страху так разболтался, что едва не погубил Присю. Спасло бедняжку разве то, что знакомство со старшиной состоялось у нее еще до прихода немцев — он был у них на постое, когда здесь стоял фронт, а потом, бежав из плена, совершенно случайно очутился здесь, пробыл недолго, потому что скоро вернулся ее Явтушок, законный муж, вот этот самый, готовый со страху и отца родного погубить. Не будь Рихтер немцем, Явтушок ни за что не стерпел бы такого оговора со стороны супруги, дал бы ей как следует, но при чужеземце только показал из под полы кулак, побагровев от ярости. Бесило его еще и то, что для нее настоящий герой — Ксан Ксаныч, хоть Явтушок и очутился в плену намного позже, чем старшина.

— Вы с ним спали? — поинтересовался Рихтер.

Прися Не знала уже, что и говорить. Бросила на чужеземца взгляд, мол, господь с вами, разве я могу при Явтушке признаться? Но Явтушок, видя, с кем имеет дело, сказал за нее:

— А разве ваши немки не спят с чужими старшинами?

— Спят…

Рихтер засмеялся, и это, пожалуй, спасло Присю. Ее отпустили. Даринку же почему то н вовсе не потревожили, только велели Явтушку день и ночь следить за ее хатой и, как только появится Ксан Ксаныч (а он непременно появится, заверил Рихтер), немедленно доложить об этом ему, Рихтеру. И только ему, никому другому. Явтушок согласился.

Переводчиком на допросе был австриец Шварц. Он смерил Явтушка недобрым взглядом, подумав: «Этот далеко пойдет, немало горя принесет Вавилону». Раза три он постукивал деревянной ногой, что могло быть и предупреждением для допрашиваемого. Зато Рихтеру этот вавилонянин явно нравился, правился прежде всего своей готовностью па все. Гестаповец сказал, что такого можно бы и старостой назначить, но Шварц деликатно отвел эту кандидатуру и назвал вместо пего Левка Хороброго.

А Явтушок, едва оказавшись на воле, сразу же побежал к Даринке и предупредил ее обо всем. Теперь они вдвоем высматривали Ксаиа Ксаныча, чтобы сказать ему, что за ним следят, но Ксан Ксаныч, если верить Даринке, не показывался ни днем, ни ночью, во всяком случае Явтушок так и не дождался его. Рихтер тоже вроде бы забыл о Ксаие Ксаныче. Но после покушения на гебитскомпссара, которое произошло в самом Глин ске (убит был шофер, самого же гебитса черт не взял), гестапо снова вспомнило о Ксане Ксаныче. Фабиану, который по рекомендации Шварца временно исполнял обязанности старосты, приказано было переправить Явтушка в гестапо. «Не хватало еще, чтоб я его переправлял, — возмутился Фабиан. — Поди, Савка, скажи ему, пусть чешет пешком».

— Ну? — спросил Рихтер на этот раз без переводчика, с глазу на глаз.

— Нету, Я слежу, ночей не сплю — ни слуху, ни духу.

Тогда Рихтер взял со стола фотографию и показал Явтушку.

— Он?

С фотографии смотрел совсем незнакомый человек, и Явтушок, поколебавшись, счел за лучшее признать его:

— Он, господин начальник, натурально он, Ксан Ксаныч. — Явтушок ткнул пальцем в усы незнакомца. — Усы его, ну и голова, ясное дело. Старшинская голова. Я этих старшин узнаю с первого взгляда, хлебнул от них горя, добра бы им не было. Как что, сразу на плац и — ать два, ать два! — он зашагал по комнате с такой выправкой, что Рихтер просто залюбовался и подумал: вот кому быть вавилонским старостой, а не тому без вольному костлявому старцу, за которого почему то ра тует Шварц. Но сейчас Явтушок был в глазах Рихтера только заложником.

— Если он не явится, мы вас… — и гестаповец пока зал бедняге жестом, как затягивают петлю на шее. Да так свободно и точно изобразил, словно выучил все это с детства.

— Явится, непременно явится. Куда ж ему деваться? Поваландается до сугробов, а там придет погреться. И тогда я его прямо за руку и к вам, сюда… — Явтушок даже вспотел, разыгрывая готовность и верность. (А на уме одно: «Да я тебе, палач, Ксана Ксаныча за тысячу тысяч не отдам! Только бы он скорей объявился. Сам уйду с ним. Убью Фабиана, хоть он еще и не полный староста, и уйду. Да лучше погибнуть, чем дрожать тут, терпеть на себе этот противный взгляд зеленой жабы, вымытой нашими дождями».) Почему то выхоленное (на наших харчах!) лицо Рихтера производило на Явтушка именно такое впечатление.

Вернувшись из Глинска, он обо всем рассказал Даринке.

— Погибать мне из за твоего Ксана Ксаныча.

— Молчали бы уж. Он такой же мой, как и теткин.

— Как придет, прямо его ко мне…

— Приходил уже…

— Неужто?! Ах, так его растак! Почему ж я ничего не знаю?

— У Пилипа Шуляка он. В лесах. Только им не говорите…

— Кому?

— Тетке вашей…

— Сохрани бог! Да она за десять шомполов и отца родного выдаст. Это же не я. Меня убей, я смолчу, ежели решил молчать. Я так и думал, что он там. И Фа биану не проговорись. Слыхала? Фабиан, Фабиан, а стакнулся с ними через Шварца. Похоронное бюро взяло власть в свои руки. Кто, думаешь, послал меня к ним сегодня? Ну, кто?..

— Он?!

— Такая сволочь! Вон что выползло на Вавилон из козлиной шкуры. Заметила, то опасался. ходить с козлом, а теперь свободно разгуливает, как барип. Прямо царь вавилонский… Я б его и сам… но лучше пускай Ксан Ксапыч… Чужому легче брать грех на душу…

Наступил вечер, и после этой беседы под вербами собеседники принялись звать уток с пруда — каждый своих, — особенно старался Явтушок, хотя его утки добирались домой сами и, верно, давно уже, лопаясь от ряски, сонно переговаривались в хлеву. Чуть ли не каждый печер они приводят с собой приблуду, и Прися потихоньку режет ее на борщ, поскольку нет ничего вкуснее борща с чужой уткой, пока собственные набираются жира для знаменитого вавилонского жаркого, которое подают на осенних свадьбах. Заправленное мукой, красным перцем, лавровым листом и бесчисленным количеством других приправ, это жаркое на свадьбах прогоняет хмель, придает сил и бодрости, стоит лишь обмакнуть в него ломоть другой белого хлеба. Даже хваленой пекинской утке не сравниться с этим созданием вавилонянок, но для того, чтоб его приготовить, надо выдержать эту самую утку, в то время чак их поголовье в Вавилоне катастрофически уменьшается задолго до того, как настает свадебная пора, — борщи с чужой уткой любят не одни Голые. В конце концов все приходит к равновесию, каждый съедает столько уток, сколько выпустил в пруд утят, хотя каждому при этом сдается, что он выиграл одну две утки за счет соседа. Вавилон есть Вавилон, и тут уж ничего не поделаешь.

Шварц приехал давать указания старосте. К Фабиану прибежал Савка Чибис, сказал, что господин районный староста интересуется философом и хочет видеть его сию же минуту. Шварц знал Фабиана как лютого врага похоронного бюро и теперь называл его господином Хоробрым. Он начал издалека, дескать, настало время, когда Европой правят великие гробовщики, так что ему, пану Хороброму, самое время править Вавилоном… Хочется, чтобы здесь был свой человек.

— Берите Явтушка.

— Голого?! Никогда!

Прибежал Явтушок, открыл дверь и замер, увидев Фабиана. Сам то Явтушок был в соломенной шляпе, в вышитой рубахе, в диагоналевых галифе — только крас ный кант из них выпорол, — и в новехоньких кирзовых сапогах. Чем не староста?

— Рад приветствовать вас в Вавилоне!

— Знакомьтесь. — Шварц встал, опираясь на деревяшку, — Новый вавилонский староста, господин Хоробрый!

— Он у нас Фабиан, так что мне непривычно…

— Считай, что над Вавилоном теперь поставили моего козла. Это все равно — что я, что он.

— Поздравляю, господин Хоробрый!..

Фабиану и в голову не приходило править Вавилоном единолично. Он согласился на должность только для того, чтобы на это место не сел Явтушок, которого он со вчерашней ночи считал предателем, а тут еще увидел, как тот настроился править, какие чертики вспыхивают в его зеленовато желтых глазках. Еще будучи, в сущности, ничем, Явтушок жил уже другими представлениями о своей особе, которую мог бы считать и не столь уж бренной, стань он правителем Вавилона, «царем» или хотя бы «царьком». Верно, догадывался, бестия, что больше такой возможности в его жизни не представится — на этот раз история Вавилона словно бы повернулась к нему лицом, и если философ мог постичь ход его рассуждений, то выглядело это приблизительно так: «Власть надлежит брать везде, где ее можно взять, даже из рук этого австрийца на деревянной ноге. Шварц сядет в бричку и уедет, Вавилон забудет о нем в тот самый миг, когда последний вавилонский пес гавкнет вслед ему на околице, я же, Явтух Голый, обретя власть из его рук, останусь здесь, буду править Вавилоном как захочу, после всех невзгод хоть разок искупаюсь во власти, в том довольстве, какое она дает, а вернутся наши (во что Явтушок искренне верил), с ними то как-нибудь столкуемся. Весь его вид говорил: господин Шварц, я согласен. Когда люди захватывают власть или стремятся к ней, они мало думают о своем будущем. Вот и Явтушок сейчас не думал об этом нисколько, однако сам Шварц слишком высоко ставил этот народ, чтобы вручать его судьбу, пусть даже временно, в руки этого слишком ретивого Явтушка.

— Я должен сказат, гражданин Голый, что имею к вам лично недоверие. Я испытываль его еще в те времена, когда вы быль страховой агент.

— Разве я кому нибудь не выдал страховки?

— Нет, почему. Выдаль. Много выдаль.

— Только мне не выдавал, — сказал Фабиан улыбнувшись, хотя Явтушок воспринял это как укор.

— Но если бы не началась война, вам пришлось бы очутиться в тюрьме. За пожары. Незаконные пожары, — добавил Шварц, — Поэтому я питаю к вам личное недоверие, гражданин Голый.

— Спасибо и на том… — Явтушок вышел, чуть не сбив с ног Савку, подслушивавшего у дверей.

— Немцы пришли и уйдут, а мир останется. А пока человечество надо избавить от этого человека. Он может много навредить. Поверьте мне, товарищ Фабиан.

— Может, сукин сын. Это правда.

— Надо собирать народ, или я вручу вам власть над Вавилоном тихо?

— Лучше тихо. Скажите Савке, кто я для него, и этого совершенно достаточно.

— Савка! — позвал Шварц. Савка стоял у дверей, тоже волнуясь, как бы Вавилон не попал под власть Явтушка. Он открыл дверь, потирая синяк на лбу.

— Тут я…

— Вот ваш староста, пока не вернутся наши. Савка показал на козла.

— Он? — и засмеялся.

— Господин Фабиан. Или как вы его здесь называль?

— А они у нас оба Фабианы, — сказал Савка.

— Для немцев Фабиан очень хорошо.

— И для нас тоже, господин Шварц, — сказал Савка.

— Кажется, все. Я могу ехать? Желаль успеха! На козлах сидел тот самый кучер, который возил еще

Максима Теслю, а потом Клима Синицу. Савку он знал как облупленного, не раз ночевал с ним в сельсовете, на дубовой скамье, когда привозил сюда Теслю. Потом, когда привозил Синицу, они ночевали у Зингеров. От него Савка успел узнать, что Шварц — свой человек, что немцы назначили его силой, как австрийца, но он ненавидит немцев всей душой из за какого то Инкварта, который продал им Австрию. Что это за Инкварт, кучер не знал, но, вероятно, большой негодяй. Кучер поинтересовался, не появляется ли в Вавилоне Мальва Кожушная. За нее кучера вызывали в гестапо, по он ничего о ее подполье не знает. В гестапо уверены, что она где то здесь. Кучер просил Савку предупредить Мальву об этом, если она покажется в Вавилоне.

— Савка, нам надо расстрелять Явтушка, — сказал философ, когда они остались вдвоем — правитель н его подчиненный.

Савка расхохотался, поскольку имел некоторое представление о борьбе за власть.

— Я почувствовал в нем изменника… — продолжал Фабнан.

— Вы теперь больше изменник, чем он. Так что расстрелять надо вас, господин староста.

— Меня после. А его сейчас, Савка. Может, нынче же ночью…

— За что?

— За Ксан Ксаныча…

— Он???

— Он, аспид. Только как расстрелять? Кто это сделает? Может, ты, Савка? Как исполнитель вавилонской власти, то есть как представитель Советской власти. Именем республики…

— Из чего? Чем расстрелять?

— Вот тебе оружие. — Фабиан вытащил из за пазухи тронутый ржавчиной наган, провернул полный барабан патронов. Савка взял, прицелился в козла, тот вытаращил глаз и поглядел на хозяина: за что, мол? Савка еще раз осмотрел наган, взвесил его на руке и вернул философу.

— Я, наверно, не смогу… Как бы я мог убить живого Явтушка? Мертвого еще туда сюда. Но живого? Он же станет молить меня, просить, упадет на колени. Нет, Фабиан. Если бы я мог убивать, меня взяли бы на фронт. А ведь видите — не взяли же. — И он снова захохотал. ….. — Не взяли тебя из за вот этого твоего смеха. Дело идет о смерти человека, и не какого то там чужого и неизвестного, речь идет о смерти Явтушка, а ты хохочешь.

— Так ведь смешно же! Разве можно убить Явтушка? Да без него и мы не мы, и Вавилон не Вавилон. Можно убить меня, вас, вашего козла, но убить Явтушка — все равно что убить птицу в гнезде. Об том и подумать страшно.

— Ладно, я сам это сделаю, — сказал Фабиан таким голосом, что Савка вынужден был сразу же посмотреть па правителя другими глазами. — Только никому ни слова. Понял?

— Чего ж тут не понять?

— А сейчас господин староста хотел бы пообедать в твоем обществе. Куда бы лучше податься?

— Можно к Стременным. У Петруаи малыш родился, так они сегодня гонят для крестин. Погодите минутку…

Савка выбежал, глянул на трубу Стременных, господствующую на одном из бугров, и вернулся, вполне уверенный, что многолетний опыт не обманул его:

— Гонят…

— У них закуски пет. Бедность.

— Так бы сразу и сказали. Вам есть или пить? — И то и другое. Какой же обед без рюмочки?

— Тогда лучше всего у Явтушка.

— Что?!

— Самая распрекрасная еда у Явтушка. Вы что, не знаете, какие обеды Прися готовила, когда он был страховым агентом? Чудеса! Он иногда звал меня, так прямо скажу — таких обедов я больше нигде не видел. Ребрышки с хрящами, а ежели петушки, так с таким дымком, что их не есть — нюхать хочется. А вареники с требухой? А коржи с маком? А борщи? Таких борщей сам гетман Хмель не пробовал. И рюмочка. А как же.

— Ну, веди. Вроде и полагается попрощаться с человеком.

Поспели как раз к обеду. Явтушок выпил рюмочку, разомлел под грушей, после борща взялся уже было за вареники, а тут в воротах троица: козел, Савка и новоиспеченный староста, перед которым Явтушок, по прав де сказать, заметно растерялся. Он так привык за эти годы к чинопочитанию, что, будь у козла чин, Явтушок, пожалуй, и перед ним вытянулся бы с выражением покорности и преданности. А уж перед Фабианом челове ком Явтушок совершил такое коленопреклонение, что философу стало неловко, и он отвернулся. В эту минуту как раз из хаты вышла хозяйка с горшком, и гость воспользовался этим, чтобы не видеть согнувшегося в три погибели Явтушка. Прися несла пахту, только что слитую из дубовой маслобойки, — Явтушок любил запивать вареники с творогом холодной пахтой.

— Прися! — крикнул Явтушок, не сдерживая восхищения. — Можешь поздравить Левка Хороброго. Наш новый председатель, то есть господин староста. Неси графинчик и коврики — землица то уже холодная, могут выскочить чирьи, а господин староста и без того слаб здоровьем. Бери тот коврик, что я когда то из Киева с совещания привез, — это настоящая шерсть, туркменская. Я когда то при Лукьяне, царство ему небесное, большим человеком был, а кем буду при вас — это уж время покажет, бог вам помощь! Где ты там, Прися?

— Иду!

— Это что же — староста должен так долго стоять?

Ковер был плотный, из чистой шерсти, краски словно только что родились. Явтушок разостлал его и с удовольствием наблюдал, как Фабиан возлег на нем к трапезе на манер древнего римлянина.

Козел залез мордой в горшок, опрокинул его, и пахта залила все вокруг. При других обстоятельствах Явтушок непременно наказал бы бородатого, прогнал бы прочь, но теперь…

— Ничего, — сказал Явтушок снисходительно. — Скотинка тут ни при чем. Это Прися виновата. Кто же ставит пахту перед голодным козлом, даже если это козел самого старосты?

Но когда уже сам староста нечаянно опрокинул графинчик и из него забулькало на ковер, Явтушок все же разозлился:

— Козел, леший тебя возьми, ну что ты вытворяешь?

— Это я, это я, Явтуша… — сказал Фабиан, подхватывая графинчик. Там еще осталось на дне, и староста выпил эту малость прямо из горлышка тем непристой ным способом, которым пользовался задолго до того, как стал правителем Вавилона. Явтушок отметил про себя не без злорадства: «Немцы не потерпят от ста росты такого бескультурья, и править ему Вавилоном не долее, как до первого застолья с ними».

— Прися, поди нацеди нам еще в графинчик. Только я уж буду держать его в руках, это, братцы, последние запасы.

Новый графинчик, который Явтушок держал меж колен, дал прекрасный толчок к беседе.

Когда Явтушок размечтался и заговорил о земле, на которую он хотел бы вернуться с соизволения нового старосты, Фабиан почувствовал, что пора начинать готовить Явтушка «к смерти». Он достал из кармана за писку, которую получил прошлой ночью от глипского гробовщика, и дал ее Явтушку. Тот прочитал: «Люди, берегитесь Явтушка. Он провокатор, Бужанка». Руки у Явтушка задрожали, и, пока он раздумывал, что делать с запиской, Фабиан успел выхватить ее из его похолодевших пальцев и снова спрятать в нагрудный карман.

— Что с тобой, Явтуша? — спросила Прися, принесшая миску свежих вареников.

— Ничего, ничего, Прися. Маленькое недоразумение. Господин староста подумал обо мне черт те что, а я ведь читаю мысли на расстоянии, ну и чуть не подавился вареником. А ну, стукни ка меня промеж лопаток. Еще, еще!

Савка рассмеялся. Прися лупила мужа между лопаток, кулак у ней был здоровый, после третьего удара Явтушок закатил глаза и в самом деле походил на подавившегося.

— Принесите ему водички, — велел Фабиан.

Когда Прися побежала за водой, Фабиан сказал Явтушку:

— Побойся Советской власти, Явтуша. На этой земле она вездесуща, она в каждом из нас… Она вернется!

Фабиан встал с ковра, поблагодарил хозяев за обед и сказал исполнителю:

— Пойдем, Савка, служить…

За ними шагал козел, он шел грациозной походкой царедворца, даром что был вторым в этой иерархии власти — после Савки.

Явтушок остерегался Фабиана так же, как Фабиан — Явтушка. Разница была только в том, что Явтушок вполне серьезно искал убийцу для Фабиана, тогда как тот не терял надежды спасти товарища и потому решил расстрелять Явтушка сперва символически, выслушав его «предсмертное» слово, а потом уже действовать по законам военного времени. Таким образом, надлежало найти убийцу, в карательную миссию которого прежде всего поверил бы сам Явтушок. Свою кандидатуру Фабиан категорически отбросил, он знал, что достаточно будет ему глянуть на красные ноги и красные руки Явтушка, которые к тому же задрожат перед «смертью», как он рассмеется, а может, и расплачется над судьбой «казнимого». Савка тоже совсем не подходил для этого, он станет хохотать и тем испортит весь ритуал расстрела. Фабиан перебрал всех вавилонян, мертвых и живых, и остановил свой взгляд на Тапасе Незампжном, еще при царе служившем в знаменитой тогда Брацлавской тюрьме и, разумеется, понимавшем в расстрелах.

Тапасу было уже за восемьдесят, он плохо видел и слышал, но это ничего не меняло в судьбе Явтушка. Услыхав от Фабиана, что Явтушок предатель, старик так разволновался, что готов был пойти на Явтушка среди бела дня, и старуха едва угомонила его. Фабиан велел Танасу быть на рассвете у ветряков. «Считай, что" я уже там», — сказал старик, в котором словно через много лет проснулся тюремный надзиратель. Когда Фабиан поинтересовался, из чего дед Танас будет «расстреливать» предателя, царский тюремщик усмехнулся в выцветшую бороду, покосился многозначительно на свою старуху и сказал: «Об том пусть у тебя голова не болит. Ты готовь хороший приговор. И читать будешь громко, чтобы я слышал. А то, как ворвались эти люциферы, я совсем оглох».

Договорились вечером, а на рассвете Савка разбудил Явтушка, вызвал его полусонного на крыльцо (это застекленное крыльцо Явтушок пристроил как раз накануне войны, намереваясь вскоре пристроить к крыльцу новую хату).

— Такая рань… Что стряслось, Савка?

— Придется вам пройтись к ветрякам.

— Куда? — не расслышав, переспросил Явтушок, жуя кончик уса.

— К ветрякам. Там вас ждет Фабиан. — С чего это вдруг? Еще и не полный староста, а уже ждет…

— Приказано раздать ветряки хозяевам, чтобы при вести их в порядок. Ну и вам один ветрячок…

— Вот это умно! — Явтушок сразу ожил и сбежал по ступенькам. — А который, Савка, который? Вон тот, левый или правый?

— Как я стою, то левый. А как вы — то правый. Вот так, — Савка повернулся к ветрякам, — правый.

— Во, во во! Левый то совсем ветхий. Лечу!

Он побежал в хату, надел солдатскую гимнастерку, обулся в кирзовые сапоги, на ходу кинул Присе:

— Режь петушка, того, пепельного, ну, который поет невпопад. Сегодня сам Фабиан у нас обедает.

Прися засмеялась.

— О боже, какой высокий гость!

— Чудачка! Фабиан дает мне ветряк, — Явтушок показал в окно: — Вон тот, что справа! Хе хе, нежданно негаданно— и вдруг ветряк! Одним словом, режь петушка да напеки к жаркому пампушек, у Фабиана зубы совсем никудышные, а хлеб у нас черствый, как камень, его и козел Фабианов не угрызет.

— Хлопот то сколько!

— Да ведь ветряк же, ветряк! — крикнул Явтушок и выбежал из хаты.

Он не чуял земли под ногами, а в душе творилось что-то такое, от чего он давно уже отвык. А ветряки торчали на горе искалеченные, один, каменный, совсем выгорел, другой стоял без крыши и без крыльев, ему вражеским снарядом снесло голову, и только третий все еще походил на ветряк, хотя и у него осталось только полтора крыла вместо четырех. Именно о нем мечтал сейчас Явтушок, взбираясь на кручу по тропке.

Пришел, встал, отдышался. А там ни души. Явтушку стало жутко наедине с этими калеками. К тому же он припомнил Тихона Пелехатого, которого когда то повесили здесь кулаки.

— Эй, есть тут кто?!

Из развалин донесся старческий голос:

— Есть, а как же!

У Явтушка подкосились ноги, отнялся язык, он не мог пошевельнуть большим пальцем в правом сапоге, а это уж совсем худо. Из за руин вышел Танас Незамижный, поддерживаемый бабкой Килиной, пряча правую руку за спиной. «Что бы это могло означать?»

— Сейчас, Явтуша… Погоди…

Думая, что дед Танас тоже пришел получать вет ряк, Явтушок успокоился:

— Доброе утро. Соседями будем… А где же Фабиан? Из правого ветряка вышел Фабиан с козлом. Поправил очки, поздоровался.

— Так что, Явтуша, будем делить ветряки?

— Мне бы вон тот, правый. Я б его за неделю запустил, только б ветер… За одну неделю…

— Вижу… Выродок ты, Явтуша. Вавилонский выродок.

— А мы тут все вавилонские выродки. Разве мы виноваты, что тут родились? И я, и ты, Фабиан, и дед Тапас… И козел твой… И бабка Килииа…

— Тьфу! — сплюнула бабка, возмущенная тем, что ее помянули после козла.

— Берите его на мушку, Танас, а я прочитаю приговор.

— Беру! — сказал Танас, вынося вперед руку с чем то ржавым. Потом отыскал мушку, навел свое оружие на Явтушка. Рука у него дрожала, как в лихорадке." Явтушок даже не пошевельнулся, для него все это было слишком неожиданно.

— Скорее! — торопил Фабиана дед Тапас.

— Сейчас, сейчас! — Фабиан вынул из кармана бумажку, развернул и начал читать: «Как стало известно из достоверных источников, гражданин Голый выдал оккупантам пленного Ксана Ксаныча, бывшего старшину, который скрывался в Вавилоне летом нынешнего тысяча девятьсот сорок первого…»

— Я??? — возмутился Явтушок.

— Не перебивай! — сказал Танас.

— «Этот суд я учиняю не от нынешней власти, как временный правитель, назначенный принудительно, а именем родной Советской власти осуждаю гражданина Голого Явтухия Оникиевича, который в тяжелое для Вавилона время продал душу свою и честь, изменил Отчизне…»

— Но я же… Эй, люди! — воскликнул Явтушок. — Разве ж я не сражался за Вавилон? — Стой тихо, не мешай слушать! — приказал дед Танас, которому понравилось это чтение, хотя рука его уже дважды соскользывала с курка и еле возвращалась в боевое положение. Фабиан читал дальше.

— «Исходя из вышеизложенного, я, Левко Хоробрый, считая себя представителем Советской власти во временно оккупированном Вавилоне, выношу смертный приговор гражданину Голому Явтухию Оникиевичу, моему бывшему другу и побратиму, без права захоронения его на погосте. Пусть его тело съедят" вавилонские собаки, а кости его пусть гниют под открытым небом, пока не обратятся в прах и тлен».

— Все? — спросил Танас, поддерживаемый Килиыой. Силы его истощались, ржавая «пушка» в руках дрожала. Это был «смит» времен Крымской войны, только крепкий молодой матрос мог бы совладать с таким оружием.

— У тебя есть что сказать, Явтуша? — спросил судья в очках.

Явтушок хотел сказать, что он не изменник, по последние слова приговора, где говорилось о костях, так проняли его, что он не мог произнести ни слова в свою защиту, и если его мозг еще годился на что то, то он (мозг), помимо воли Явтушка, сам принял решение о бегстве. Ноги окрепли, и большой палец в правом сапоге зашевелился. Явтушок ожил, улыбнулся судьям:

— Пойдемте съедим петушка, а потом уж расстреляете, если я такой враг… Прися зарезала петушка на завтрак… Для вас зарезала…

— Нет, Явтуша, петушка мы съедим одни. За упокой твоей души. А ты говори, что у тебя там. Может, есть что передать деткам, Присе? Соседям? Немцам?..

— Есть…

— Что же?..

— Что??? — Явтушок, как юла, крутнулся па месте и так понесся по тропинке вниз, что за ним и вихрь не поспел бы.

— Стреляйте! — приказал Фабиан.

Дед Танас пальнул вслед Явтушку, но пуля не настигла беглеца, и не потому, что стрелок плохо видел и карающая рука устала, а потому что они уже здесь, возле ветряков, договорились с Фабианом не убивать— это был символический расстрел Явтушка, расстрел на будущее. На Явтушка залаяли собаки, и лай их раз давался все громче, все настойчивее. Собственно, никакого Явтушка там уже и не было, это удирал от смерти один лишь его дух. Когда он вбежал во двор, Прися как раз резала за птичником петушка, на том лобном месте, где резала чужих уток для борщей.

— Не режь, не режь! — закричал Явтушок, спрыгивая в яму под шалашом.

— Уже зарезала, — ответила Прися.

Из дула старого «смита» еще шел дымок.

— А теперь пойдем на петушка… — проговорил Фабиан, охваченный чувством выполненного долга.

— А я целюсь! А я целюсь! Ведь живая душа, хоть и вредная. Целюсь, а сердце кровью обливается. И знаю, что не буду его убивать, да только «смит» есть «смит» — возьмет да и выстрелит. А ведь мы со старухой еще дома уговорились не убивать. Так, старуха?

— А как же еще! Неужто убивать человека, который нашу» старую хату сжег и страховку выплатил до копеечки? Да нам бы без Явтуха век новой хаты не видать.

— Хата хатой, а измена изменой… — сказал Фабиан, пряча в карман приговор.

— Теперь из каждого можно сделать предателя. Дескать, кто под немцем, тот и предатель. А вернутся наши, и станем такими же, как были. Пошли домой!

Явтушок сидел в яме под шалашом и хоть весь дрожал, но уже искал способ отомстить Фабиану. Раньше ему и в голову не приходило, что тот может быть таким грозным врагом. А Танас чего стоит! Истинно, царский палач… Подошла Прися с зарезанным петушком.

— По ком там стреляли, Явтуша? — По мне, Прися…

— Немцы? В такую рань? — Свои…

— Свои?.. Господь с тобой! Что ты несешь?..

— За Ксаиа Ксаныча…

— А! Ну и поделом! Такая страшная война, а он в ревность играет, как мальчишка. Воевать надо было, а не удирать к жене. По ямам рассиживается! А какие письма писал с фронта!.. Душа радовалась за мужа! Вот и сиди теперь в яме…

Но едва запахло в хате жарким, Явтушок выбрался из своего убежища и с риском для жизни почти по пластунски переполз на крыльцо. Осторожненько отворил дверь и ужаснулся. За столом сидел Ксан Ксаныч, усатый, бородатый, в крестьянском платье. На сундуке, заложив ногу за ногу, что-то весело рассказывала Даринка. В обливной миске над жарким подымался пар, а Прися хлопотала у печи, держа на ухвате сковороду, пекла пампушки. Она вся расцвела, не то от печного жара, не то от счастья, что в хате такой" гость. Узнав хозяина, Ксан Ксааыч встал, поклонился.

— Хорошо, что вы появились, — сказал Явтушок, присев к столу. Потом вспомнил о чем то, выбежал в чулан, через минуту вернулся с бутылкой, заткнутой ощипанным кукурузным початком. Вынул из посудного шкафчика рюмки. — Говорю, хорошо, что вы вернулись, Ксан Ксаныч. Тут без вас просто жизни нет…

— Я попутно. А что?

— Есть тут одна сволочь. Может, слыхали, Фабиан, философ? С козлом ходил, пока был фронт, в очках.

— Как же, видел его перед отступлением.

— Продался немцам. Такой гонитель, такой гонитель, что просто нет спасения. Совсем забыл о Советской власти. А такой был активист, такой философ — куда там. Кресло в столицу отослал…

— Какое кресло?

— Качалку. Из ореха, значит. Ну, за ваше здоровье и за смерть Фабиана! Этого немецкого подручного. Если вы не захотите, я сам его порешу! Как есть, сам. Пойду и убью. Вон Прися меня знает… Тут дело такое. Ты не убьешь, тебя убьют. Да ринка, ты уже говорила Ксану Ксанычу?

— Говорила.

— Когда это я был там? Ага, прошлый понедельник. Распинают за вас. Надо что-то придумывать.

— А что придумывать? У солдата одна придумка… Для того мы и рассыпались по селам…

— А я, по вашему, не солдат? Вы что — не читали моих писем с фронта?

— Все мы солдаты… Но до весны придется переждать в селах. Лесов больших нет — так что придется по селам… Вон Пилип Шуляк держится своего Ро гачина., .

«Немцы из села, он — в село. А что же? Родная земля, родные люди. Есть на что опереться.

— Рогачин одно, а Вавилон другое. Вавилон на это не годится. Вон глядите, глядите — идут уже! Сюда идут! — Явтушок заметался. Он выбежал в сени, а оттуда — в чулан. Там стояла огромная плетеная корзина из под муки. Ну, он — скок, и в корзине. Крышкой накрылся. «Стань я мельником, не была бы корзина пустой».

Пришли Фабиан с козлом и Таиас с Килиной. На петушка пришли. Все трое уселись на лавке, козел — в дверях. Не знал, разрешат ли ему войти.

— А где ж хозяин? — спросил Фабиан.

— Явтуша! — заорала Прися. — Да где ты там? Явтушок все сидел в корзине, но Прися выбежала в чулан, выволокла мужа оттуда и силой привела к убийцам. Те сидели рядком на лавке, посмеивались, а царский тюремщик, засунув свой ржавый «смнт» за ремень, покашливал в кулак. Похоже было, что они и в самом, деле пришли на петушка. «Век живи и век не понять этих проклятых вавилонян», — подумал Явтушок. На всякий случай он вооружился обрезом, засунув его под пояс (обрез висел в чулане под вейками лука). Оружие мешало удобно сидеть и вольно дышать, рукоятью упираясь в живот, а холодным дулом в одно деликатное место, где и так все похолодело от страха. Да что поделаешь? На коварство врага следует отвечать тем лее (теперь тот обрез в коллекции Рихтера).

— А это тот самый Ксан Ксаныч, которого дяденька приревновал к тетеньке.

И Даринка на сундуке рассмеялась.

— Кто кто? — гаркнула в волосатое ухо мужа Килина.

— А а! Слыхал, слыхал. В приговоре стоял такой… А, стоял?..

Фабиан усмехнулся.

— Не припоминаю…

Вавилоняне умеют повоевать, но умеют и погулять. Не разлучаясь с обрезом, заряженным пятью патронами, Явтушок все бегал и бегал в чулан, приносил оттуда бутылки — чем дальше, тем крепче, дважды лазил на чердак за салом, которого в мешочке на балке ух как убавилось за этот день, все яйца, снесенные кура ми Голых и Соколюков, пошли на яичницу, и где то к полудню немецкие армии были уже разгромлены вконец, а остатки их беспорядочно отступали через тот же Вавилон, через который шли на Восток, по здесь им преграждал дорогу Ксан Ксаныч со своими ребятами партизанами, став к тому времени бог знает каким атаманом Явтушок все подбивал его — тут же, при Фабиаие — покончить с философом не далее как нынче в ночь, пока этот аспид не стал еще полным вавилонским старостой. Ксан Ксаныч улыбался на эта, подмигивал Фабиану, а тот, в свою очередь, подмигивал Явтушку, и тогда Явтушок принимался искать себе союзника в лице царского тюремщика, но тот, глухой черт, решительно не разбирался в расстановке политических сил в этой хате, и только все «акал» да «чтокал». Явтушок чуть не сплюнул в сердцах на его волосатое ухо, напоминавшее ухо Фабианова козла, которого, чтоб не путать эти два уха, хозяин прогнал от стола. После этого Танас согласился таки расстрелять Фабиана при условии, что Явтушок сумеет составить хороший приговор, потому что для него, Танаса, главное не «сама акция расстрела», а хороший приговор, — уточнил царский тюремщик. Явтушок ответил, что об этом пусть у Танаса голова не болит, он, недавний ординарец генерала, позаботится о том, чтоб не подвергать Фабиана длительным мучениям, тем более что с этим отступником нечего и цацкаться. «Советская власть только поблагодарит нас за это», — добавил Явтушок. Трудно сказать, как дальше развивались бы события за столом и кто стал бы жертвой этого заговора против философа, если бы на пороге не вырос запыхавшийся Савка Чибис с криком:

— Немцы!

Палачи и жертвы мигом достигли взаимопонимания и дружно высыпали на крыльцо. Там Савка пропускал их поодиночке и парами. Фабиан с козлом направился к немцам, сказав для собственного успокоения: «Плевал я на них с высокой крыши!» Однако идти пришлось, потому что Савку прислали именно за ним. Ксан Ксаныч побрел через огороды в заросли краснотала, пламенеющего над Чебрецом; царский тюремщик с Килиной рванули домой, а Явтушок — в чулан, в пустую корзину. Для большей надежности Прися прикрыла его крышкой, проронив по адресу немцев: «А, пропади вы пропадом! Уж и посидеть не дадут!» — «Пойди, — велел ей Явтушок из корзины, — пронюхай, за кем приехали?» Вскоре она вернулась, сбросила крышку с корзины:

— Вылезай, немцы не «наши», чужие. За картошкой приехали. Целых семь машин. Требуют с каждого двора по мешку картошки.

— По мешку?

— По мешку.

— Слава богу, что не за Ксан Ксанычем. С чужими немцами всегда легче, чем со своими. — Явтушок разыскал мешочек и полез в погреб, хотя накануне они отобрали с Присей несколько мешков картошки, чтоб везти на ярмарку в Глинск. Те мешки стояли в сарае упакованные, увязанные, дожидались воскресного дня.

Ксан Ксаныч наблюдал за Явтушком из краснотала. Вылезши из погреба, Явтушок выглянул из за овина, всполошил кур в бурьяне, те раскудахтались, еще услышат немцы это кудахтанье и могут прийти за курами. «Ну, чего, чего вы, глупые?» — прикрикнул на них Явтушок. Потом повернулся, взвалил мешок на спину и потащил его к управе, где стояли машины.

Мешок был никудышный, латаный перелатаный (Ксан Ксаныч в краснотале невольно улыбнулся, он то знал, сколько в хозяйстве Голых добротных мешков). И когда Явтушок подошел к грузовикам и сбросил мешок на землю, он лопнул, как гриб дождевик, и из него посыпалась картошка, да такая мелкая, что и сам Явтушок ужаснулся и невольно зажмурился, чтобы не видеть. Немец, который был за старшего и принимал у крестьян картофель, вытаращился на Явтушка, закричал что-то по своему, показывая на высыпавшуюся из мешка мелкоту. Наверное, он кричал, что великая немецкая армия освободила его, Явтушка, а он хочет кормить ее этим горохом. Не выйдет, не выйдет! В ярости он схватил Явтушка за ворот, повалил на землю и, упершись ему в живот железным коленом (именно таким оно показалось Явтушку), приказал бедняге раскрыть рот.

На расправу прибежали еще несколько немцев, но рот у Явтушка был уже набит картошкой, а лицо с белыми усиками так исказилось, что один из немцев невольно рассмеялся, хотя Явтушок уже посинел, глаза вылезли из орбит — вот вот отдаст концы.

Старший приказал поднять Явтушка и поставить под грушу. Его поставили, картофелинки посыпались из него, одна застряла, и он едва вытолкнул ее. Придя в себя, он узнал Фабиана и других односельчан, стоявших там, по большей части женщин. Никто из них не посмел вступиться за Явтушка, поставленного под расстрел. «Вот когда пришел мне конец», — подумал он с ужасом. И в самом деле, кого он хотел обмануть?.. Немцев?.. В погребе он думал о них иначе. Дуралей, захвати он другой мешок, жил бы да жил. А яй яй! Погибать из за какого то паршивого мешка… Перед смертью некогда мыслить отвлеченными категориями, и Явтушок в своих размышлениях был конкретен, как конкретна, вероятно, и сама смерть. Вот старший (он был с тесаком) приказывает солдатам взять из машины карабины. «Неужто я такой живучий? — подумал Явтушок, вдыхая дивный вавилонский воздух. — С меня же довольно и одного выстрела».

И тут выстрел из краснотала заставил старшего на мгновение забыть о Явтушке, повернуться в другую сторону. Над пламенеющим красноталом поднялся сизый клуб дыма, старший показал туда, приказал: «Шиссен! Шиссен!», и все четырнадцать немцев принялись обстреливать краснотал, хотя оттуда им не отвечали.

Явтушок нырнул в густую крапиву, которую никто никогда не расчищал. Через несколько минут он был уже дома, самое время, чтобы удрать и жить себе дальше, но Явтушок устроен не так, как все люди. Он потребовал у Приси самый лучший мешок из тех, что стояли в сарае в ожидании ярмарки, и, согнувшись в три погибели, попер его к управе. Бегом, из последних сил.

На его месте под грушей стоял Фабиан. Старший уже решил расстрелять старосту за сбежавшего и вообще угрожал уничтожить этот коварный Вавилон, где обманывают и стреляют в немцев. И тут является Явтушок с гигантским мешком, просто удивительно, как столь тщедушное существо могло допереть сюда этот груз. Сбросив мешок, он развязал его и показал старшему. Такой отборной картошки немец сроду не видал. Он взял одну, взвесил на ладони, показал своим. Потом похлопал Явтушка по плечу: «Гут! Мо ло дец! Настоящий хозяин». И показал на машину. Фабиан кинулся помогать Явтушку. И только козел продолжал оставаться под грушей. Эти существа все понимают буквально и готовы каждое дело доводить до конца.

Солдаты были уже пожилые, тыловики. Старший уточнил и записал название села — Вавилон. Он сказал, что южнее картошка не уродилась, а здесь просто картофельный рай. Фабиан понял, что Вавилону не избежать еще одной картофельной «контрибуции», если только в ближайшее время не пойдут дожди и не отрежут Вавилон от больших дорог. Перед тем как сесть в головную машину, старший долго смотрел на заросли краснотала, угасавшего в сумерках.

Ксана Ксаныча нашли в краснотале, в нескольких шагах от Чебреца. Он лежал на камнях и был еще жив. Решили отвезти его ночью в Глинск, днем ехать туда с ним было бы еще опаснее. Никто не знал, работает ли больница, но здесь то уж во всяком случае раненого не спасти. Явтушок положил в телегу гостинец для врачей — двух сонных петушков. Перед самым Глинском они запели и разбудили Даринку, которая уснула под боком у дядьки Явтуха.

Глава ТРЕТЬЯ

Наш отряд обслуживал группу связи при штабе Юго Западного фронта. Я летал на По 2 (его все еще упорно называют У 2), легендарном «кукурузнике», который во многом не имел себе равных на войне. Преследуя По 2, «мессершмитты» иногда становились жертвами собственного совершенства — врезались в подольские, а потом и в полтавские бугры. Я пришел на По 2 из мотористов, из «аэродромных», и сразу стал возничим капитана Глушени, который называл себя офицером по особым поручениям, хотя никакими уставными нормами в штабах вроде бы и не предусмотрена такая должность. Однако сам Глушеня только выигрывал в моих глазах от этой исключительности своего положения. Он действительно бросался на самые опасные участки фронта, куда без такогд самолетика, как наш, пожалуй, и не попасть. В так называемые «горячие точки», в большие и малые котлы, где в первый период войны то и дело оказывались наши части. Я стал, можно сказать, персональным пилотом капитана Глушени, человека вполне земного и на земле даже осторожного, но предельно храброго в воздухе, правда, не выше ста, ста пятидесяти метров над землей. Как только самолетик подымался чуть выше, Глушеня кричал из своего отсека: «Эй, эй! Куда тебя леший несет?»

Раз на рассвете он разбудил меня и сказал, что вьь летаем во вражеский тыл к Кирпоносу. Капитан развернул карту с такой густой сетью пометок, словно она принадлежала крупному военачальнику, нашел на ней Лохвицу и ткнул пальцем в зеленую полоску леса. Это была «Шумейкова роща» (так она называлась на карте), то есть, стало быть, даже не лес, а самая обыкновенная роща, где штаб Кирпоноса, отрезанный от главных сил танками Гудериана, уже несколько дней держал круговую оборону.

Летим. Огибаем Лохвицу, уже занятую немцами, впереди лесок, контурами похожий на Шумейкову рощу. «Молодец!» — кричит мне Глушеня, мы приземляемся, и довольно таки удачно, на опушке. Но, кроме пастухов с коровами, никого там не застаем. Я никбгда еще не видел такого количества коров в таком маленьком лесу. Оказывается, жители окрестных сел укрыли тут своих коров от Гудериана — его солдаты точно задались целью уничтожить всех коров, а в селе их не так легко спрятать. «Мычат в хлевах, проклятые!» — пожаловались пастушата. Это была Дьякова рощица, но у Глушени на карте она почему то даже не значилась, и Глушеня признал это упущением еще царских военных топографов; зато, должно быть, и на немецких военных картах не было этого леска, иначе немцы уже наведались бы сюда за коровами для «зирре» (супа).

На наше счастье, среди пастухов был старик, знавший Шумейкову рощу, и он растолковал нам, как лучше туда долететь «мимо немца», то есть не обнаруживая себя. Для большей уверенности Глушеия решил прихватить старичка с собою, а тот, к моему удивлению, любезно согласился: «Хоть перед смертью полетаю!» Но я на мекнул капитану на весьма ограниченные возможности нашего самолета, который и без старика едва держался в воздухе. Крылья обшарпаны, мотор тоже давно уже отлетал свое, капризничал, не заводился из кабины, так что Глушене всякий раз приходилось прокручивать пропеллер и только после этого забираться на свое место. Но даже несколько вынужденных посадок в тылу врага не пошатнули веру Глушени в этот и впрямь счастливый самолетик. И все-таки достаточно было вражескому снаряду взорваться в десятке метров от нас, как машина закапризничала, потеряла управление и сама, без меня, выбрала себе ближайшее подсолнуховое поле, где и приземлилась, вызвав восхищение Глушени, боюсь, однако, что уже последнее, поскольку подсолнухи, хотя и самортизировали падение, но были спелые и сухими головками вконец ободрали обшивку, в особенности на нижнем крыле. Удрученные, мы просидели в подсолнухах до ночи и уже в темноте добрались пешком до Шумейковой рощи.

Нас привели к «генеральскому родничку», где находился Кирпонос с несколькими генералами. Там варили на костре кашу в небольшом котле и прежде всего спросили, нет ли у нас соли. В самолете была соль, но кто же знал, что здесь сидят без соли? Глушеня вручил Кирпоносу письмо, которое тот тут же прочитал, для чего пришлось подкинуть в костер сушняка. Из письма явствовало, что мы прилетели за ним, за Кирпоносом. Но самолетик сидел в подсолнухах и вряд ли смог бы подняться на ободранных крыльях. Генерал видел, как мы падали, думал, что самолет вспыхнет, догадывался, что машину прислали за ним, и теперь только добродушно улыбнулся, как человек, которому уже ничего не надо. Он прихрамывал на правую ногу, ходил с палочкой — его ранило здесь, в Шумейковой роще, и это уже второе ранение, первый раз он был ранен еще в империалистическую— тоже немцами и в ту же правую ногу. «Что же вы на таком утлом самолетике?» — упрек нул нас адъютант, когда генерал бросил письмо в огонь. Адъютант, вероятно, огорчался еще и за себя — ему не хватило бы места. «Никакой другой здесь не сядет!» — ответил Глушеня.

Кирпонос приказал выдать нам по винтовке (у нас были только пистолеты) и велел адъютанту проводить нас в группу генерала Потапова, который держал оборону в районе подсолнухового поля.

Так, пока наш самолетик, задрав нос, стоял в подсолнухах, мы с Глушеней очутились в эпицентре трагических событий. Враг сжимал кольцо, наседал со всех сторон предлагал Кирпоносу через подвезенные сюда репродукторы прекратить бессмысленное сопротивление, сдаться на почетных условиях. Во время обеденного затишья немец, назвавший себя бригадным генералом фон Гейсвассером, обратился по радио к генералу Туликову на немецком языке (Тупиков до войны был военным атташе в Берлине и знал немецкий). Гитлеровский генерал грозился, что, если мы не сдадимся, он вызовет сюда бомбардировщики и уничтожит эту рощу вместе с нами. Но Шумейкова роща продолжала сопротивляться. Ров, которым она была обнесена, служил нам окопами, и по ним то и дело ходил с палочкой сопровождаемый адъютантом Кирпонос. Генерал был в каске, при всех генеральских регалиях.

Под прикрытием ночи немцы вытащили самолетик из подсолнухов, поставили на открытом поле перед нашими окопами, прикрепив к нему фанерный щит с надписью: «Самолет для Кирпоноса». Не знаю, как для Кирпоноса, но для нас с Глушеней и самолет и эта надпись стали настоящей пыткой. Дождавшись ночи, мы сожгли самолет, забросав его бутылками с горючей смесью, но эта вылазка стоила Глушене жизни.

Похоронили Глушеню неподалеку от «генеральского родничка», без воинских почестей. Здесь хоронили скромно и тихо, закутывали в плащ накидку, если она была у убитого. Кирпонос сказал о нем: «Храбрый был фельдъегерь. И дался же ему этот самолет. Пусть бы себе стоял. На меня такие мелочи не действуют…» Из этих слов командующего я впервые узнал, кем на самом деле был Глушеня: он был фронтовым почтальоном. Но от этого он ничего не утратил в моих глазах, и я переложил в свой планшет его карту, которая, и правда, напоминала карту крупного военачальника.

Мы выходили из Шумейковой рощи маленькой группой, и немцы пропустили ее сознательно, полагая, вероятно, что с нами выходит и сам Кирпонос. Потому что, когда мы наскочили на засаду в одном из сел (в Гре чаиой или в Соломенной Гребле) и нас захватили на узенькой гати, по обе стороны которой лежали непроходимые болота, то первый вопрос был: «Wer ist hier Kirponoss?» Мы несли раненого генерала Потапова, командира легендарной Пятой армии, которая почти полтора месяца удерживала Коростень, когда враг уже стоял под Киевом. Генерала забрали в санитарную машину (немецкий майор все еще был уверен, что это и есть Кир понос), а нас обыскали, разоружили, из моего планшета вытряхнули карту Глушени. Майор развернул ее, посветил фонариком и удивленно воскликнул: «Oh, ein grosser Offizier!» — и приказал мне стать отдельно. Меня препроводили в штаб дивизии, и, пока изучали там карту Глушепи, я еще день колол дрова для их кухни, освежевал для них молоденькую корову первотелку, владелица которой кляла меня всеми местными проклятьями, как будто я делал это по своей воле. Мне удалось не испортить шкуру и хоть тем задобрить ругательницу.

Потом нашего брата прибавилось, нас в пешем строю погнали на Миргород, запрудили нами всю территорию мукомольного комбината, и там мы уже через неделю помирали с голоду. А в это время по соседству, по ту сторону реки Хорол, не утихали оргии оккупантов. Нам слышно было, как немцы под ночные фейерверки, совершенно очумев, выкрикивали: «Vivat, Guderian, vivat!!» — хотя самого Гудериана, как потом выяснилось, там не было, он спешно повернул свой танковый корпус на Восток, навстречу катастрофе, которая началась для него уже на этих полтавских полях.

Стоит Вавилон. Те же бугры, которые начали заселять еще при таврах, те же хаты в три, а чаще — в четыре окна, да и Чебрец вьется меж камней, как и прежде, только дух не тот, потускнел Вавилон, а вечереющие оконца его, которые так умели улыбаться заверше нию дня, теперь смотрят на мир хмуро, выжидательно.

Смеркается, люди возвращаются с полей, и у каждого что-то за спиной: у кого проросший ржаной сноп — от него далеко пахнет плесенью, у кого корзиночка свеклы, прикрытой ботвой на случай, если встретит на дороге немец, — дескать, для коровки несу, хотя на самом деле из этой свеклы гонят самогон, или, как его называют немцы, шнапс, воняющий сильней всего самого вонючего, — от немца, отведавшего его, так несет сивухой, что он уже никак не выглядит чистым арийцем; у кого полотняный мешочек уж и вовсе бог знает с чем, может, даже с патронами, найденными в окопах (тоже, я вам скажу, прекрасная вещь, если есть к ним и что-нибудь более существенное, ну, к примеру, наша трехлинейка образца года); а вот эта вавилонская бабуся, согнувшись в три погибели, едва тащит вязанку хвороста, набрала по веточке на бережку, перевязала серым полотенчиком и заметает за собой след. Идти надо в гору, ну бабуся и остановилась, смерила глазами крутизну и клянет оккупантов: «А чтоб вас на этом хворосте живьем сжечь!». Но все же метет дальше, наверх, туда, где стоит ее ободранная лачужка. Я только по этой халупе и узнаю Отченашку. Беру у нее вязанку — ого, ничего себе вес! — несу к хате, старуха сперва семенит рядом, шурша юбками — их на ней несколько, одна на другой, а потом забегает вперед и заглядывает мне в лицо.

— А ты чей же? Уж не летчик ли из Валахов?

— Точно, из Валахов.

— Разбило их, когда фронт был. У них штаб стоял, ну немец и дал по штабу. Одна печь осталась. А они на Восток ушли. Погнали вавилонский скот. И Лукьян ко с ними. А тебя, соколик, сбили али как?

— Сам упал…

— Ох, и падало их над Вавилоном! Наши птички легонькие, деревянные, а ихние железные. Клюнет — и нет нашей. Горит. И ты горел?

— Нет, бабушка, я не горел…

— Не могли наделать железных… А теперь, вижу, — все идете да идете… А куда? На вон ту печь с трубой? Хворост носить? Какая сила полегла перед немцем, чтоб он сгинул! Ни ветров нету, ни силы, все вымерло… А вина чья?

— Наша вина, бабушка…

— А ведь уж начали жить. Уже и хлеб за зиму не съедали, на ветряках только на дерть мололи, а то все на крупчатку да на крупчатку, белые мешки с нулевкой стояли в чуланах рядком, и — на тебе, радуйся, Отченашка! Ни ветряков, ни ветров, ни трудодней.

На горе у Зингеров стоят вязы, озаренные закатом, и перекладина цела, а качелей уж нет. Отлетал свое Вавилон…

— Мальва здесь, бабушка?

— Зингериха? Господь с тобою! И расспрашивать об ней не советую. Уже дважды или трижды приезжали к Зингерихе с обыском. Она клянется, что Мальва ушла за Днепр, с нашими. А я ж ее, сердешную, сама видала здесь, вот как тебя вижу. Рду раз ночью от Пили пихи, глядь — Мальва! Говорит: молчите, бабушка. И в слезы. Постой, говорю ей. Вы же Зингеры или кто? Вы же знались с немцами, машинки их здесь продавали. В агентах ходили. Вот и ступайте теперь, просите за Зингеров… Они думали, я баклуши била на ветряках столько лет. А я сидела там и обо всех думала… У меня голова такая, что я думаю про весь свет. Мальва вон в бегах, а я об ней думаю. А ты сейчас куда же?

— Пойду на свое пепелище…

— Там печь холодная. А я сейчас протоплю, наварю кашки. Оно хоть и оккупация, а есть надо. Тем более, с войны идешь… Народ стал скупой, вредный, есть такие, что и воды попить не дадут. А разве вы виноваты? Гляди ж, не сболтни про Мальву. Верно, чего то она стоит, раз ее фашисты доискиваются. Вот я, видишь, вольно хожу, и ничего. На черта я им! А Мальва у них — кость в горле. И еще какого то Ксаныча ищут. Даринка из плена привела. Хронт тут у нас держал. А так вроде больше никого.

— Полиция есть, староста?

— Полиция — это в Глинске. Тут — бог миловал. А старостой поставили сперва такого пса, что житья от него не было. Хуже немца. Сам из Прицкого. Какой то Штус или Штуц. Верхом домой ездил. Говорят, немцы и убили. Не знали, кто едет. А ночь. Ну, верно, такие же немцы, как вот ты. Сильно вредный был, свеклу отбирал, хлеб вытряхал из за пазухи. Вот «немцы» его и… Прямо посреди дороги. Потому и ищут Ксан Ксаныча…

— И кто ж теперь?

— Явтушок хочет. Он Голый и мы при нем голые будем. Половина сыновей на хронте, сам с хронта пришел, а чисто немец, Шваркочет по ихнему. Уж не шпионил ли до войны? Вот такие, парень, чудеса. Шпион страховал наши хаты, жег их, а мы сидели и молчали. И царство его пришло в древен Вавилон, как сказано в писании…

Иду мимо Рузиного дома, что у самой запруды, день уж кончается, а света в доме нет или, может, там пусто? Забыл спросить у Отченашки о Рузе, а ведь она мне самая близкая в Вавилоне родня. Перед войной Рузя Джура гремела, стала знаменитой звеньевой, выступала в столице от Глинского района. Теперь немцы нагребут сахару из ее свеклы, несколько дней назад пустили Журбовский завод. По дороге сюда я напоролся на вавилонский обоз со свеклой. Я спрыгнул в глубокий ров, но слышал, что правит обозом Явтушок, он сидел на переднем возу и мурлыкал какую-то унылую бесконечную песню. Одну из тех, что вавилоняне поют в дороге. Слушая эту песенку и узнав по голосу Явтушка, я чуть не обронил слезу и был уже готов выскочить изо рва и поздороваться (он дружил с моим отцом, а я — с его сыном Яськом, самым старшим. Ясько служил в жарком городе Мары, где печет так, что тает канифоль от скрипки, а в песке можно варить яйца — так писал мне в письмах Ясько). Одним словом, все было за то, чтобы я поприветствовал первого вавилонянина, встреченного в дороге. Я этого не сделал. И все же не могу поверить, чтобы такой колоритный вавилонянин «онемечился», и сейчас ловлю себя на том, что никого мне так не хотелось повидать, как его. Это, верно, совсем не тот Явтушок, какого я знал, ныне это, должно быть, нечто совершенно загадочное.

Под Пирятином нас, бежавших из плена, задержал было какой то человек, стал требовать документы. Нас было двое, мы стащили его с лошади и хотели уже отправить его душу к праотцам, а он и говорит: «Там немцы стоят. А я хочу вас завернуть, чтобы не гибли зря». — «Кто ж ты будешь?» — спрашиваем. «Староста, — говорит. — Новоиспеченный. Вчера назначили». Разошлись мы с ним мирно, еще и поблагодарили, а потом пожалели. Никаких немцев в соседнем селе не оказалось, а мы крались болотами и чуть не погибли там. Староста

п просто перехитрил нас. Это был первый староста, с которым мне довелось иметь дело. Так или иначе, а Явтушку пока не следует попадаться на глаза, хоть он и ходил в друзьях моего отца, а я был другом его сына и хоть пел он невеселую песенку.

Когда я до войны приезжал в отпуск, Явтушок не мог налюбоваться формой Аэрофлота, которую мы, курсанты, с помощью всяких хитростей, а главное, с помощью клеша трансформировали почти в морскую. «Вот это штаны! — изумлялся он, а фуражку с крабом все примерял на сыновей. — Учитесь, озорники, если хотите летать», — говорил он ошеломленным потомкам (Ясько тогда уже служил в городе Мары). Когда мой самолетик падал, мне почему то вспомнился именно этот эпизод в хате Явтушка, куда я пришел, понятно, не столько повидать хозяина, сколько показать себя, будущего гражданского летчика, тогда чуть ли не единственного на весь Вавилон. Смешно подумать, но те самые мои клеши, которыми так восхищался тогда Явтушок, теперь могут стоить мне жизни. Ведь запомнил их тогда не один Явтушок, и нет никакого способа заставить Вавилон забыть их, а оккупантам стоит только намекнуть, что есть здесь сейчас такой вавилонянин, пусть и невысоко он залетел с Глушеней…

С пепелища Валахов, где печь вся в саже напомнила коммуновский локомобиль и унесла меня в детство (только подумать — сколько зим проведено на этой печи!), иду к Рузе через ту самую запруду, на которой Бонифаций (припоминаете?) все норовил усесться вер хом на Савку, когда тот возвращался ночью от Рубана после ужина. Сейчас меня на этой запруде охватил страх: а что, если душа Кармелита и доныне блуждает по Вавилону? На пруду ночует стайка белых уток; отец накануне войны писал мне в Миргород, что решил завести белых уток, взял из инкубатора тридцать утят — может, это как раз наши? Я позвал их, стайка проснулась, зашевелилась, закричал селезень и потянул белое ожерелье в камыши, подальше от греха.

Вот и Рузнн дом, такой знакомый с детства. Я заглянул во все окна и нашел все-таки одно обжитое, в нем трепещут белые вышитые занавески, и от них веет белой печалью, а за ними — горят глаза, вовсе не безумные, не перепуганные, они прожигают мне душу насквозь, настораживают своей настороженностью. Потом рука открывает форточку и те же глаза смотрят на меня с удивлением и доверием и указывают на дверь сеней.

Иду к двери, стою, жду, но вижу — на двери большой замок. Как же так? Кто запирает тетку Рузю? Зачем?.. Должно быть, дошло уже до точки, если стали запирать… От кого-то я слышал, что немцы расстреливают сумасшедших. Вот Вавилон и запирает ее, спасает…

Мне стало и неловко, и больно оттого, что ничем не могу помочь ее горю, развеять печаль этих белых окон. Кто же отпирает ее, бедняжку? А мне уж не лучше ли уйти прочь?..

— Подними руку. Там па окошке над дверью ключ. Отпирай и заходи…

Делаю, как велено, сам ведь напросился, отступать поздно. Здороваюсь с ней, а она, махнув белым подолом, скрывается в глубине хаты, ищет там спички.

— Нет, эта Рузя и в самом деле сумасшедшая. Уходит из дому и забирает с собой спички. Погоди, я сейчас достану уголек из печи, как-нибудь посветим.

«Да она совсем плоха, па себя наговаривает. Это уж конец…»

— Мало того, что она запирает меня, так еще и спички прячет, чтоб я не зажигала света. Проходи, проходи, не бойся, я достану уголек…

Она побежала за перегородку, загремела заслонкой, стала разгребать ухватом золу — мне все это слышно, потом выносит на заслонке уголек, кладет клочок ваты, говорит: «Дуй». Я дую, пока не вспыхивает пламя, и от него зажигаю коптилочку па конопляном масле. Запахло полем…

— Ну, ну, так кто же это?.. Что-то не узнаю. На кого-то похож, а не узнаю. О, да это ж ты, старший Валах?..

— Я… Мальва… Мальва Орфеевна.

— Сколько же это мы не видались? Еще с тех пор, как в Зеленых Млынах…

— На школьной молотьбе, помните? Вы тогда у барабанов стояли. А я отгребал полову. Лель Лелысович, Домирель, Кирило Лукич в пенсне… Потерял еще их в полове…

— Пасовские…

— И Пасовские. Мария Вильгельмовна и Александр Стратонович. Математик.

— Умер, бедняга, от астмы. Перед войной. На последнем экзамене умер. Задохнулся.

— Ну, а Лель Лелькович? Домирель?

— Ушли на войну… В первый день. Остался там один Кирило Лукич. Стар уже. Еще при земстве был учителем… Повоевала я с ним. Не хотел оставлять свой хутор. Не хотел перебираться в новое село. А хутор — одного сада полторы десятины. Сад остался, перешел в колхоз, а хату мы перенесли в новое село. Конечно, не хотелось старику покидать обжитое место: вокруг рожь шумит, пшеница, рай для птиц, для скота, одних голубей было сотни три — такая вот жизнь; но и мне отступать было невозможно. Теперь мне из за этих хуторов в Зеленые Млыны хоть не показывайся…

— Да вам, вижу, и тут не сладко.

— Тут хоть свои люди… Не держат зла на меня. Только вот запирают… — Мальва улыбнулась. — Утром Рузя запирает, а ночью отпирает. Она сейчас должна вернуться со свеклы. Вот удивится, как увидит, что отперто. Что ж ты стоишь? Садись. Рассказывай. Откуда и как?..

— Долго рассказывать, Мальва… Орфеевна…

— Ну, ну, Орфеевна! Это еще на что? Зови просто Мальвой. Родичи ведь… Да и ты уж вон какой. Говорят, летал?..

— Не высоко… На кукурузнике… Побитый был. Самолетик побитый…

— Тут где нибудь? В наших местах упал?

— За Киевом. На Полтавщине.

— Это ты из того окружения?..

— Из того, Мальва… Орфеевна. Мы там держались до последнего патрона. Вместе с генералом в последнюю атаку пошли. Летчики, не летчики — все подряд. А вел нас в атаку секретарь ЦК Бурмистенко. Я был в его группе. Было пять групп, и ни одной не удалось вырваться. Бурмистенко погиб. У меня на глазах. Нам да же не удалось похоронить его. Не успели…

— А что Кирпонос?.. Изменил?……

— Кто вам сказал?

— Народ говорит. Будто бы сообщали в немецких газетах. Сдал армию и сам сдался…

— Я видел Кирпоноса. Привез ему пакет. Не знаю, что было в том пакете, но упали мы недалеко, и пакет я сам ему вручал. Это было на рассвете, еще сутки он был с нами, ходил с палочкой — в ногу его ранило. А на другой день, как раз только стало вечереть, погиб у «генеральского родничка». Там есть родничок, в Шумейковой роще, генералы из него пили, вот бойцы и прозвали его «генеральским родничком». Разорвалась мина как раз, когда он там пил воду. Шальная мина. Там его и похоронили. Я из того родничка сам пил, когда пришел к ним. Не упади мой кукурузник, может, я и вывез бы Кирпоиоса…

У крыльца затопали.

— Это Рузя, — успокоила меня Мальва. Побежала, встретила ее.

Рузя черным черна. В телогрейке, подпоясанной ремнем, в сапогах, в теплом платке, а в глазах и страх, и смех. Немцы пустили завод, гонят всех на плантацию, заставляют днем копать свеклу, а ночью, при фонарях, чистить. По два три раза в день приезжают коменданты, а каждую неделю наведывается и сам гебитскомиссар Месмер, обещает созвать в Глинске съезд свекловодов, на который должен прибыть еще более высокий начальник и вручить лучшим из лучших часы. Еще бы! Да за такую свеклу, говорит Рузя, можно пол ихней Германии отдать. Мы лее ее для себя растили, каждая с конскую голову, у тех, кто копает, руки сводит, а он, проклятый, ходит в белых перчатках да причмокивает.

— Вот какую вы землю немчуре отдали! — Рузя злится, стаскивая с ног сапоги. Правую ногу она сама вынуть не может, и Мальва ей помогает. Не рассчитала усилие, падает с сапогом на кровать, смеется, а Рузя на скамеечке плачет.

— Ну, ну, будет тебе, пятисотница! Иди, мой ноги, ужинай, да и родич вон, видишь, с дороги. Тоже не ужинал еще.

— А что там у нас на ужин? — спрашивает Рузя.

— Пироги со свеклой… И жаркое. Несоленое. Соли нет.

Обе идут за перегородку, Рузя там умывается, а Мальва накрывает на стол: вносит пироги, знаменитое

вавилонское жаркое, непочатую бутылку бураковки — свекольного самогона.

— С нашей винокурни, — Мальва усмехнулась, ставя бутылку на стол. — Рузя простужается, кашляет, вот я ее и подлечиваю. Она в поле, а я тут… под замком.

Входит Рузя, выпивает свою рюмочку, принимается за пироги. Она сразу разрумянилась, ожила, в глазах заиграли огоньки.

— Где же ты собираешься жить?

— Еще пе знаю.

— Тут ваши утки на пруду. Белые. Северин в Глинске достал. Поручил их мне, а я все не могу их дозваться. Не то одичали, не то не знают нашего языка. Китайские какие то…

— Ага, отец писал мне…

— Про уток?..

— Да он мне обо всем писал… Такой был писучий, что я не успевал прочитывать его письма. И про вас писал…

— А про меня что же?

— Что вы получили орден за свеклу. Что чуть не вышли замуж за какого то приезжего.

— Ох, уж это замужество! Он переселенец, из Теребовли. Печь у меня клал. Потом вот эту перегородку поставил. Красивый был, ласковый, тихий и великий мастер по печам. Влюбился то ли в меня, то ли в мою славу. Ну и жил здесь до поры до времени. Одну зиму, а потом ушел. А тут слышу — у них уже, у немцев. Чуть ли не начальник полиции в Глинске… Приголубила его, а он, может, шпионом был ихним, тогда еще, до войны. Мальва знает его, он и в Зеленых Млынах клал печи…

— Да еще какие! Любо посмотреть. А уж если распишет, так куда там. Двух одинаковых печей не найдешь, двух одинаковых узоров не было. Лемки просто млели от восторга. И собою хорош был. Мой Журба даже приревновал его ко мне. Так, ни с того ни с сего. А потом он ушел от нас. Сюда, в Вавилон.

— И теперь бывает?

— Наведывался… Приезжал мириться. Сгинь, говорю, нечистая сила! Не смей переступать святой порог! Как же я его впущу в хату, когда тут Мальва? Да и

не будь Мальвы… Больше не показывался. Только поклоны с Явтушком передавал. А мне и слушать было противно. Как то приезжал набирать наших ребят в полицаи, так хоть бы один пошел. Свеклу возят, ну, это уж такое дело — кому то надо копать, а кому то и возить, а вот в полицию — черта с два. Ну, а ты как же? Придется и тебе — на свеклу. Может, принять тебя в звено? — Рузя рассмеялась.

— Погоди со звеном, Рузя, надо же где то жить, — вмешалась Мальва.

— Пускай в примаки идет. Молодиц много. Вон у меня есть Галка Капелюшная. Молоденькая, хорошенькая, орденом за свеклу награждена. Есть еще одна, Ониська Палий, ты ее должен знать — из тех Палиев, что на Гунцвотах. Тоже без мужа, перед войной новую хату поставила, ребеночек у ней. Три годика, уже гусей пасет. Еще есть подходящая кандидатура — Тодоська Юстимчук, эта уже твоего, Мальва, возраста. Ну и что? Наш то парень тоже усатый. А ведь похож на Андриана, когда тот молодой был, верно, Мальва?

Я таким Андриана не помню. Я тогда еще на качели не ходила. А ты хоть знаешь, Рузя, откуда гость пришел?

— Точно я не вижу! С войны, откуда же теперь приходят. Не сумели постоять за нас, пусть хоть пристают к нам примаками. А что им теперь — лодырничать? Валандаться вот так? У немца долго не проваландаешься. Бах бах, и нету. Надо пристанище иметь. Ширму какую нибудь.

— Надо, да только не здесь, не в Вавилоне. Тут его фашисты схватят на другой же день. И у Галки, и у Приськи, и у Ониськи, где бы ни пристал. Только услышат, что летчик, тут же и прилетят. А парень еще может нам понадобиться… — При этих словах Мальва предостерегающе глянула на Рузю, чтоб та не выболтала лишнего, а я смекнул, что в этой хате знают и что-то такое, что мне еще рано знать.

Неужели это и есть подполье, с которого должна начаться моя новая война? И неужели подполье начинается вот так, просто, за ужином, и с такими домашними, хрупкими, дивными созданиями, которые и сапоги то путем снять не могут, падают. Я видел крупных и суровых полководцев, которые, исчерпав все возможные для борьбы средства, сознательно шли на смерть, а эти две беззащитные женщины и не собираются сдаваться. Смотрю на них и поражаюсь: откуда такая дерзновенная вера, такая неукротимость?

Сошлись на том, что ни в какие примаки идти мне сейчас ни к чему, хотя Вавилон кишит претендентками на мое сердце, и самое лучшее для меня не задерживаться здесь ни одного дня, а податься к лемкам, в Зеленые Млыны, тем паче, что меня видела Отченашка, а значит, завтра обо мне узнает весь Вавилон.

Мальва обулась, оделась, накинула Рузин платок и проводила меня за село. По дороге она рассказала о своем первом глинском подполье.

Две недели подряд вражеские войска шли через Глинск, превратили его в ад из черной пыли, смрада и гула. Две недели подряд в квартире Вари Шатровой не было покоя от офицеров, которых в ее жилище привлекала то ли зеленая крыша, то ли изысканность наличников на окнах, а может, и сама хозяйка. Мальва не могла учесть этого, когда оборудовала здесь свою первую конспиративную квартиру, и теперь ей приходилось выдавать себя то за сестру хозяйки, то за соседку. К счастью, по другую сторону Вариных сеней сохранилась каморка старого Снигура, и они с Варей перебрались туда, но офицеры заглядывали и в каморку, а увидев там таких красивых женщин, стали приглашать их на свои ночные оргии. "Один из постояльцев оказался генералом, чей корпус перебросили сюда из Парижа, он приметил Мальву (она назвалась здесь Настею), обещал прислать за фройляйн машину, как только корпус завершит свой марш и станет по окончании войны на зимние квартиры (генерал отводил на все это месяц полтора). Разумеется, он спутал Глинск с Парижем но получил решительный отказ и больше не совался в каморку, куда Мальва сбежала от его ухаживаний. Зато гестапо, появившееся вслед за тем корпусом, проявило к Мальве куда более настойчивый интерес. В центре Глинска на всех видных местах было расклеено объявление о розыске Мальвы Кожушной, опасной большевички, оставленной для подрывной работы против третьего рейха. Одно такое объявление Варя сорвала со

(столба и принесла домой. На объявлении была фотография Мальвы, та самая, что накануне войны появилась в районной газете. Неделю Мальва не выходила из дому, но однажды во двор приковылял Шульц на своей деревяшке. Он велел Варе Шатровой приодеться, сесть в бричку и ехать с ним к гебитскомиссару. Пришлось ехать. Вернулась Варя в ранге кухарки, тяжко удрученная этим, тогда как Мальва, наоборот, очень обрадовалась такому доверию, правда, не представляя еще, как обратить это обстоятельство на пользу подполью. А затем начавшиеся в Глинске облавы заставили Мальву искать новое пристанище, и она убралась в родной Вавилон.

За селом Мальва остановилась, прислушалась.

— Глупость это была. Недодумал Валигуров. Тут мне и носа высунуть нельзя. Разве можно было оставлять меня в родном районе? «Ты, — говорит, — знаешь людей, тебе и карты в руки». Но люди то знают меня лучше, чем я их. Наткнулась тут на Отченашку, а там еще на одного болтуна — и все мое подполье пошло кувырком. Под замком сижу, вот и все подполье… В Глинске схватили Ярошенка. Тоже оставленного. Видно, он и сболтнул про меня. Иначе немцы не бросились бы меня разыскивать. Вавилон не мог меня продать. Зеленые Млыны могли бы. Я выселила их из хуторов. Кирило Лукич первый не простит мне. А здесь— не за что. Кулаки вавилонские разбрелись по свету, не напоминают о себе. Может, двинут сюда позднее. А пока что… не слыхать… Вот, говорят, сын сахарозаводчика Терещеика объявился, приезжал на завод перед пуском, покрутился день два — и назад. В Пруссии он где то. А наших магнатиков нет и в помине. Старшие, видать, повымерли, а младшие выучились, стали людьми и воюют за Советскую власть, как все.

— Про Лукьяна не слыхать?

— Не слыхать. Скот погнал с Валахами, Гуртовым от всего Глинского района. Я ведь тоже должна была с ними идти. А Валигуров здесь меня оставил. Без оружия, без людей, безо всего. Еще и подбросил мне на беду этого Ярошенка. Вроде бы спец по радио. Радист, одним словом. И что бы он передавал? Что немцы пустили завод в Журбове? Что в Глинске расстреливают евреев? Что гебитс затевает съезд свекловодов, чтобы на будущий год получить такую же свеклу, какую вырастила наша власть…

— Рузя вырастила ее…

— Ясно, Рузя, а кто же? Никакая власть без Рузи, без таких, как она, свеклы не вырастит… Есть растения, которые без женщин ничего не стоят. Для меня Рузя — целое государство. И если Рузя запирает меня, прячет от меня спички, чтоб не было дыма, — значит, так надо. Значит, существует государство, государство есть; она, Рузя, думает не столько обо мне, сколько о нем, о своем государстве. Вот почему мне у нее так хорошо. Так спокойно. Так надежно. Словно я в этой хате родилась.

— У вас хоть есть чем обороняться? Если вас застукают?..

— Что ты имеешь в виду?

— Как что? Оружие?

— Нет у меня ничего.

— Совсем ничего? — Совсем…

— Возьмите вот это. Как же так, безо всего?

— А что это?

— Обыкновенный наш ТТ. На восемь пуль. Мальва взяла, подержала и вернула смущенно.

— Я не умею стрелять…

— Разве председателям сельсоветов не выдавали револьверы?

— Может, мужчинам и выдавали. А я женщина. Где бы я его носила? За пазухой? — Мальва рассмеялась. — Нет, правда, где? Да и зачем?

— Как же вы собираетесь воевать?

— Как?.. Думаешь, я знаю? Знай я, с чего начинать, разве я сидела бы у Рузи? Может, потом что-нибудь прояснится. Мне Валигуров сказал, что на первых порах надо сидеть и не рыпаться. А потом меня найдут товарищи из центра, дадут задание, а может, даже сбросят десант. Подожду еще некоторое время. А там начну шевелиться сама. Ты, я, Рузя — вот уже и маленькая организация. Так? Может, тебе с нами несподручно? Ты не стесняйся, скажи, я не обижусь.

— Отчего ж несподручно?

— Оттого, что тебе придется приходить сюда из Зеленых Млынов, отчитываться, что там и как. Там железная дорога. Поезда ходят на фронт. Марать руки об одного фашиста, пусть даже и палача, — нет смысла, только наших поубивают. А поезд с рельс — это дело. С орудиями или с танками немецкими. Авария! Кого тут стрелять за аварию? Жертвы есть, а виновных нет… Вот и присмотрись там к железной дороге, что везут, кого везут, какая охрана. И ходят ли поезда по ночам? Наверно, ходят… Словом, я посылаю тебя в Зеленые Млыны на разведку. Официально посылаю… Когда ждать тебя обратно?

— Дня через два три?

— Что? Через месяц. И не раньше. Пристройся, поживи, осмотрись. Может, даже наймись рабочим на железную дорогу. А что? Неплохо бы обходчиком или еще кем.

— Попытаюсь…

— Там был хороший человек главный кондуктор Микола Рак. Если он там, то устроиться тебе будет нен трудно.

— Это какой же Рак?

— Муж Пани Властовенко, пятисотницы нашей. Ты должен ее знать. Лель Лелькович обожал ее.

— Она не уехала?

— Нет, она там. Знаменитость. Слава Зеленых Млы нов. Заходи к ней смело — наш человек. Но обо мне — ни слова. Лемкам не надо знать, что я здесь, у них со мной свои счеты. А то я сама пошла бы к ним…

Вот и ветряки. Дальше Мальва не пойдет. Мы уже попрощались, как вдруг из за Абиссинских бугров вырвался свет фар. Лучи черкнули по искалеченным крыльям ветряков, двинулись в нашу сторону. Мы едва успели забежать в ближайший ветряк, залезли на чердак, притаились.

— Что это там светится? — Мальва показала на балку под потолком.

— Сова…

Грузовик приближался к ветрякам, фары осветили сову на бревне, та перепугалась, захлопала крыльями, а за ней другая, третья. Машина открытая, немцев, судя по голосам, должно быть, полный кузов. Только б не остановились. Останавливаются, черти, выпрыгивают, идут до ветру… Один говорит, что эти ветряки напоминают ему Вестфалию, только там мельницы колоссальные и внизу живут мельники. Стали было светить на развалины фонариками, но тут старший засигналил, они разом прекратили осмотр, полезли в кузов и уехали. В направлении Прицкого…

Я спрятал пистолет, а Мальва облегченно вздохну ла. Мы спустились вниз и долго еще стояли, чтобы убедиться, что они не повернули на Вавилон. Немцы, не зная дорог, да еще ночью, могли и заблудиться. Мальва сказала, что я хорошо держался, а она и сейчас еще вся дрожит. «Постоим, мне надо успокоиться. — А потом говорит: — Иди… А я еще зайду к маме, проведаю сына…» Возможно, она делает это каждую ночь, когда мальчуган уже спит. А потом видит его из Рузиного окна — через пруд. Подумал я об этом — и хоть возвра щайся с дороги. Мальве ни в коем случае нельзя навещать сына. Но Мать и в подполье остается матерью.

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

Сегодня воскресенье, и в Зеленых Млынах, кабы не война, был бы веселый пивной день. Лемки развлекались бы вовсю, в клуб вкатили бы несколько бочек тывровского пива, сваренного из здешнего ячменя, а музыканты до поздней ночи перемежали бы падеспань с краковяком, а под конец грянули дружную и быструю «Коробочку», от которой тепло на душе всю следующую неделю. Теперь в клубе стоят немцы, уже второй месяц, стоят там, хотя прибыли вроде бы на несколько дней охранять железную дорогу, по которой должен был проехать к войскам чуть ли не сам узурпатор. Высокие окна до половины заложены мешками с песком, а в двух чердачных окошках под красной черепичной крышей установлены пулеметы, нацеленные на кладбище, что расположилось напротив клуба. Там камни, белая часовенка и заросли, оттуда немцы могут ожидать чего угодно… Те из лемков, кому довелось по бывать в клубе теперь, к примеру, Сильвестр Ма кивка, рассказывают, что там все осталось, как было до войны. Сцена, декорации, занавес, на котором Домирель, наш учитель ботаники, воссоздал в красках историю Зеленых Млынов, завершив ее процессией пятисотниц во главе с Паней Властовенко, большой в то время знаменитостью. Домирель собирался расписать еще и стены, но не успел, ушел на войну, и было жаль, что этот местный Сикейрос может погибнуть, не завершив работу. Женщины очень удались ему, идут как живые, и солдаты поделили их между собой, отдав Паню капитану, которого за глаза называли «Злым Иоахимом», — наверно, рассчитывали задобрить его такою жертвой. Но Злой Иоахим был непоколебим, запретил какие бы то ни было контакты с прототипами живописи, продемонстрировав при этом и собственный пример стойкости перед этими, как он выразился, «рабынями рейха».

Злой Иоахим оказался скрипачом, возил с собой старинную скрипку, как то услыхал исполнение Сильвестра (тот, лишенный возможности играть в клубе, каждый вечер музицировал для лемков возле своей хаты) и приказал привести скрипача под конвоем к нему. Теперь Сильвестр ходил в клуб, как на работу, они сыгрались, но лемки, заслышав долетавшие из клуба божественные звуки, впадали в еще большую печаль, полагая, что Сильвестр переметнулся к немцам. Когда он, обессиленный и разбитый, возвращался из клуба, они обзывали его «кривым чертом», а самые ожесточенные спускали на него собак. Сильвестр все порывался удрать из Зеленых Млынов, да и удрал бы уже, не будь на его шее сестры, такой же калеки, как и он. Злой Иоахим не поглядит на то, что она сестра гениального музыканта. И потому в условленное время Сильвестр снова и снова ковылял в клуб, проклиная и скрипку и свою горькую долю. Он пересчитал немцев, выведал все об их вооружении, иногда перехватывал даже пароль, который они время от времени меняли, хотя и не собирался нападать на них — просто так, на всякий случай, только потому, что идет война. Из за своей хромоты Сильвестр никогда не служил в армии, а бунчук военного оркестра видел только однажды, на маневрах года, когда через Зеленые Млыны возвращался из Вавилона корпус Криворучка. Этот бунчук с двумя конскими хвостами капельмейстер держал высоко над собой, а сам красовался впереди бригады на белом коне, и это тоже производило впечатление.

Так вот — немцев было ровно сто, они охраняли железную дорогу, еженощно отправляли на линию несколько нарядов, каждый из которых брал с собой заложников из местных жителей. Сперва брали мужчин, потом староста стал выделять в заложники и женщин. Они (заложники и заложницы) должны были идти впереди наряда, в нескольких метрах от немцев, и первыми подвергаться опасности. Ходила в заложницах и Паня Властовенко, до тех пор, пока капитан не узнал в ней «свою» Кетхен и не спросил, подведя ее к сцене и приказав опустить занавес: «Вы?». «Я», — ответила Паня. «Карашо!» Капитан отослал Паню домой, а на следующий вечер пришел к ней со скрипкой и в сопровождении молоденького солдата, несшего в папке ноты. «Я хотел для вас поиграль», — сказал Иоахим, осмотрев новую, даже не беленую еще хату.

В эту хату Паня перебралась накануне войны с хутора. Муж Пани Микола Рак дослужился на железной дороге до главного кондуктора, в начале войны сопровождал воинские эшелоны и не вернулся за Паней, оставив ее с ребенком (дочурке шестой год) в незаконченной хате. Мать Пани умерла еще на хуторе.

Паня уже собралась спать и теперь стояла возле спящего ребенка с расплетенной косою, такой черной, что, если долго смотреть на нее, глазам становилось больно. На шестке у печи подслеповато мерцала коптилка. Иоахим почувствовал, что Пане вовсе не до музыки, да и девочку можно разбудить, но он был из тех, кто, переступив порог чужого дома, сразу же претендует на роль хозяина. Пока молоденький солдат с автоматом стоял в дверях, не сводя глаз, с красавицы, капитан открыл футляр, вынул скрипку, смычок, уселся на дубовую скамеечку и, приладив скрипку под подбородком, повел смычком. Скрипка всхлипнула и затихла. «Я сыграль для вас, о тирольски женщина». Паня молчала, гладя дочурку. «Без нот сыграль…» Он начал играть, играл и в самом деле трогательно, однако девочка проснулась. Паня взяла ее на руки, прижала к себе и слушала. Должна была слушать.

Как раз в это время у хаты остановился мотоцикл (возле клуба стояло пять мотоциклов с колясками и две крытые машины), и через минуту в хату вбежал какой то нижний чин, в каске, с автоматом на шее, и крикнул:

— Десант! — Злой Иоахим никак не мог уложить скрипку в футляр, в спешке сунул ее не тем боком и, забыв о «тирольской женщине», выбежал из хаты.

Через полчаса на хуторах завязался бой, который длился почти всю ночь. Паня не спала, прислушивалась к бою, а он все удалялся и около полуночи переместился к ее старой усадьбе. Теперь там только сад, кусты, заросший двор и… десант.

Паня подумала о муже. И верилось, и не верилось, что Микола может оказаться здесь, па их хуторе. Действительную Микола служил в саперах, строил железную дорогу где то в Азии, на знойном юге, войну начал главным кондуктором, и если б прыгал с парашютом, то уж наверно рассказал бы о том жене. Грузовики и мотоциклы сновали от хутора к клубу, возили убитых и раненых. Прибыли машины из Глинска и еще откуда то, а у железнодорожной будки остановилась дрезина с санитарами. Староста с мельником Аристидом Киндзей всю ночь метался по селу на подводе, выхватывал у лемков из под голов подушки для раненых немцев. Староста, Хома Чорновух, забежал к пей: «Слушай, Паня, там случайно твоего Миколы пет?» — «Откуда мне знать? А много их там?» — «Говорят, спустились десять. А бьются, словно их сто». Паня тоже отдала подушку, лишь бы не для Миколы, если он там. Мысль, что муж там, все больше овладевала ею и даже пробудила в душе к Миколе новое чувство, которого прежде не было. Верно, это была гордость. Паня совершенно неожиданно поймала себя на мысли, что вот убьют этой ночью «скрипача» (Злого Иоахима), и сделать это должен Микола, если он не разлюбил свою Паню…

А на рассвете, когда бой утих, за нею приехали на мотоцикле. Тот самый чин (как потом узнала Паня — фельдфебель), который накануне примчался за капитаном. Фельдфебель ничего, живой, только словно в аду побывал. Паню посадили в коляску, повезли на хутор. Оба немца молчали, и Паня молчала, всю дорогу непроизвольно заплетая косу, которую распушал встречный ветерок. Когда проезжали запруду, начался восход, и Паня увидела на воде тень человека. Это монах со своим козырьком отбрасывал тень — точно как человеческая. Когда то, еще девушкой, Паня любила залезать на монаха и прыгать в пруд с козырька. Теперь пруд обмелел, немцы спустили воду (каждую субботу ловят рыбу

ш

сетями), и монах словно бы подрос и внутри у него не бурлит, будто он умер.

Паню привезли в ее старый двор на хуторе. Там дымил костер, вокруг него толпились солдаты, все в касках, с автоматами, они завтракали, пили из фляг, делили «Северную Пальмиру» (эти папиросы Микола иногда привозил из своих поездок), консервы и еще какие то трофеи. Офицеры в черных плащах стояли в стороне от этого торга, возле черных машин, и, похоже, ждали Паню. С ними был австриец Шварц на деревяшке. Его похоронное бюро до войны похоронило Панину мать. Шварц был потом на поминках здесь, на этом хуторе, хорошо знал Паню, но сейчас делал вид, что не узнает ее. Она догадалась, что Шварца привезли из Глинска и он здесь за переводчика. Были тут и Хома Чорновух и Аристид Киндзя, мельник. Они стояли у подводы, на которой всю ночь ездили за подушками. Фельдфебель повел Паню в глубь сада. Офицеры двинулись за ней.

Десантники лежали под белой черешней. Листья с нее уже облетели, и Паня легко нашла на ней свою любимую ветку, на солнечной стороне, там черешни поспевали раньше. Убитых уложили в ряд, лицами вверх. Со всех были сняты ремни и сапоги, у некоторых развязались тесемки исподних. Ребята все молодые, кудрявые, теперь их волосы, по большей части светлые, словно бы вросли в пожелтевшую траву или, вернее, срослись с нею, и только у одного рыжие вихры (как у нашего агронома Журбы, отметила Паня) вились как то сиротливо. Уж не командир ли ихний, подумалось ей, щеки обросли, может, уже тут, после смерти. У ног его лежала байковая портянка, сухая и белая, точно только что выстиранная. Серые глаза смотрели мимо Пани на ветки, но Паня заглянула в них: нет, не он, не Журба.

В сторонке, сложенные в кучу, лежали их парашюты из голубого шелка, с белыми стропами. Пане показалось, что парашютов больше, чем убитых. Она только сейчас пересчитала трупы: их было девять, да, точно, девять, а парашюты ей не удалось пересчитать, там все слишком перепуталось. И все же ее женское чутье подсказывало ей, что где то здесь должен быть и десятый — уж не Микола ли? Но где же? Паня невольно окинула взглядом сад, по осеннему задумчивый, затаенный, посмотрела на пруд, поблескивающий утренними красками, на камыши, в которых проснулся ветерок. «Не в камышах ли? — подумала Паня. — Тихо сидит себе под водой, дышит в зарослях, а может, утонул и через несколько дней всплывет меж лилий». Она все эти дни будет ходить на пруд, звать, ждать. А рыжие вихры вдруг вспыхнули под утренними лучами.

Рихтер, еще ночью прибывший сюда из Глинска, внимательно следил за Паней и теперь подал едва заметный знак старосте. Чорновух, маленький, шустрый, бывший Панин сосед по хутору и ее же недавний бригадир, теперь бегал как заведенный (совсем продался им, подумала Паня). Он взял ее за руку, подвел ближе к убитым, зашептал на ухо:

— Наклонись, наклонись, Паня. Не бойся. Они уже убиты. Покажи господину Рихтеру, который из них наш.

Паня выдернула руку, нечего ее поддерживать, она и сама устоит.

— Как это — наш? Они все наши. Все в нашем…

— А ты присмотрись получше. Тут один наш парень. Из Зеленых Млынов. Разве ты виновата, что он… Его заставили. Приказали ему. Покажи, Паня, покажи… — взмолился Чорновух, снова взяв ее руку и сжав ей ладонь — а это мог быть уже и потайной знак для нее. Паня стояла, всматривалась в головы, в лица, если она правильно поняла Хому, то на одного из них она должна указать как на своего Миколу. Но его тут нет; будь он тут, Паня, наверно, не удержалась бы, узнала б его. Ей даже стало неприятно, что его здесь нет, — так высоко она ценила их подвиг и смерть. Один из них, узбек или татарин, совсем юноша — черные усики, видно, только что пробились, — лежал свободно и гордо, как живой, пуля пробила кармашек против сердца, он не мучился, только в глазах застыло удивление, что жизнь может вот так внезапно оборваться.

— Нет, нет, туда не смотри, это не он, это азиат… Глаза осокой прорезаны, как у нашего Домиреля. Ты глянь лучше на вон того, третьего, на третьего. Не наш агроном Журба, а? Федор Авксентьевич Журба… Волосы… Глаза… Все… Посмотри на руки, Паня. Вон на том большом пальце у него был нарыв. Перед самой войной… Помнишь, нарвал у него большой палец? На правой руке… Погляди…

— Был нарыв… Был…

— Вот и я говорю господину оберсту: восемь чужих, а один наш. Федор Авксентьевич. Агроном. Слава богу, родни у него тут никакой, родня у него в Конских Раздорах, это вона где, так что ты только хорошо сделаешь, что признаешь его… Приглядись как следует, к пальцу приглядись. Он, а?

Журба сделал их пятисотницами, ударницами, а сам умел оставаться в тени, незаметным, неустроенным, по своему несчастным, да, пожалуй, по своему и счастливым. Но Паня не выдала бы его и мертвого.

— Нет, это не он, — сказала она.

— Так и я говорю, что не он! — подошел Аристид Киндзя. — На что ж, Хома, возводить на человека поклеп? Похож — да… Но не он, непревзойденно не он.

— Тогда ищите десятого! Парашютов найдено десять, а их тут девять… Вон господин оберет говорит, что без нашего здесь бы не сбросили…

«Десятый»… Вот почему у Пани такое ощущение, что Микола где то тут. Может, даже сидит в камышах и смотрит сюда и видит свою Паню. По телу словно ток пробежал.

— Ну? — спросил Рихтер, видя, что Чорновух в отчаянии.

— Нет здесь ее мужа. Сад этот когда то был ихний. А хозяина сада здесь нет.

— Пльохо. Где он? — спросил Рихтер у Пани.

— Кто? Микола? Откуда ж мне знать?

— Снайпер! — Рихтер сделал странное ударение на последнем слоге. — Десятый! — Он поднял винтовку с каким то прибором на ней (это был оптический прицел). — Вот его винтовка. Да, его?

Паня развела руками. Рихтер поинтересовался, коммунист ли ее муж. Паня сказала, что он был кондуктором на поездах, а был ли коммунистом — она не знает. Он был такой, что не разговаривал с ней об этом.

— А сама она — коммунистка? — спросил Рихтер через переводчика.

— Я?.. Из за этого сада… — Паня обвела рукой вокруг.

И тут Шварц сделал решительный скачок на деревяшке. Он сказал Рихтеру по немецки, что сад был слишком велик и Паню из за этого не приняли в пар тию, а сад обобществили. Он, Шварц, хоронил ее мать и потому знает некоторые подробности.

Когда немцы ушли из сада, Чорновух напал сперва на Киндзю, потом на Паню.

— Дурак ты, Киндзя, последний дурак! Что тебе до того — Журба или не Журба? Сам вижу, что не Журба, по ведь похож? Хочет, чтоб был наш, — на тебе нашего. Где его взять, этого десятого, где? Может, он в трясине увяз, может, как раз этот десятый и есть наш, родненький, завтракает себе где нибудь дома, а эти: нет, нет, нет! Сказать нельзя, до чего ж вы темные люди! Тут село на волоске — что ему стоит, этому Рихтеру, уничтожить нас за этого десятого — всех до одного, сжечь Зеленые Млыны, сровнять их с землею. Пропади вы пропадом! Лемки! Соврать не умеете какому то паршивому немцу! И эта еще выставляет шейку перед обер стом! Кондукторша! А может, этот десятый и есть твой Рак? Молчишь теперь? Э?

— А вы не кричите перед мертвыми…

— Им уже все равно, откричались. Бились, как львы. Семнадцать супостатов насмерть и две машины раненых. Какая страшная ночь! А Рихтер — не дурак. Тут точно без нашего не обошлось. Без нашего их здесь не сбросили бы. Кто знает в Москве об этих хуторах, за рослях, родниках? Думать надо, Киндзя, вот, этой мельничкой думать, — он показал на голову. — Враг хитер, а мы еще хитрее. А то нас и куры заклюют. По смотри, какие ребята! А все лежат. Одна ошибочка — и конец. А где то матери, жены, дети будут ждать… Ох хо хо!

— Тихо! — Киндзя вдруг замер. — Слышите?

— Мотоциклы трещат…

— Нет, нет… — Киндзя привык слушать свою мель ницу, умел различать в гуле паровика тончайшие оттенки. И тут его слух сразу выхватил из треска удалявшихся мотоциклов что-то другое. — Вроде кто то крик нул на пруду.

— Может, из них кто? — Паня оглянулась на убитых.

— Тут все… — Чорновух снял фуражку. Снял свою и Киндзя.

Все трое вслушивались. Мягко падали листья с орехов.

— Может, показалось… — проговорил Киндзя.

— Может быть. После такой ночи… Похороним их тут, на горе. На солнце. Так, Киндзя? Не сбрасывать же в колодец, как приказано.

— Документы были при них?

— Ничего. Рация и чистая бумага. Несколько тоненьких брошюрок о кооперации.

— При чем тут кооперация? Она то к чему?

— Спроси что полегче… Должно быть, кто то из них разбирался в этом.

— Может, лавочник? — Гелий Микитович?

— Какой парашют выдержит нашего Гелия Мики товича?

— И то правда. Для него и двух парашютов мало.

— А война съедает вес… — сказал Киндзя.

— Клади, Киндзя, парашюты на полок, а мы с Паней выберем для ребят место. — И Пане: — Твой был сад, ты и место хорошее подыщи. Пошли.

Когда отошли, Чорновух скороговоркой зашептал:

— Леший его знает, можно доверять Киндзе или нет? Уж не в монахе ли сидит десятый?

Паня остановилась.

— Когда меня везли сюда, там вроде кашлянул кто то… Меня так в жар и кинуло. А ну как услыхали бы немцы…

— Они в касках. Глухие, Не останавливайся. Иди, как идешь. Я тоже слышал, как ехал с Киндзей сюда. Стон слышал. Киндзя еще спрашивает: «Ты ничего не слыхал?» — «Нет, говорю, ничего…» — «Ну и хорошо. Это мне почудилось». А мне не почудилось… Стон…

— Это Микола… Я почувствовала, что он тут. Еще с вечера почувствовала. И такая тяжесть на душе. А тут еще «скрипач» ввалился. Ну, думаю себе, это мое горе пришло…

— Какой скрипач? Сильвестр?

— Да нет, тот, ихний. Злой Иоахим…

— Больше не придет… Его еще вечером насмерть… Снайпер. Так как с Киндзей? Признаться ему или пусть везет парашюты в клуб?.. Ну, вот здесь хорошее место. Под этой грушей. Это спасовка?

— Это красная девица.

— Я спрашиваю, как быть с Киндзей? Не хотелось бы, чтоб он знал по монаха…

— Почему?

— У Киндзи мельница…

— Ну и что?..

— Выдаст он твоего Миколу или кто там окажется… И получит мельницу. Я этот Мельницкий дух насквозь чую. А, пошел он! Пусть везет парашюты! Верно?

Пане стало страшно от этих слов, страшно за Киндзю. Неужто Аристид стал таким? За какой нибудь месяц. Но она сказала: «Пусть везет…»

— Пошли. Как голову держишь? Ты, пятисотница… Киндзя уже уложил парашюты. Он хотел захватить

и Паню, но Чорновух и тут сообразил. Страшно, мол, ему одному оставаться с мертвыми. Киндзя пусть не мешкает, а сразу же возвращается с людьми и с инструментом, место выбрали сухое, высокое, а могилу надо копать большую. И еще он предупредил Киндзю насчет парашютов.

— Десять есть, десять и сдай. Немцы — люди точные. Пересчитают… А шелк хороший, платки были бы вечные. А, Паня?

«И вот на такой паутине они спускались», — подумала Паня. Киндзя испытующе посмотрел на нее и уехал. Его подвода затарахтела с горы и затихла у пруда. Уж не заехал ли он туда напоить лошадь? Так и есть. Послышался посвист, это Киндзя поит коня. А тут налетел ветерок, волосы на траве ожили, у Пани было такое ощущение, что вот сейчас все встанут и спросят: «А куда ж Микола подевался?» Киндзя все не выезжает и не выезжает на запруду, словно решил дольше помучить Паню. Да и у Хомы лопнуло терпение.

— Что это он? Вот гад, догадался…

Они побежали вниз по тропке, потом по берегу пруда и увидели: подвода в загоне, где поят лошадей, на запруде стоят сапоги, лежит одежда, а Киндзя в исподних лезет к монаху. Пока Чорновух разулся, Паня прямо в платье была уже там. Лошадь сама вышла на запруду и остановилась возле сапог. Стала, как на часах…

— Кто? — спросил Чорновух с запруды. Он вспомнил, что не умеет плавать, и так и стоял там без сапог. — Твой? — спросил он у Пани.

— Лель Лелькович…

— Живой?

— Вроде живой…

Его вытащили, уложили на голубой шелк и прикрыли, может, его же парашютом. Шелк весь в череде и на гимнастерке череда. За поясом — нож, каким режут стропы. Чорновух вынул его из ножен, швырнул в пруд — все же меньше улик. Паня расплакалась. Чорновух цыкнул на нее: «Проклятые лемки, только и плачут всю жизнь. Ты когда-нибудь видела, чтоб немцы плакали?» Паня вспомнила белую черешню, под которую любил приходить Лель Лелькович, когда ее кондуктор (тогда еще не главный) отправлялся на товарном в очередной рейс. Товарные ходят далеко, за тридевять земель, сколько раз бывало, что черешня и поспевала и отходила без Миколы…

Лошадью правил Аристид Киндзя и, не въезжая в село, повернул на мельницу. «Ну, что я говорил?» — шепнул Хома Пане. Раненого внесли на чердак, и только после этого Аристид повез немцам парашюты. Часовой не пропустил Киндзю в клуб. Приехал на дрезине какой то высокий чин, и они разбирали там операцию. Из клуба долетал крик, почти истерический. Киндзя подумал, что такой крикливый народ не сможет победить. Часовой пересчитал парашюты, на одном была кровь, и он хотел уже было отдать его Киндзе, но, поколебавшись, бросил в общую кучу.

Лель Лелькович выходил из окружения последним, он пробирался сквозь заросли у пруда, и тут на рассвете предстал перед ним монах, тихо пропускавший воду. На горе окружившие сад немцы все еще кричали: «Рус, сдавайся!» — хотя сдаваться там уже было некому. А здесь тишина и этот печальный монах, такой знакомый Лелю Лельковичу. Вода уже совсем ледяная, а в нем тепло, даже уютно; не промокни спички, можно бы даже и закурить. Потом немцы принялись прочесывать сад, а он стоял себе в монахе у самой запруды (в том то и спасение, что монах у самой запруды, думал он), струя шла несильная, верхняя, вода в ней была гораздо теплее, чем в пруду (он пробовал рукой). Так он и стоял, по запруде одна за другой тарахтели машины, мотоциклы, то в село, то из села, они его не трогали, и он их не трогал. И тут из мотоцикла, мчавшегося полным ходом через запруду, — автоматная очередь по монаху, глупая, внезапная, а возможно, и просто случайная. Какой то бравый немчик развлекся, решил поиздеваться над этим печальным монахом на радостях, что сам жив, что бой уже позади… Потом мимо умирающего Леля Лельковича прокатился по запруде воз… Из села. Должно быть, из села. «Непревзойденно так, — подтвердил Аристид Киндзя. — Мы везли последний воз подушек для раненых. Чтоб им на них сгнить!» Лель Лелькович улыбнулся сквозь боль. Он сказал Кин дзе, что там, в саду, в дупле красной девицы он спрятал винтовку с оптическим прицелом. «Если умру, глядите, чтоб не пропала винтовка…» — «Непревзойденно!»— согласился Киндзя, хотя знал уже, что немцы нашли ее. Посветили в дупло фонариком, а она там. Какое то у них странное пристрастие к свету, боятся нашей ночи, и Лель Лелькович всю эту ночь охотился на фонарики. Ведь убитые не могут предостеречь живых.

Теперь, истинно по немецки, строем, перед клубом стоят белые кресты (Лелю Лельковичу они видны из окошка), выстроились в палисаднике среди буйных, как никогда, георгинов. Георгинам то откуда знать, что это захватчики, — растут себе, да и все! На крестах каски, со временем они перекочуют во дворы, и лемки будут поить из них индюков и кур, но это потом, а пока что стальные изделия Круппа свидетельствуют о тщетности чьих бы то ни было попыток уберечься от смерти на этой войне. Пробоины, зияющие в касках, свидетельствуют о том, что их недавним владельцам довелось иметь дело со снайпером. Одна единственная дырка в шлеме капитана (там, где лоб) оказалась для него смертельной.

Так опочил Иоахим Веймарскинд (дитя Веймара?), личный номер 0 00. Сильвестру, как бывшему бухгалтеру, ничего не стоило запомнить этот номер, который до сих пор был тайной для него, а теперь давал определенное представление о вражеской армии (Сильвестр не знал, что все эти номера, перекочевавшие с шей на кресты, не более чем шифр и не имеют никакой разведывательной ценности). Сильвестра вызвали на панихиду, он играл Баха, а закончив, перешел на веселые лемковские мелодии (также, впрочем, похоронные), но это было неправильно истолковано фельдфебелем и едва не стоило скрипачу жизни. После похорон Сильвестр пошел на мельницу, к «десятому», чтобы сообщить некоторые тайны о германской армии (прежде всего — личный номер Веймарскинда) и поиграть ему на скрипке, а немцы тем временем справляли поминки, пили тывровское пиво, привезенное накануне еще самим Вей марскиндом, и всю ночь бегали в палисадник, хотя и не так свободно, как раньше, — остерегались «десятого». На похоронах фельдфебель поклялся перед погибшими непременно поймать «десятого», ведь должен же тот рано или поздно объявиться в Зеленых Млынах, или, как сказал фельдфебель, kommen nach Hause. Я, пробираясь в Зеленые Млыны, чтобы разыскать «десятого», придерживался той же мысли: он непременно придет домой, какой же лемк даже под угрозой смерти обойдет свою хату?

И вот в одну из таких ночей, когда оккупанты выслеживали «десятого», я постучался к Пане Властовенко, в ее недостроенную хату. Паня выбежала на крыльцо в одной сорочке, босиком, а ее расплетенная коса печально спадала на плечи и чем то напоминала музыку, которую я только что слушал, проходя мимо темной мельницы.

— Это ты, Аристид?

— Нет, это я. Отоприте, Паня.

— Да кто же это?

— А вы отоприте, не бойтесь. Свои.

Паня отперла, хотя могла бы и не делать этого, отперла и мелькнула белой тенью из сеней в хату. Он (так я буду в дальнейшем называть себя) входит, а Паня ищет спички и все не может найти. «Прячу от Марушки, чтоб не сожгла хату». Наконец нашла их где то под печью, в зольнике, помахала коробком, а там всего две три спички. «Не зажигайте», — предупреждает Он. Месяц заглядывает в кровать, где спит Ма рушка, месяц еще совсем молодой — всего то четвертушка, и в хате лишь несколько лучиков, да и те заплутались в волосах Пани.

— Я из Вавилона, — говорит Он, поняв, что уже пора что-нибудь сказать.

— Из самого Вавилона? — удивляется Паня.

— Да.

— Такая даль. Ночью. А тут позапрошлой ночью десант был… Слышали о нем?

— В селах только о нем и речь.

— В Вавилоне тоже ищут десятого?

— Ищут. Но я удрал сюда.

— Да разве вы десятый? Что-то не знаю такого лемка.

— Для них каждый может стать десятым. И я могу. И вы… Ежели что, они расстреляют каждого десятого.

— Удобно, — говорит Паня. — Вот они и выдумали десятого.

— Нет, Паня. На этот раз не выдумали. Десятый был. Говорят, что десятым был агроном Журба. Как будто он. Именно поэтому я и пришел к вам. Не подавал ли он о себе вести? Вы же пятисотница. Лучшая звеньевая Журбы. Вот я и пришел к вам… Проходил мимо мельницы. Там темно, вокруг полынь, а на чердаке скрипка играет. Что это может быть за скрипка?

— Ага, там всегда что-нибудь эдакое творится. Мерещится людям. Там человека повесили. Заклятое место. Чертовщина. Там и до войны скрипка играла. И до революции еще. Люди говорят. Я сама не слышала, днем туда хожу. Ходила когда то… Теперь мельница стоит… А вам на что же Журба?

— Человек с Большой земли. Для связи, для всего… Мы же не собираемся сидеть здесь сложа руки. Мы, Паня, готовимся к борьбе, так что нам такой человек как он, как товарищ Журба…

— И вы поверили, что ваш товарищ Журба может прыгнуть с парашютом? — искренне возмутилась Паня. — Да он со скирды боялся спрыгнуть! Мы как то пошутили, спустили его со скирды, так он, пока летел, так кричал, точно его резали. Тоже мне, нашел десятого. Да он с кровати упасть бы побоялся.

— Но кто то узнал же его?

— Среди убитых Журбы не было. Кого кого, а уж его бы я узнала, нашего Федю, Федора Авксентьевича. У него голова такая рыжая, что рыжее на свете нет. Уж на что немцы рыжие бывают, даже у нас тут есть один, но куда ему до Феди. Вы когда-нибудь видели его?

— Журбу? Видел…

— Рыжий, правда же?…

— Рыжий, черт. Но его ведь могли постричь. Солдат стригут.

— Там как раз все были нестриженые. Один, и правда, чуть походил на Журбу. Лицом. Да разве он такой? Я думаю — не было там десятого. Немцы его выдумали. Рихтер. Теперь они говорят, что это был снайпер. Ну какой снайпер из Федора Авксентьевича, когда он женщин боялся? Бывало, провожает меня с курсов домой, и где уж там взять под руку или прижаться, топает где то сзади. Правда, агроном был хороший. Не грех вспомнить. А вы кто же будете?

— Я? Кто я? Могу стать «десятым»… Хотел бы стать…

— Так это просто. Идите в клуб. Они вас с радостью расстреляют. Могут и повесить. В Глинске уже вешают. А меня откуда знаете? Так вот запросто пришли… Среди ночи.

— Я ваши портреты из газет вырезал. Показывал ребятам. Хвастался. Смешно, конечно. Но было и такое.

— Писали мне солдаты. Писали. С финской еще писали… Мой Микола из за тех писем жить не давал. Ревность, упреки. Какой то бравый капитан жениться на мне надумал: «Дорогая Паня!.. Как бесконечно вы мне нравитесь…» А эта Паня все лето спины не разгибает. Руки затекли. У Журбы ведь, бывало, каждая свеколка на счету. Все пошло прахом… Вы не писали мне?

— Помните: я гнал полевой дорогой старенькую коровку моей бабушки, а вы с Лелем Лельковичем мчались на велосипедах. Он впереди, а вы за ним. Лель Лелькович упал в горох, а вы проскочили мимо громадных коровьих рогов, да так близко от них, что у меня (да и у коровы) все внутри похолодело. Корова двинулась дальше, а вы остановились и долго смеялись над Лелем Лельковичем. Это было под вечер. Вы ехали на завод. На Леле Лельковиче были белые штаны, и они от гороха позеленели…

Паня вспомнила белые штаны Леля Лельковича, засмеялась, конечно, не так, как тогда, — сейчас это был грустный смех. Паня завешивает окно, осторожно чиркнув спичкой (бережет каждую), зажигает коптилку на шестке. Свет тусклый, и Паня тоже тусклая и грустная. Она отворачивается к постели, берет со спинки кровати шерстяной платок, накидывает на плечи и долго вглядывается в Его лицо. Нет, она не узнает Его, никак не узнает…

Тогда Он напоминает ей о Куприяне, о белых черешнях в их саду, в том еще саду, над прудом, на старом хуторе, напоминает ей, как она плакала над черешней, и про хлеб напоминает, который она принесла для Него в тот трудный год. Он еще спал, когда она принесла хлеб. А когда они с Лелем Лельковичем ночью возвращались из кино на велосипедах, он стоял под шелковицей и плакал от ревности. Тот мальчишка приревновал ее к Лелю Лельковичу.

— И о царе Мине вы тоже ничего не знаете?

— О каком еще царе Мине?

— Ну, о муравьином царе. Помните, как на вас под шелковицей напали муравьи? В то же лето, на свекле.

— А а а! — Паня смеется. — Было, было…

— Ну вот. Тогда у муравьев был молодой царь Мина.

— И у них бывают цари?

— Я его выдумал. Для вас, для себя выдумал, чтоб забраться в ваши волосы и хоть немного побыть с вами. Я весь день мысленно был там. Стал муравьем, царем Миной, и пробыл с вами весь день и всю ночь. Потом целое лето добирался домой.

— В Вавилон?

— Нет, к муравьям, которые жили под той шелковицей.

— И что? Вернулись?

— Царь Мина разбился. Поднялся на паутине и разбился. А я вон через сколько лет пришел. Думал, что десятый заходил к вам. Что вы сведете меня с Журбою.

— Если бы Журба оказался здесь, он не обошел бы моей хаты.

. Микола отправился на Восток, а ее с дочкой Ма рушкой оставил стеречь хату. Всю хату не успели покрыть. Хорошо, над головой крыша есть, а главные хоромы (там две комнаты) так и стоят без кровли. Если б он знал кровельное дело, она бы наняла его, а то вот пойдут дожди и пропадет хата без крыши. И сейчас откуда то все дует, может, из тех «хором», через щели в дверях, коптилка вот вот погаснет. Паня ставит ее под дымоход, вынимает из волос шпильку, подтягивает ею фитиль т пусть себе, коптит в трубу, а шпиль ку — снова в волосы. Теперь волосы пахнут керосином. А он думает: а в самом деле, не наняться ли ему к Пане кровельщиком? Так ли уж это трудно — покрыть хату? А может, за это время заглянет десятый? Журба, а то и сам Микола.

— Я согласен.

— На что согласны?

— К вам кровельщиком.

— А вы умеете?

— Я в Вавилоне… Словом, была бы солома. Наделаю снопиков и айда.

— Снопы у меня есть. Видали, там, во дворе? Под навесом. Только мало. Мой главный кондуктор такую хату вымахал… На пять окон. Одурел совсем. Захотел всех лемков переплюнуть. А мне теперь еще и эта забота.

— Покроем как нибудь. Не боги горшки обжигают.

— А вы и правда влюбились в меня тогда, мальчишкой?

Паня улыбается. У нее большие карие печальные глаза. И в них словно серебряные птенцы летают. Он боится их спугнуть. Вот Марушка в постели напомнила о себе — и птенцы вспорхнули, блеснули крылышками и погасли. Марушка выросла из кроватки, ножонки вылезают из за решетчатой спинки, ступни черные, стертые.

— А что слышно про нашего Леля Лельковича?

— Нет его. Как в первый день ушел, так с тех пор и нет. И Мальвы нет. Говорят, немцы перехватили их где то под Уманыо, весь обоз перехватили, кого завернули, кого расстреляли. А я ведь должна была с ними ехать. Мальва два раза прибегала за мной. Талдычит одно: езжай! Ты же пятисотница, знаменитость. Придут — первую тебя и расстреляют. А тут Марушка захворала. Дизентерия, беда. Я и не поехала. Не расстреливают пока. На свеклу гонят. Тоже сахару хотят.

— Не верьте никому про Мальву…

— Вернулась?

— Вернулась для нас. с вами. Они ищут ее…

— Лемки на нее больно злы. За хутора. Согнала их с такого добра. С таких гнезд. Какие сады, огороды! А тут что? Новое село. Пустырь. Недостроенные хаты, Ветра. А у меня с ней свое… Он решил не говорить Пане, что сама Мальва прислала его сюда. А тут еще этот десант. Надо бы разыскать Журбу. Это необходимо. Это была бы живая связь с Большой землей. Все уверены, что десятый из местных. Кто в Москве знает, что здесь хутора, что теперь там одни заросли, и колодцы засыпаны, и рядом железная дорога? Нет, слух о Журбе весьма вероятен. Никто так не знал хуторов, как Журба.

— Вам постелить? — спрашивает Паня. Известие о Мальве поразило ее, это слышно по голосу.

Была бы жива бабушка, пошел бы к ней. Но она умерла перед войной. Подняла хату на новом месте и умерла. Все жаловалась: «Как же жить на пустыре?» Хата тоже была не докончена, и лемки сразу же после смерти старухи разнесли все на «доделки». В степи леса мало, а тут такие столбики дубовые, да дверные косяки, да балки, что хаты в одночасье не стало. Лемки не терпят ничего незаконченного, «неузаконенного». Микола Рак недаром боялся за свою пятиоконную. Не будь Пани, осталась бы от нее одна печь. И так с недостроенного сруба несколько стропил сняли. Кто снял, когда — неизвестно.

Она взбила подушку, маленькие сложила на сундук.

— А мельница стоит. Киндзя все не может запустить. Аристарх забрал какие то шестерни. Что за шестерни? Мельница есть, а хлеба в хате нету. Чудной Аристарх! Говорят, довез он эти шестерни до Глинска, а там бросил в Буг. Чтобы ни нам, ни им. Теперь немцам возят хлеб, а мы без хлеба. Есть тыквенная каша с пшеном… Я принесу, — и она метнулась к печи.

— А как он, Аристид Киндзя?

— Известно, мельник. Ему легко…

Каша вкусная, тыква попалась сладкая и без волокон. Когда Он доел, Паня погасила коптилку, убрала дерюжку с окна, на кровать упал лунный луч.

Он отвык от таких высоких подушек, не может уснуть. В сенях попискивают мыши. Лежанка еще горячая, и Паня переворачивается с боку на бок. К Зеленым Млынам издалека подкрадываются поезда и мчатся мимо полным ходом. Над хатой поскрипывает балка.

— Паня…

— Не бойтесь, это всегда так. Я уже привыкла. — (Это она о хате).

— У вас когда то было радио. Еще там, на хуторе, Где оно?

— На что оно вам?

— Послушать бы, что на свете делается. Где наши?

— Отнесла. Приказ был отнести, я и отнесла. Кири ло Лукич, я и еще несколько человек.

— Эх, послушать бы! А Кирило Лукич здесь?

— Здесь. Собирается открывать школу. Все ездит в Глинск на велосипеде. Старый уже, а ездит.

— Это правда, что у него жена немка?

— Из под Житомира. Там были немецкие колонии. А дочка и сыновья — коммунисты. Их нету. Только внуки все тут. А поезда гудят и гудят. Всю ночь…

— Ну как же так — отнести радио?

— Далось вам это радио! Спите… У нас встают рано.

— Сплю… У вас лестница найдется?

— Украли вместе со стропилами. У соседей возьмем…

Уже который день Он кроет Панину хату. Я словно наблюдаю за Ним со стороны через каких нибудь тридцать с лишним лет, и мне и смешно, и больно. Если Он и дальше будет крыть таким темпом, эта операция затянется до конца войны. Он берет сноп, делит его на четыре равные части, потом пытается из двух частей связать маленький снопик. Солома сухая, ломается, крошится, перевясла не связываются. Руки все в ссадинах. Паня на плантации, будь она здесь — верно, не потерпела бы такого кровельщика. И все же великая сила традиции, крестьянский инстинкт заставляют Его задуматься, почему руки в крови, а крыша такая взъерошенная, почему так трудно привязывать снопкп к слеге, а душа, как и эти снопки, не на месте.

А ведь сколько раз Он любовался вавилонскими крышами, их почти филигранной законченностью, особенно поражали коньки — у каждого был свой рисунок, свой стиль: то он гладенький, словно вылепленный из красной глины, а на самом деле — из пырея, то резной, будто из дерева, то выложен бревнышками, да так, что никаким ветрам не под силу сорвать его. А как все это делают — Он не разглядел, не перенял. И нет в Зеленых Млынах кровельщика, к кому бы можно было пойти посоветоваться. Он подумал о Киндзе. Только ведь мельница то под черепицей. Киндзя, верно, умеет класть черепицу, а в соломенных крышах вряд ли разбирается. Есть еще один человек: Кирило Лукич. Он умеет вершить скирды, должен понимать и в кровельном деле. Но идти к человеку, который ежедневно ездит в Глинск, — об этом Он не мог и помыслить.

Лель Лелькович наблюдает за Ним из окошка мельницы и мог бы кое-что кровельщику подсказать (он узнал об этом парне от Пани), но еще не время. Уже и Марушка, видя, как мучается дядя кровельщик, как облизывает исколотые пальцы, пытается помочь ему, выручить. То и дело кричит: «Дядя кровельщик! Дядя кровельщик! Опять снопик развязался!» — «А чтоб он сдох!» — «Кто, дядь?» — «Да снопик этот». Марушка снует вверх и вниз по лестнице. Девочка беленькая, вылитый Лель Лелькович: и глаза, и носик, и смеется так же — неспешно, вполротика, лукаво. А вечером вернется со свеклы Паня, глянет на стреху, улыбнется, подумает: «Ну и кровельщик». Всю ночь у Него ноют руки, а Паня спит как убитая. Из за этой проклятой возни с соломой Он никак не уяснит себе, любит ли он Паню теперь? Каждую следующую ночь Он назначает для объяснения в любви, но крыша продвигается так медленно, что ни о каком объяснении и речи быть не может. К тому же каждый вечер, как совсем стемнеет, Паня умывается, меняет полевые сапоги на лодочки, надевает сиреневую юбку, белую кофточку, накидывает на плечи шерстяной платок и куда то убегает, оставляя кровельщика присмотреть за Марушкой. Возвращается она поздно, всякий раз все более грустная, озабоченная. Забывает протопить печку, и кровельщик стал делать это за нее до ее прихода. Ему нравится слушать, как потрескивает огонь, и Он потихоньку сжигает на нем испорченные снопы, заметая следы своей неумелости.

— Говорят, вы не смачиваете снопы? — как то спросила у Него Паня, вернувшись поздно вечером.

— А зачем? Вот пойдут дожди, на хате и помокнут…

— А вы попробуйте.

— Ну, если вам так хочется… " Ты гляди! Пошло дело! Снопы стали шелковые, перевясла, как кнутики, вязать легко, свободно, одно удовольствие — делать снопик. Потом Паня дала Ему «юрок» — колышек для вязки снопов, показала, как затягивать узлы, ну, а доску, чтоб ровнять снопы, Он изобрел сам, хотя этому изобретению больше трех тысяч лет.

Радовался и Лель Лелькович на мельнице, радовалась Марушка, она брала по снопику на плечи и носила «дяде кровельщику» на самый конек. Ну, а о Нем уж и говорить нечего, теперь, если Его приветствовали прохожие, он не бурчал себе под нос, как раньше, а снимал фуражку и солидно раскланивался, как настоящий мастер. Золотая площадь крыши росла перед Ним, радовала глаз своей гладкостью, словно и в самом деле была крыта шелком.

Возвращаясь с работы и видя, как хорошеет хата, приобретая свои извечные формы, Паня невольно проникалась уважением к кровельщику, разбивала в яичницу последние яйца (у кур как раз наступил осенний перерыв) и даже занимала у соседей полчетверти бураковки, намекая на то, что все мастера — люди пьющие.

— Куда это вы ходите каждый вечер? — спросил Он, может, и под влиянием бураковки.

— В клуб к немцам… — ответила Паня таким тоном, что и впрямь можно было поверить — ходит к ним.

— Они знают, что я здесь?

— Иу и что? Пусть знают. Вы кровельщик. Я что — не имею права нанять?

— Правда, к немцам?

— А что? Разве я некрасивая? — Паня крутнулась на каблучке так, что ветер пошел по хате.

— Красивая. Потому и не хотелось бы… Чтоб люди видели вас там…

— Мало ли что… — И она ушла, как только Марушка уснула.

Вернулась она на этот раз поздно, далеко за полночь. Света не зажигала, разделась, забралась на лежанку, которую Он для нее протопил. «Шлюха… — подумал Он. — Знаменитая пятисотница, а ходит к немцам. Жена главного кондуктора, который где то водит на фронт поезда, любовница Леля Лельковича, который тоже где то там, в окопах. И как Он мог в такую влюбиться? Он, мальчишка, недомерок. А сейчас — лучший в мире кровельщик. Завтра докончить конек — и баста. Прочь отсюда!»

И вдруг с лежанки:

— Царь Мина спит?

Молчит. Сжимает зубы. Стоило ли для такой становиться муравьиным царем, а теперь «дядей кровельщиком»? Паня ни разу не спросила, как его зовут. Знала, что он из Вавилона, из Валахов, а этих Валахов на Побужье, как иной год маку в пшенице. Что не село, то Валах, да еще и не один. Когда то сюда шли из Валахии, да тут и осели. Фамилии здесь уже были все разобраны, поделены, ну и называли Валахами. Ничего, эта легкомысленная баба не раз еще вспомнит о нем, как пойдут дожди, а у ней будет крыша над головой и тепло будет в хате. Ему бы помолчать. Но если ты неравнодушен к женщине, то какие бы чувства ни терзали твою душу, а вырвется у тебя всегда что-нибудь неуместное:

— Кто крыл хату до меня? Вот эту часть, что над нами?

— Микола…

— Потекло бы. Я перекрыл… Завтра кладу конек… Ну, а что немцы? Весело там у них…

Паня слезла с печи и села на край кровати. Красивая, как никогда. Такой он еще не видел ее.

«Прочь!» — вспыхнуло у него в душе и погасло.

— Вы опять положили под подушку?

— Что?

— Револьвер.

— Положил…

— Я сегодня убирала постель. Гляжу — след на подушке. Отчетливый. Весь, как есть. А сюда могут прийти немцы, увидят… Не кладите больше. Ведь не отпереться…

— Завтра я уже совсем ухожу… Хорошо бы для конька достать пырея. У нас в Вавилоне из пырея замечательные коньки делают. Вечные.

— Кто же нынче о пырее думает? Это мы каждый стебелек подбирали. Даже страшно подумать, сколько труда вкладывали в эти центнеры.

— Немцам тоже нужна свекла… (Сколько укоризны можно вложить в одно слово!)

— Сегодня приезжал гебитс из Глинска. В белых перчатках. Походил, понюхал свеколку и уехал. Барин! Чужестранец! Приехал посмотреть на рабов. Пускают завод. Сахару хотят. А по мне — сгноить бы эту свеклу. Наш же труд против нас хотят повернуть. Вот как дело то обстоит, царь Мина.

— Лемки хитрые, пусть придумают что нибудь.

— Что ж они, сердешные, придумают? На свою же голову. Копаем, забрасываем землей. Может, зима так и прихватит в поде.

— А почему вы вспомнили про царя Мину?

— Жаль мне его, зелененького. Не умеет оружие прятать. На подушках следы. А враг страшный, хитрюга, все слышит, все видит. Так и погибнуть можно по неосторожности, из за мальчишества. Вон десантники. Сами выбирали место. А разве можно было?

— Не слыхать про десятого?

— Ищут… Немцы ищут… Староста видел вас?

— Видел. Вчера остановил подводу. Понравилась ему работа. Тоже хочет хату перекрыть. Покрыта неважно, течет.

— Вот видите, какая у меня легкая рука. Вы согласились?

— Я сказал, что свезу свой заработок домой и вернусь. Спросит — скажете, что платите мне кормами. Центнер, два, сколько угодно. А сам я из Шаргорода. Не перепутайте. Там, под Шаргородом, деревушка есть.

— С ним осторожно. Ненадежный тип. Один глаз на восток, другой — на запад. Вам можно все доверять?

— Большая радость — покрывать вам хату!

— Солдатке покрыть хату — не грех. Микола то мой там! Да и за любовь надо отработать. А как же вы думали? Ну ладно, это шутки, царь Мина. Самые обыкновенные шутки. Не сердитесь, но до нынешнего утра… Ну, впрочем, до вчерашнего, я могла думать о вас что угодно. Ну, из Вавилона, ну, из Валахов. И что? Чего вдруг? Любовь?.. Какая любовь, когда смерть вокруг! Детские увлечения! Могли быть. Это так. Но сколько лет прошло? Какой тут царь Мина? И все-таки есть один человек, который вам поверил…

— Кто же это?

— Лель Лелькович… «Десятый»… .

— Вот кто! — Он вспомнил вас. По истории вспомнил… Идите и скажите Мальве Орфеевне, что он здесь. Он ждет ее. Ждет… Будет ждать. Если она в самом деле вернулась. Если она есть…

— Есть, Паня…

— Как хорошо. Как хорошо, что она есть, что она придет сюда. А ты… А ведь вы могли и скрыть от меня?

— Мог, конечно. Я все мог скрыть. Все, Паня… Время такое. Люди собственной тени боятся. Но скрывать от вас?..

— Значит, не совсем мы еще нехристи, если верим друг другу и самим себе…

— Когда же мне идти?

— Сейчас. Он умирает… Не говорите об этом Мальве. Паия тихо заплакала. Он смотрит на густые, черные

Панины волосы, и на душе становится так печально. Все эти годы Паня любила Леля Лельковича, не переставала любить… А Он разве что муравьиным царем побывал у нее в волосах. Только и всего. Но разве этого мало? Умирает десятый… Умирает последний из десанта!

За огородами Он оглянулся на хату, Так уж и будет стоять без конька, ведь когда еще Он наведается сюда. Может, и никогда. Паня стоит в дверях, высокая и печальная. Прощается с ним. Он помахал рукой, идет, а она стоит. На поле высится черная мельница. Там светло, двери раскрыты настежь, только в верхнем окошке темно.

Идти надо мимо мельницы. Там полно мужиков, постукивают, позвякивают, снуют взад и вперед, возятся с локомобилем. Он заглянул: Аристид Киндзя, школьный сторож Ярема, Кирпло Лукич сидит на камне с зу бильцем и постукивает молотком. На лесенке, ведущей на второй этаж, Сильвестр со скрипкой в футляре.

Лемки ремонтируют мельницу…

Хотят пустить. Для себя и для немцев, ясное дело. А то как же — и для них, оккупанты требуют этого. Уж не тут ли умирает Лель Лелькович? Если здесь, то какие же они чудесные, лемки! Они выдумали здесь ремонт, эту возню, эти ночные бдения. Они хотят быть с ним, а может быть, привезли врача и за окошком (занавешенным мешочком) горят карбидовые лампы, происходит сложная операция. А все это внизу — театр лемков, театр для врага. Вот только почему Сильвестр со скрипкой?..

Когда то до Вавилона было тридцать пять километров, а если в обход, то и намного больше. У мельницы велосипеды, несколько подвод, но лемки не так уж любят Мальву Кожушную, вавилонянку, чтобы ради нее рисковать возом или велосипедом. Успеет, так успеет, а нет — так нет. Обойдется Лель Лелькович и без нее, хотя это его самое большое желание, может быть, и последнее. За Леля Лельковича все здесь собравшиеся рискуют неизмеримо большим. Что стоит немцам прийти сюда, заглянуть наверх? Если Мальва не успеет, это будет Его вина, а не их. Еще надо же дойти из Вавилона! А немцы позакрывали мосты, дороги, они ловят десятого… Аристид Киндзя вышел, пожелал Ему счастливого пути. Что может сделать мельник, когда мельница не работает? Работала бы, он бы взвалил мешок на подводу и отправил помольца в Вавилон. «Непревзойденно отлравил бы…» А так — с богом!.. Рука у Аристида в мазуте, прежде чем подать, он отер ее о штаны. Стоны наверху подгоняли лемков. И только Сильвестр не двигался, сидя на ступеньках. Ночью, когда все разойдутся, он будет играть Лелю Лельковичу в темной мельнице. Будет играть, пока тот не уснет. Музыка, добытая из честной души, целебна, как утверждает наш Фабиан. Но лемки знают это и без философа. Чудесный народ!

Глава ПЯТАЯ

Сразу же за Зелеными Млынами началась густая подольская ночь, словно прокравшаяся сюда из Таврии, где об эту пору ночи — как осенняя пашня. «Единственная союзница десятого», — думаю я, прокрадываясь мимо сонмища врагов, число которых умножается и умножается в моем воображении. Утешаюсь тем, что не под силу им превратить эту нашу подольскую ночь прежде времени в день, чтобы застукать десятого в открытом поле или под открытым небом. Будь у них союзником даже их знаменитый доктор Фауст, он, пожалуй, смог бы сделать что-нибудь подобное с немецкой ночью, но не с нашей. Только бы она ненароком не взорвалась оттого, что нервы у меня натянуты, как у Сильвестра струны скрипки, на которой он играет, верно, сейчас потихоньку для Леля Лелько вича, чтобы не дать ему умереть, а то оборвется единственная живая ниточка возможной связи подполья с Большой землей.

Сколько от Зеленых Млынов до леса Гуралика, а ведь и здесь слышно, как играет эта скрипочка. Удивительно, как человеческое воображение может хранить и приближать звуки! А главное — с ними не так одиноко и не так жутко в этом лесу, знакомом мне с детства, с той самой весны, когда мы, ребятишки, стайками неслись сюда из Вавилона разорять вороньи гнезда. Тогда лес казался мне зеленым раем, воронье здесь плодилось миллионами, лишь поспевай обирать, все тут цвело пышно и бурно… А сейчас какие то тени словно в испуге перебегают мне дорогу. Они не похожи одна на другую, и будто объемные, живые, каждая напоминает мне кого-то из тех, без кого этот лес мог бы сейчас стать для меня чужим. Вон Валя Цыбульская выскочила из березовой чащи и зовет меня куда то, вся в белом, словно фея, а куда? Вон Микола Гуралик, мой товарищ по школе, сын лесничего, притаился под дубом и что-то показывает мне — что? Оглядываюсь в ту сторону — а там никого. Лес — тьма непроглядная, а из тьмы выступает сам лесничий — Александр Пилипович, в фуражке с гербом, в руке рожок, постоял, покачал головой и скрылся.

Воспоминания мои прерывает сухой перещелк затворов (их пять или шесть)… «Стой! Руки вверх!» Так вот где они притаились. В вербах, по ту сторону запруды. Небо утонуло в пруду, и я словно бы стою посреди неба, а на самом деле — посреди запруды, той самой запруды, на которой я в свое время признался в любви Вале Цыбульской. Была, зима, на завод привезли фильм «Петр Первый», мы тогда учились во второй смене и всем классом пошли на вечерний сеанс. Все пошли по льду, а у Вали были новые сапожки, она никак не могла пройти в них, и я вызвался вести ее через запруду. Признание у меня не клеилось, Валя торопилась, мы и так опаздывали, а когда я вот вот уже должен был дойти до сути, она засмеялась и побежала. Оказывается, как раз неделю назад ей на этой запруде объяснялся Микола Гуралик, который тоже потерпел поражение, хоть за ним и была слава великого математика да вдобавок еще и отцовское лесничество. Вербы стояли в инее, Валя была в белом платке — тоже как в инее, а в душе у меня цвело такое прекрасное и чистое к ней чувство, ради которого не страшно было и умереть…

— Руки! — повторяет тот же голос из черных верб.

Так много затворов, а от верб отделяются всего две фигуры, одна топает так, что настил гудит, а другая семенит позади. Полиция. Верно, из Глинска. Слышно по выправке, по шагу. Рихтер каждый день муштрует их на плацу. Можно бы обстрелять этих двоих, но те, в вербах, не выпустят живым с запруды. А может, они думают, что я не один, что остальные в лесу? Но я один как перст. Мне бы сейчас Миколу Гуралика, я бы с вами поговорил по другому. Гуралик отлично стрелял, в лесу выучился. Подымаю руки, да не пустые, с ТТ, который всю дорогу держал наготове. Подымаю, что ж делать. А они уже передо мной, уперлись мне в грудь стволами винтовок. Приглядываются, распознают. Этот здоровяк — уж не Замарчук ли, новый начальник глинской полиции? Люди теперь всех полицаев зовут замарчуками.

…Цыбульские переехали сюда из какого то небольшого городка, переехали без матери, у отца, главного врача больницы, не было времени заниматься дочкой, и он во всем ей потакал. Она же на воле рано созрела и пустилась в девичьи игры, да к тому же достаточно откровенно, даром что мы, ее ровесники, все еще пребывали в фазе чистой любви к ней. Влюбила в себя какого то Кулибабчука из заводских, белобрысого, скуластого, с красивыми серыми глазами. Правда, ненадолго. Кулибабчук потом женился на Поле, рыжей жур бовской красавице, которая к тому времени уже не одного парня вывела в люди.

— Кто такой?.. — спрашивает Замарчук.

…Ну, десятый! Как ты скоро отвоевался, однако! Лель Лелькович, настоящий десятый, ни за что не выскочил бы на эту запруду так безрассудно. — Я? — (Кем бы мне стать в эту неверную минуту? Кулибабчуком? А что если они знают или знали его? До войны он работал эскпедитором. Экспедитора могли знать. Кем угодно, только не им. Да и слишком большая честь для него… — Что-то и сейчас еще было у меня к Цыбульской.) — Гуралик я…

— Лесничий? — Замарчук (это и в самом деле был он) даже отшатнулся. Взгляд у него черный, как ночь.

Лесничего то они знают, если здешние. Еще бы им не знать знаменитого Гуралика. — Сын Гуралика… Микола…

— А идешь куда?

— На завод иду… В ночную смену.

— Где стоишь? Что делаешь на заводе?

— Я? На мойке стою…

— Идешь красть сахар?

— Какой же на мойке сахар? Это там, на варке, — (Как чудесно, что Павло Иванович, наш химик, водил нас на экскурсию. Вот и понадобилось через столько лет!) — А я — вода… Теплая вода. Мою… Свеклу мою. Вам что, никогда не доводилось бывать на мойке?

— Гуралик, говоришь?

— Гуралик…

Замарчук, не поворачиваясь, не моргнув глазом:

— Гуралик! Сюда! Бегом!

Что за напасть? Какой еще Гуралик? Неужто Мико

ла? Наш великий математик, знаток небесной механики, которому учителя пророчили судьбу то ли Кеплера, то ли Лапласа — кого-то из этих двоих (Микола намеревался математически открыть орбиту Фаэтона — погибшей планеты). До этой минуты я был уверен, что Гураликов в лесничестве нет, по моим представлениям, они должны были уехать. А он идет, медленно, должно быть, слышал, кем я назвался.

Подходит, останавливается, всматривается в мое лицо, да так зорко, что у меня мороз по коже. Нет, не он. В Журбове жили еще какие то Гуралики, родичи этих. Так, может, это и есть спасение? Что ему стоит, этому; Гуралику, сказать, что это я сын лесничего…

«Ну, Гуралик. Будь же Гураликом! Не губи душу.

Сам еще совсем молодой». Почувствовал, увял, сму тился. — Ну, он? — спрашивает Замарчук.

— Впервые вижу… — отвечает виновато Гуралик. Замарчук улыбнулся, показав белые зубы, поймал таки меня, аспид, на Гуралике. Наверно, и на Кулибабчуке поймал бы, и на любом другом. Кивнул подчиненному, тот, проворный, как сороконожка, ощупывает меня. Лазит по наружным карманам пальто, вытряхивает несколько сигарет и спички (Паня выменяла их у немцев на яйца, это, собственно, и есть вся плата мне за крышу), после наружных Сороконожка тянется к внутреннему карману — это мой конец, там вторая обойма от ТТ… Дико вскрикивает, но уже поздно…

— Десятый! — Замарчук отшатывается, с ходу стреляет и быстро отступает к вербам.

А тут падает Сороконожка, падает Гуралик (он так и не успел снять винтовку с плеча), а я ослеп от вспышек, не вижу, куда бежать, стою над этими двумя: «Гуралик… Гуралик…» Молчит. А я то целился в Замарчу ка… И Сороконожка молчит…

А те, в вербах, присоединились к Замарчуку, поднялись с ним на пригорок, куда круто взбегает дорога с запруды, и, осмелев, палят из винтовок, беспорядочно — может, по запруде, а может,_ просто вызывают подмогу с завода. Отозвалась им лишь «овечка», которая могла только что прибыть из Пилипов. Немцы несколько дней назад пустили завод, и «овечка» подвозит из Пилипов известняк, уголь, свеклу. Она отозвалась вяло, словно устала с дороги. До войны по заводской ветке ходил куда более солидный поезд с классным вагоном, в который продавались билеты до Пилипов (это отсюда восемнадцать километров). А там уже Юго Западная дорога, большие станции.

Усадьба Гураликов когда то была подлинным райским уголком. Причудливых очертаний, вся в зелени, на пригорке. Бывало, выйдешь туда из дубняка и невольно залюбуешься идиллией: гудят пчелы, кудахчут куры, из амбаров пахнет сеном и дровами. Пасека стояла кучно, выставляли ее, как зацветет верба, от цвета которой пчелы становились желтые, точно медные. Казалось, они и не гудели, как в других местах, а вызванивали в воздухе. Оба Гуралика — отец и сын — боялись пчел, и за пасекой ухаживала мать, Екатерина Григорьевна. Стучусь в окно. В сенях заскулил пес. К окну подходит женщина, настороженно смотрит на меня. Вроде хозяйка.

— Катерина Григорьевна! Это я… Помните?..

— Нету их. Выехали.

— Давно? — (Какой нелепый вопрос!)

— Тогда же. Когда все бежали.

— А вы кто же?

— Новый лесничий… Вам лесничего?

— Нет… Нет… Я к Гураликам…

— Выехали…

Обидно мне, что их нет, а вроде на душе полегчало. И колодец тот же, с журавлем, и сараи, и дрова лежат ровными штабелями, и сено в стогах, как при Гурали ке… Женщина уходит, а вместо нее в окне голова лесничего, волосы растрепаны, лицо вытянулось от страха, поперек — черные усы, вид крайне недоброжелательный. Немыслимо даже представить себе на этой голове фуражку с гербом, которую столько лет носил Гуралик.

— Кого тебе?

— Микола, сын лесничего, не объявлялся здесь?

— Не объявлялся… А что?

— Если объявится, скажите, что его друг заходил.

— Какой, Друг? Откуда?

— Он знает…

Ухожу от этого двора, от этой головы в окне. Собака в сенях все скулит. Те могут прийти сюда за Мико лой. Надо поскорей выбираться из лесу. Тут неподалеку заводской пруд переходит в топь, в болото. Там должна быть гать. Еще Микола как то рассказывал мне о ней: зимой, когда гать промерзает, по ней ходят на охоту волки и браконьеры. Микола с отцом часто устраивали там засаду на волков. И на браконьеров. Новый лесничий может и не знать о ней, а мне как раз удобнее всего воспользоваться гатью.

Микола уверял, что в этих дебрях водятся болотные черти. И вот он передо мной: весь в тине, глаза горят — постоял, покачал головой и зашлепал на гать. Только, странное дело — босиком, а сапоги, связанные за белые ушки, перекинуты через плечо. Микола про сапоги ничего не говорил, да и откуда сапоги у водяного, верно, они, как и сам водяной, — плод моего больного воображения, фантазия. Однако, хороша фантазия — ведет меня, показывает путь. Гать и в самом деле никудышная, шаткая, местами уходит в тину — волчья гать. Призраку все равно, под ним только в одном месте прогнулось, словно и он живой, а мне сложнее, один неосторожныи шаг — и на том свете. На самой круче нац Журбовом вспыхнула ракета, доносится рычание мотоциклов, а в хор журбовских собак врывается что-то чужое — овчарки. Однажды на Хорольских болотах мне уже доводилось слышать их вой: пронзительные, пробирающие до костей звуки. А тут, как нарочно, и водяной запропастился куда то. Ну как после этого доверять свою жизнь нечистой силе? Гати больше нет, оборвалась. Слышно только, как журчит ручеек, пробивший себе и Здесь дорогу.

Овчарки стали на след, ведут к лесничеству. Слышны крики. Наверное, вывели из дома лесничего, лесни чиху, детей. Подожгли дом или что-то сухое во дворе, сразу вспыхнуло, осветило лес, болото. И тут я вижу сушу — всего раз шагнуть, через ручеек. Перебираюсь туда, дохожу мелколесьем до мокрого луга.

А в это время рассвет. И лошади. Журбовские лошади… После беготни по волчьей гати лошади — словно мираж. Немалый табун, да будто растревоженный. Жеребята встали, потягиваются, как дети спросонок, вон белый, один на весь табун, а его белой матери не видно, и конюха ночного не видно, должно быть, их с вечера пригоняют сюда, а утром приходят за ними.

Среди старых, отработавших свое кляч, совершенно равнодушных к моему появлению, есть и настороженные, быстроглазые лошадки, как раз для меня. Вон хоть бы тот гнедой — чуть ли не первым заметил меня и зафыркал с опаской. Иду к нему: ксёв, ксёв, ксёв, цось, цось, цось! Подошел, а он — на дыбы и ходу. Бросаюсь к другому, к третьему — то же самое. Всполошился весь табун. Собаки лают уже в Черемске, там, где мне привиделся водяной (должно быть, еще тот, из Миколиного детства), а тут человек мечется в табуне, заглядывает с мольбой в угасшие глаза кляч, да все напрасно.

Горит лесничество. Гуралик понастроил много всего, есть чему гореть. А собаки ищейки уперлись в болото, потеряли след, не могут найти гать, воют, верно, почуяли коней на лугу. Так и не вскочив на лошадь, бегу уже просто куда глаза глядят, проклиная табун, отнявший у меня столько времени, когда тут дорога каждая минута.

Вот и заводская весовая. Она стоит в стороне от поля. Две будки под одной крышей — одна для машин, другая для подвод. Пока тихо, подвод еще нет, но вот-вот появятся. Отюда я могу доехать до первого попавшегося села, пока те ищут в лесу десятого.

Меня охватила неудержимая радость.

Еще до войны я немало наслушался об этой весовой от вавилонян. Не знаю, как на других заводах, а на этом весы были местом крупного мошенничества. Именно здесь, у весов, вспыхивали постоянные конфликты между колхозами и заводом. Вавилон, а за ним и другие колхозы присылали сюда своих доверенных людей, неподкупных и обязательно таких, которые и сами разбирались в процедуре взвешивания. Из вавилонских дольше всего продержался Фабиан, но в конце одного из сезонов и он вроде бы спелся с Теофилой — тогдашней весовщицей и был отозван с этого поста. После него сюда прислали Явтушка, тот проявил себя наилучшим образом, и, может быть, благодаря ему Вавилон в тот год поставил рекорд по свекле. Впервые!

Но уже на следующую осень Явтушок, снова посланный сюда, влюбился в Теофилу (она была хороша собой и к тому же одинока), стал мухлевать заодно с ней и тоже был с позором отозван в разгар сезона. Явтушок, вспоминая о весах, восторженно отзывался о Тео филе, называя ее «смертельной женщиной», что, по его понятиям, было наивысшей похвалой.

Теперь действуют только весы для подвод. Будка заперта (на веру), замком служит воткнутый в ушко гвоздь — до войны такая небрежность была бы недопустима. Затворяю за собой дверь и несколько минут вживаюсь в это новое пристанище, потом снимаю пальто, все в череде и репьях, вешаю на гвоздь фуражку. Зеркальце, вделанное в стену, напомнило о Теофиле. Сажусь на стульчик перед весами и разыгрываю из себя бог знает какого весовщика. С первой же подводой махну отсюда…

Но еще рано — нет ни клиентов, ни Теофилы, завод только только просыпается, немцы прочесывают лес, слышны короткие автоматные очереди, одинокие разрозненные выстрелы, а я смотрю на весы, пытаюсь постичь эту механику. Скидываю защелку, весы начинают играть, чуткие к каждому передвижению гирьки. Деревянную площадку, что снаружи, под окном, весы подымают легко, как перышко. Но сработают ли они, когда там станет первая подвода со свеклой? В ящике столика нахожу несколько книжек с бланками квитанций, карандаш (огрызочек) и копирку, уже множество раз побывавшую в употреблении. Квитанции довоенные, наши, на них графы: колхоз (совхоз), звено, фамилия сдатчика, вес брутто и нетто. Наверно, и весовщица довоенная, кто ж еще догадался бы сохранить эти квитанции?

За лесом заскрипели подводы, должно быть, груженые, поскрипывают, проезжая запруду. Либо журбов ские, либо наши — из Вавилона сюда только эта дорога, через запруду. Остановились, затихли, уж не проверяют ли их, да что-то больно долго, а здесь, в весовой, каждая минута дорога: скорей бы начиналась жизнь, нужно движение, нужны следы, следы, следы, чтобы сбить с панталыку ищеек. Возы снова двинулись, тянутся вверх по склону, через лес. Мимо весовой гуськом идут журбовские на смену. Сюда долетают слова, обрывки фраз. И все об одном: о стычке на запруде. «Нет, нет, кум, это не один. Это была славная компания… Замарчук говорит, стрелял один, а было их двадцать или тридцать…» А кум просто не кум, а золото: «Жаль, не уложили Замарчука. Ух, гад. В прошлую пятницу заставил меня снять штаны и вытряхнул из них добрый пуд сахару. Я его в штаны насыпал, поверх исподних, так он, аспид, и там нашел. Просто нюхом чует». — «Нарвется когда нибудь…»

«Так это не тот Гуралик?» — «Нет, не тот. Разве тот Гуралик пошел бы в полицию? И кто б того Гура лика взял? Сын лесничего Гуралика! Да упаси боже! Им того Гуралика только подай. Они б его живьем сожгли». — «А чудный был уголок, правда?» — «Ничего не щадят, гады…»

«Весовщика еще нет». — «Вешать то нечего. А помнишь, Омелян, что тут творилось когда то об эту пору?» — «Как же, вечные очереди на весы». — «Слушай, Омелян, а нынешний весовщик никого тебе не напоминает?»— «Усач?» — «Ага, усач». — «Вроде бы нет». — «А помнишь, был когда то в Глинске такой Тесля. Рай комовский секретарь. Небольшого росточка. Выступал на заводе. На митинге. Меня тогда вытащили на этот митинг…» — «Такого молчуна?» — «Э, я тогда в ударниках ходил. Стоял на мойке…» — «Ну». — «Так это он. Вот с места мне не сойти — он. Ну, вылитый Тесля». — «Весовщик?» — «Весовщик». — «Молчи! Глаза не видели, а уши не слыхали, — сказал Омелян, тоже пожилой рабочий. — И выдумает же человек…»

Вот такие разговоры. Подводы уже спускаются сюда (завод стоит на горе, с трех сторон окруженный прудом, то есть запруженным в этих местах Чебрецом), слышно, как возчики покрикивают на лошадей. Сейчас подойдет весовщик. Неужели Тесля? Оживает заводская кузница, запыхтела «овечка» возле депо, верно, готовится к рейсу в Пилипы. Прогудел заводской гудок — предупредительный, а потом еще будет основной — так было и до войны.

Говорят, комендант Клаус после этого гудка становится в проходной с плегкой и бьет каждого, кто опаздывает. Женщины и девушки плачут, а мужчины сносят удары молча, только механик, уже в летах, огрызнулся как то, и его засекли до крови.

Вот и основной гудок.

Идет… Человек средних лет, невысокий, в брезентовой спецовке, правда, уже поношенной, в сапогах, серых от пыли (где можно так запылить сапоги?), в кепке с надвинутым на глаза козырьком; хорошо идет, чинно (еще бы — весовщик!), тихо насвистывает (нашел время свистеть, вот я тебя продержу в этой будке без обеда, сразу сойдет с тебя эта наигранная беззаботность). Останавливается перед входом в будку, вдруг затихает — верно, заметив, что костыля на месте нет, — потом отворяет дверь и, увидев меня за весами, все же заходит. Проницательные серые глаза смотрят на меня с едва прикрытым удивлением, а на лице улыбка, но уже не такая беззаботная. Так и хочется представить это лицо безусым, с ямочками на щеках.

— Вешаешь?

— Никого еще не было… Вон идут…

— Это Вавилон. Ранние птички… — Два золотых передних зуба придают его улыбке лукавинку и хитринку. — В напарники мне, или как?

— Я?.. Так зашел. Хотел повидать Теофилу… — Это кто же?

— Теофила? Весовщицей была до войны…

— А а… Теофила… Была, говорят, такая. Обвешивала. Родственница?

— Родственница. По отцу.

Он бросил взгляд на пальто, висящее на гвоздике, приподнял козырек, и снова в мою сторону сверкнули два золотых зуба, однако на этот раз сверкнули неприязненно.

— Давно тут?

— Недавно…

— А они там с собаками?

— Кто?

— Немцы. Кто же еще.

— С собаками.

— А если сюда придут?

Я уже вижу в окно Явтушка на передней подводе. В телогрейке, в шапке, правит на весы. Еще не слез с воза, а уже кричит в окно:

— С добрым утром!

— Привет, привет! — спешит ответить ему весовщик. Велит мне убраться в угол; садится к весам, ловко

водит гирькой и, что-то приметив, кричит Явтушку:

— Голый, мать перемать, убери лошадь с весов! «Разве товарищ Тесля мог бы тад?»

Явтух сгоняет лошадь, зато взвешивает себя вместе с возом, мне видно, что он стоит на краю площадки.

Заперев весы, весовщик выписывает квитанцию, подает ее Голому в окошко, тот придирчиво разглядывает, бормоча что-то под нос, и только после этого оставляет весы. Чувствуется, что он не в ладах с весовщиком.

Из Вавилона прибыло семь подвод. Я что-то не всех возчиков узнаю, а вот Федора Ямкового знаю как облупленного, он во всем солдатском, а свеклу привез, похоже, первый раз, никак не может заехать на весы — то недоедет, то переедет, хлещет лошадей по глазам, сда вая назад.

— Стал? — спрашивает весовщик.

— Вешай! Сколько ни дашь, а сахар не наш!

— Ого, навалил, — замечает весовщик и заполняет квитанцию. — Ты первый раз?

— Первый. .

— Фамилия?..

— Ямковый… По отцу Федор, а по матери — к чертовой матери…

Человек он резкий, строгий, но добрый, одно лето я был у него на жатке погонщиком, трудодней заработал как никогда. Он уже съехал с весов, но весовщик его окликнул:

— Эй, Ямковый, квитанцию забыл. Тот повернулся к окошку.

— А что, и теперь квитанции выдают? Вот беда!

Ямковый подбежал к окошку, взял квитанцию и, сложив ее вчетверо, спрятал в нагрудный карман, на котором был след от какого то значка, может, от ПВХО. До войны Ямковый побил в Глинске рекорд по стрельбе в противогазе. Я отвернулся, чтобы он меня не узнал. Но жнецы, наверно, не так помнят своих погонщиков, как погонщики жнецов. Да и когда это было! В Глинске уже Валигуров секретарствовал.

Когда все взвесились, весовщик подмигнул мне, забарабанил белыми пальцами по столику. Потом достал из кармана кисет, настоящий, из свиной кожи, зажигалку и маленькую книжечку, сложенную из газеты. Вырвал листочек, долго обстукивал один краешек его зубами, как раз теми двумя, золотыми — так делают заправские курильщики, чтобы бумага лучше склеивалась. От первой же затяжки сигарета под усами вспыхнула, но он привычно задул пламя.

— Немцы, немцы, а газеты сделать не умеют. Горит, как порох… Закуривай. — Он показал на кисет, с особым вниманием следил за тем, как я скручиваю самокрутку, и вроде остался доволен тем, как ловко я это делаю. — Горит! — показал он на мою самокрутку, как только я закурил. Она и правда вся почернела.

Потом он снова глянул на мое пальто.

— А пальтишко, пальтишко какое! Хоть бы репьи обобрал.

— Не успел.

— А как ты очутился здесь, в будке?

— Я эти весы еще до войны знал.

— Ого, какой старый знакомый.

— Свеклу возил сюда.

— Откуда?

— Из Вавилона.

— А теперь куда?

— Туда же…

— И этих знаешь? — он показал на разгружавшийся обоз.

— Как облупленных. Кто же не знает Явтушка? И Ямкового узнал. Когда то был у него погонщиком на жатке. — Так и хотелось сказать: «И вас знаю. Вы товарищ Тесля?» Но в нем ничего не было от Тесли. Вот снял фуражку — лысый, а у того шевелюра была, да еще какая! Как у председателя Совнаркома Чубаря.

— Из какого лагеря?

— Бежал? Из Уманского. Из ямы…

— Рядовой?

— Рядовой…

— А тут сегодня бой был на запруде. Полицаев побили…

— Кто побил?

— Такие, как ты. Кто ж еще…

А какие же глаза были у Тесли? Не помню глаз… Чтоб запомнить глаза, надо хоть раз увидеть их вблизи. Как вот эти. Карие с огоньком. И к чему он сказал: «Такие, как ты…» Верно, догадывается…

— Вот тебе ключ. — Он положил его на столик. — Забирай это, — показал на мое пальто, — и вон теми дворами, видишь? — подвел меня к окошку, — пройди на пруд. Там старая пекарня. Над прудом. На ней черная труба. Дверка сбоку, узенькая. Запирайся и жди. Меня около шести сменят. Служба, брат… На случай чего, там есть ход на чердак… Понял? Тоже мне, весовщик… — с укором сказал он, вешая на гвоздь свою фуфайку, и снова сел за весы. Подходили подводы из Райгородка. — А пальтецо свое выбрось в пруд, чтоб и духу его не было. Да смотри не наткнись на полицаев. На заводских…

Иду в пекарню через тесные дворики, затем через главную улицу, собственно и единственную, у входа на завод стоит вахтер в штатском, но с винтовкой, еще один — у калитки того дома, где когда то жил директор завода Соловьев. Там, за стеной, двор, фонтан, несколько старых лип теперь этот двор занимает комендант Клаус. Из бывшего пожарного депо выходит еще один с винтовкой, переходит улицу, должно быть, идет сменять; часового. А я между тем шагаю вниз, к пекарне, несу свое пальтишко. У Тесли когда то была шевелюра… Главная дверь забита, перед нею сохнет бурьян, а тропка ведет к боковой узенькой дверце.

В комнатке еще не выветрился запах гашеной извести. Зарешеченное окно выходит на крутой бугор, и потому здесь сейчас еще только светает, тогда как наверху давно уже утро. Наверное, раньше, когда пекарня работала, эта комната служила складом для муки, а может быть, и для готового хлеба. Плиту на две конфорки скорее всего тоже поставили только теперь, а дымоход от нее вывели во двор через стену, там виднеется колено из белой, еще не обгоревшей жести. У внутренней стены, которая посуше, стоят две железные койки, у окна столик, на плите чайник и кое какая нехитрая посуда. В темном углу в круглой плетеной корзинке заткнутая пробкой бутыль ведра на полтора, а то и на все два. У плиты ведерко с картошкой и несколькими луковицами, а на столе чайная тарелочка с солью. Вот и все. Есть дрова и спички, есть соль. Если б еще вода, я мог бы наварить картошки и зажить не так уж плохо. Но воды нет (в эту минуту я позабыл о пруде у самой пекарни).

Вообще в этой конуре совсем недурно, если весовщик имеет какое-нибудь отношение к войне. Подходы к пекарне отличные, а самое жилье вроде бы скрыто от людских глаз, хотя и недалеко от особняка коменданта. А это тоже немалое преимущество.

Несчастья мои начались с бутылки, к которой я, прихватив кружку, подошел с самыми скромными намерениями. И надо же было в эту минуту загудеть «овечке»… То, что в малой дозе могло порадовать, распространило такой дух, что я поспешил выбраться из помещения. На пруду рассеивался туман, было слышно, как в камышах вскидывается щука, у нее как раз сейчас выгул. Сажусь на камень, на котором жители пекарни, вероятно, стирают рубахи и моют сапоги. Завод уже ожил. Звонко стучат молотки — это заделывают чаны для патоки, пробитые пулями и осколками. Где то, верно, устанавливают что-то тяжелое, может быть, котлы, и слышен голос старшего: «Раз — два! Взяли!»

Возвращаюсь в дом собирать осколки стекла, кидаю их в ту самую корзину, где только что так уютно было бутыли. Никогда не следует начинать обживать дом с бутыли.

Но вот и хозяин. Шагает ко мне прямо по луже, внимательно посмотрел в глаза.

— Десятый?

Ну что ему сказать? Десятый умирает на мельнице в Зеленых Млынах, а я, вероятно, из тех же, что и сам весовщик. Но отступать уже некуда.

— Десятый…

— Плохо вас там готовили… — сказал он тоном человека, не терпящего возражений. — Ты ведь здесь не один. Нас здесь таких много. Да да, представь себе, много. А ты прокладываешь след сюда, на завод, думаешь только о своей шкуре. Пацан! Мальчишка! Вон Голый, который возит свеклу для немцев, и то никогда бы так не поступил. Марш на «овечку»!

Я показываю на корзину:

— Из-за этой проклятой «овечки» у меня бутыль из рук выскользнула…

Весовщик заметил на койке пальто, подбежал, взял его, вышел из дому, швырнул в пруд.

— Что вы наделали? Там обойма…

Он вскочил на камень, подхватил пальто, подал мне.

— Забирай. Да живей!

И снова бросил, подальше.

Неподалеку от весовой стоит под парами «овечка» с несколькими пустыми платформами. На первой платформе кучка грузчиков. Похоже на то, что «овечка» раньше времени отошла от станции и остановилась тут, у весовой, не случайно. Машинист, пожилой уже, держит руку на траверсе, а дверца открыта. И как только я стал на ступеньку, «овечка» запыхтела, заскрипела всем корпусом и побежала на Пилипы. Машинист показал мне на железное сиденье. Я присел. «Овечка», распыхтевшись, мчалась полным ходом по расшатанной колее. А кочегар все кидал и кидал в топку уголь. На тендере шуршала его железная лопата, в топке гудело, как в пекле.

— Ну, молодец Илларион! — Машинист улыбнулся, следя за дорогой.

Лес, который за окном плыл нам навстречу, сейчас походил на грандиозный костер — темно оранжевые, словно горящие овраги и стойкие перед натиском осени дубовые островки на буграх. По эту сторону леса собаки ищейки на поводках гнали перед собой табун лошадей. Немцы едва поспевали за собаками. Кочегар вошел в кабину, что-то шепнул машинисту. Тот кивнул в ответ. По лицу кочегара лился пот, заливал глаза, когда же он протер их и глянул в мою сторону, я невольно приподнялся, сдерживая изумление. Илларионом оказался Яша Шморгун, знаменитый заводской парикмахер, столь уважаемый в свое время нашей школьной братией. Самые грозные поборники школьной гигиены ничего не могли сделать с нашими вихрами, которые так чудесно облагораживал этот изобретательный цирюльник. И все это буквально за грош, хоть он был мастером высочайшего класса — у него стригся и брился сам директор завода Соловьев и даже начальство из Глинска, что вызывало приступы ревности у глинских парикмахеров. Рано «радиофицированный» (в парикмахерской уже тогда была радиоточка), Яша поражал нас своей осведомленностью, кроме того, он располагал еще и «живой» информацией, и поэтому посидеть в очереди к нему и послушать его было одно удовольствие. Сейчас уже как то и не представляешь себе тогдашнюю жизнь завода без Яши Шморгуна и его парикмахерской, которая была еще и чем то вроде своеобразного клуба, так что мы, младшие, почитали для себя великой честью бывать там. Яша тогда знал нас, верно, только по вихрам и теперь не узнал меня.

«Пойду еще поддам жару», — и снова загромыхала его железная лопата. А машинист мне на ухо:

— Поди помоги Иллариону. Чтоб тебя потом проняло. Там, в Пилипах, вредный немец. Не терпит белоручек. «Арбайт! Арбайт!» А у тебя ни спецовки, ни лица пристойного. Может придраться.

Он глянул на мои руки со следами кровельных работ у Пани Властовенко, сказал:

— Что ж ты, брат, лезешь им в лапы? Нельзя так нельзя. Это, брат, немцы. С ними не шути. Если что есть при себе, с собой не носи… Положи сюда. — Он показал на железный ящик для инструментов и пакли. — А то немец вредный, насквозь видит… Не бойся, у меня не пропадет…

Выкладываю, что поделаешь. Потом беру у Якова лопату и валю и валю в топку. Яша стоит рядом, разгребает жар железным прутом.

Пилипы нас не принимают, на запасном пути стоит товарный. На запломбированных вагонах желтые круги с красными молниями. Один вагон с охраной и платформа с зенитками.

— Газы везут, — говорит Яша.

— Не выдумывай, — буркнул машинист.

— Газы. Желтый круг с молнией — это газы. Вон какая охрана. И у каждого противогаз. Где вы видели охрану с противогазами?

— Да, газы… — соглашается машинист.

Минут через десять открывают семафор, поезд с газами тихо трогается… Потом впускают нас… На перроне стоит немец, которого здесь прозвали Вапно, то есть известь. Известняк привозят не только для журбовского, но и еще для нескольких ближних заводов, а Вапно командует распределением и выгрузкой.

Весь день грузим известняк, носим его на носилках из куч по крутым трапам. Ни перекурить, ни передохнуть — Вапно тут как тут.

Он и правда лют, злобен, этот немец. Дважды завернул нас с Яшей от вагона, заставил догрузить носилки. Яков боялся его, вздрагивал, когда тот напоминал о себе. «Илларион», — кричал Вапно, как только Яша позволял себе минутную передышку.

— Чего он к вам вяжется?

— Понравилось ему мое имя, — Яша посмотрел на меня печальными глазами. И добавил, переходя на шутливый тон — Хоть оно и краше, а Яша все Яша… ты часом у меня не стригся?

— Конечно, стригся…

— То то я и гляжу, чуб знакомый…

— А я вас сразу узнал…

— Вот беда! Все узнают, даже дети, которых я всего то раз под нулевочку… Прямо носа не высунь. Уж спрятался на этой «овечке», а все равно узнают. Никакого понятия у людей… Есть Илларион, ну и пусть будет Илларионом. Так нет — Яшко, Яшко… «Мама, мама! Вон Яшко пошел!»

— А весовщика нашего вам когда то стричь не доводилось?

— Того? На весах? А тебе что? Слыхал, что нынче на запруде было?..

— Слыхал… — И я снова спросил про весовщика. А что, если это и в самом деле Тесля? Самый первый глинский секретарь?..

— Он сюда недавно прибился. Сперва работал на ремонте, а как пошла свекла, стал весовщиком. Его звать Василь Андриевич… А фамилия Журавель. Это он остановил «овечку». С ним еще Тарасов. Молчаливый, строгий, Борис Иванович. Может, и не Тарасов и не Борис Иванович… Кадровый. По выправке вижу, что кадровый. Перед сном в_ пруду купается. Я бываю у них. Там такая славная бутыль стоит. Хочешь, зайдем после выгрузки, по стаканчику пропустим…

Я при упоминании о бутыли печально улыбнулся.

— Не веришь?..

— Почему не верю, Илларион, верю… Только бутыли той нет уже. Я сегодня ее раскокал…

— Ты?!

— Нечаянно. Случайно…

— Ту, что в корзине?

— Ту самую, зелененькую…

Илларион совсем расстроился. У него бессонница, страшные ночи, только эта бутыль и держала его на ногах.

На завод возвращаемся поздно. На подъемах «овечка», утром такая шустрая, пыхтит, мается в собственном дыму, хотя Илларион так же, как и утром, обливается потом у топки. Я лежу на камнях, не чуя ни ног, ни рук, смотрю на звездное небо.

Рядом лежат другие.

Рядом лежат другие грузчики, в белых робах, как убитые, тела их слились с известняком и походят на белые каменные глыбы. Меня все больше охватывает тревога за весовщика, за парикмахера, за людей, укрывшихся на этом заводе.

Лес стоит тихий, таинственный. Возле него поезд замедлил ход, и один из грузчиков, которого называют г дядей Петром, немолодой уже, сухощавый, шепнул мне: «Это не для тебя ли, сынок?»

У километрового столбика, за насыпью стоит весовщик. Я узнал его по кепке, надвинутой на лоб. Наверное, это он подал знак «овечке» замедлить ход.

— Живой? — резко спрашивает весовщик.

— Благодаря вам, Василь Андриевич.

— Ого, ты уже и по отчеству величаешь? А откуда тебе известно?

— Илларион сказал. Кочегар.

— Трепач он, Илларион. Надеюсь, ты не выболтал ему про десятого?

— Я молчал. Да он и сам догадывается.

— А как Вапно? Не привязывался?

— Совсем замучил. Дохнуть не давал.

— Настоящий немец. Наш немец.

— Вапно???

— Да, Вапно, Вапно… Он из Вены. Социалистом был. Депутатом парламента… Австрийского.

— Чего ж он такой живодер?

— Чтоб вы знали новый порядок. Поезд с газами стоит еще?

— Ушел.

— Прячут они его. Что-то ломается у них, если подтягивают газы. — Он вдруг остановился, внимательно посмотрел мне в глаза. — Вас сбросили не на этот поезд?

— Меня, Василь Андриевич, никто не сбрасывал. И никакой я не десятый. Десятый умирает в Зеленых Млы нах, может быть, и умер уже. Ну, а девять, вы знаете, погибли в бою. На бывших хуторах.

— Молодец Тарасов. Он первый сказал, что никакой ты не десятый.

— Я стал десятым сегодня, на запруде. Потом вы еще подтвердили. Да и эти, на «овечке», вероятно, принимают меня за десятого…

— Все правильно. Настоящий десятый ни за что не полез бы на запруду. И на завод тоже. Ты лошадей на лугу видал?

— Видал…

— Настоящий десятый поймал бы лошадь и умчался как можно дальше. Почему ты не сделал этого?

— Не смог поймать лошадь.

— Не выдумывай… Просто не догадался. Еще и удостоверение потерял на лугу. Красноармейское удостоверение. Немцы нашли возле лошадей. Твоя фамилия Гейба?

— Первый раз слышу. — Я назвал ему свою фами лию. — И никакого удостоверения при мне не было. Не знаю, кто мог его потерять…

— Тогда кто же этот Гейба?

— Понятия не имею… — (Я вспомнил «водяного».)

— Может быть, их было больше? Не десять, а одиннадцать?

— В Зеленых Млынах нашли десять парашютов. Десять. Это я знаю точно.

— Одиннадцатого могли сбросить здесь. С рацией. Это иногда делают сознательно. Для сохранения связи. На случай провала группы.

— Где же он, этот Гейба?

— Бесследно исчез. Немцы прочесали лес, обыскали завод, сожгли лесничество — нету. А не ускакал ли он верхом?

Весовщик повернул на тропинку, ведущую в поле. На фоне леса маячит скирда. Немолоченная. Возле нее — молотилка, паровик, бочка для воды, а неподалеку, на стерне, где только пробиваются всходы, пасутся лошади. Уж не тот ли самый табун? Я невольно поискал белого жеребенка, но не нашел.

— Клаус выгоняет нас на ночную молотьбу, — что поделаешь, приходится. Ты что умеешь на молотьбе?

— Все умею. У нас в Вавилоне…

— Ты правда из Вавилона?

— Вавилонский.

— Вот что, — он положил мне руку на плечо, легкую, чуткую руку. — Отступать поздно. Будешь и дальше за десятого. Я должен показать им, — он кивнул в сторону молотилки, — человека с Большой земли. Должен. Хочешь — назовись Гейбой, хочешь — никак не называйся, но ты десятый. Вас сбросили уничтожить газовый поезд. Он здесь уже третью неделю. Вас сбросили как раз вовремя. Но немного не туда. Штурман ошибся. Девять погибли, а ты вышел. Пошли!..

Я едва поспеваю за ним. Дает себя знать известняк и то неопределенное положение, в котором я оказался. Зачем вся эта ложь?

Он остановился, еще раз внимательно осмотрел меня, словно хотел убедиться, что я верно воспринял сказанное. Я почувствовал, что ему сейчас необходим десятый, совершенно необходим. И не столько для него самого, сколько для тех, кого он собрал вокруг своей весовой. Люди и в самом деле могли извериться, упасть духом. Вот ему и хочется бросить камень в эту заводь, поднять людей на горячее дело. Ну, хотя бы на вражеские эшелоны, которые потоком идут по этой магистрали на фронт. Но при этом меня не оставляло еще одно ощущение, которое возникло буквально сейчас, пока я чувствовал на себе его пытливый взгляд: а он сам — не из первого ли десанта, который, если верить слухам, сбросили месяц назад над лесом Гуралика? А может быть, этот, второй, десант сбросили именно для него? Все это когда-нибудь выяснится, а сейчас…

Я вспомнил «водяного», который ночью вывел меня на гать. Он шел босиком, но, странное дело, нес за плечами сапоги. Может быть, это он вышел передо мной к журбовским лошадям и всполошил их?

Я говорю весовщику, что мог видеть этого самого Гейбу. Нынче ночью, в лесу. Он всполошил табун на лугу. Потому что, когда я добежал до табуна, там возле лошадей никого уже не было, а они вели себя так, словно их перед этим всполошили. Мне так и не удалось поймать лошадь. А он мог поймать и умчаться.

— Ты об этих лошадях?

— Об этих…

Тот самый табун. Только место другое. Там не было скирды. Откуда взяласьскирда? Не мог же я не заметить ее посреди поля.

— Скирда здесь была… Я уже застал ее… С месяц назад… А молотилку привезли сегодня…

«С месяц назад… Так и есть… Если верить Пане Властовенко, слухи о первом десанте дошли до Зеленых Млынов месяц назад. А этот, второй, десант мог быть подкреплением. Все погибли. Уцелел один «водяной». И Лель Лелькович…

От скирды отошел человек, удлиненный луной, повисшей над самым лесом, снял фуражку (это, возможно, условный знак) и повел нас за скирду, на освещен! иую сторону.

На соломе лежали несколько человек, некоторые в спецовках, замасленных до блеска, верно, заводские. Рядом на току, уже поросшем травкой, разложена нехитрая еда: хлеб, сало, десяток луковиц, один нож на всех и уже знакомая мне кружка из пекарни.

— Знакомьтесь! — сказал Василь Андриевич (мысленно я уже называю его Теслей).

Встают не торопясь, подходят, молча жмут руку. Один невысокий, живой человечек с усиками, внимательно смотрит мне в глаза. «Уж не Гейба ли?» — мелькнула мысль. Белое ушко так и выглядывает из за голенища. Высокий, проводивший нас сюда, видно, Тарасов, на миг отлучился, достал из стожка четверть и, откупорив, поставил на ток. (Как мало по сравнению с тем, что я разбил в пекарне!) Поставил твердо, чтоб не опрокинулась… Тесля, глянув на меня исподлобья, улыбнулся, показав свои золотые…

Я пересказал им все, что знал о десанте в Зеленых Млынах, о том, как шел бой с немцами, не утаил ничего и о десятом. Особенно пришлось им по душе, как десятый уже на третий день покрывал хату Пани Властовенко, знаменитой в прошлом пятисотницы. В этих местах рассказа послышался добрый смешок, и только Тарасов сурово хмурил брови, не пропуская ни одного слова. «Постой, постой!» — то и дело вырывалось у него. А когда десятый оказался уже здесь, на запруде, Тарасов заставил меня вынуть пистолет и буквально проиграть эпизод с поднятыми руками. «Осторожно!» — заметил Тесля, когда я взвел курок. Тарасов, кажется, так и не поверил, что я был на гати один. Но у десятого было в запасе еще одно доказательство: лошади, жур бовские лошади. Никто не верил, что ему не удалось поймать лошадь. И тогда невысокий, с усиками, ловко, мигом снял сапоги (я снова обратил внимание на белые ушки) и босиком побежал к лошадям. Ну, чистый «водяной». Все встали и затаив дыхание смотрели, что будет. Что он там ни вытворял, как ни звал, как ни подкрадывался к лошадям — только взбудоражил табун да так пешком и воротился. И, пожалуй, никого его поражение так не огорчило, как Тарасова: «Вот вам и лошади, — сказал он с укором. — А мы с вами надеемся на них…» И все же тот, настоящий Гейба, мог, поймать коня…

Из села прибыло несколько подвод с теми, кто весь день работал на свекле. Никак не могли наладить привод от трактора, все слетал ремень, так что молотьбу начали только около полуночи. Меня поставили на солому, третьим к еще двоим скирдоправам, уже пожилым журбовским мужикам. Элеватор гнал солому, и мы едва управлялись подбирать ее. На рассвете меня свалил сон. Говорят, утром приезжал на машине Клаус, остался доволен молотьбой, похвалил Тарасова, который здесь был за старшего, и отправился в Зеленые Млыны (это все была его зона). Перед отъездом похвалился, что они все-таки поймали десятого где то под Дахновкой (это у самого Глинска), тот как будто умчался отсюда, из леса, на белом коне. Я, забившись в солому, проспал все, так. и не видел Клауса, но потом сделал для себя существенное уточнение, связанное с одиноким белым жеребенком, оставшимся без матери. И еще подумал о том, что нам так и не постичь, по каким объективным законам мы выбираем на войне изо всех дорог, ведущих к смерти, именно ту, которая оказывается дорогой жизни. Поймай лошадь я, меня могло бы ожидать то, с чем встретился «водяной», которым, верно, и был Гейба… Лошадь придает отваги, дерзости, но и делает всадника заметным, а тут еще белая лошадь… Да и то сказать — с лошадью то я ни за что не оказался бы в весовой и не встретил бы„товарища Теслю. Все больше склоняюсь к тому, что это он, а может, просто душа моя. жаждет этого…

Глава ШЕСТАЯ

Рузя возвращалась с работы поздно; эти осенние вечера какие то стремительные, лохматые, словно выползают из земли, а не спускаются на нее, как все вечера в другие времена года. Отопрет дверь и крикнет из тьмы сеней во тьму хаты: «Жива, Мальва?» Мальва еще днем завешивала кухонное окно одеялом, а с приходом Рузи зажигала коптилку с конопляным маслом и принималась по-матерински ухаживать за хозяйкой. Прежде всего стаскивала с нее разбухшие за день сапоги, которые словно прирастали к ногам. Мальва никак не могла приноровиться к этой процедуре: то свалит Рузю вместе со скамеечкой, то сама опрокинется со снятым сапогом — смеху в хате! Да где же и посмеяться, как не за этим разуванием, хотя запруда рядом, по ней еще идут бабы с работы и громко смеяться одной в пустой врод е бы хате ни к чему — нарушение конспирации. После ужина Рузя валилась на кровать, которая стояла в светлице, поблескивая никелем и в сумерках напоминая какую-то чудо машину. Эта кровать — первая Рузина премия за свеклу. На ней Рузя погружалась мыслями в прошлое и чувствовала себя человеком. Удивительно, как недавно все это было, и как могло случиться, что за такой маленький отрезок времени произошли такие разительные перемены в ее и в Мальвиной жизни. Она спрашивала: «Неужели это навсегда, Мальва?» А Мальва тем временем приносила из сеней старенький брусок и точила на нем мечик — нож, которым Рузя чистила свеклу (его как ни наточи, за день притупится), и не вступала в разговор, зная, что Рузя, только согреется, сразу же заснет на своей чудо машине.

Потом Мальва выносила в сени точило, переодевалась в плохонькую Рузину одежонку, запирала хату тем же замком, которым Рузя запирала ее на день, и, выбравшись потихоньку в Вавилон, наслаждалась свободой, отдыхала душой от своего отшельничества, в котором самым большим и самым отвратительным врагом оказался не страх, как она думала раньше, и даже не безысходность и беззащитность, а одиночество, серые будни одних и тех же наблюдений и переживаний. Одиночество обескрыливало, гасило все живые порывы, обрывало последние нити, связывавшие с окружающим миром, даже воображаемые, тоненькие, как те степные паутинки, каких все меньше приносила Рузя на своей одежде по вечерам. Только на свободе Мальва ощущала всю прелесть окружающего ее мира, пусть даже бесправного, порабощенного, униженного, но все-таки своего, родного, знакомого с детства.

Как то идет она до улочке, а из за угла — Фабиан с козлом. «Здравствуй, Рузя! Куда это тебя несет в такой поздний час?» Она от него бежать, а он за нею, догнал. «От кого прячешься, Мальва? Разве я не тем же дышу, что ты?» Вот так, словно бы ненароком, заполучила союзника, чуть ли не единственного пока, кроме Рузи.

Скоромные еще не очухались после ужасов плена, из которого только недавно вернулись, и каждую неделю ходили в Глинск отмечаться. Выходить в Глинск надо было на рассвете, и это было все равно, что выходить навстречу собственной смерти; очередь у окошечка, где отмечались, с каждым разом становилась все меньше, и Конрад Рихтер ставил их, Скоромных, в пример другим. «Гут, Вавилон, гут!» — всякий раз восклицал он, как будто удивляясь, что они снова здесь. А как не идти, когда детей полно, жены, хозяйство, да еще вон Фабиан поручился за них головой перед Шварцем и всеми тамошними заправилами. Ну и шли…

В сторону Глинска впереди идет, бывало, старший, Евмен, Ничипор плетется за ним, как на убой, а из Глинска наоборот: Ничипор оставляет брата далеко позади — осень, работа, детки, вот он и торопится, чтоб не потерять ни минуты, а Евмен, отстав на несколько километров, размышляет, почему так: братья, доля обоим выпала одна, а не могут вернуться домой чин чином, как надлежало бы при таких обстоятельствах, Вавилон же видит — с плантации, от молотилки и так, из окон, и, верно, дивится, как чудно эти Скоромные возвращаются из Глинска — что они, перессорились дорогой, что ли? Скоромные ушли, Скоромные пришли… «И чего бы им не идти рядком на обратном пути?» — думала Мальва, наблюдая через окошко, как они на рассвете переходили запруду вдвоем, а под вечер — поодиночке. Евмен, высокий, сухощавый, был ранен в ногу, прихрамывал, ходил с палочкой, а возвращался и вовсе как калека. Всякий раз, когда он шел по запруде, Мальве стоило больших усилий не постучать в окошко, не позвать его. А он словно чувствовал это, отдыхал как раз здесь, откуда ему еще предстояло подыматься, хромая, в гору. Мальва отходила от окошка в глубь хаты, и связующая их нить обрывалась. «С этими Скоромными каши не сваришь», — решила Мальва и все реже появлялась на улице, где жили они оба в отцовской хате со службами, достроенной Ничипором перед войной так, что она производила впечатление одной цельной постройки.

А раз ночью Мальва набрела на Явтушка. Он стоял посреди улицы возле мешка, который никак не мог взвалить на плечи. А тут она идет. «Рузя! Рузя! — взмолился он. — Сам бог тебя послал. Совсем из сил выбился…» Что делать, пришлось подсобить. «Это ты?!. — Явтушок чуть не упал, узнав Мальву. — Говорят, будто ты тут, а я не верил, вот и сейчас принял за Рузю». Он снова скинул с плеч мешок, ему очень хотелось войти в доверие к этой женщине, но, как это сделать, он не знал и рассказал ей о своем приключении, хотя потом не мог простить себе этой откровенности, все боялся, что Мальву могут схватить — да что, могут, схватят непременно схватят не нынче, так завтра, — и она выдаст его. Он возвращался из Журбова, украл там мешочек сахара, сперва славный был куль, пуда на три, если не больше, но, отбиваясь от часовых, он потерял в лесочке обрез, чуть не сложил там голову, полмешка пришлось отсыпать прямо на землю, но и из того, что осталось, готов сейчас уделить Мальве, ей ведь, наверно, тоже хочется попить сладкого малинового чайку. «Некуда мне, разве что за пазуху», — пошутила Мальва. И тут Явтушок — откуда только силы взялись! — взвалил мешок на спину, сказал: «Утром принесу тебе сахару». И принес, полный горшок — прямо к Рузе, хотя Мальва до сих пор была уверена, что, кроме самой Рузи и ее, Мальвиной, матери, никто не знает, где она живет.

Эти ночные вылазки послужили к тому, что вскоре чуть не весь Вавилон уже догадывался, кого запирает Рузя у себя в хате, женщины на свекле с каждым днем откровеннее шептались об этом, равно переживая за Мальву и за Рузю — если налетят немцы, обеим несдобровать. Мальва еще может и скрыться, податься в случае чего куда угодно, а вот Рузе — смерть… Об этом повсюду написано: за каждого укрытого коммуниста — смерть, за каждого укрытого еврея — смерть, за каждого большевистского агента — смерть. Там еще много этих смертей, и каждая могла постигнуть Рузю. Но вместе с тем она вызывала у вавилонян и восхищение, лю бая из женщин, работавших рядом с ней на плантации, почитала за честь пообедать в ее обществе, угостить ее пирогами из своей печи или еще чем нибудь вкусным, а о ее пирогах с маком, свеклой и калиной (все это, разумеется, в смеси) говорили с намеком: «Э, то Зингерши пироги?» Рузя улыбалась своими глубокими глазами, в которых не было ни следа страха или лукавства: «Ешьте, ешьте, это из моей печи». Что тут оправдываться или хитрить, когда они же все знают, все понимают.

Едва ли не последним в Вавилоне узнал о Мальве ее сын. Играя в «немцев» и «наших», дети без всяких предосторожностей выбалтывали то, о чем тайком делились друг с другом родители. Сташко не поверил, спросил у бабушки, правда ли, что Мальва здесь, скрывается у тети Рузи. Мальва! Так он, вырастая у бабушки, привык называть мать, переняв это от старших, так он называл ее и в глаза, когда она наведывалась из Зеленых Млынов вместе с дядей Журбой, таким рыжим и лохматым, что мальчуган не мог оторвать от него восхищенный взгляд и про себя называл его «золотым дядей». Тот пря малыше стеснялся спать с Мальвой на кровати, и бабушка стелила гостю соломенную постель на полу, Сташко тоже просился на пол и отлично чувствовал себя иод боком у «золотого дяди». А вот сейчас ему досталось от бабушки за глупую выдумку о Мальве, от чего желание убедиться в услышанном от детей засело в нем еще крепче. С настойчивостью обманутого Сташко, да еще и не один, а с товарищами по тем самым играм в войну, принялся следить за Рузиным двором, который до тех пор не вызывал у него ни малейшего интереса. Под видом той же игры «в немцев» и «наших» Сташко пробирался во двор, заглядывал в окна, звал: «Мальва, это я…», сохраняя, конечно, осторожность… Что же касается «немцев», так те просто нахальничали у других окон, кричали хором: «Сташко! Сташко! Бегом сюда! Вот она, вот она! Стоит в углу». Сташко бежал туда, прижимался лицом к стеклу, но никакой Мальвы не видел. А Мальву приводило в ужас то, что они говорили о ней не как о живой, ранимой, которой можно причинить боль, а как о неодушевленном предмете — предмете их любопытства. Невольно думалось: «Сейчас не хватает только настоящих немцев». Она узнавала по детям их родителей, был тут и младший сын Явтушка, ровесник ее сына. Чужие уже и не удивляли ее. Но свой то как же, родная кровь, родная душа? Вот так родной сын может принести беду, хоть и приходит сюда с самыми нежными чувствами.

Сташко возвращался домой обманутый, обиженный. А однажды ночью то ли привиделось ему, то ли приснилось, будто Мальва сидит у его постели, в платочке и дышит на него, как живая, но проснулся — а ее не было, словно растаяла во тьме. Он рассказал бабушке о том, что ему привиделось, и на этот раз она не стала ругать его, а на следующий день сама привела к Рузе, достала с окошечка над дверью ключ и, отперев хату, сказала: «Ищи сам, дурачок». Мальва сговорилась со старухой, спряталась на чердаке, в старой веялке, которую взгромоздил туда еще Петро Джура, выпотрошив из нее все внутренности. Мальчуган, пораженный таким доверием бабушки, учинил настоящий обыск, обшарил все закоулки в хате, на чердаке, обстукал даже веялку, всю в паутине, и, не обнаружив матери, горько опечалился. Он не мог понять, зачем те, у кого матери здесь, в Вавилоне, так жестоко насмеялись над ним.

Заперев хату, старуха повела мальчика домой, а точнее, он повел ее, потому что с тех нор, как Мальва здесь, в Вавилоне, Зингерша совсем ослепла. «Пусть говорят тебе, что хотят, а ты не верь никому, какая же мать не приголубила бы свое дитятко, будь она тут». Эта предосторожность была для Кожушных необходима. Сташко разболтает детям, те — родителям, и потянется ниточка в самый Глинск, к Конраду Рихтеру (Кожушные не знали, что эта ниточка и так уже тянулась и предосторожность их была запоздалой). Конрад Рихтер однажды уже был у Кожушных. Спросил, дома ли Мальва Кожушная (он произносил ее фамилию Кожушна-а-а).

«Да чтоб у меня глаза вытекли, если я видела ее с начала войны», — клялась Зингерша и не преминула при этом напомнить о давних связях их рода с немецкой фирмой «Зингер», в которой столько лет верой и правдой служил агентом ее муж, Мальвин отец Орфей Кожушный. «Возможно, и вы, господин Рихтер, слышали о таком агенте, он ведь метался по всему свету с машинками этой фирмы. За это нас Вавилон и до сих пор называет Зингерами, а это, поверьте, кое-что значит, Вавилон подбирает людям такие прозвища, какие сохраняются за ними дольше жизни, их до седьмого колена носят». Она кивнула на Сташка, своего внука: «И он помрет Зингером…» Старушке показалось, что все это произвело впечатление на гестаповца. Он сказал, что знает такую фирму, шепнул что-то переводчику, тот сбегал к машине, принес оттуда длинную, в красочной обертке конфету, отдал шефу, и тот вручил ее потомку Зингеров. Мальвы тогда еще и в самом деле не было в Вавилоне, она скрывалась в Глинске у Вари Шатровой. Мальчик не знал, как поступить с конфеткой, но бабушка и тут не растерялась: «Ешь, ешь, это же вроде бы от наших родичей». А когда Конрад Рихтер уехал, бабушка выхватила у внука конфету и швырнула в помойку: «Упаси нас боже, дитятко, от таких родичей! Приезжал, аспид, по Мальвину душу!»

В то утро мать на рассвете затопила печь, хотела, как обычно, подать Мальве знак дымом, что они с внуком живы и здоровы, а она может спокойно провести еще один день. И вдруг прямо из серой, густой, похожей на дым измороси — Фабиан в окошке, на голозе мешочек капюшоном, очки, огонь из печи ярко осветил его за мокрым стеклом. В такую рань Фабиана в Вавилоне редко видят. Старуха вышла к нему, он был один, без козла. «Бабушка, — даже не поздоровался, — в Зеленых Млынах наши этой ночью сбросили десант. По всем селам обыски. Могут приехать и сюда. Скажите Мальве, пусть уходит подальше. И сейчас же, сию минуту. Хоть ко мне, хоть в другое место, только не здесь, только не здесь…» — «Нет ее, Левко, и не будет, ты же знаешь, что она ушла с нашими». — «Дело идет о жизни и смерти, а вы плетете… Что вам — больше сказать нечего?»— «А и впрямь нечего!» Она заперла перед его носом дверь, а ноги подкашиваются, руки не в силах скрутить пучок соломы, едва дотопила печь и стала будить Сташка, чтоб тот проводил ее к тете Рузе «соли попросить», дескать, бабушка сейчас только заметила, что у них кончилась соль. Совсем рассвело, пока собрались; люди уже вышли на поле, шли через плотину по ту сторону пруда. Вниз скатывались пустые телеги, они словно падали с неба и разбивались там, под горой, потому что потом их больше не было слышно. И вдруг тихо подъехала к воротам машина, аа ней другая — грузовики.

Первый раз Рихтер приезжал на легковой, а тут выскочил из кабины грузовика, подал команду, и его люди в черных плащах, размытые изморосью и походившие на слизняков, мигом заполнили двор, окружили хату, хлев, не забыли и про обрыв, как будто главное зло для них таилось там, под обрывом.

Наблюдая за ними из окна Рузиного дома, Мальва едва ли не впервые почувствовала, что она кое-что значит, если против нее одной брошены такие силы. Гестаповцы держались так, как будто ждали вооруженного сопротивления. Даже в нужник на огороде, сложенный из стеблей подсолнуха, они заглядывали с такой опаской, словно там непременно должен был сидеть наш пулеметчик.

Пока шел обыск, Рихтер стоял под вязами, рассматривал перекладину для качелей (самые качели Савка Чибис успел снять и спрятал на чердаке сельсовета, или, как его теперь называли, — управы). Немец не мог понять, как эти люди, которые строят утлые нужники из стеблей подсолнуха, умудрились так высоко взгромоздить толстенный сосновый брус для качелей, брус заметно прогнулся, и Рихтер невольно подумал, что качаться под ним — полное сумасшествие. Нет, не понять ему этого народа, чью психологию он старательно изучал задолго до того, как пришел на эту землю. Гестаповца бесило, что снова нет никакой Мальвы Кожушной. Жандармы вывели из хаты и поставили перед ним старуху и мальчика. Бабка пе стала на этот раз распространяться о фирме «Зингер», она молчала. Рихтер тоже молчал, разглядывая мальчика. Тот стоял перед ним босой и сонный еще, протирал кулачками глаза, а непокорные его вихры торчали в разные стороны. И тут Мальва не то что увидела, скорее почувствовала, как Конрад Рихтер встрепенулся, точно его ударило током, поднял руку и что-то прокричал по немецки жандармам, показав на мальчика. Двое в черных плащах схватили Сташка за руки и повели со двора.

Он не упирался, еще не зная, куда его ведут, надеялся, что бабушка выручит, но возле машины забился, стал извиваться ужом, кусать жандармов за пальцы и таки выскользнул у них из рук. Рихтер расхохотался, видя эту комическую схватку, но когда мальчик с разбега бросился прямо с обрыва и скрылся внизу, а жандармы уже готовы были прошить обрыв автоматными очередями, Рихтер снова что-то крикнул им, наверное, что мальчишка нужен ему живой, только живой, — потому что несколько жандармов сразу же полезли вниз, вытащили Сташка, обмотали его веревками, должно быть, предназначенными для Мальвы, и швырнули в кузов как тростиночку. Рихтер поднял руку в белой перчатке, показал старухе на перекладину. Проговорил на ломаном русском: «Матка! Матка!» Мол, если Мальва Кожушная сама не явится к нему, он повесит ее сына на этой перекладине. И дал срок: три дня.

Зингерша, оставшись одна, под вязами, где все должно было произойти через три дня, проклинала их страшными вавилонскими проклятьями, от которых в свое время гибли Валахи и другие враги Зингеров, но на этот раз ее проклятья не имели силы. Рихтер, садясь в кабину, еще раз крикнул: «Матка! Матка!» — и снова показал три пальца. Они так и застыли на поднятой руке, как будто это именно с них, с пальцев, слетал злобный смех Конрада Рихтера.

Прибежала Мальва. Растолкала этих черных выродков, а может, они расступились перед ней — этого старуха не увидела, однако они не стали мешать, даже когда Мальва, очутившись в кузове, принялась развязывать Сташка, а потом подала жандармам веревку, на этот раз для нее. Они уже готовы были вязать эту женщину, но Конрад Рихтер пристыдил их: зачем? Она же пришла к ним добровольно, сама пришла, он, знаток психологии этого народа, как раз и рассчитывал на это, ведь они, немцы, галантны в обращении с женщиной, даже если это сама Мальва Кожушная. Пораженный ее спокойствием, Рихтер приказал ехать, сел в кабину, а Сташко, выпрыгнув из кузова на землю, стоял и смотрел на мать с удивлением и восторгом, еще не в силах поверить, что это она. В последний раз он видел ее совсем не такой. Это было в начале войны, уже шли бои за Вавилон, Мальву привезли на райкомовской машине. Сташко никогда еще не видел ее такой красивой, доброй, растроганной, как в тот день. А теперь в кузове стояла совершенно седая женщина, седая и строгая, изморось размыла черты ее лица, однако видно было, что она не плакала, а когда машина уже зарычала, сказала ему: «Попроси бабушку вынести мне что-нибудь надеть. Живее». Рихтер подождал. Ей вынесли клетчатую жакетку, которую она любила накидывать на плечи, когда приезжала в гости из Зеленых Млынов с дядей Федором («золотым дядей»). Мальва и сейчас накинула ее на плечи и так, полуодетая, с непокрытой головой, стояла, опершись на брезент кабины, а жандармы уселись в два ряда за ее спиной; черные, они горбились, пряча лица от дождя. Старая Зингерша подумала — прячут лица от господа бога, стыдятся, что вон их сколько на одну эту беззащитную женщину, которая всем своим видом выражала презрение к ним, какое то чисто Мальвино непокорство.

Мать была восхищена дочкой, но это чувство сразу же уступило место другому — гнетущему чувству беспомощности перед бедой, неотвратимости того, что она предчувствовала и чему так и не смогла помешать. Когда двор опустел и они остались вдвоем со Сташком, осиротелые и одинокие, бабушка накинулась на внука: «Что же ты стоишь? Это же из за тебя ее! Что стоишь? Беги, покличь людей, может быть, они еще перехватят ее… отобьют… Ну не стой же тут камнем… не стой!» «А куда бежать? К кому?» — растерялся Сташко. «Куда?? На свеклу!..» — Она показала рукой за Вавилон, туда, где в эту пору могли быть люди. Напрямик это совсем близко…

Сташко побежал, машины, те, что увезли Мальву, в это время бешено выли на запруде, не могли выбраться из слякоти разбитой возами дороги, а старухе, все еще стоявшей во дворе, мерещились люди, вооруженные кто чем — лопатами, кольями, вилами, даже косами; весь Вавилон, казалось ей, ринулся к дороге отбивать Мальву. Нет, нет, Вавилон так просто не отдаст ее этим черным выродкам. Тем временем Сташко уже выбежал за Вавилон, уже увидел людей, они одни могут вызволить его маму, только бы не упасть, добежать до них. На его счастье, грузовики основательно засели на запруде, ему слышно, как они — то один, то другой — ревут, рычат, подвизгивают. Выбрались все-таки проклятые, полезли наверх, выезжают уже на глинскую дорогу, но и он уже почти добежал, на поле заметили его, кое кто уже разгибается, смотрят в его сторону, переговариваются между собой — узнали. Да и как же не узнать, если эти люди, бывало, на каждое открытие качелей валят к ним во двор, летают выше вязов, а потом, разгорячась, пьют и пьют воду, а он носит ее им из лугового колодца. Опорожнят ведро — и сразу: «Сташко, воды!» А ему доставляло радость служить этим людям, только и знал, что бегал с ведерком на колодец, вырытый на лугу еще дедом Орфеем, у кото рого не было сил пробивать для колодца твердый грунт возле хаты.

Теперь Сташко видел, что тут, и правда, полно людей, вон тетя Рузя со своим звеном, все сидят, чистят свеклу, уже заметили Сташка, замерли; а вон, совсем недалеко от дороги, дядя Явтух грузит свеклу на подводу и другие возле своих телег тоже не отстают от него. Конечно, они еще ничего не знают о том, что случилось в Вавилоне. Сташко добежал до звена тети Рузи и, едва переводя дух, проговорил: «Немцы забрали Мальву… Вон везут ее… Бабушка сказала… Чтоб я сказал…» Он что-то еще лопочет, а они все молчат, и тетя Рузя молчит, только отводит глаза, словно это ее не касается. Тогда он бежит к другим, говорит, что вон, на машинах немцы везут Мальву. И снова никакого ответа, только немые взгляды из под мешков и мешочков, которыми прикрылись от дождя. Что ж он все к женщинам, — вдруг сообразил Сташко и стремглав понесся к возам, там дяденьки с вилами, там вся сила и вся надежда. Подбежал к Явтушку, тот, когда Сташко остановился перед ним, выслушал, на миг замер, глянул на машины и снова взялся за погрузку. Не бросились наперехват грузовикам и от других подвод, а Ничипор Скоромный (здесь были оба брата) даже прикрикнул на Сташка: «Не кричи, дурачок, сами "видим, чай, не слепые!» Оперлись все на вилы и молча уставились на дорогу. И тут Сташко сообразил, что эти люди уже не способны спасти его мать, теперь он и сам стоял в отчаянии, ведь до сих пор у него было совсем иное представление о них, ну, хотя бы о братьях Скоромных. Взгляд его невольно остановился на вилах какого то промокшего дяденьки, вконец растерявшегося перед Сташком и выпустившего их из рук. Сташко совершенно неожиданно для дяденьки, не раздумывая, подхватил вилы и, занеся их над собой, бросился наперерез грузовикам. Дяденька так и присел от изумления. Отшлифованные свеклой, да к тому же на длинной рукояти, вилы, и правда, походили на оружие, хотя были самыми обыкновенными вилами с шишечками на концах, ими не то что немца — и свеколку то не проткнешь.

«Стойте, стойте!» — кричал Сташко, угрожая вилами. Из машин то ли не приметили его, то ли не обратили внимания. Люди на поле, пораженные его поступком, выпрямились, неторопливо сбрасывали с голов мешки и мешочки, вставали во весь рост с вилами, заступами, лопатами, а те, кто чистил свеклу, — с мечиками, сделанными из сработанных кос — это оружие сильное, коварное, головы свекле сносит играючи, а в особенности утром, когда еще не затупилось. Первой на машинах заметила маленького безумца Мальва, но сквозь завесу дождя не узнала его и не могла понять, зачем летит этот «кто то» с вилами. Ей и в голову не приходило, что это ее Сташко. Но вот увидели его и жандармы, те, что сидели во втором ряду лицом к плантации. О чем то перемолвились друг с другом, усмехаясь. Потом один поднялся, взял винтовку к плечу, рассек изморось глухим выстрелом. Над полем будто сломалось что то. Мальчик пробежал еще несколько шагов, выронил вилы, без них сразу стал как будто меньше, а потом и сам упал ничком на землю. Мальва вскрикнула — это душа матери почуяла смерть сына, — оглянулась на убийцу, увидела клубочек дыма, который все никак не мог отлететь от кузова машины, и прямо таки расцветшую физиономию жандарма, стоявшего с таким видом, точно он совершил нечто выдающееся. Только бросив гильзу на дно кузова, убийца поставил винтовку между ног, уселся и дальше снова ехал серый и неприметный, как остальные. Мальва с отвращением отвернулась, перенесшись мысленно к тому, кто упал. Если ее к вечеру расстреляют, она так и не узнает, что это был за отчаянный мальчишка с вилами.

А на поле творилось невероятное: женщины, мужчины, подростки, что пасли на убранном свекловичном поле коров, — все, кто еще за минуту до того были мирными людьми, теперь бежали к убитому с ближних и дальних делянок, вооруженные кто чем. Впереди всех были братья Скоромные. Мальва сперва узнала по высокой фигуре старшего, а затем младшего, они что-то кричали, грозились. Она подумала: если и Конрад Рихтер их узнал, то завтра у окошка регистрации он им это припомнит. Но Рихтер в кабине молчал, не проявляя никакой тревоги. А ведь ему достаточно было только. скомандовать, и все это воинство, которое, и правда, производило грозное впечатление разнообразием оружия и одежды, рассеялось бы после первого же залпа. Но он не скомандовал— ведь оставалось еще столько невыкопанной свеклы! — только что-то приказал водителю, и Мальва сразу ощутила на висках встречный ветерок с дождем. Скоромные остановились, видя, что им уже не перехватить машин. Пустая гильза до самого Глинска перекатывалась по днищу кузова, позванивала где то у самых ног Мальвы, и та наконец наступила на нее сапожком. Сташка уложили на подводу, прямо на свеклу, и повезли в Вавилон. За ним потянулась вереница недогруженных возов, а за возами шло все присмиревшее ополчение, шло так, словно битва была выиграна. В коние запруды процессию встретил Фабиан, глянул на убитого, сперва не узнал, но посмотрел еще, шагая рядом, и узнал мальчугана по пестрой рубашке, окровавленной на груди. Только после этого он выступил вперед и повел всех на улочку, где жили Зингеры, — до этой минуты никто не мог сообразить, куда идти и кому что говорить об этой так рано оборванной жизни…

Ночью фашисты вернулись за Скоромными (Рихтеру, должно быть, не верилось, что те после всего придут в Глинск сами), прибыло их пятеро или шестеро на одной машине. Скоромных они дома не застали, пошли по ближайшим хатам, подняли собак, переполошили Вавилон. Скоромные держали наготове подводу и, едва донесся с запруды шум мотора, помчались в противоположную сторону, заехали в Прицкое, там, как стало на следую ющий день известно, обстреляли полицию, и больше Вавилон ничего не знал о них до следующей весны — оба погибли в степном рейде Наумова, который выдержал бой под Чупринками, а Вавилон проскочил на рысях, оставив там несколько тяжелораненых, которые вскоре умерли и были похоронены Фабианом. А в ту ночь гестаповцы зашли к Зингерам (это на том же краю, где и Скоромные), узнали хату, двор, двое вошли внутрь — двери, и сенная и внутренняя, были отперты, — дом, где лежит покойник, в Вавилоне не запирают, чтобы душа умершего могла свободно летать, куда хочет, а другие души могли бы прилетать прощаться — на этот раз прежде всего имелась в виду Мальвина душа. «Каково же там матери, которая собственными глазами видела его смерть?!» — раздумывала вслух Зингерша.

Сташко лежал на лавке, еще без гроба, босой, но уже обряженный, голова на белой вышитой подушке, а на груди — бескозырка с якорьком — детская, еще новенькая, с шелковой лентой. В красном углу под образами потрескивала лампадка, в хате пахло лавандой и еще чем то траурным, а на скамеечке дремали рядком древние старушки в черном. Они проснулись, думая, что пришли свои, вавилонские.

«Вижу, что вроде бы люди, а кто — не вижу, совсем ослепла сегодня. Убили нашего мальчика ни за что, ни про что, ведь подумать — какое же дитя не кинется спасать мать из неволи? Вот и лежит, с виду смирнехонький, ни он богу, ни бог ему, а на самом то деле герой, одно только взять: Вавилон поднял против чужеземной нечисти». Зингерша проговорила это так пылко, искренно, что зрячие даже не успели остановить ее. А когда жандармы, видя, что здесь нет никаких Скоромных, да к тому же, верно, узнав на лавке свою жертву, выбежали из хаты, Зингерша снова погрузилась в воспоминания, откуда и как появился их вавилонский род, из каких народов да из каких ветвей, а засыпающие слушательницы все кивали головами в знак не то согласия, не то сочувствия, потому что род, и правда, был славный, всегда давал Вавилону новое, свое, даже когда породнился через фирму «Зингер» с этими дьяволами, только что заходившими в хату, — а ныне здесь, на лавке, кончался этот род… Так кивали они, пока не заснули и не приснилось им, что со двора вошла Мальва, босая, в клетчатой жакетке, склонилась над сыном и тихо заплакала. И так до третьих петухов, пока Фабиан не принес маленький гробик. С философом пришел еще какой то мужчина, незнакомый старухам. Они подумали, уж не сам ли это Федор Журба — «золотой дядя», которого гестапо искало по окрестным селам как десятого из десанта. Он поцеловал руку Зингерше и сказал, что обо всем знает. Потом постоял над Сташком, но слезы не обронил. Кто же это, как не он?.. Зингерша спросила: «Это ты, Федь?» — и провела ладонью по его щеке, как будто хотела узнать. «Нет, нет, я не Федя. Я хотел видеть Мальву, но опоздал. Вы, тетенька, меня не знаете…» С тем он и ушел, ни о чем больше не расспросив. Это был Тесля, Дождавшись первого вавилонского обоза, он сел на подводу Явтушка и уехал в Журбов на весовую. Но на похоронах все говорили, что ночью приходил по прощаться с пасынком Федор Журба и будто бы подался в Глинск выручать Мальву. Когда у людей горе, а опереться не на что, они опираются на ими же созданные легенды. Когда хорошо, легенд не сочиняют. Тогда они никому не нужны.

Глава СЕДЬМАЯ

Мальва в Глинске, словно в далекой чужой стране. За полночь, когда уже отпели первые петухи, а она совсем выбилась из сил перед свирепыми следователями и потеряла сознание, ее доставили сюда и бросили в это огромное сырое подземелье. В гражданскую люди Скоропадского вместе с немцами замучили здесь первых глинских комсомольцев. Мальве слышатся во мраке их голоса, но она ничего не может понять: что это, плод воображения, крики давно убитых или мольбы живых, обращенные к матерям, к отцам, а может, и к ней самой? Да, именно к ней. «Мама, мамочка, не оставляй меня, мне тут страшно…» «Дети, — догадывается Мальва. — Чьи они и зачем здесь?» Она не видит ни их глаз, ни их тел, вероятно, разметанных по закуткам этой затхлой ямы, а слышит лишь стоны, тихие рыдания, словно это и в самом деле одни только души детские. Может, принеслась сюда и душа Сташка, потому что как только Мальва подумала о нем, чей то мальчишеский голос из дальнего угла обратился к ней: «Кто тут? Кто?» Мальва отвечает: «Это я, не бойся, мальчик. Это я…» А в ответ: «Я девочка… Который час?» — «Два», — говорит Мальва наобум, не зная, как долго она пролежала здесь в забытьи. «Не может быть! — возражает та. — Уже больше. Наверно, уже три. Гриша Яро вер начинает кричать ровно в три. Гриша! Перестань!» —: «Ой ой ой ой!» — кричит Гриша где то в противоположном углу подвала. А та душа с мальчишеским голосом крадется сюда, к Мальве, перешагивает через спящих, кто то из них вскидывается в страхе, а она шепчет уже совсем рядом: «Где вы? Где вы?» — «Сюда, сюда», — так же шепотом отвечает и Мальва, протягивает руки во тьму, нащупывает детские руки, совсем детские, теплые, с длинными худенькими пальчиками, привлекает к себе девочку, чует запах ее волос, ее возбужденное дыхание, гладит худенькие плечики. Девочку зовут Ритой, то есть Маргаритой, фамилия ее Эдельвейс.

Здесь их семнадцать. Семнадцать мальчиков и девочек. Самых маленьких разобрали по селам, а их, старших, отняли у родителей и на ночь загоняют в этот подвал, а утром под стражей выводят в город и заставляют разбирать домишки, в которых они родились и выросли. Родителей их держат на окраине в колхозном дворе, там лучше, чем здесь, там теплые стойла в коровнике, там есть где поспать, а здесь камень и страшная темнота, к которой Рита не может привыкнуть. Хоть бы одно окошечко… «Ой-йой-йой!» — кричит Гриша Яровер.

Уже вторую неделю они ничего не знают о родителях. Раньше родителей посылали на морковь, копать морковь замечательно, она сладкая сладкая, они и им сюда переправляли ведерко другое моркови, а теперь родители, наверно, на какой нибудь еще работе, может быть, в карьерах, тут, недалеко от Глинска. Однако глинские о них не забывают, женщины приходят туда, где они, дети, всем скопом разбирают лачужки, верно, еще с ночи туда пробираются или на рассвете и оставляют там хлеб, лук, а то и молоко в крынках, а вчера какая то добрая душа поставила за дверями покойного Мони Чечевичного корзинку пирогов со свеклой. Там было семнадцать пирогов. «Вы когда-нибудь пробовали ржаные пироги со свеклой?» «Я выросла на них, — говорит Мальва. — К ним еще хорошо добавлять калины и маку». «Чудо! — подхватывает девочка. — Белые пироги не такие вкусные. Мама пекла с фасолью, с рыбой и с повидлом. А как поспевала вишня, то и с вишнями. А вы сами откуда?» «Из Вавилона… Вчера они там убили одного…» «Уже убивают?..» — ужаснулась девочка. Им сказали, что их не тронут. Только когда разберут свои халупы, их из Глинска увезут. Начальник полиции не говорит, куда именно их отправят, но все равно нигде не может быть хуже, чем в этом страшном подземелье. Вот они и спешат разобрать свои старые жилища. Уже немного осталось, еще пять или шесть домишек. Немцы решили снести всю улочку. Гриша Яровер наконец от кричался, и Рита, пригревшись под боком у незнакомой женщины из Вавилона, заснула. Перед этим она еще успела рассказать, что ее отец почти каждую неделю ездил на своей повозке в Вавилон, и всегда охотно. Она тоже мечтала побывать с папой там, но так и не пришлось съездить.

Мальва тоже задремала, но тут с грохотом упал железный засов по ту сторону двери, а потом полоса света выхватила их из тьмы, лежащих па кирпичном полу. Дети вставали друг за дружкой и выходили на свет, двигались торопливо, каждый боялся опоздать, чтобы, не дай бог, не остаться в подвале.

«Пойдем», — сказала Рита. Мальва встала, шагнула за девочкой, но в дверях их остановил жандарм. Это был вчерашний убийца, Мальва не сразу узнала его, а узнав, снова увидела всю сцену расправы: услышала размытый изморосью крик мальчика, увидела вилы, потом выстрел и страшное, улыбающееся лицо вот этого убийцы. Но она и теперь еще не знала, что он убил ее сына… Жандарм приказал Рите догонять остальных, потом обратился к Мальве:

— Доброе утро, мадам. Мой шеф снова хочет видеть вас у себя. Я провожу вас к нему, но сперва зайдите сюда, — он показал на боковую дверь. — Там вода и все необходимое. Наведите красоту, шеф любит красивых женщин. — И засмеялся.

Мальва, уверенная, что жандарм издевается над ней, все же вошла в комнату довольно просторную, с небольшим окошком под самым потолком. «Караульня», — догадалась Мальва. Чан с водой, зеркальце на стене, на перекладине несколько полотенец, одно вышитое. У глухой стены топчан. Мальва умылась, подошла к зеркальцу и нисколько не испугалась, увидев себя совершенно седой. Дверь приоткрылась, жандарм догадался, что у нее нет расчески, вынул свою металлическую и подал Мальве. Она подержала ее в руке и вернула. Жандарм извинился, спрятал расческу и повел ее так, непричесанную.

Вел он ее через Глинск, к Бугу… На рыночной площади несколько заключенных вкапывали виселицу, один узнал Мальву, это был предсельсовета из Овечьего, уже немолодой человек, Степан Дудко, он поклонился Мальве, потом сокрушенно покачал головой. По ту сторону площади маленькие разрушители принялись за очередной домишко. Увидав Мальву в сопровождении жандарма, они притихли. К дому, некогда такому родному для Мальвы, подошла машина, из нее вышел Кон рад Рихтер, часовой у калитки отдал ему честь, выбросив руку вперед, и отворил перед ним калитку. Потом часовой пропустил Мальву. Сколько раз в своей жизни входила она в этот дом, а не заметила, что деревянные ступеньки крыльца посередине совсем стерты. Наверно, потому не заметила, что тетка Палагна застилала их ковриком…

Здесь все отдает смертью. Мальва ощущает ее запах — изысканный запах мыла, которым пользуется Рихтер, мыла нездешнего, с едва уловимым ароматом ландыша и еще какого то цветка. И вот в этом преддверии смерти взгляд Мальвы ненароком остановился на инвентарном номере стола, выбитом на белой жести. Стол знакомый, под зеленым сукном, с львиными лапами, а вот номера этого она почему то не замечала. Может, его и не было. Да нет — бляшка прибита двумя гвоздиками, головки у них ржавые и лишь номер четкий, словно только что выбит:,… «Это сумасшествие, наверно, так начинается сумасшествие», — и она снова повторяет мысленно это число.

«Кто ты такой на нашей земле? Даже стол этот захвачен грабительски. Вон номерок на нем. Наш номерок. И гвоздиками прикреплен нашими. А твое на нем разве что число!» Ах, вот почему засел у нее в голове этот номер! Они напали на нас 22-го, июня… Вот почему она не может избавиться от этого навязчивого числа…

На сукне несколько гильз, скрепленных булавками, пять или шесть револьверных гильз. Рихтер показывает на них и спрашивает у нее через Шварца:

— Кому принадлежат эти гильзы?

— Какие?

— Вот эти, что на столе. Вам?

Гильзы нацелены на Мальву своей черной пустотой. Откуда ж ей знать, чьи они?

— Шеф полагает, что гильзы принадлежат десятому. Десятому из нашего десанта. — (Шварц так и сказал — нашего).

Но Мальва притворяется, что ничего не знает про десант. Какой десант? Где, когда?

«Двадцать два… двадцать два… двадцать два…» — читает Мальва, создавая для себя небольшую, недоступную для них зону независимости, своего почти подсознательного бытия.

— Десятый шел к вам. Он пришел?

— Я не знаю такого — десятого…

— Он был у вас прошлой ночью. Вот эти гильзы, шеф подобрал их на запруде. Это был ваш муж — Федор Журба. Не так ли?

— Федор? Федя?! Неужели он???

— Шеф так думает. У него есть доказательства. Вещественные доказательства. Вот. — Шварц встал, взял замусоленную книжечку, подал Мальве: — Посмотрите. Здесь список высокоурожайных звеньев. И урожайность сахарной свеклы за несколько лет. Мы нашли это в Зеленых Млынах. На хуторе Властовенко…

— Почерк не Федин. А люди знакомые… в звеньях. Нет, это не его книжечка. У него была совсем старая, потрепанная. Я теперь припоминаю. Но каким образом это очутилось там, на хуторе, не знаю…

— Я же говорю… Десятый из десанта. Его сбросили с парашютом…

— Федю сбросили? Да он боялся самолета! Когда передовиков катали на самолете, он отказался. Побоялся. Какой же из него десятый? Сами подумайте… Вы же умный человек, Шварц. Кто возьмет в десант Федю? Да он высокой скирды боялся.

Шварц поговорил с Рихтером. Вероятно, перевел ему Мальвины слова. А она тем временем снова углубилась в созерцание инвентарного номера. Рихтер, выслушав Шварца, вышел из за стола, поинтересовался, чем она занята. Поймал ее взгляд на бляшке. Порывисто подошел, закрыл бляшку пальцем. Спросил через Шварца:

— Это был ваш стол? Ваш номер?

Шварц знал, кому принадлежал стол, но перевел Мальве вопрос шефа.

— Нет, не мой, — ответила Мальва. — У меня был маленький столик. В Зеленых Млынах. В сельсовете. Без номерка… — Мальва вздохнула, сама дивясь своему вздоху. Шварц перевел ее ответ.

Рихтер улыбнулся, снова сел в кресло. Кресло черное, с драконами на высокой спинке, в свое время его, кажется, принесли сюда из больницы… Там в этом кресле умер Володя Яворский. Мальве вспомнился тот рассвет, Глинские петухи пели тогда так же, как и сейчас, но Мальва их словно не слышит, тогда их не слышал Володя, а сейчас она. «Это перед смертью», — подумала Мальва, напрягши внимание и убедившись, что за открытым окном действительно где то поют петухи.

Рихтер открыл ящик, достал белый лист бумаги и положил перед Мальвой. Потом дал ей ручку.

— Пишите, — перевел Шварц.

— Что писать?

— Состав подпольного райкома…

Мальва, не задумываясь, обмакнула перо в чернильницу, размашисто написала: «Мальва Орфеевна Кожушная».

И подала Шварцу лист. Он был поражен ее откровенностью.

Но после того, как эта запись была переведена Рихтеру, тот совершенно спокойно сказал Шварцу несколько слов, и переводчик вернул лист Мальве.

— Шеф просит писать дальше. Он рад, что вы правильно понимаете суть дела. Скрывать и в самом деле нечего.

— Больше я никого не знаю…

— А вам и не надо знать. Вы напишите…

— Товарищ Валигуров, оставляя меня, предложил мне завербовать вас, Шварц. Он сказал, что вы можете стать для подполья необходимым человеком. А я, как видите, не успела этого сделать. Но если вам так хочется, я могу дописать вас. — Она склонилась над листом, занесла ручку. Заколебалась.

— Писать, писать! — крикнул Рихтер.

Мальва записала: «Фридрих Янович Шварц — переводчик, до войны — начальник районного похоронного бюро».

— Все! — сказала Мальва. — Больше я никого не знаю. — И передала лист. Фридрих Янович долго вчитывался, потом передал написанное Рихтеру.

— Скажите ему, что я не успела вас завербовать. Просто не успела. Так и скажите.

— Скажу, — покорно проговорил Шварц, встав на деревяшке. Рихтер выслушал его, сокрушенно покачивая головой, должно быть, хваля его за откровенность, ведь Фридрих Янович мог об этом и промолчать, не передавать просьбу Мальвы.:

— Я сказал, — обратился Шварц к Мальве, словно сбросив с себя тяжелый груз. — Вы, правда, имели это в виду?

— Что?

— Завербовать меня. Мальва молчала.

— Считайте, что вы это сделали. Не думайте, что мне с ними сладко. Полагаю, что моей родине тоже не сладко. Как и вашей…

Потом он стал что-то говорить Рихтеру. Мальва не поняла, что именно. Но по тому, что они оба слоено бы забыли о ней, о ее присутствии, догадывалась, что речь шла о пей, как об отсутствующей уже.

— Ваша последняя просьба? — вдруг перевел Фридрих Янович вопрос Рихтера.

— Моя? Какая же может быть у меня просьба? А, есть одна!.. — вдруг вырвалось у Мальвы. — Освободите детей. Глинских детей. Тех, что ночуют в подвале. Там сыро, холодно, дети голодные, еще совсем маленькие. Мерзнут. В тряпках завелись вши.

— Сейчас я скажу ему. Дети, и правда, не виноваты… Я знаю о них.

Рихтер выслушал спокойно, даже с некоторым сочувствием.

— Шеф тронут вашей добротой. Но вам следует просить за себя. По законам, которые у нас действуют, он вынужден вас…

— Я готова… Так и скажите ему.

— Я сказал. Шеф спрашивает: а как же райком?

— Какой райком?

— Подпольный, которым вы руководите, руководили?

Рихтер что-то долго растолковывал Шварцу, тот перевел:

— Шеф полагает, что вам лучше остаться в подполье. Другого выхода он не видит… И я тоже не вижу, — вставил скороговоркой Фридрих Янович, — Вам помогут сегодня же организовать бегство. Сегодня ночью…

— Зачем? Мне некуда бежать… Я дома. Пусть бежит он.

— Оставьте, Мальва. Вы понимаете, о чем речь. Вы же умная женщина. Я знаю вас давно. Еще с тех пор, как вы родили сына. Была весна… Я работал тогда завхозом в больнице. У меня не оказалось стекла для большой лампы… А вас привезли ночью. Паника, крик, беда… Слава богу, сын растет. Подумайте о нем. Это я уже от себя… Сколько ему?

— Десять…

— Как летят годы! — ужаснулся Шварц.

В глазах блеснули слезы.

— Also, was? — спросил Рихтер переводчика — Ну что?.

— Sei ist bereit… — сказал тот. — Она готова. И продолжал переводить для нее:

— Я сказал, что вы согласились. Теперь слушайте дальше. Раз в месяц вы должны будете докладывать о работе подпольного райкома: можете являться сюда, а хотите, люди шефа будут приходить на вашу явочную квартиру. Шеф спрашивает, есть ли у вас такая квартира?

— Есть.

— Здесь, в Глинске? — Здесь.

— Будьте добры, адрес.

— Подвал, где вы держите детей. Я согласна умереть вместе с ними. Туда пусть и посылает людей ваш шеф.

Фридрих Янович совсем растерялся.

— Напрасно, Мальва, напрасно. Мы здесь с вами никто. Одно его слово, полслова — и мы с вами на виселице. А кто же будет бороться?.. Кто, если всех перевешают?

— Не вы, Шварц!

Он, вероятно, доложил, что у нее нет явочной квартиры. Она согласна приходить сюда. В гестапо. И перевел ей дословно:

— Тогда каждое первое число. В ночь на первое. Мои люди будут знать об этом. Вот здесь на этой бумажке будет пароль.

Рихтер взял листок, что-то написал и подал Мальве. Она не стала читать.

— Спрячьте, — сказал Фридрих Янович. Мальва сложила листок вчетверо. Спросила:

— Все?

Фридрих Янович был заметно растерян. Он не знал, что еще могут от нее потребовать. Как будто все. Пароль дали, согласие получено, теперь у нее впереди месяц, а это немало, чтобы все обдумать, взвесить, выверить всеми высотами души. Шварц приписывал себе спасение этой женщины, которая, быть может, и в самом деле хотела иметь союзника в его лице. В душе он благодарил Валигурова, надоумившего Мальву так поступить. Мальва хотела встать, но Рихтер удержал ее резким движением руки.

Шварц переводил:

— Ваша мать говорила мне о давних связях вашей семьи с фирмой «Зингер». Я потом проверил. Это правда. Мой род имеет некоторое отношение к этой фирме. Мой двоюродный дядя изготовил для их машинки уникальную иглу, которая одинаково хорошо шьет и батист, и английские сукна, и полушубки из герцеговинских баранов, и хром из кожи монгольских лошадей. Другой такой иглы в мире нет. Это ваш отец знал, не мог не знать. Нечто подобное этой игле есть и у гестапо — уникальное создание нашего фюрера. В нашей машине есть игла, которая может прошить все кожи и материалы, из чего бы они ни были изготовлены. Поэтому я советую вам относиться к этому безотказному инструменту с уважением. Я понимаю, это трудно, вы, вероятно, считали себя честным человеком — я только что убедился в этом по вашей записке, но она должна быть заполнена до конца. Через месяц, через два, пусть через десять месяцев. Нас интересует еще и подпольный обком и так далее. Вы пользуетесь доверием, за что я и дарую вам жизнь. Живите, но мы должны определенным образом использовать это доверие. Не так ли? — Переводчик едва поспевал за ним. — Нынешней ночью вас отпустят. В ночь на первое я вас жду… Докажите, что вы имеете право на жизнь. Один наш философ, собственно, не столько наш, сколько ваш — вы, вероятно, слышали про такого чудака — Иммануила Канта? Так вот он говорил, что человеку все становится понятным в конце жизни. Можете считать, что ваша жизнь едва не кончилась сегодня… Вот и все. — Он встал. — А чтобы вам было легче и чтобы мы могли вам верить — об этом уж мы позаботимся… Мы и дальше будем разыскивать Мальву Кожушиую… Но пусть все это вас не

г пугает… Это наши внутренние дела. Желаю успеха…

Фридрих Янович, стуча деревяшкой, проводил Мальву до дверей. Там ее встретил тот самый жандарм, убийца. Он повел ее через Глинск в тюрьму.

Как она лотом узнала, ее привели в камеру смертников. Их было пять или шесть, когда за нею заперли дверь, никто не поднялся с нар. Только один, уже пожилой человек в форме железнодорожника, поздоровался с нею и сказал: «Проходи, проходи, не бойся, тут все свои. Места нету, да и ни к чему. Тут прохлаждаться недолго. Не видела, виселица готова уже?»— «Не видела…» — «Тогда размещайся».

Старичок подкрутил ус, кашлянул, сказал Мальве:

— Сейчас я закончу, и мы займемся тобой. Такая молодая, красивая, а уже в преисподнюю. Тьфу, какая ненадежная штука жизнь. Размещайся… — И к слушателям на нарах: — Так вы слышите? На чем я остановился? Ага, работаю я на маневровом, и раз вызывает меня начальник службы движения. В «Южнороссийском железнодорожном обществе» машинистов называли меха ншсами. Господин механик! — это звучало. Так вот, вызывает он меня и говорит: «Господин механик, поведете первый поезд в Фастов». Трогаемся.

— С какой станции?

— Из Жмеринки…

— Ну, ну…

— Ага, едем! Настроение чудесное, паровоз новенький, эшелон длинный, длинный. Ночь, а по обе стороны пути картошка цветет. Первая самостоятельная поездка в ранге механика. Ну, думаю, я вам покажу, как надо водить товарные поезда. Но вот на одной маленькой станции заминка. Семафор закрыли, а наш товарный на полном ходу переводят на запасный путь. Понимаю, надо пропустить почтовый, который идет за нами. Веду на запасный. Но запасный оказывается тупиком, и все мои попытки удержаться на нем — напрасны. Тормоза не выдержали, паровоз врезался в шлагбаум и влетел в цветущую картошку, всю белую в ночи… Я растерялся, схватил масленку и, выбравшись из кабины, стал зачем то смазывать буксы, от которых валил дым. А тут в домике поодаль скрипнула дверь, вышла молодица и, сложив руки, говорит: «Ам ай яй! Господин механик! И не совестно вам ездить на паровозе но чужой картошке! Что вам, линии мало?..» Вот так я и познакомился со своей будущей женой Одаркой. У нее муж на империалистической погиб. Немцы убили… А я — молодой «господин механик». С тех пор больше я на паровозе в чужую картошку не лез… Неудобно вроде. — И Мальве, которая все еще стояла у обитой железом двери, не зная, куда двинуться: —Ну, а ты как же тут очутилась, голубушка?

Кто они, эти люди? Один совсем больной, умирает на нижних нарах. И лицо вроде знакомое. Чуть бы побольше света. Тоненькая струйка его падает как раз в противоположный угол, на ведерко, накрытое деревянной крышкой. И почему ее, женщину, бросили сюда, к мужчинам?

— Разве вы не глипские? — спрашивает Мальва.

— Есть и глинские, — отвечает машинист. — Вот я глинский. Как вышел на пенсию, построился тут, на Буге, подрабатывал на станции. Про деда Морозенка слыхала?

— Так вы отец того самого Морозенка? Героя финской?

— Того самого… За то меня и на виселицу… Размещайся, чего ж ты стоишь, словно в гости пришла.

— А это кто?

— А это вот товарищ Гапочка, — показал он на умирающего на нижних нарах. — Тоже глинский. Харитон Галочка.

— И за что же товарища Гапочку?

— Приемник нашли. Не сдал приемник. Приемник с батарейками. Москву принимал. Вот они его и расчехвостили, бедного Харитона Гапочку. Царского, почтмейстера. А то молодежь, — он показал на нары. — Пятеро нас тут. Ты шестая.

Мальва подошла к Тапочке, склонилась над ним, зашептала:

— Товарищ Гапочка! Товарищ Гапочка! Это я, Мальва Кожушная. Вы слышите меня? Мальва Кожушная. Помните мои письма из Костромы? Тогда еще, давно… Неужто забыли? Товарищ Гапочка!..

Гапочка раскрыл глаза, тупо уставился на Мальву.

— Не знаю… Не видал тебя. Я никого не знаю. Какая Кожушная? Какая Мальва? Много вас тут. А я никого не знаю. Я царский почтмейстер… Харитои Га почка…

А Валигуров в ту ночь сказал, что товарища Тапочку они оставляют здесь. На вспомогательной работе… Беспартийный… Однажды заклейменный публично в районной газете, как царский чиновник… И вот теперь… На нее смотрят из сумерек холодные глаза.

Но вот они узнают Мальву, теплеют, вспыхивают искорками, что-то говорят ей. Вялая рука показывает: подойди поближе. Тапочка подвигается, освобождает место, чтоб она могла присесть. Губы тихо шепчут:

— Да, да, это я, Харитои Тапочка. А ты, и правда, Мальва Кожушная? Та, что писала из Костромы?

— А разве есть какая нибудь другая?

— Ага, ага. Та самая. Вавилонская. Славно ты когда то писала про Кострому. Неужели эти аспиды и туда дойдут? Я что? Мне уже все равно. А ты ж еще молодая. Совсем молодая. Только бы жить… Только бы строить Зеленые Млыны… Это они, Зеленые Млыны, отправили тебя сюда, на смерть?

— Нет. Я сама пришла…

— Сама?

— Так случилось… Хотели забрать сына, ну, я сама и…

— Смелая ты… Я бы сам не пришел. К кому? К кому, Мальва? К убийцам? К этим вандалам?

— Я матьтоварищ Тапочка. Мать…

— Видишь, что со мной сделали…

— Вижу…

— Нагнись сюда. Хочу тебя спросить… Она нагнулась. Он был горячий.

— Ты знала Максима Теслю?

— Знала, как же не знать. И жену знала, Иван ну Ивановну.

— Говорят, он здесь. В районе. Может быть, даже в Глинске.

— Тесля?

— Тесля. Максим Сакович. Из Белого Лебедина. Последнее письмо его я уже давненько читал…

«Либо Харитон Гапочка складывает твои письма для истории, либо ты молчишь. А тут, брат, голодные кони. Идут и идут через Глинск… А куда? На Шаргород, на Литын, как будто там их ждут. Никто их не останавливает, никому они не нужны, потом придется освобождать от них дороги…

А еще дети… Каждое утро, как иду на работу, вижу: тянутся ребята в школу, вижу их угасшие глаза, и так мне за них больно, словно это я отобрал у них эту весну, которой никто уже не вернет им. Я вводил для них в школах горячие завтраки и горячие обеды, но запасы подходят к концу, кое где уже кончились совсем, и я послал Мальву в Харьков, к товарищу Чубарю, он обещал несколько вагонов сои на семена, вот я и жду со дня на день этих вагонов. Разумеется, никакой сои я здесь сеять не собираюсь, какая там соя, и какие семена, когда речь идет о детях. Перемелю и раздам, а потом пусть что хотят со мной делают. Одна учительница прислала мне только что письмо из Овечьего: «Приезжайте, посмотрите, в нашей школе учителя съедают детское мясо». Поехал я туда, разобрался, председатель колхоза оказался там большим законником, на детей выписывает мяса самую малость, а учителям и вовсе ни грамма, как будто они божьим духом живут. Где ж тут удержаться и не взять мяса, даже если оно «детское», то есть для детей. Теперь там два котла: один для детей, другой для учителей, и так я завел во всех школах, учти, Максим, этот мой урок, потому что кто же может быть выше учителя!

Пишу тебе в поле, в тракторной бригаде Дарин ки Соколюк, она тебе кланяется, помнит тебя. Сажаем, сажаем свеклу…»

«Дядя Клим! Папа поехал за семенами в Поволжье, давно уже поехал, не может достать там вагон, сидит в степи на какой то станции, еще с двумя нашими: с дядей Яковом Подковой и тетей Христей Вербицкой, может, и вы слыхали об этой нашей звеньевой, в газетах были ее портреты? Папа рассказывал мне про вас, про Глинск, про вашу коммуну, вот я вам и пишу, потому что та станция далеко за Волгой и паровозы туда ходят редко, так что они еще бог знает когда приедут, а тут их ждут не дождутся, сеять то уже пора. Мама присылает мне хлеб из Краматорска, сдобный, иногда белый Даже, вкусный вкусный. Я одна не ем, несу в школу. Отдаю Ксении Хомовне, нашей учительнице, она делит его между нами, всем поровну. Нас кормят в школе два раза в день — утром и в обед, и так вкусно, что я наедаюсь. Колхоз каждую неделю режет для нас вола. А папа, наверно, будет сердиться, как приедет. А у вас есть старые волы? Они вкусные, если их варить долго долго. Со мной живет Марыся — Христа Вербицкой, мне с ней хорошо, она тоже вам кланяется. Галька».

«Здравствуй, Клим!

Вернулся с Поволжья с семенами. Сею… Вспоминаешь теперь наши бессонные ночи в коммуне, наши тревоги? Легко все ломать, да нелегко строить. Оказывается, надо пройти и через это, чтобы знать цену хлебу й земле. На Поволжье полно наших людей, еще из тех давних переселенцев. Целые украинские селения. Хлеба там навалом, но достать вагон — большая проблема, чем сам хлеб. Не знаю, что там тебе Галька писала, а вот Христя Вербицкая шлет тебе привет, мы с ней… дружили еще в детстве. Христя — чудо! Я никогда еще не чувствовал себя таким счастливым. Вот что выкинул твой маленький Тесля! Э? Теперь я верю, что всеми нами никто не правит так мудро, как сама жизнь. Максим».

Тапочка умер тихо, без конвульсий и крика, так, вероятно, умирают и все великие почтмейстеры. Мальву же больше всего поражала его память на письма. По ним он выстраивал для себя свой собственный мир, из которого ушел так спокойно…

— Вот и снова нас пятеро… — сказал машинист.

Только уже к вечеру лучик света, обшарив всю темницу, осветил лицо Харитона Тапочки. Высохшее, измятое жизнью и молчаливыми предсмертными муками, оно со своими золотистыми усиками все еще казалось пытливым и сосредоточенным, словно покойник хотел постичь причину своей преждевременной смерти. Появление Мальвы могло оказаться той последней каплей, что доконала Тапочку. Ведь именно за нее вынес он чудовищные пытки прошедшей ночью, Но не выдал ни ее, ни кого бы то ни было. И вдруг она сама, живая Мальва Кожушная.

«Будь осторожна, — шепнул машинист, освобождая для нее свои нары. — Один из пятерых доносчик. Вчера подсадили…»

Глава ВОСЬМАЯ

У Конрада Рихтера, шефа гестапо глинского гебитскомиссариата (как это странно звучало для родного Глинска!), была профессиональная привычка коллекционировать на своем письменном столе пустые партизанские гильзы, оставшиеся на месте стычек, или, как сказал бы летописец, на поле боя. Иногда и было то всего два три выстрела, иногда боль ше, но Конрад Рихтер непременно выезжал на место действия, как правило, уже после всего, самым тщательным образом изучал позиции, интересовался буквально каждым выстрелом, как с одной, так и с другой стороны, и приказывал подчиненным собирать для него все партизанские гильзы, какие только можно было найти, чтобы иметь точное представление как о количестве людей, так и о нашем оружии. Потом он разглядывал буквально каждую гильзу через лупу, тратя на это немало времени, сортировал их, отбрасывал лишние, оставляя для своей коллекции только те, которые в какой то степени интересовали его с профессиональной точки зрения. Слабым утешением для него было то, что до снарядных гильз в его гебитскомиссариате пока еще дело не доходило, однако набор калибров другого оружия был достаточно разнообразен, а количество владельцев все увеличивалось. Если судить по гильзам, посту пившим за последнее время, то преступников уже насчитывалось семь или восемь. У них были и винтовки царского образца, и советские десятизарядные полуавтоматы СВТ, наган, пистолет ТТ и еще что-то совсем загадочное, может быть, как сперва показалось шефу, даже «максим», станковый пулемет, а это попахивало уже возможностью нападения на Глинск. Однако при более внимательном изучении этих гильз, деформированных больше, чем обычно, Рихтер пришел к выводу, что это совершенно новое оружие, которое не значилось в его каталогах легкого вооружения русских. Великие тайны чаше всего раскрываются случайно. Между Вавилоном и Журбовом гестаповцы наскочили на неизвестного, который отстреливался из оружия, издававшего залпы наподобие орудийных. Неизвестный бежал под покровом ночи, но бросил свое оружие (скорей всего потому, что патронов для него больше не было), и гестаповцы привезли его шефу, разумеется, скрыв, что владельцу удалось спастись. Шеф ничего подобного никогда не видел, а то была обычная трехлинейка, только укороченная почти «до пупа». Рихтер достал из патронника гильзу, которую неизвестный не успел выбросить, внимательно осмотрел ее под лупой, сравнил с теми, которые раньше относил к «максиму», и воскликнул на радостях: «Виват!» Это он радовался тому, что у партизан нет никакого «максима», а есть вот эта неуклюжая хлопушка, в которой так переминает гильзы. Великий немецкий народ не сумел выдумать ничего подобного, а эти поверженные легко приспособили обыкновенную винтовку для подпольного употребления и теперь могут ходить с нею даже днем, прогуливаться по Глинску, держа свою «пушку» под полой. На столе было уже несколько таких гильз, он добавил к ним еще и эту (он прикалывал их булавками на зеленое сукно) и вместо слова «максим» написал на ярлычке другое. Не зная, что в Глинске издавна в обороте отличное коротенькое «обрез», он написал немецкое «Taschenkanone». (карманная пушка (нем.). Такое направление мысли принесло ему мало радости: получалось, что вместо одного «максима», оружия, впрочем, достаточно грозного, в Глинске могла появиться уйма этих карманных пушек, опасных не количеством выстрелов в минуту и не дальностью полета пули, а числом тех, у кого они могли быть. Одного, если верить подчиненным, убитого он зачеркнул, но сколько то их осталось. Он выругал подчиненных за то, что те не установили личность убитого. А что, если это один из тех, кого он ищет и чьи гильзы лежат ровным рядком на его столе?

Рихтер не знал, да и не мог знать, что это был Явтушок из Вавилона, человек, который буквально через несколько дней после «гибели» побывает в этом кабинете и даже собственными глазами увидит не только пришпиленные к столу гильзы, но и свой обрез, повешенный на стену как образец грозного партизанского оружия, которое гестапо не может не учитывать. Ведь чогда сам Рихтер попробовал выстрелить из него во дворе гестапо, ему едва не оторвало руки, а в Глинске яростно залаяли псы. А он считал себя немцем не из мелкоты, рост метр девяносто шесть, широченная грудь, природа обидела его только конечностями — были они у него длинные, но очень уж худые. После пробного выстрела он решил, что из этих короткоствольных пу шек могут стрелять только гиганты. А между тем Явтушок в ту осень ходил, как и другие вавилоняне, на жур бовский сахарный завод воровать сахар. За «ворами» охотилась заводская полиция, сахар отбирали и пойманному давали столько шомполов, сколько килограммов сахара находили у него в мешке. Вот Явтушок и соорудил себе эту «пушку» для обороны, полагая, что больше десяти шомполов ему не вынести. На заводе все обошлось благополучно, и он уже шагал с порядочным мешком сахара, за который отдал заводским отличные сапоги (он говорил, что в них ходил сам генерал), как вдруг навстречу грузовик с гестаповцами. Услыхав их «хальт!», он бросился в придорожный лесок и, пока они рассупонивались из плащей и доставали оружие, бабахнул разок, не целясь и вовсе не имея желания ввязываться в такую неравную схватку. Гестаповцы выпрыгнули из машины, залегли в ров и открыли по леску такой огонь, что Явтушок уже не думал о жизни, а только о сахаре и сапогах. Брось он сахар, это значило бы, что даром пропали сапоги, а такой утраты Явтушок не пережил бы. Поэтому он припустился во всю мочь и, ясное дело, не заметил, где и когда расстался с обрезом. Преследователи с фонариками нашли обрез на тропинке, и потом Явтушок, бывая в кабинете гебитса, со страхом поглядывал на свою «пушку», висевшую на стене… Он сразу узнал ее среди другого «трофейного» оружия. У обреза была закопченная рукоять, что придавало ему почти фабричный вид. «Отличная штука», — сказал Явтушок, чтобы тем утвердить свою непричастность к обрезу (не станет же человек в таких обстоятельствах хвалить свой собственный обрез). «Я, я, руски пушка!» — засмеялся господин Рихтер и добавил не без чванливости, что капралу Курту удалось убить преступника. Явтушок покачал головой и промолчал. Ясное дело, будь они на равных, он не потерпел бы такой фальсификации истории, сказал бы этому арийцу, что черта лысого им удалось убить вавилонянина, вот он перед ним, жив здоров.

Рихтер ткнул длиннющим пальцем в рядок гильз, под которыми были написаны две латинские буквы: Н. Явтушок мигом подсчитал: там было девять гильз, закрепленных с обеих сторон булавками. «Вот кого нам надо поймать, — сказал Рихтер. — Вот эти два тэ. — И он добавил с твердой убежденностью: — Вавилон! Вавилон!» Дескать, этот человек имеет прямое отношение к Вавилону. И еще отметил, что все эти гильзы из одного и того же пистолета, в чем можно убедиться с помощью лупы: все капсюли в гильзах разбиты одинаково, не з центре, а чуть сбоку. Рихтер придавал своей лаборатории такое значение и был так любезен с вавилонянином, что вынул из рядка гильзу и дал Явтушку посмотреть на нее через лупу. Явтушок ничего особенного не заметил, но так закивал, словно разглядел в лупу самого владельца пистолета. Он догадывался, кто это мог быть, этот человек и впрямь имел к Вавилону самое прямое отношение, но Явтушок изо всех сил пытался откреститься от этих двух «т» и сказал шефу: «Если этот человек появится в Вавилоне, то, можете не сомневаться, он в тот же день будет в ваших руках. Но для этого у меня должно быть какое-нибудь оружие, без него ни мне, ни моим людям не взять преступника».

— Выбирайте! — Рихтер показал на стену. Там была и трехлинейка с поцарапанным прикладом (след пули), и СВТ, хорошо знакомый Явтушку по фронту (вещь ненадежная, одна пылинка — и уже заедает), был и наган с цепочкой у рукоятки (оружие весьма привлекательное и даже легендарное), но Явтушок остановил взгляд на своем собственном изделии. Рихтер улыбнулся: «Вы слишком малы для этого оружия» — и снял ему трехлинейку. Патроны он сможет взять у герра Манжуса, шефа полиции. Явтушок не ожидал такого оборота, ведь теперь ему придется нести винтовку через весь Глинск, до площади, где ждет его Савка с подводой. Его могут увидеть и знакомые, около двухсот глинских жителей мостят дорогу, разбитую в свое время танками, все эти люди его хорошо знают и теперь увидят с винтовкой. Что эти страдальцы подумают о Явтушке Голом, знаменитом вавилонянине, которого вооружило гестапо? Явтушок сразу стал мокрый, как мышь. Шеф подал ему руку, видя в нем отныне свою опору, но тут же брезгливо выдернул и принялся вытирать носовым платочком. С тех пор Рихтер никогда не здоровался и не прощался за руку, хотя рука у Явтушка была во все их последующие встречи суха, как астраханская тарань.

Герр Манжус, увидав Явтушка с винтовкой, рванулся из за стола, Явтушку показалось, что шеф полиции в первое мгновение просто испугался вооруженного посетителя, но узнав, что к чему, принялся хлопать Явтушка по плечу, на котором висела трехлинейка. «Чудесно, господин Голый, чудесно, нашего полку прибыло, стало больше на одного славного воина. Сколько же вам патронов? Сотню, две?» «Только этого еще недоставало, — подумал Явтушок. — Хорош я буду, выйдя отсюда с мешком патронов на спине». «Десять штук!»— категорически заявил он, чем немало удивил Манжуса. «Так мало?» «На вас хватит, господин Манжус», — хотел сказать Явтушок, но сказал: «Разве что-нибудь зависит от количества патронов? Все зависит от количества выстрелов. Иногда один меткий выстрел…» — «А вы узнали меня, господин Голый?» — спросил Манжус, садясь за стол. «Чтоб сказать да, так нет, но какое то неясное воспоминание мелькает». Еще бы, его да не помнить! Перед самой войной он объявился в Вавилоне под видом каменщика, чудесно клал печи. Как раз перед тем Явтушок сжег подряд несколько хат, чтобы уплатить за них страховку, на эту же страховку строились новые, так что потребность в печнике была велика. Одряхлели печи и в старых хатах. А случилось так, что старые печники к тому времени все повымерли, а новым нечего было делать, не на чем расти — жилищное строительств во в Вавилоне на длительное время замерло: строили по преимуществу конюшни, коровники, амбары и прочее, пока страховой гений Явтушка не вынудил вавилонян да и окрестных жителей подумать о новом жилье. Так бур ная деятельность одного вызвала необходимость во вто ром, в этом самом печном мастере. Юхим Манжус был из тех, кого засылали за сто километров от границы, однако он не осел на сто первом километре, а прибыл сюда, к лемкам, переложил несколько печей в Зеленых Млынах, но разругался с хозяевами — вроде там ему мало платили — и перебрался в Вавилон. Лукьян Соколюк старательно проверил его документы — у мастера был паспорт с правом прописки за пределами стокилометровой пограничной зоны. У Вавилона не было оснований отказать мастеру в прописке, хотя настало время усиленной бдительности.

Квартировал он у бабки Отчеиашки, платил ей за стол и за хату, а печи клал и в самом деле замечательно. Свод выкладывал из синего камня, дымоходы украшал карнизами, а подпечков делал несколько — для соли, для спичек, и даже для щеток и метелок, нужных, чтобы убрать печь. Тем, кто платил за роспись, разрисовывал печи павлинами, петушками или орнаментом со старинных вавилонских рушников. Явтушок хотел было переложить и свою печь, зашарканную детьми до неприличия и к тому же — с полуобвалившимся сводом. Как то с Присей весь день ходили по хатам, где уже стояли печи знаменитого мастера, и выбрали прекрасный образец — остановились на печи Скоромных, которая и в самом деле была совершенно непривычной для Вавилона. Чело печи походило на цельную стену, украшенную старинной вавилонской росписью, с искусно вмонтированной отдушиной и огромным подпечьем, а сама печь была точно уютная двухэтажная комната, на второй этаж вместо обычной лежанки вели ступеньки, выложенные из красного кирпича. Так и хотелось снять сапоги и подняться по этим ступенькам на теплую печку, и, несмотря на то что на дворе стоял июнь, Явтушок с разрешения Стратона Скоромного, хозяина хаты, снял таки сапоги и совершил восхождение на свою будущую печь. Больше того, он даже полежал на ней в своем чиновничьем костюме, чтобы уж окончательно убедиться во всех ее преимуществах. «Делаю!» — сказал он, сойдя вниз. Но в этот самый день мастером заинтересовался Пилип Македонский, и Явтушку так и не удалось осуществить свой замысел. Печник попал в знаменитую когда то Брацлавскую тюрьму, говорили, что он как будто оказался немецким агентом, владельцы сложенных им печей с опаской поглядывали на его творения, поговаривали даже, что все эти печи в один прекрасный день подорвутся на минах, замурованных в них этой сволочью. В Зеленых Млынах несколько печей будто и взорвались в первый день войны, в Вавилоне же все обошлось — печи целы, другое дело, что кое кто из хозяев уже никогда не вернется к ним с войны, не взойдет по ступенькам на свою чудо печь и Стратон Скоромный. Явтушок собственноручно похоронил его на реке Синюхе. А вот самого мастера черт не взял, сидит в черном сукне, из которого Великая Германия шьет мундиры для полицейских. («И надо же было наготовить загодя именно такого густо черного сукна для этой шайки предателей», — подумал Явтушок, чьи взаимоотношения с совестью сейчас, в эту минуту, были так налажены, что он и мысленно не примерял на себя этот черный мундир.) А вот печь, такую, как у Скоромных, Явтушок и сейчас не прочь бы сложить у себя.

— Господин Манжус, — начал он, положив патроны в карман, — ваши печи и до сих пор приводят в восхищение вавилонян, и хоть вы сейчас и в чинах, а не могли бы вы… Простите, конечно, может быть, это совсем невежливо с моей стороны, но для истинного украинца печь — все равно, что для верующего алтарь. Это и тепло, и уют, и отдых, и лечебница, а если печь еще хорошо сложена, то и наслаждение для глаз. Мне хотелось бы печь с красными ступеньками, господин Манжус… Краса невыразимая, подымаешься туда, как в храм…

Манжус был растроган этой речью, глазки у него загорелись, а усики «а ля Гитлер» встопорщились от улыбки («Раньше то у мастера были обыкновенные усы», — отметил Явтушок.)

— У господина Голого есть марки? — спросил мастер.

— До сих пор в глаза их не видал. В Вавилоне пока что ходят наши деньги.

— Ни слова о них, с этими деньгами покончено навсегда. Если вы заплатите мне вот этими, — он вынул из нагрудного кармана пачку и подал Явтушку, — то я согласен поставить вам печь. За тысячу марок! — засмеялся Манжус, отбирая у Явтушка немецкие деньги.

Его смех задел Явтушка за живое, это был презри тельный смех, и Явтушок сдержанно ответил:

— Э, не говорите, наши деньги были гораздо большего размера и производили впечатление. Вы держали когда-нибудь в руках тысячу рублей в одной купюре?

А я держал, и не раз, когда платил погорельцам страховку. Но — печь за тысячу марок? Когда у меня нет ни одной?..

— Будут… Раз уж вы стали на этот путь… господин Голый.

— На какой путь?

— На какой? Вам еще надо это объяснять? Неужели вы думаете, что господин Рихтер может выдать винтовку первому встречному? Вам не о печи надо думать, господин Голый, а о Сибири. Вернутся наши — они ни за что не простят вам этой винтовки, полученной из рук шефа гестапо.

— Но ведь и вы… я вижу… вооружены? («Испытывает, сволочь», — подумал Явтушок).

— А вы что же думали? Что Глинск может обойтись без Пилипа Македонского?!

— Неужто передо мной товарищ Македонский? — Явтушок невольно поклонился, весьма близкий к тому, чтобы поверить в это. Он даже нашел некоторое сходство в чертах лица, но усы заставили его отбросить это предположение, и он добавил, готовя себе путь к отступлению. — Разумеется, я шучу, господин Манжус.

— А вы не шутите, потому что это может быть и есть он, воплотившийся во мне. Смена властей еще ничего не означает. И при немцах можно оставаться патриотом и даже Македонским. Если тут, — он показал место под черным сукном, — бьется настоящее сердце. Я уверен, что, окажись Македонский здесь, мы с вами — впрочем, я могу говорить только за себя — нисколько не проиграли бы. И если бы мне выпала такая возможность, то я воспользовался бы ею без всяких колебаний. Хотя, как вы знаете, у меня были основания переметнуться к ним. Ну, а вы хоть колебались?

— Колебался. Очень колебался…

Явтушок совсем растерялся, не зная, кто перед ним.

— И что? — Манжус прошел к двери, выглянул в коридор. Прикрыл дверь.

— Как видите. Оказался при том же, что и вы…

— Вам можно верить? Товарищ Голый?

Явтушок молчал. В нем боролись страх и совесть, но страх был явно сильнее, и Явтушок не мог дать сколько-нибудь определенный ответ на вопрос Манжуса (гос подина или товарища? — вот в чем была для Явтушка

главная закавыка). Манжус ждал, постукивая по столу костяшками пальцев. Звук был такой, словно костяшки из металла, оловянные. Явтушок в эту минуту не мог вспомнить, из какого металла делают пули. Все же он выдавил из себя ответ, единственно возможный при создавшихся обстоятельствах:

— Можно, господин Манжус. Только не сразу же…

— Ждать некогда и невозможно. Завтра уже может быть поздно. Подойдите ближе. Не бойтесь. Теперь то уж вам нечего бояться…

— Конечно, конечно… — Явтушок поставил свою винтовку к стене, чтобы дать душе чуток отдохнуть от нее.

— Кроме меня и вас, ни одна душа не должна знать об этом. Это смерть, муки, пытки…

— Говорите, пока я еще жив…

— Они согнали сюда из окрестных городков около двухсот еврейских семей. Вы, вероятно, видели их, они мостят дорогу.

— Видел. Здоровался с ними, там много знакомых. Из самого Глинска. Лейба Маркович, Абрам колбасник, мой парикмахер Матвей, я ведь, поступив на службу, все последние годы стригся только в Глинске. А какие колбасы были у Абрама! Я лучших колбас нигде в мире не пробовал. (Явтушок дальше Глинска нигде не бывал, за исключением разве своей неприглядной одиссеи в тридцатых годах, но тогда ему было не до колбас.) — Неужели их расстреляют? Неужели им, немцам, не нужны колбасы? Неужели они привезли сюда парикмахеров?

— Да, их расстреляют. Возможно, завтра.

— Они знают об этом?

— Знают. Я им сказал. Отвратить их смерть уже невозможно. Есть приказ какого то Кейтеля по армии и всем гарнизонам. Эти роботы умеют выполнять приказы.

Вбежал совсем молоденький полицейский. С порога отдал честь. Доложил:

— Господин начальник, в Зеленых Млынах задержали женщину, которая отпирается, что она Мальва Кожушная. Мы привезли ее сюда. Привести?

«О, боже, — Явтушок вздохнул. — Мне сейчас не хватает только встречи с Мальвой Кожушной!» Манжус словно угадал его мысли: — Через полчаса.

— Слушаюсь. Вылитая Мальва Кожушная. По той карточке, что вы нам показывали.

— Разберемся.

— Это же наша, — сказал Явтушок, когда шаги по лицейского затихли.

— Я знаю. Они приводят сюда уже третью Мальву» Но все равно я думаю, что самой Мальвы нет. в районе.

— Те два тэ у господина Рихтера…,

— Сейчас же идите и скажите это ему…

— Кому?

— Ну, господину Рихтеру… Мы стоим на том, что знаем меньше, чем знаем на самом деле. Чем меньше будем знать мы, тем меньше узнают они. Полагаю, вы меня понимаете?

— Я был ординарцем у генерала…

— Детей могут расстрелять вместе со взрослыми, Не могут, а наверняка расстреляют. Сколько детей может укрыть Вавилон?

— Когда?

— Сегодня. Нынче ночью. На рассвете может быть уже поздно.

— Сколько прикажете, господин Манжус…

— Вы на подводе?

— На площади меня ждет Савка с лошадьми.

— Это тот, что вечно смеется?

— Теперь перестал. Прослышал, что немцы расстреливают сумасшедших. Больше не раскрывает рта. Мол чит как рыба.

— Задержитесь до ночи. А ночью… Вы знаете, где была пролетарская корчма?

— На старой мельнице. Не раз обедал там. Были времена! Все было.

— Остановитесь и заберете детей. Малышей на телегу, а старшие пойдут пешком.

Старая мельница была почти рядом с домиком рай кома, где размещался гебитскомиссар Бруно Месмер. Там охрана.

— Там охрана, господин Манжус.

— Детей тоже выведет охрана…

— Немецкая?

— Моя… Идите. В одиннадцать у мельницы. — Я без часов. Буду уж так, по небу…

— Вот вам часы. Спрячьте.

Явтушок спрятал их в нагрудный карман. Ощутил их тиканье. Пошел к выходу.

— А винтовку? — Забыл. — Он взял винтовку и даже теперь не заметил, что она учебная, просверленная,

Когда Явтушок выходил из Глинска, была глубокая ночь. Детей с мельницы, и правда, вывела охрана, самого маленького вынес на руках и посадил на телегу сам Манжус. Ребенок был сонный, посидел с минутку и уснул на соломе. Потом проворно, без единого слова залезли на полок те, что чуть побольше, они ловко карабкались по спицам, держась за обода. Их набилась полная телега, и Савке пришлось перебираться на передок. Подростки ждали, пока усядутся младшие, и, видя, что им места не осталось, покорно двинулись гурьбой за подводой. Все это происходило в какой-нибудь сотне метров от гебитскомиссариата, может быть, даже чересчур открыто, и часовой у ворот, в каске и с автоматом, догадываясь, что делается, несколько раз недвусмысленно присвистнул. Мол, пора кончать с этим племенем. Манжус демонстративно запер мельницу, прощально махнул часовому у ворот гебитскомиссариата и сам двинулся за подводой. В нескольких комнатах гебитскомиссариата был свет, там, вероятно, ужинали, доносилась тихая музыка. Как узнал уже здесь, в Глинске, Явтушок, кухаркой у гебитса (в народе говорили просто «гебис») стала Варя Шатрова. Месмер был в восторге от ее глинских блюд, а возможно, и от нее самой. «Ах, курва! Ах, курва!» — плевался Явтушок, как будто ее предательство было больше, чем его. Он сразу зарядил винтовку и почувствовал себя снова отважным бойцом. Манжус давал ему последние наставления, в которых было больше отчаяния, боли, чем каких нибудь действительно разумных советов. По всему этому Явтушок смекнул, что для Манжуса главное спровадить детей из Глинска, избавиться от них, а уж как сложится их дальнейшая судьба — этого он не знал и не мог знать. «За мальчиков я спокоен, они пойдут в пастушки, в ездовые, приживутся в Вавилоне, а вот с девчонками будет труднее. Девочек надо распихать по надежным людям. А самую маленькую, ту, что уснула, возьмите к себе. Она больная, пропадет у чужих людей. У нее мать там, совсем молоденькая, такая красавица, такая красавица, они из Райгородка. Возьмете — не пожалеете. Славная вырастет девка, зятька еще хорошего получите, Голый…» — шептал Манжус на ухо, чтобы его не слышали охранники. «О хо хо хо!» — вздохнул Явтушок.

На выезде из Глинска полицейские попрощались с Явтушком и потом долго еще стояли на дороге, а Явтушок нагнал ватагу подростков, шедших за подводой, вскинул винтовку на плечо и, приняв как можно более воинственный вид, повел их в Вавилон. Он как будто стал участником некоего события из древней истории, которую досконально не знал, хотя о древнем Вавилоне был наслышан и о переселении туда целых народов составил свое собственное представление. Стариков, наверное, так же вот оставляли умирать в каком нибудь другом Глинске, а детей гнали дальше, через азиатские равнины, эти переходы могли длиться целые годы, и в Вавилон они входили уже взрослыми. А эти придут за одну ночь, но постареют на десятки лет, да еще и примет ли их Вавилон? Не прогонит ли Явтушка вместе с ними? Больше всего Явтушок боялся Приси. Чертова баба может не постигнуть его исторической миссии, может выгнать его со двора с этими несчастными и покорными судьбе детьми, которых он мысленно уже распределил по вавилонским дворам. А они идут, шелестят штанишками, держатся Явтушка, держатся его винтовки, каждое деревце на дороге кажется им черным страшилищем, самые глазастые все показывают во тьму: «Глядите, глядите, дяденька, вон тамочки притаился». Это «тамочки» такое родное Явтушку, такое исконно вавилонское! Невольно рождается мысль, что все народы так или иначе происхождением своим обязаны Вавилону. Явтушок видит, что впереди всего лишь дерево или куст шиповника, но снимает с плеча винтовку, кладет ее на руку, и в самом деле готовый биться насмерть за этих детей. В груди у него нарастает прекрасное и высокое чувство, как у царя или полководца, ведущего за собой целый народ. Один мальчуган ослаб, стал отставать, и Явтушок приказал Савке остановиться, взять ослабевшего на полок. «Но, но!» — покрикивал на лоша дей Савка, изредка озираясь, не отстал ли Явтушок, идет ли за возом остальная ватага. «Идет!» — удостоверялся он всякий раз, а ведь уже потянулись последние и решительные километры, когда Явтушку, по всем Савкиным представлениям о нем, пора было сбежать, оставив весь этот гонимый народ на него, Савку. Явтушок маленького роста, его не видать было в гурьбе мальчишек, обозначала его разве что винтовка, об которую разбивались звезды, падая детям под ноги…

— Буди их, Савка! — приказал Явтушок, когда добрались до ветряков.

Савка дергал их за курчавые волосенки, хватал за шиворот, тормошил, кричал:

— Го-го-го! Вставайте!

Вавилон спал в предрассветной мгле и возник перед ними, как дивный сон. Белые хаты на буграх выстраивались в стройные и тесные улочки. В лабиринте этих улочек можно было расселить и укрыть целый народ. «Стой, Савка!»

— Вот, детки, ваш Вавилон. Здесь вам предстоит пережить войну, породниться с вавилонянами. Люди здесь, как и везде, разные. Есть добрые, искренние, великодушные, как вот мы с Савкой. А есть черт те кто, злые, скупые, никчемные, в каждом народе есть выродки, есть они и тут. Я устрою вас у самых лучших людей, там вам будет как у. Христа за пазухой. Ваши отцы и матери будут наведываться к вам из Глинска, не часто, правда, но по ночам они будут приходить к вам во сне, и приласкают, и принесут гостинцы, и так всю войну, пока не вернутся паши, не прогонят немца из Глинска. А кто найдет себе здесь нового отца или новую мать, кому здесь понравится, тот может остаться в Вавилоне навсегда и жить здесь до старости, как вот мы с Савкой. Нас с ним тоже привезли сюда детьми, как вас.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Савка.

— Савке было трудно, ему попались злые люди, били его, морили голодом, вот он теперь над этим и смеется, а мне было хорошо, я тут как сыр в масле катался, летал на вавилонских качелях, а теперь сам ращу восьмерых детей, всё сыновья, половина на фронте, а половина здесь. Всех вас я не могу к себе взять, одного только!

— Меня! — перед ним встал мальчуган. Кареглазый, курчавый, лет двенадцати, в остроносых туфлях, может, отцовских — они были явно велики ему, на спине брезентовая котомка, в ней подушечка, одеяло и зимняя шапка. Сын Хаима Рабиновича, знаменитого глннского пекаря, чьи плетеные булочки, щедро посыпанные маком, всегда напоминали Явтушку куличи. «Может, когда-нибудь открою в Вавилоне пекарню/ а его сделаю пекарем», — подумал Явтушок и, прижав мальчика к груди, сказал:

— Я бы вас, детки, всех к себе взял, если б мог. Но Вавилон большой, и добрых людей в нем много. Погоняй, Савка. Начнем с Фабиана, с крайней хаты. — И когда уже тронулись, добавил, обращаясь к мальчишкам: — Это наш знаменитый философ. Беден, правда, как церковная мышь, зато душа ангельская. В хате козлик и он. Третий им не помешал бы, третьего они носили бы на руках. Кто хочет райской жизни, может остаться здесь…

«Бесенята, никто не хочет», — рассердился Явтушок п остановил взгляд на том мальчике, который в дороге совсем было ослаб, а теперь очнулся и сидел, обеими руками держась за люшню.

— Вот ты, сынок, пойдешь к философу. Его кормит весь Вавилон, заодно и тебя прокормит. Будешь звать его дядей Фабиаиом, а если станут спрашивать, чей ты, скажешь, что сын Левка Хороброго. Это его настоящее имя, очень уважаемое в Вавилоне.

— Хорошо, — сказал мальчуган и пошел с Явтушком будить философа.

Из хаты вышел палево буланый козел, потянулся спросонок, узнал Явтушка и ушел в одичавший палисадник.

— Видишь, видишь, какой разумный козлик! — сказал Явтушок мальчугану. — Постой тут, а я пойду за хозяином.

Явтушок долгонько не выходил, а козел, сделав свои дела, подошел к мальчугану, долго принюхивался, изу чал так и эдак, знакомился с новоявленным сыном Левка Хороброго, пока Фабиан в хате выслушивал длинную и грустную историю этих детей. Философ вышел босиком, чего никогда не позволял себе при односельчанах (он придерживался мысли, что Сковорода много терял в глазах народа, иногда появляясь перед людьми босым), растрепанные волосы его напоминали пучок пакли, но золотые очки восполняли все эти потери.

— Агысь! — прогнал он козла и взял мальчика за руку. — Не пропадем! Не пропадем… — проговорил он тихо, и две слезы побежали из под стеклышек очков по Щекам.

Явтушок бросился к подводе, чтобы философ часом не передумал. Если знаменитого философа он едва умолил, то чего же ожидать от других?

— К Отченашке! — скомандовал он Савке.

Бруно Месмер перестал появляться у ветряков, не устраивал там больше своих обедов, земля остыла, и теперь даже козел укладывался на нее не очень охотно, а искал себе постель, пусть плохонькую — из сена или листвы. Запрет Месмера постепенно терял свой смысл в глазах вавилонян, философ с козлом ходили по Вавилону все свободнее, отчего количество званых обедоз заметно уменьшилось, ведь теперь столовников было не двое, как до сих пор, а трое: за Фабианами хвостиком ходил мальчик, сын глинского фотографа Зямы Хода са Юдась, которого Явтушок привез из Глинска вместе с другими детьми. Его назвали Юрасем, провели по домовым книгам сыном Левка Хороброго, отчего мальчуган отнюдь не стал храбрее. Он крался за названым отцом так, словно боялся обнаружить его перед Вавилоном — если у ребенка отнимают одного отца, он дальше живет под страхом потерять и второго. Фабиан оказался весьма душевным человеком, каждую субботу купал мальчика и собственноручно перешил для него свою праздничную рубаху, чем сразу же придал ему другой национальный вид, хотя глаза и выдавали его. В них было столько тоски по Глинску, по родителям, по дому, что Фабиану было не под силу угасить ее. Не мог помочь тут и козел, но, когда дядя Фабиан пропадал на целый вечер, Юдась мог вволю наговориться с козлом о своей прекрасной жизни в довоенном Глинске. Рас сказы были грустные. Юдась слышал, как козел плакал в потемках (козел; конечно, только вздыхал), мальчуган и раньше подозревал, что этот слушатель тоже бежал сюда из какого то городка, может, даже из самого Глинска, и прикинулся козленком, а на самом деле у него и человеческое имя, и все, что выпадает на долю человека с именем. В один из таких вечеров откровений, когда козлик под верстаком расплакался, мальчуган спросил его, кем он был до войны и кто он? Козлик про молчал, прикинулся спящим, но утром Юдась увидел глубокую печаль в глазах козлика и едва уловимую улыбку на его козлиной морде и решил, что он, верно, принадлежал к великим людям и не мог или не хотел открыться маленькому беглецу из Глинска. Мальчик ждал, когда это произойдет, но козлик с упорством человека, которого преследуют, продолжал играть свою роль. Он водил мальчугана обедать туда же, куда до того водил Фабиана. Философ не пенял на них, он знал, что щедрость вавилонян уменьшается по мере того, как затягивается война, и для себя выбирал обеды попостнее, а мальчика с козлом засылал в семьи, чья щедрость была проверена всей его жизнью. Фабиан осунулся, похудел, зато его чувствительная душа была спокойна за Юдася. Одно тревожило: как бы не появился Месмер и не заметил в Вавилоне мальчика с козлом. Один его внимательный взгляд на мальчика мог бы накликать беду на вавилонских детей, да и на весь Вавилон. Поэтому обеденные часы стали для Фабиана особенно тревожными. Надо было не только следить за тем, чтоб не проглотить волос в борще, но и поглядывать на дорогу из Глинска, в эту пору тоже похожую на два волоска, тянувшиеся к ветрякам через поседевшую полынь.

Однажды Месмер приехал на «оппеле», а за ним фургон с охраной. Солдаты вывели из фургона фотографа, он поставил штатив, приладил свой аппарат, потом залез под черное покрывало, которым, верно, пользовался и раньше. Месмеру захотелось иметь панораму Вавилона, а снять ее мог только профессионал. Заметив фотографа у ветряков, Вавилон заволновался, засуетился. «Снимают! Снимают! Прячьте стриженых!» — предупреждали друг друга соседи. Никто не сомневался, что это ищут «стриженых». Потом стриженые, пусть уже вовсе не те, кого искали, будут всегда напоминать о беглецах. Фотограф снимал Вавилон с нескольких точек, выбранных для него Месмером, фургон перевозил фотографа со штативом с места на место, похоже было, что охрана торопила его, но он подолгу стоял под покрывалом, будто искал кого-то в Вавилоне. Впрочем, через час полтора они покинули Вавилон, и дети, выбравшись из своих убежищ, подготовленных на такой случай заранее, снова могли чувствовать себя свободно.

Только маленький Юдась, который как раз обедал с козлом у Рузи, никак не мог успокоиться. В фотографе он узнал своего отца, узнал по пестрой кепке, по штативу, да и никакой другой фотограф не стоял так долго под черным покрывалом. Когда Юдась, еще дома, в фотографии, спросил раз отца: «Папа, что ты там так долго делаешь?» — тот ответил шуткой: «Деньги, сынок. Чем скорее я выну оттуда голову, тем меньше мне заплатят. У каждого великого ремесла есть своя тайна. Никто не видит, что я делаю под покрывалом. Может быть, я под ним сплю». Но в этот день в Вавилоне отец просто злоупотреблял этим своим способом заработка, ок вся кий раз оставался под покрывалом так долго, что Юда сю казалось, будто он умер там.

Всю следующую ночь Зяма Ходас проявлял для нем цев панораму Вавилона, зато они были с ним любезны, разрешили работать в фотографии, где все напоминало ему другие времена, родной дом, жену и сына. Бетя в это время ютилась в стойле глинского коровника, ей и в голову не могло прийти, каким большим хозяином чувствовал себя Зяма в эти часы в своих родных стенах. Там никто ничего не тронул, не разграбил, все было так, как оставила Бетя, уходя из дому последней. Зяма совсем было растерялся, когда им приказали покинуть жилище, взять с собой самое необходимое и выходить на площадь.

«Это конец», — сказал Зяма, взял сына за руку и повел на площадь. А Бетя заперла дом, заперла фотографию, даже опустила жалюзи на окнах. Фотография была государственная, и Бетя не знала, кому отдать ключи. «Выкинь!» — сказал ей Зяма, но она не послушалась мужа и сохранила ключи. И вот Зяму вызвали к самому Месмеру, приказали отпереть фотографию, взять все необходимое и ехать снимать Вавилон. Зяма не знал и не мог знать, зачем Месмеру эта панорама. Только догадывался, что заинтересовало немца в панораме: их дети…

В Вавилоне уже воцарилась синяя прохлада, панорама выходила чистая, глубокая, его старый павильонный «цейсе» превзошел самого себя. Схвачено было каждое деревце, каждая хатка, каждое оконце. Видны даже цепи знаменитых вавилонских качелей на вязах. Они оборваны — Одни свешиваются до земли, другие покачиваются в воздухе. Под ними стоит ребенок, стоит и глядит сюда, в его беспощадное око аппарата. Глупенький, что же тут интересного! Юдась ни за что не позволил бы себе так стоять, разве он не видит, кто привез его отца к ветрякам? Вот еще какой то мальчишка перебегает через улицу. Высокий, худой, уж не сын ли колбасника Абрама? Так и есть, это он, Гриша, фигурка получилась размытая, мальчуган бежал со всех ног, но аппарат запечатлел его штанишки в белую полоску. Зяма узнал его по штанишкам. И громадные башмаки на ногах, аппарат непомерно их увеличил. А в глубине еще какие то люди, видны только их тени, торопливые, тревожные. Может быть, одна из них — его Юдась. Может быть. Но никаким эспертам, никаким знатокам человеческих рас не узнать его. Отцу это и радостно, и вместе с тем обидно. Радостно, что сын не попался на удочку Месмера, и обидно, что он уже никогда не увидит сына на этой панораме, не убедится, что тот жив.

Зяма не торопится. В прихожей в кресле с высокой резной спинкой дремлет охранник. Ровно в двенадцать ночи пришла смена, сменщик постучал в дверь лаборатории, где колдовал Зяма, спросил: «Jude! Bist du hier?» (Жид! Ты здесь?) Зяма не собирался бежать, он все еще боялся за сына. Он уже наклеивал на стекло первые отпечатки, увеличенные, такие, как требовал заказчик.

Прекрасная работа! Воздух над Вавилоном был прозрачный, как хрусталь. Пусть знает проклятый шваб, что в Глинске жил великий фотограф. Зяма клеил и клеил на стекло влажные отпечатки, один к одному., деталь к детали, хатки на ближних буграх поражали ветхостью, вросли в землю по самые оконца, зато на дальних, собравшись вместе, производили впечатление цельного многоэтажного комплекса, ну, чистый библейский Вавилон, как на картинах Питера Брейгеля стар шего, тех, что Зяма видал на пасхальных открытках, приходивших еще в нэпманский Глинск вместе с контрактами на голландские соломорезки, которые перепродавал здесь один из Ходасов, глинский богач Мо тя Ходас. Богатые Ходасы уехали из Глинска, как толь ко им тут пришлось туго, а бедные остались верны родному городу, и многие промыслы и ремесла долго еще держались на них. Здесь есть улочка Ходасов — лачужка на лачужке; на кладбище есть вотчина Ходасов — могила за могилой, эпидемии не обходили Ходасов, даже самые богатые не могли от них откупиться, разве что плиты могильные над ними представительнее; есть за Глинском и балка Ходасов — лучшее месторождение красной глины, из которой выстроен Глинск. Теперь глину там берут бесплатно, а было время, когда Хода сам платили за нее по пять, а в иной год и по десять копеек за подводу. Глина там, вероятно, была такая же, как в других глинницах, по, поскольку за нее брали деньги, спрос был большой, каждому хотелось класть хату из лучшей глины. Иона Ходас нажил на ней нема лый капитал и с ним подался ч Америку, по преданию, на том самом пароходе, па котором выезжал за океан Шолом Алейхем. Народ в окрестностях Глинска не стремился к бессмертию, и Ходасы, содержавшие глин скую фотографию, не особенно то богатели, среди местных евреев ходила даже поговорка: «Беден, как глинский фотограф». Но снимали Ходасы мастерски, и эта панорама Вавилона оказалась достойным завершением их пути.

Вот и Рузин дом. Зяма долго не мог вспомнить, от куда он его знает. Вавилоняне не принадлежали к числу Зиминых клиентов, обходили его фотографию. И Зяма вспомнил, что когда то снимал перед этим домом Джуру на «фордзоне». Джура вскоре погиб, но снимок долго не выцветал на витрине, пока на него однажды не обратил внимание по пути на службу Пилип Македонский. Он совсем не разбирался в рекламе, и Зяме потом пришлось долго объяснять, за какие подвиги он поставил на витрину Джуру. Зяма хотел уже было на клеить снимок Рузиного дома на стекло, но, приглядев шись, ужаснулся и залился слезами.

В дверях стоял козлик, словно бы полусонный, с закрытыми глазами, а из за косяка, придерживая козлика за рог, выглядывал Юдась. Стриженая голова и внимательно смотрящие на отца зоркие глазки. Зяма плакал. Потом он стер на негативе голову и напечатал Рузин дом вторично. Оставил только козла в черной раме двери и руку, придерживавшую его за рог и не выпускавшую из сеней наружу. Рука едва угадывалась и была сейчас для отца дороже всего на свете. Как мало надо отцу для счастья…

На рассвете их повели за Г линек в Ходасову балку. Зяма так и думал, что расстреляют именно там. Поставили па высоченной насыпи, разрешили стать, кто где хочет и кто с кем хочет. Все Ходасы собрались вместе. Зяма взял Бетю за руку. «Он жив…» — сказал жене, улыбнувшись. Потом попросил передать Абраму, что его Гриша тоже жив, наверно, и все живы.

Месмер сидел в кресле, которое для него привезли сюда, должно быть, еще с ночи, поставили на пригорке, возле куста шиповника, ягоды которого горели, как огоньки. Рядом подпрыгивал на деревяшке Шварц, заметно растерянный, поскольку многих из тех, кто стоял над обрывом, он знал лично, а некоторые даже работали в его похоронном бюро. Столяр Ваксман, два брата — баритоны из оркестра, портной Изя Лейбович Ферсман, который обшивал покойников. А вот портнихи из похоронного бюро Шварц так и не нашел среди обреченных, ей удалось бежать, и она будет шить теперь женщинам в глипском подполье. Австриец делал все, чтобы сохранить этих людей, но Месмер отверг его заступничество (уж не побаивался ли Рихтера?).

Предчувствуя смерть хозяев, в Глинске выли собаки, блеяли овцы, выгнанные из дворов в лтадо, трубно мычали коровы. Расстрелом командовал Конрад Рихтер, он отдавал последние распоряжения жандармам, гестаповцам и полицаям. По обе стороны насыпи стояли гестаповцы с собаками. Собаки вели себя спокойно, тихо, почти каждого из тех, кто был на насыпи, они знали в лицо, конвоировали по улицам Глинска. Теперь псы сидели на задних лапах, навострив уши, готовые в любой момент броситься на тех, кого бог знает по каким законам почитали своими врагами. Все уже было готово. Месмер сидел в кресле, тупо уставясь на фотографа, державшего за руку жену. Как вдруг Рихтер что-то обнаружил в толпе на насыпи, подбежал к Месмеру и заговорил с ним, показывая туда. Речь шла о детях. Кажется, и Месмер только теперь заметил, что в толпе нет детей, за исключением двух трех подростков, при везенных всего несколько дней назад из Райгородка вме стё с родителями.

— Об этом я мог бы у вас спросить, Конрад! — рез ко ответил Месмер, откинув голову на спинку кресла.

Первое мгновение Рихтер стоял в растерянности, потом обвел взглядом толпу, достал из кобуры «вальтер» и побежал туда, где стояли полицаи.

— Манжус! — закричал он. Тот вытянулся перед ним.

— Слушаю, господии шеф.

— Wo sind die Kinder? (Где дети?)

— Не знаю, господин шеф… их не было… Я их не видел…

— Waren sie nicht da? — Рихтер подал знак гестаповцам. — Knofen sie and, ziehen sie ihm die Hozen aus (Не было? Расстегните его, спустите ему штаны!).

Манжус не сопротивлялся, двое гестаповцев проделали все в одну минуту. Подозрение Рихтера не подтвердилось. Месмер сидел в кресле, равнодушный к этим экзекуциям. Казалось, он даже сделал над собой усилие, чтобы не рассмеяться. Манжус подтянул штаны, застегнул пояс. Рихтер взял его за подбородок, выпрямил шею, придирчиво проверил линию носа и ушей. Но и эта проверка не установила семитского происхожу дения Маижуса. И все же шеф указал ему на толпу лад обрывом: «Большевик!» Манжус улыбнзглся насмешливо и покорно, словно был готов к этому, пошел туда, стал в самом центре, рядом с фотографом. «Господин Манжус, он жив…» — шепнул Ходас, пожимая руку Манжусу. Тот выдернул руку, молчал, «думал о своем.

Над Глинском отчаянно закричала журавлиная стая, Месмер поднял голову на этот зов, клин повис над степью, волок тянул его по небу, следуя извечному и строгому закону, открытому уже чуть ли не Евклидом, а Манжус все еще почему то верил, что умрет обычной смертью в родной Теребовле и будет похоронен там, на склоне горы, где испокон веков хоронили Манжусов. Еще несколько дней назад, когда Рихтер советовался с ним о месте расстрела и выбрал эту Ходасову балку с высокой насыпью, где живут и свистят стрижи, Манжус не возражал. Он слыхал, что когда то именно из этого глинища родился и сам Глинск.

Вожак увел с неба свою стаю, Месмера теперь ничто не отвлекало, и Манжус мог наконец поймать его взгляд. Мгновение они смотрели друг на друга. Ведь детей то Манжус спас с разрешения Месмера! Тому теперь ничего не стоило спасти Манжуса. Один жест, одно движение руки. Но архитектор словно окаменел в кресле, потупя глаза.

— Конрад!!! — все же закричал Манжус, не в силах больше молчать.

— Фойер! — скомандовал Рихтер.

Манжус упал лицом к креслу. Месмер нашел его смерть прекрасной. Он не хотел, чтобы этот свидетель остался в живых.

Через несколько дней, случайно узнав от своих подчиненных, что за ребенок был убит на свекловичной плантации, Конрад Рихтер понял, какую совершил ошибку, отпустив Мальву, но скрыл свой просчет от подчиненных, с нордической выдержкой выждал ровно месяц, после чего прибыл в Вавилон в черном лимузине, приказал привести старую Зингершу в управу и спросил ее о Мальве тоном человека, которому судьба Мальвы не безразлична. Он сказал, что Мальве нечего скрываться, сына ее убили случайно, убийца сына наказан— его отправили на фронт, а она может чувствовать себя свободной, жить дома, ухаживать за старушкой матерью, ведь скоро зима, а зимой одинокой матери будет нелегко, он, видите ли, знает, что зимы здесь суровы. Вот и все, больше он от Зингеров ничего не требует, и, если они согласны, он, учитывая заслуги их отца перед Германией, мог бы занести их, и мать и дочь, в список фольксдойчей, а это — паек, это почет, это будущее, о котором никто в их Вавилоне не смеет и мечтать. Теперь она может идти, только пусть обязательно передаст эту беседу Мальве.

— Но вы же расстреляли ее. Как же я могу мертвой передать?.. Шварц, переведите ему, что у нас живые с мертвыми не говорят, только живые с живыми, вот как я с вами…

— Нет, нет, она не расстреляна. Это мы расстреляв ли ее для них, для большевиков. Расстреляли и похоронили… На конском кладбище. Если хотите, Шварц может показать вам эту могилу. Там нет никакой Мальвы. Мальва здесь, в Вавилоне, уже месяц здесь. Но за чем ей прятаться? Зачем рисковать, если она может жить спокойно и даже счастливо, получать паек…

— Так я и поверила, что моя Мальва за месяц не проведала бы матери. Да что она — каменная? Или у ней сердце вырвали? Сами подумайте. Ну скажи ему, Шварц, скажи.

— Большевичка!.. — взорвался гестаповец, и теперь его коварство показалось старухе еще отвратительней.

— Мне бы кричать, а не вам, — вежливо сказала Зингерша.

Савка повел старуху домой, она по дороге все бубнила: «Он мне будет говорить, жива Мальва или не жива! Да я же тебя насквозь вижу, душа твоя поганская. А Шварц, Шварц во что превратился…»

Между тем Шварц ухитрился передать Фабиану за писку с категорическим «уничтожьте!» поверх текста. В ней было написано: «Предупредите Мальву, пусть не сидит здесь, пусть уходит к Шуляку или Ксану Ксаны чу. Этот готовит здесь облавы, свозит полицаев из нескольких районов. Отправьте куда нибудь глинских детей, их могут узнать, а это смерть для них и для вас. А так все хорошо Им здорово дали под Москвой, а там поглядим, если будем осторожны. Я

И хотя осторожность издавна была признаком смелости, Фабиан не послушался Шварца, записку приберег, не для того только, чтобы крепче держать в руках ее автора, но чтобы показать оригинал Мальве. Фабиан полагал, что он прямо таки рожден для подполья, — у него и в самом деле не было страха перед смертью и перед Конрадом Рихтером. Если он кого-нибудь боялся, так разве что своего вавилонского Явтушка, но это уж был и страх совсем другой, чисто вавилонский, в лабиринтах которого философ давно освоился. Ибо кто же видит свои Афины лучше, чем видел их Сократ, пусть даже с помощью собственной жены. Правда, у Фабиана не было такой супруги, как у Сократа, но с него хватало и Явтушка, через которого он улавливал все тайные движения Вавилона.

Глава ДЕВЯТАЯ

Мальва все-таки пришла к ним летом, в самую жатву, поздним вечером, только утихла за Глинском молотилка, которую по ночам полиция охраняла от партизан. В округе уже было уничтожено несколько молотилок — в Овечьем, в Чупринках, в Белой Гати, вот оккупанты и берегли эту, глинскую. Бруно Месмер все носился по селам и требовал: хлеба, хлеба, хлеба! — для армии, которая как раз рвалась к Волге, на Сталинград. Месмер издал приказ, чтобы шеф гестапо расстреливал каждого, кто украдет на поле или на току хоть один килограмм хлеба, который теперь весь, до последнего грамма, принадлежал великому рейху, как, впрочем, и все на этой земле. Приказ читали на крестьянских сходах, вывешивали в управах, распространяли листовками, а хлеба в амбарах не становилось больше, и оккупанты были в ярости, закрыли все действующие мельницы, даже ветряки, учиняли показательные расправы в селах, но от этого только крепла круговая порука крестьян и росла ненависть к захватчикам. То тут, то там появлялись партизаны, разоружали полицейские посты, сжигали молотилки, раздавали хлеб, уже лежавший в амбарах, а с помощью цепа рейх не особенно то наестся. И только вот эту глинскую молотилку словно кто то оберегал. Месмер любил с наступлением вечера открывать окно за колючей проволокой и слушать, как гудит молотилка — днем ее не была слышно, а вечерами гул доносился до гебитс-комиссариа та, вселяя покой и обещая еще одну из немногих спокойных ночей в этом «глинском аду», где и Месмер, и вся его рать жили во все большей тревоге. На совещании, которое провел Геринг под Винницей, в своей ставке, не как рейхсмаршал, а как шеф по вопросам экономики, Месмера обозвали фантазером. Еще бы — сидит на лучшем в мире черноземе, а пшеницы с этого чернозема не хватает даже для того, чтобы прокормить его, Месмера, челядь и охрану. А еще стремится в Вавилон, вместо того чтобы сровнять этот Вавилон с землей и посадить там на будущий год сахарную свеклу. После этого Месмер забросил свои архитектурные замыслы касательно арийского Вавилона и стал смотреть на вещи реальнее, становясь в собственных глазах ординарным, тупым гауляйтером, таким же, как все, кого он знал по соседним гебитскомиссариатам. Расстреливать, вешать, громить и нисколько не думать о будущем освоении этих земель для победителей, то есть для него и его подчиненных.

Он уже который раз интересовался у Рихтера, где та птица, которой он, Рихтер, дал пароль и которая обещала прийти к ним с данными о большевистском подполье. Рихтер сказал, что, как видно по всему, она удрала из района, будь она здесь, его люди — а они есть во всех селах — уж наверно напали бы на ее след. Допустим, она ушла из района. Но кто же тогда возглавляет подполье? Кто пускает под откос поезда, жжет молотилки, разоружает полицейские посты и, как ни неприятно сознаться, угрожает самому Глинску? «Мы с вами, — сказал Месмер, — сидим за колючей проволокой не как победители, а как заключенные, мы даже молотилку можем слушать только ночью через открытое окно, а днем я боюсь приближаться к ней, не зная точно, кто на ней молотит: крестьяне для нас или партизаны для себя. Если так будет продолжаться, мы с вами, Конрад, вынуждены будем оставить свои посты и попроситься на фронт». И он спросил шефа гестапо, не приходило ли и тому в голову что-нибудь подобное?

Разговор происходил за ужином, при Варе, которая подавала на стол. Гестаповец был заметно возмущен такой откровенностью начальства в присутствии этой глинской служанки, очутившейся здесь благодаря Шварцу, который и сам не до конца ясен — в Зальцбурге не знают его, никакой Шварц никакого похоронного бюро там никогда не держал, так что это не более как одна из легенд, а между тем здесь — и это проверено — он ходил в начальниках и разъезжал на машине, тогда как более крупные руководители удовлетворялись экипажем. Рихтер завел досье на Шварца, где, между прочим, были такие строки: «Австриец, в котором нет ничего ни австрийского, ни немецкого, а произношение напоминает фырканье старой клячи. Ио у него перед нами преимущество: он знает местных жителей и дороги. Месмер считает его находкой, а я подозреваю, что это замаскированный враг рейха».

На другой день Мальва уже знала содержание этого, подслушанного Варей разговора, знала от Шварца, который с тех самых пор, как Мальва от безвыходности упомянула его, совершенно серьезно считал себя членом подполья, то есть одним из тех, кого назвал Вали гуров, хотя тот на самом деле забыл об австрийце, верно, потому, что Шварц беспартийный. А между тем услуги его были неоценимы, и этот приход Мальвы, столь запоздалый для оккупантов, также состоялся не без его, Шварца, содействия. Шварц предчувствовал, что Рихтер вот вот разоблачит его, и подтолкнул Мальву к немедленным и решительным действиям.

И хотя самой Мальвы при этом не было — ее считали слишком хрупким существом для налета на Глинск, но ее имя и ненависть и ее пароль были с людьми Ксана Ксаныча, который отважился на отчаянную операцию: взятие Глинска. Партизаны въехали в Глинск на самых обыкновенных телегах для снопов под видом молотильной бригады, которая как раз об эту пору каждый вечер возвращалась с поля, без единого выстрела доехали до центра, а там, оставив возы, вихрем обрушились на гестапо, гебитскомиссариат и полицейскую казарму, которая сдалась почти без боя.

На одной из таких телег они и привезли в лес шефа гестапо, босого, без пояса — он пытался бежать, и его захватили в чем был. Месмера в Глинске не застали, тот, в сопровождении нескольких гестаповцев, отбыл в Шаргород проводить совещание зондеркомендантов. Всю ночь партизаны шагали за возом, нагруженным оружием и провиантом, прибыли в Грабысько на рассвете, а оттуда еще километров пять тянулись лесом, и Мальва, так и не дождавшись их, пошла отдохнуть в сторожку лесника, куда не раз этим летом захаживала.

Ксан Ксаныч разбудил ее, да она, собственно, и не спала, не успела уснуть. Напугал — настоящий гестаповец, весь в ихнем, одни глаза да усы наши. И сапоги разбиты — досталось им этой ночью.

— Все подтвердилось? — спросила Мальва.

— Подтвердилось. Месмера нет — он в Шаргороде, полиция тоже в разгоне, на всю казарму было человек шесть семь, остальные стерегут молотилки на полях, зернопункты в глубинках, словом — в разгоне. А этот, — он кивнул головой на дверь, — был на месте. Как раз за ужином застали.

— Живой?

— Живой… Ангелом прикидывается. А в детей сам стрелял… Я видел из окна больницы, как все это происходило. Тот сидел в кресле… Гебитс… А этот стрелял. Потом ходил, как привидение. Достреливал…

— А наши хоть все?

— Все. Мы на них — как снег на голову. Въехали на возах и через весь Глинск. Никто и «врешь» не сказал. Без разведки, безо всего. Прямо с молотьбы на бал. Пи лип Шуляк не поверит, что мы Глинск взяли. Он то на Рогачин нападал, да не взял.

— Снимите эту гадость! — Мальва показала на фуражку с орлом.

— А верно, даже голова разболелась… — Он положил фуражку на полочку. — Пусть лежит, может, для дела пригодится.

Мальва вышла без платка, седая, правда, надела сапоги, хотя и не знала, что Рихтер босой. Он, узнав ее, вскочил с лавки, низко поклонился. Лицо его за ночь обросло щетиной, глаза запали, смотрели на Мальву умоляюще. Мальва не выдержала этого взгляда, показала рукой на лавку, чтоб сел. Он поблагодарил. За что же тут благодарить, подумала она, невольно улыбнувшись. Человек. Хочет жить… А те все разве не хотели?.. А те, кого он еще отправил бы на тот свет, — не хотят? Быть, жить, радоваться, влюбляться… Он снова умоляюще сложил руки, сколько невинности в этом жесте, в этих руках. А сколько жизней еще прошло бы через эти руки? И сколько смертей… По каким же законам в обычном человеке, вот таком босом, беспомощном и даже несчастном, быть может, глубоко несчастном в эту минуту, сформировался палач, да так и живет в нем, живет годами… Живет сознательно и убежденно, узаконенный рейхом… И своим богом, таким послушным и жестоким богом…

— Воды…

— Дайте ему воды.

Ксан Ксаныч вышел в сени, набрал там из кадушки медную кружку воды, принес.

Тот выпил, поблагодарил, возвращая кружку, и снова на Мальву устремился этот тускло молящий, неотвратимый, пронизывающий до озноба взгляд голубых глаз, каких то неестественно голубых, у Мальвы просто не было сил выносить его. Еще недавно эти глаза смотрели на мир иначе, вероятно, уверенные, что мир принадлежит им, что одни только они способны охватить его и диктовать ему свою волю…

— Дети еще здесь? — спросила Мальва.

— Здесь. В лесничестве… — Ксан Ксаныч глянул на ходики, которые беззаботно тикали на стене. Всякий раз, оставляя лес, Мальва подтягивала гирьку, чтобы ходики не остановились. — Еще спят.

— Когда встанут, приведите их сюда… Пусть судят его. Дети… Глинские дети. Дети убитых родителей…

Он понял, о чем речь, а может, ощутил это интуицией палача. Лицо перекосилось от ужаса, ужас проник в едкую голубизну глаз, шевельнул оцепеневшие губы: «Кожушна а! Кожушна а! Кожушна а!» — он сполз с лавки, упал на колени…

— Сядь! — приказала Мальва.

Он залепетал сразу на всех языках, которые знал и которых не знал, говоря, что всего лишь следовал законам своего государства. Не он, так другой на его месте делал бы то же самое. По праву сильнейшего, победителя…

— А человек? Живой человек есть еще или его нет? — взорвался Ксан Ксаныч. — Этот ваш манн? Черт бы вас побрал!

На стене тикали ходики. Мальва представила себе суд, который ждет его. Суд детей, разрушавших собственные жилища, кров, под которым родились… Суд сирот, суд растерзанных семей… Мальва вышла, лес жил своей извечной жизнью, хотя грабовый лес суров и черен даже и в эту утреннюю пору, когда лишь чуть чуть позолотил его восход. Хотелось войти в эту живую стену, раствориться в ней, стать частицей грабового леса— такая охватила ее тоска по Сташку, который не придет на этот суд…

В мельнице гудят ветры, они свистят где то там на чердаке, и кажется, что кто то плачет. Об эту пору дол жна бы там играть скрипка Сильвестра, да, верно, отыграла свое — не слыхать ее… Да и выжил ли Лель Лель кович? Десятый… Знать бы, что выжил, можно бы сейчас пойти к нему. Еще когда выходили из Вавилона, первые слова Мальвы были; «Только к нему! Только в школу. Куда ж еще с таким воинством? Нет его — там Ярема, нет Яремы — Кирило Лукич, кто-нибудь же есть? У лемков школа не может стоять пустой. Только бы не немцы…» В клубе светится, правда, одно только окне, но и этого достаточно: ясно там немцы. Сторожат железную дорогу. А мы ведем детей огородами; через рви и овраги (раньше их вроде бы здесь не было) в школу. Вывели из дому девятерых, двух самых маленьких пришлось оставить в Журбове — совсем ослабли, а эти падают, встают, карабкаются, интересно им — и что это за диво такое — Зеленые Млыны, до которых надо было идти в обход целых три дня и три ночи?.. А поглядели — такое же село, как и все другие, темное, холодное. И все же нет — не такое.

Идет поезд, сыплет искры в ночь, пересекает Зеленые Млыны из конца в конец, вспыхивают окна в клубе, а потом долго еще отдается в висках стук колес. «Это город?» — «Нет, село». — «А почему же тут ходят поезда?»— «Вот морока с этими поездами! — сердится Мальва. — Пусть себе ходят!..»

Ночь такая, что неба не видно, и откуда только берутся такие ночи! Мальва присматривает за вон" тем, самым маленьким, чтоб не отбился. Вот не можем найти школу, а Ритке все обязательно надо знать. У клуба раздаются чьи то команды — не_ по немецки, но резкие, короткие, наверно, военные; невольно останавливаюсь: какой еще народ пришел в Зеленые Млыны, кроме нас? Дети попадали, словно их могли оттуда увидеть. «Вставайте! Уже совсем рядом». Мальва шепчет мне: «Пришли прямо в капкан… И школы нет. Может, ее разрушили?» — «Тогда была…» И вдруг огонек. Блеснул и погас. «Вон она, вон!»

Стоит. И школьная сторожка, и школа. Ветер шуршит в саду опавшей листвой. Входим во двор, в сторожке заскулил щенок, да так тоненько, «дошколенок», а дети сбились в кучку, стоят, ждут, наша нерешительность все это время настораживала, тревожила их, как вдруг кто то из них: «Скрипка!» — «Какая скрипка? Не выдумывай. Это вон листья в саду». — «Скрипка! Вы что, не слышите?» — «Это у него в голове играет…» Но стоило умолкнуть песику в сторожке, как мы все услышали ее: играет. Говорю Мальве: «Лель Лелькович уже здесь. Идите, постучитесь, может ведь и не узнать».

Она пошла к боковому крылечку, постучалась в дверь, да так нервно, можно бы и поспокойнее.

«Кто там?»

«Мне Леля Лельковича…»

«А кто это? Кто?»

«Какая разница?.. Это вы, Ярема?»

«Ну, я… Идите к тем дверям».

«К каким?»

«К парадным. Эта забита…»

Мальва идет к центральному входу. Долго стоит там. Нет ни Яремы, никого. Она стоит там, а я здесь с детьми, все сонные, вот вот попадают от усталости. Слышно, как Ярема ковыляет где то там внутри по длинному коридору, наконец поворачивает ключ в дверях, выходит на крыльцо. Наклоняется так, что становится страшно за Мальву — не узнаёт…

«Забыли меня. Мальва Кожушная».

«О! Какая гостья! А говорили…»

«Я не одна», — перебила его Мальва.

«Ну, ясно, куда же одной в такую ночь. Заходите! Кто там еще?»

Школа! Детей словно подменили, откуда взялись силы— сразу пропали усталость, сон. Бросились бежать — наперегонки. Ярема не успел и разглядеть их, как все уже там, в коридоре. «Побудьте здесь», — сказала им Мальва, а мы пошли за Яремой на ощупь. И как он в этой темноте может так размашисто шагать? Он отворяет дверь в светлую комнату, пропускает Мальву, меня, входит сам. Мальва стала и не может двинуться, молчит, молчу и я, понимая, что с нею происходит, — меня тоже охватило какое то странное чувство: вот он, десятый…

Лель Лелькович стоял на костылях, еще свежих, не затертых, одна нога в хромовом сапоге, а на другой штанина загнута выше колена и заправлена за пояс, из ворота белой, рубашки торчала худая шея, лицо тоже исхудало, заострилось, и только глаза да тихая улыбка напоминали о прежнем Леле Лельковиче.

— Ну, проходите, проходите… — Наиболее стоек, наверно, у человека голос — все тот же ласковый, низкий, с едва уловимым прононсом.

Мальва подошла к нему, они расцеловались, а я все стоял (ученик перед своим бывшим учителем истории), не знал, как себя вести, как поздороваться, пока учитель сам не шагнул ко мне.

— А это кто же?

— Валах, — сказала Мальва. — Вавилонский. Когда то ему достался «чертенок» с каравая…

— А! Мене, текел, фарес… — И он рассмеялся, искренне, по доброму, как смеются только учителя над слабостями своих бывших учеников. Рассмеялся и я, а за мной Мальва, скорей всего от радости, что мы здесь, что мы все-таки дошли сюда, а может быть — чтобы скрыть горе, горечь. Только Ярема стоял торжественный, тихий и явно встревоженный нашим появлением. «Там дети…» — проговорил он.

— Чьи дети? — как то виновато спросил тот.

— Наши дети, Лель Лелькович, вавилонские…

— Где ж они? Зовите их! — приказал он Яреме уже директорским тоном.

Ярема вышел. А на столе — скрипка и смычок, разумеется, принадлежащие Сильвестру. Пока мы шли через главный вход, скрипач, должно быть, выскользнул в ту самую «забитую» дверь, да скорей всего и не один, о чем свидетельствуют разбросанные в беспорядке стулья.

— А Москва стоит… — говорит Лель Лелькович.

— Эти все везут и везут раненых. Там уже снег. А мы тут, южнее… Больно уж долгая осень, такой еще не бывало…

— А что за части теперь здесь?

— Мадьяры. Тех погнали на фронт…

Ярема вернулся один — дети уснули. Лель Лелькович показывает Яреме на карбидку, тот берет светильник со стола, мы все идем за ним в коридор, там на полу дети спят как убитые. Лель Лелькович стоит над ними на костылях, говорит Яреме, чтобы принес в кабинет соломы и какие нибудь покрывальца — в школу ведь пришли, не куда нибудь. Что они а, нас подумают?.. Иду с Яремой к «опне, потом за покрывалышми в сторожку, песик скулит, скулит, через Зеленые Млы ны снова идет поезд, теперь в обратную сторону, на Восток, тяжело движется, одолевает подъем. «С танками», — говорит Ярема из под белого узла…

На рассвете выпал снег, наступает зима, над сторожкой дымит покосившаяся труба. Ярема готовит завтрак — для всех, а за стеной уже постукивает костылями Лель Лелькович, он выходит во двор в белом тулупчике, в шапке, зовет Ярему. Тот бежит в хлев, выводит лошадь, старую белую лошадь, помогает Лелю Лель ковичу взобраться на нее и, взяв костыли, наблюдает, не упадет ли всадник. «Мальва! Мальва!» Мальва подбегает к окну, видит всадника, который как раз выезжает со двора, и провожает его восхищенным взглядом: он поехал пристраивать детей на зиму, а пройдет зима — там видно будет.

Это тот самый Лель Лелькович, который столько лет с одинаковым блеском исполнял и самые быстрые и самые грациозные танцы лемков. Вернувшись, он сказал, что никто не посмел ему отказать, что «уж как-нибудь мы тут сообща поможем и детям и себе». Мальва не могла сдержаться, подошла к нему, заплакала… Мне вспомнилась школьная молотьба, вспомнилось все, что я знал о них, и я подумал, что если бы жизнь слушалась людей, подчинялась им, то эти двое соединились бы в великий союз, и соединились бы уже давно, еще в то незабываемое лето, когда я все здесь сравнивал с нашим бессмертным Вавилоном.

Весь день заложников гнали в Глинск. Замыкали этот поход в смерть полумифические вавилонские бабки, а за ними задыхались в ошейниках овчарки цвета пыли, которую подымала за собой толпа. Иные из бабок не выдерживали, падали на колени, воздевали к небу руки, жилистые и темные, как земля, и тогда всю толпу, стремившуюся поскорей одолеть этот последний путь, выстрел побуждал оглядываться. Чем ближе к Глинску, тем чаще раздавались эти одинокие выстрелы, и толпа постепенно к ним привыкла, передние уже больше не оглядывались, месили горячую пылищу, задыхаясь В ней. В поле ни ветерка. Столб пыли двигался вместе с идущими, вместе с ними и вполз в Глинск. Шли по главной улице, горячие камни мостовой жгли детям ноги, и все, кто шел босиком — и женщины, и дети, — пытались сойти на обочину, но жандармы загоняли их назад, на булыжник, и тогда вся масса прибавила шаг: босые обгоняли обутых. На крыльце бывшего здания райкома висел флаг — издалека это еще напоминало прошлое, но вот повеял ветер с Южного Бу «га, заиграл шелком, и Фабиан увидал на флаге свастику: в здании размещался гебитскомиссариат, обнесенный со всех сторон колючей проволокой. Само здание, однако, не было запущено, его подбелили, а крыльцо выкрасили в серый цвет.

Толпу остановили неподалеку, на ярмарочной площади. Дети попадали на мостовую, вымытую накануне заключенными, матери принялись кормить младенцев.

Из комиссариата вышел Месмер в сопровождении переводчицы, юной, стройной, с тугим узлом волос на голове — на немецкий лад, Месмер что-то сказал переводчице, и ее прокуренный голосок обратился к людям как бы со стороны, отдельно от нее:

«Мужчины — в Вознесенскую, женщины и дети — в Спасскую. Так приказал господин Месмер». Он подтвердил это кивком.

Жены прощались с мужьями. Закричал по лебединому Явтушок, оставляя Присю с птенцами — младшими сынишками. В дороге Голым подкинули еще чье то дитятко, совсем малыша. Прися посадила его себе на закорки и придерживала за ножки. Потом всю дорогу нес его Явтушок и все злился, что, кроме своего горя, должен нести еще и чужое в этот последний путь. Но теперь он поцеловал мальчика в лоб, как родного, — ребенок то чем виноват!

— Прощай! — проговорила Прися. — Ежели что…

Явтушок зарыдал. Их, мужиков, недаром посылают к Вознесению. Либо сожгут там, либо расстреляют этой же ночью. Едва они вышли за Вавилон, Явтушок увидел, как вспыхнула свечой его хата. В церковь вел их Фабиан. Явтушок протиснулся к нему, взял за локоть: «И помереть, гады, вместе не дадут». — «Вандалы, — ответил философ. — Что ты от них хочешь. — И спросил: — Не видал Савку Чибиса?» — «У распятияего не было. Либо сбежал, либо убили. А козлик ваш был. Шмыгнул в коноплю, когда шли мимо Бугов. А еще говорят, что скотина тварь неразумная. Нам бы такого ума».

Прохлада церкви остудила их разгоряченные души, но почему же в божьих очах ни изумления, ни боли, неужто равнодушие ожидает людей всюду, где бы ни искали они сочувствия? Потом за ними заперли врата — как легко и просто обратить храм в темницу, а ведь все они, разве что за исключением философа, часто бывали здесь — били поклоны, шептали молитвы, благоговейно прислушивались к пению хора, — а теперь попадали у стен, забыв бога и забытые богом. Явтушок последний раз был здесь на пасхальной всенощной — святил кулич из собственной муки — со своего тогда еще поля. В храме пахло душами умерших, что слетались сюда с кладбищ, где они упокоились, пахло потом пахарей, только что оставивших поле, чтобы принести в себе сюда извечность земного бытия, а вообще тогда пахло здесь перенаселенностью мира, который когда-нибудь будет похож на церковь в час пасхальной вечерни. Перед тем как начать святить куличи, епископ каменец подольский (он прибыл на одну службу) сказал тогда прекрасные слова про хлеб: «Все будет — машины, электростанции, города на море и даже под морем, но вечным светочем жизни останется хлеб». Явтушок притронулся пальцами к ризе епископа, когда тот святил куличи в корзинках и узелках, зацепился ногтем за золотую нитку и под смех верующих едва оторвался от епископской ризы. Потом эта нитка тянулась за ним всю дорогу до Вавилона, и вот, оказывается, что это была за примета — суждено ему вернуться в храм, но уже заложником, смертником. Не зацепись он тогда за ту нитку, может, всего этого и не произошло бы. Сейчас он тихонько рассказал о том Фабиану. А тот: «Человеку всю жизнь надо опасаться дурных примет и обрезать ногти, когда отправляешься в храм, чтобы не вытянуть ненароком ниточку из епископской ризы, что, впрочем, не грешно, а смешно».

У Вознесения окна высоко, и до них не доберешься, чтобы поглядеть, что там, у Спаса: какая охрана, зорко ли следят. Славянская душа так устроена, что, очутившись в тюрьме, только и думает о побеге. На площади заработали топоры — много топоров, строили виселицы. «Мастерят», — сказал Фабиан.

Глинск проснулся на рассвете, едва засияли глаза богов на стенах. Явтушок спал на полу, свернувшись калачиком. Луч из высокого окна упал на его красные ноги, и добрался уже до лица, но Явтушок поймал его и отбросил, словно то была золотая нитка из епископской ризы.

На площади строились жандармы и полицаи, оттуда доносились немецкие команды, потом послышался голос Месмера, вещавшего о непобедимости рейха, провидении и гении фюрера. Затем кого-то вывели из гестапо. Потом прозвучала еще команда, и теперь уже строевым шагом шли сюда, к церкви Вознесения. Фабиан разбудил Явтушка, тот вскочил как ошпаренный. Жандарм растворил ворота, стал в проеме, показал на площадь: «Бистро!»

Явтушок попытался было спрятаться в храме, бросился за алтарь, но полицай из Овечьего нашел его там и вывел за шиворот из церкви. Из Спасской тем временем вышли женщины и дети. Под виселицей стояла Варя Шатрова.

Она стояла неподвижно, словно не узнала вавилонян, неотрывно смотрела на беснующихся стрижей над насыпью.

Варе приказали подняться на скамью под веревкой. Там ждал ее палач в белых перчатках, уже немолодой худощавый гестаповец. Он занес над Варей петлю, накинул ей на шею, затянул. Потом спрыгнул со скамьи, дал ей минуту для прощания с миром. Варя поправила веревку, потом нашла кого-то в толпе, и на левой щеке у нее сверкнула слеза.

«Прощайте…» — прошептала Заря. У нее пропал голос, глаза искали в толпе еще кого то. Она говорила, но голоса не было слышно. Месмер подал знак палачу. Тот ударом ноги выбил из под Вари скамью на белом помосте.

Затем двое гестаповцев вывели на помост хромого Шварца, небритого, черного, в окровавленной рубахе. Указали ему на скамью. Он попробовал было взобраться на нее, но опрокинул и сам упал на помост. Его подняли, помогли стать на скамью, все тот же палач в белых перчатках накинул и ему петлю на шею. Шварц поискал в толпе Фабиана, улыбнулся, попрощался едва заметным кивком головы, не проронив ни слова. В толпе кто то заплакал, это был женский плач — у Шварца здесь, в Глинске, жила старенькая жена, наверно, она и заплакала. Месмер подал знак, и все повторилось. Забилась в конвульсиях единственная нога. Подошел гестаповец с молотком и фанеркой, вынул изо рта гвоздик и прибил им фанерку к деревянной ноге Шварца, На фанерке было написано: «Австрийский пес».

— Теперь отправляйтесь в свой Вавилон и чтоб вы все там погибли! Все! — закричал Месмер, посылая вслед им проклятья.

Мать Мальвы (и еще несколько убитых) подобрали на обратном пути, принесли в Вавилон и похоронили рядом с могилой Орфея Кожушного.

Вавилоняне держались своих пепелищ, своих погребов, своих тропок в конопле и к речке. Не было дня, чтобы Фабиан не проведывал потерпевших, не одобрял их, не призывал жить. Он все водил по Вавилону свою маленькую «депутацию» — Савку и козла. При виде мертвых, черных пепелищ, над которыми еще стоял чад, Фабиан часто тайком плакал. Савка Чибис стыдил его — ну пристало ли великому философу показываться таким слезливым на людях? Фабиан же ответствовал: «Я есмь человек».

Чтоб хоть немного забраться и перенестись душою в другой мир, он читал им по вечерам «Пана Тадеуша» в оригинале. Козлу под это чтение прекрасно спалось, беспокоила же его лишь одна закавыка, засевшая в нем с некоторых пор: а не чужеземец ли часом и сам его хозяин? Подлинный вавилонянин должен держаться своего. Утром, когда они снова все втроем выходили в Вавилон, козел, глядя, как люди в беде льнули к его хозяину, чувствуя, что они уповают на него, как на великого мужа и утешителя, порой и сам проникался к нему чувством, близким к обожествлению. Но это длилось лишь миг.

…Обстрел Вавилона начался на рассвете. С востока били тяжелые орудия, били издалека, самих выстрелов не было слышно, но Вавилон трясло, как в лихорадке, Горели конюшни, в которых немцы, бывало, устраивались на ночлег, было окончательно разбито «дворянское гнездо» Чапличей, снаряды рвались все ближе к Татарским валам, философу и козлу пришлось оставить свое жилище и перебраться на погост в семейный склеп Ты севичей. Фабиан сделал это, чтобы на случай смерти здесь и быть погребенным. Козла он выгнал из склепа, тот с перепугу жевал воздух и вел себя не столь достойно, как повел бы себя при подобных обстоятельствах его отец — козел Фабиан. Козлик стоял у склепа с зажмуренными от страха глазами, а его хозяин лежал на белом саркофаге одного из Тысевичей. Лежал навзничь, приготовившись к смерти.

Но вот склеп стали заполнять женщины в черном, мужчины, дети — Фабиан понимал, что это ему мерещится, но с удивлением разглядывал их, как живых: они и толпились, как живые, — все, кого он схоронил здесь за эту войну, только, удивительное дело, в этой молчаливой толпе не было Сташка. Может быть, Мальва однажды ночью перенесла его отсюда поближе к себе, в Зеленые Млыны? Фабиан спрашивает у Зингер шн, уж кто кто, а она должна бы знать, где ныне душа ее внука, но та — ни гугу, стоит, молит его о чем то одними глазами. Это был миг, когда Фабиан поверил в воскресение, услышал, или, точнее, угадал мольбу воскресших: «Отведи нас к нашим убийцам. Настал час суда, час искупления, час расплаты…» — «Дайте же выйти», — сказал Левко Хоробрый, вставая с саркофага. Те расступились, и когда он вышел из склепа, то первое, что он увидел, были — убийцы…

Они тянулись вдоль всей дороги — от самого Прицкого, через Вавилон на Семиводы. Весна была в разгаре, вавилонский чернозем об эту пору превращается в непроходимый черный океан, и вот тысячи ног месили его, чавкали, выскакивали из сапог, уже и не разобрать было, кто шел босой, кто обутый, а впереди этой серой гндры шагал какой то высокий чин, все еще держа на уровне носа маршальский жезл, хотя этот жезл на уровне носа ничего уже не мог для них изменить. «Может, это и есть тот самый Манштейн, — подумал Фабиан, — чьи войска не так давно шли через Вавилон днем и ночью целых две недели, катились на тысячах машин на восток».

И ни малейшего внимания на Фабиана и его козлика. Фельдмаршал прошел мимо этих двух вавилонян, как на предсмертном параде. Заметил вдали зеленеющие вещние всходы, вероятно, решил, что там суше, оглянулся на колонну, поднял жезл, указал в ту сторону. Но тут взметнулась над Вавилоном душа Явтушка, расстрелянного минувшей осенью за эти всходы, преградила дорогу фельдмаршалу, выхватила из его руки жезл и указала другой путь — размокшую дорогу на Журбов. Казалось бы — зачем? Ведь где где, а на тех всходах они бы уж неминуемо потонули, но для Явтушка даже гибель его убийц не компенсировала высокой цены живого поля, которое он засевал для Вавилона во мгле осенних ночей.

Кто знает, как повел бы себя с отступающими живой Явтушок, может, стал бы умолять; «Господин фельдмаршал, господин фельдмаршал! Это же хлеб! Брот по вашему. Ну как можно топтать его ранней весною?..» Но тот вечный крестьянин, что встал сейчас в воображении философа, должен был действовать решительнее, именно так, как действовал воскресший Явтушок. «Бессмертна земля и бессмертен на ней Явтушок, — подумал Фабиан. — Он живет в сыновьях, внуках и правнуках, и ниточка его будет тянуться в народе, пока существует любовь к земле и пока живет носитель этой любви — крестьянин, быть может, самое сложное и противоречивое из всех человеческих созданий. Прися скажет о нем перед смертью: «Вот попомните мои слова: этот дьявол переживет и самый Вавилон…»

Эпилог

Философ умирал, попрощаться с ним не пришел никто из вавилонян, да он, собственно, и не надеялся на это, поскольку с тех пор, как окончательно ослеп, контакт с Вавилоном поддерживал лишь с помощью козла. С ним он иногда выходил на люди, держась за рожок, пощербленный кольцами лет, — у сына козла Фабиана не было великолепных витых рогов, какими обладал отец, да и умом он был поскуднее, это, впрочем, никак не свидетельствовало, что козлиное племя вырождается, а скорее указывало, что оно возвращается к своей норме, счастливым исключением из которой и был Фабиан. С его потомком философ говорил редко и сейчас вспомнил о нем только потому, что предчувствовал смерть, а рядом не оказалось никого, к кому он мог бы перед смертью обратиться. «Так то, брат, — сказал Фабиан, слыша, как козлик вздыхает под верстаком в пеприбраипых стружках, которые оставил там новый гробовщик Савка Чибис, мастеривший несколько дней назад гроб для философа. — После меня в этой хате поселится Савка, а я забыл попросить его, чтоб он тебя не прогонял. Как никак, а ты был мне поводырем, хотя нередко и заводил в пруд вместо того, чтоб сперва перевести через запруду, а потом уж идти на водопой. Вообще в тебе есть все же что-то от того гениального Фабиана… А знаешь, когда я впервые обнаружил у тебя наличие разума? Когда эти наши вавилонские озорники, которым доставляло удовольствие издеваться надо мной и вообще над беспомощными существами, обрезали тебе бороду и ты не выходил на люди до тех пор, пока она не отросла. Я тогда был еще зрячий и видел, как ты ходил глядеться в Чебрец и страдал без бороды. Вот когда, дурачок, я наблюдал у тебя вспышку разума. А мне бог так и не дал пристойной бороды, и, может быть, потому я и не стал великим философом. Но что тебе говорить об этом, ты ведь все равно никого из тех мудрецов не знаешь. Вставай ка лучше, голубчик, да проведи меня по Вавилону, сегодня, кажется, воскресенье, пойдем к качелям, надо попрощаться с людьми. Где ты там? Ага, уже встал. Ну, молодец».

Они вышли на улочку, покрытую теплой пылью, напомнившей философу о его детстве. И он продолжал: «А знаешь, что сказал о смерти Сократ? «Душа в теле, как солдат на посту: ей не дозволено ни уйти без приказа командира, ни находиться там долее, чем считает нужным тот, кто назначил караул» (Платон. Диалоги).

Козел, равнодушный к этой тираде, вывел Фабиана на запруду, где они отдохнули, вслушиваясь в шум водопада и вдыхая прохладу, которой веяло от воды, затем повел его берегом пруда, сквозь запахи конопли и первых огурцов. По тропинке они вышли к качелям, во двор Зингеров. Там не было ни души и не ощущалось ни малейшего ветерка, который подымает качели когда на них летают. От вязов ложилась тень. Фабиан отпустил козла, лег на спину и представил себе те тысячи веселых вавилонских праздников, которые он провел здесь, на качелях, за свою жизнь. Жаль, что он не смог в молодости обрести себе здесь пару — не больно об этом заботился, а когда ощутил уже груз лет, то и вовсе потерял интерес к женскому полу и вот не оставляет потомка, не оставляет никакого ростка ни в Вавилоне, ни за его пределами. Так и перейдет он из бессмертной толпы в прекрасное собрание душ, которым послужил своим талантом несколько десятилетий, с тех пор, как взял на себя печальные, но необходимые обязанности гробовщика. Ни один гробовщик, как и ий один самодержец, не может утешаться надеждой, что он умрет последним. После него вечно молодая толпа будет все идти и идти по Аппиевой дороге, и будет летать на качелях Орфея Кожушного новый Вавилон, сожженный, уничтоженный, расстрелянный, но вновь восставший из руин и пепла.

Философ не мог видеть, каков он теперь — Вавилон, но мог представить его себе по рассказам, по угощению, по запахам хлеба, по песням, по новым и новым прихотям. «Взор сознания становится острым тогда, когда глаза уже теряют зоркость». Он понял, что вся лихорадочность его жизни, вся эта беготня по Вавилону не имела никакого смысла — он не мог сейчас вспомнить незавершенных дел, кроме одного: ему не пришлось хоть немного пожить весело и беззаботно в переименованном Вавилоне.

Вавилону не суждено было обрести горькую мировую славу Лидице, Орадура или Крагуеваца, но по республиканским масштабам Вавилон — это звучало. Перед его трагедией никто не остался равнодушным — ни здесь, в Зернограде, ни в столице; Вавилону давали все, что он просил: кирпич, железо, шифер, асфальт, цемент, стекло, резину для машин, одним словом, агенты Вавилона носились по главкам, министерствам, управлениям, где просили, а где и требовали; само слово «Вавилон» прекрасно действовало на слух, доходя до самых черствых, да и подумать: кому из смертных не хочется прикоснуться к вечности: Вавилон?! И когда на станцию в Глинск приходили грузы с пометкой «Вавилон, колхоз им. Рубана» да еще с категорическим предупреждением — «Осторожно!», «Не кантовать!» и тому подобное, в Глинске прямо кипели от зависти. «Подкупили, бестии, всю страну», — говорили о Вавилоне. Трения между Глинском и Вавилоном все нарастали, в особенности с тех пор, как Вавилон построил свой собственный аэродром для почтовых и сельскохо зяйственных самолетов. Когда глинский аэродромчик взмокал от дождей, вся почта и все пассажиры из больших городов прибывали сюда. А когда здесь взялись стррить знаменитую вавилонскую фабрику по переработке сала — с бойней и колбасным заводом, Глинск и вовсе, потерял почву под ногами и для равновесия вы хлопотал себе несколько уникальных предприятий, в том числе и новый сахарный завод автомат, хотя это и угрожало закрытием старенького журбовского завода, построенного еще при Терещенке. Чтобы Вавилон не так круто лез в гору, к нему присоединили Козов, потом спесивое, но такое лее отстающее Прицкое, а затем и еще одну маленькую деревушку — Веселые Боковень ки, расположенную в восемнадцати километрах от самого Вавилона, и с тех пор стали все это вместе называть Веселыми Боковеньками — сперва без санкции, но со временем исхлопотали и соответствующий указ на том единственном основании, что старое название, дескать, исчерпало себя исторически и социально. Так было покончено с Вавилоном, и тогда Глинск угомонился, потому что кому же придет в голову назвать целый район Веселыми Боковеньками? Ведь в самом этом названии есть что-то дискредитирующее: Веселые Боко веньки, веселые лежебоки, да и вообще слово «веселые» звучит ныне несколько иначе, чем сто или даже шестьдесят лет назад. Оно стало синонимом понятий «несерьезный», «негосударственный», хотя Фабиан всегда утверждал, что веселье — это то небо, под которым цветет все, кроме злобы.

Итак, великий вавилонский философ умирал в Веселых Боковеньках под знаменитыми вязами в обществе козла, который был всего лишь сыном козла Фабиана и потому, естественно, не мог постичь, свидетелем чьей смерти он является. А в это время Веселые Боковеньки праздновали на собственном аэродроме свою победу над Вавилоном. Один за другим взмывали в небо самолетики, от самых больших, которые могли здесь приземляться, знаменитых По, до «пчелки», которая в воздухе напоминала златокрылую бабочку. Катали передовиков производства. Правлению хотелось, чтобы люди увидели свои Веселые Боковеньки с птичьего полета и прониклись к ним большим уважением. Картина открывалась впечатляющая. Запруженная Веселая Боко венька поглотила Чебрец: теперь все это походило на огромное море с флотом, пристанью и маяком, вдоль моря на все восемнадцать километров пролегла набережная, по которой сейчас разгуливали только индюки — владельцы же этих птиц толкались в очереди на катанье. Один самолет едва не зацепился за вязы — в бурьяне закричали куры, козел рванулся со страху и умчался прочь, перепрыгнув через плетень, а между вязами от ветра, поднятого самолетом, закачались качели. Философ мысленно стал на них, и ему захотелось полетать. Но с кем? Уж не с Присей ли? В жизни так было всего лишь раз, помните — после крещения, когда Явтушка некоторое время не было дома… Был такой грех, и не вернись Явтушок с дороги, может, вся жизнь Левка Хороброго сложилась бы по другому.

Стража оставила его тело, и душа вырвалась из своей темницы и перестала принадлежать ему. Мозг еще жил, и он осознал это без страха — так спокойно, может быть, умирал только Григорий Сковорода. Фабиан умер на восемьдесят третьем году жизни, никаких писаных трудов не оставил, а на его сберкнижке значился капитал — один рубль (минимальный первый взнос вкладчика). Получить деньги никто не может, и на них теперь нарастают два процента годовых. На хату претендовали какие то дальние родственники, но председатель совета их отвадил: в этой халупе, чуть ли не единственной уцелевшей от старого мира, он собирается основать музей нашего прошлого.

Я человек, и во всех грехах человечества есть и моя вина. Латиняне говорили когда то: mea culpa, что означало — моя вина, моя ошибка. Я говорю просто — моя вина, без латинских смягчений и оговорок об ошибке, ибо самая большая моя вина ложится на меня именно за ошибки — мои и чужие.

Отечество мое! Я готов отвечать за тебя, как твой гражданин, так же, как и ты отвечаешь перед миром за меня и за миллионы таких, как я. В этой обоюдности мы едины, хотя ты всё, тогда как я без тебя — никто. Ты у каждого одно, ибо тот, кто хочет иметь два отечества, остается без единого. Пока ты есть — мы вечны. Мы выстояли благодаря тебе, высшему из понятий, которое когда либо создавали и постигали люди. Моя вина не в том, что, имея возможность умереть за тебя, я все еще живу. Вина в другом: в твоих страданиях, в смерти миллионов, спасших мне жизнь.

Когда лебединая стая курлычет надо мною, я думаю о тех, кого среди нас нет, и не ищу в небе их мятежные души, как это склонны делать иные поэты — отдавая им небо, а сами тешась земными радостями, — я далек от этого. У людей, как и у птиц, вина вожака постепенно распространяется на всех в стае, на всех, у кого есть крылья и кто способен в трудный час рассекать воздух для других, для тех, кто слаб, — зорко следя за коварным простором в тумане и видя смерть на вершине коч ной. Вина же философа, пожалуй, лишь в том, что он умеет соединять прошлое с будущим, умеет увидеть свою землю в единстве и целостности большого и малого, в величии погибших и будничности живых, как увидел ее Перикл в Пантикапее: «Прекрасная земля, и народ мог бы перебраться сюда, но как быть с кладбищами, где похоронены великие предки? Без них народ может измельчать даже здесь».

Слова, приписываемые Периклу, прибывшему с эскадрой на Понт.

Если я с годами не потеряю способности улыбаться, я напишу о Веселых Боковеньках, а пока прошу подняться на самолете, на котором Степченко катает передовиков, глянуть на эту землю с птичьего полета и навек запомнить, что здесь стоял Вавилон и люди, когда им становилось хорошо и душа жаждала высоты, могли летать всего лишь на качелях, под которыми только что умер философ, нареченный Фабианом, а в святцах глинской церкви Вознесения записанный как Левко Евлампиевич Хоробрый. А все-таки мне жаль, что в Веселых Боковеньках не будет уже этого персонажа, который являл для автора пример человека бескорыстного и высокого. Душа его вырвалась из под стражи и вознеслась, как и написано у Платона, но, если верить древним, душа философа не исчезает сразу, а живет без стражи три тысячи лет,

На этом мы заканчиваем историю Вавилона, сознавая, что сказанного здесь намного меньше, чем не сказанного, но лелея надежду, что и в таком виде книга может быть полезна людям. Все же осмелюсь закончить словами древнего летописца, который в лето 6581 (1073 от рождества Христова) записал: «А конец всем книгам: если тебе не любо, и другую не твори» («Изборник Святослава»). Ибо только люди могут возвращаться к людям, и в этом нетленность мироздания.

notes

Примечания

1

«Изборник Святослава».

Table of Contents

Земляк Василь. Зеленые млыны

Часть первая

Глава ПЕРВАЯ

Глава ВТОРАЯ

Глава ТРЕТЬЯ

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

Глава ПЯТАЯ

Глава ШЕСТАЯ

Глава СЕДЬМАЯ

Часть вторая

Глава ПЕРВАЯ

Глава ВТОРАЯ

Глава ТРЕТЬЯ

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

Глава ПЯТАЯ

Глава ШЕСТАЯ

Часть третья. Глава ПЕРВАЯ

Глава ВТОРАЯ

Глава ТРЕТЬЯ

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

Глава ПЯТАЯ

Глава ШЕСТАЯ

Глава СЕДЬМАЯ

Глава ВОСЬМАЯ

Глава ДЕВЯТАЯ

Примечания

1