Annotation

Может ли победить любовь там, где правит бал вражда? Когда влюбленные оказываются во враждующих лагерях, им приходится чем-то жертвовать – любовью или долгом! Юная черноокая красавица Темпл и отважный Клинок Стюарт едва не потеряли друг друга. Смогут ли они сохранить свою любовь, когда их разделяет столь многое?

- Джанет Дейли

- Часть первая

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- Часть вторая

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- Часть третья

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- notes

- 1

Джанет Дейли

Гордые и свободные

Часть первая

Жгите землю под их ногами, и тогда они уйдут с этой земли.

Эндрю Джексон

1

Земля чероки

Июль 1830 г.

Забрызганный грязью дилижанс подкатил к гостинице «Честер», на крыльце которой стояли несколько человек. Двое из них – белые – были одеты в простые костюмы и рубашки с крахмальными воротничками, какие обычно носят миссионеры. Двое других были индейцами чероки, и их одежда представляла собой причудливую смесь разных стилей. Штаны и рубашки обычные, такие же, какие надевают белые, но штаны заправлены в кожаные мокасины почти до колен, а рубашки подпоясаны ремнями, и на голове – повязки из ярких полосок материи.

В некотором отдалении стояла юная женщина необыкновенной красоты, с самоуверенным видом взирающая вокруг. На ней было темно-красное платье и в тон к нему шляпа, украшенная розочками. Черные, гладко зачесанные назад блестящие волосы обрамляли дивное лицо, словно вылепленное руками великого скульптора. Ее темнокожий слуга топтался поодаль.

Взволнованная предстоящей встречей с новой учительницей, Темпл Гордон нетерпеливо поглядывала на кучера дилижанса. Ей казалось, что он двигается с ужасающей медлительностью: неторопливо слезает с сиденья и, еле переставляя ноги, бредет по грязи к дверцам экипажа. А Темпл очень бы хотела, чтобы он поторапливался, ибо до нее дошли слухи, что неподалеку джорджийские гвардейцы. И совершенно неважно, была ли то милиция штата или же одна из бесчисленных банд мародеров, называемых в здешних местах «клубами наездников». Девушка прекрасно знала, что плохо обученные и недисциплинированные джорджийские гвардейцы – такие же бандиты, чересчур самонадеянные и абсолютно пренебрегающие правами других людей.

Ей надо встретить новую учительницу – мисс Элайзу Холл – и немедленно возвращаться обратно. Темпл беспокоилась не столько за себя, сколько за свою мать. Виктория Гордон осталась дома одна с детьми, и Темпл со страхом думала о том, что будет, если гвардейцы заявятся в Гордон-Глен.

– Спринг-плейс! – объявил кучер название остановки и распахнул дверцу дилижанса.

Первым спустился высокий молодой миссионер с узким лицом. Его длинные нескладные руки и ноги делали его похожим на молодого жеребенка. Он повернулся, чтобы помочь выйти из дилижанса пассажирке – высокой и довольно некрасивой. Эта женщина мало походила на засушенных и чопорных миссионерских жен, которые учили Темпл в брейнердском пансионе. Светло-каштановые пряди волос, выбивающиеся из-под полей надетой слегка набекрень шляпки, измятый коричневый дорожный костюм, весьма решительная линия подбородка – так выглядела незнакомка.

Пока Темпл разглядывала новую учительницу, та успела подойти к гостиничному крыльцу и направилась прямо к Чарли по прозвищу Синяя Птица и Тому Моргану.

– Я Элайза Холл из Массачусетса, – заявила она. – Меня должен встречать Уилл Гордон.

Темпл повернулась к слуге, одетому в лакейскую ливрею.

– Полагаю, та женщина в коричневом костюме и есть новая учительница, мисс Элайза Холл. Приведи ее ко мне, Айк.

– Да, миз Темпл, – он с готовностью кивнул и отправился исполнять приказ.

Не получив ответа, находясь в явном замешательстве, учительница продолжала стоять перед двумя чероки. Она не заметила, как подошел слуга.

– Прошу прощения, миз, – почтительно сняв шляпу, произнес Айк, пытаясь обратить на себя ее внимание. – Не вы будете миз Холл с Севера?

– Да, это я.

– Миз Темпл ждать вас вон там. – Взмахнув зажатой в руке шляпой, Айк жестом предложил учительнице идти вперед.

Женщина подняла растерянный взгляд на миссионера. Он тоже, казалось, был озадачен тем, как развиваются события, однако кивнул, приглашая ее идти, и сам отправился вслед за ней туда, где стояла Темпл.

– Пока все, Айк, – Темпл шевельнула рукой, затянутой в перчатку, отпуская слугу, и с нескрываемым любопытством принялась разглядывать учительницу. – Вы мисс Элайза Холл из Массачусетса?

– Да.

Элайза еще выше вздернула подбородок и, в свою очередь, в упор уставилась на Темпл, чьи черные глаза сияли, как два оникса, а нежная кожа могла соперничать со слоновой костью самого лучшего качества. Элайза не ожидала встретить здесь подобную красоту и в который раз осознала, какая она сама дурнушка, особенно по сравнению с этой высокомерной девицей. Невольно Элайза стала отыскивать недостатки в этом прекрасном лице, и ее попытка тут же увенчалась успехом: уж слишком своенравно была вскинута голова юной красавицы, да и манера держаться казалась чересчур властной. Девушка была совсем молоденькой – едва ли ей минуло шестнадцать. Почти совсем ребенок, с высоты своих двадцати лет подумала Элайза.

– Я Темпл Гордон. Мой отец не смог встретить сам и приносит свои извинения – его вызвали на важную встречу.

– Уилл Гордон ваш отец? – учительнице не удалось скрыть удивление.

– Да.

– Мне говорили, что вы чероки.

Как всегда, Элайза Холл сказала, что думала, хотя прекрасно понимала: мало кто считает откровенность добродетелью. Но ей необходимо было разъяснить эту странную загадку.

– Мы чероки, – подтвердила Темпл. В глазах ее мелькнул гнев, немедленно сменившийся высокомерием.

– Простите, но вы совершенно непохожи на индианку. – Элайза вновь с недоумением поглядела на элегантное платье и шляпку. Было ясно, что она ожидала увидеть вышитую бусами замшевую куртку, мокасины и длинную черную косичку.

Темпл изо всех сил сдерживала все нарастающее возмущение. Ей хотелось развернуться и уйти прочь от этой невежественной женщины. Но поручение отца необходимо выполнить, к тому же Темпл прекрасно знала, что уж ее отец никогда бы не вышел из себя из-за подобной грубости.

– Да, в наших жилах течет индейская кровь, и сердцами нашими владеют те же чувства, что у других чероки, – произнесла она, повторяя слышанные не раз слова отца. Только вот говорила она куда запальчивее, чем отец.

– Поверьте, мисс Холл вовсе не хотела обидеть вас своим замечанием, – вмешался высокий бледный миссионер.

Черные глаза Темпл холодно взглянули на него.

– А вы кто?

– Преподобный Нэйтан Коул, прислан в эти места Американским миссионерским управлением в Бостоне. – Он наклонил голову в легком, полном достоинства поклоне. – Мистер Пейтон Флетчер попросил меня сопровождать мисс Холл в этом путешествии и проследить, чтобы она благополучно добралась до места.

– Ваша задача выполнена, преподобный Коул. Благодарю вас, – сказала Темпл и обратилась к учительнице: – Нам понадобится час, чтобы добраться до дома. Покажите, пожалуйста, где ваш багаж, и Айк погрузит его в мой экипаж. – Она слегка махнула рукой в сторону крыльца, у которого стояла открытая коляска и упряжка каурых лошадей.

Элайза указала на свой сундук и чемодан, потом повернулась, чтобы попрощаться с преподобным Коулом. На лице ее ясно читалось сожаление.

– Ваше общество было очень приятным. Мне будет его недоставать.

– А мне – вашего.

Она была не настолько глупа, чтобы услышать в этих словах что-нибудь, кроме обычной вежливости. Однажды она уже приняла учтивость за нежные чувства и жестоко страдала потом от страшного унижения. И с тех пор поклялась никогда больше не совершать подобных ошибок.

– Я напишу мистеру Флетчеру, что вы благополучно добрались до места назначения. Надеюсь, и вы мне напишете и расскажете, как устроились на новом месте. Чтобы я был спокоен. – Слабая неуверенная улыбка скользнула по его нервному лицу. – Вы знаете, где меня найти.

– Хорошо. Обещаю вам написать.

Прощание закончилось, багаж был погружен, Элайза Холл села в экипаж на черное кожаное сиденье рядом с Темпл Гордон. По знаку хозяйки Айк взмахнул поводьями, и коляска рванулась вперед, грохоча и подпрыгивая.

– Вы сказали, ваш дом в часе езды отсюда?

– Да. Однако прошлой ночью дождь размыл дорогу. Это может нас задержать, – сухо ответила Темпл. Мысли ее снова вернулись к известию о джорджийских гвардейцах, иначе она с удовольствием бы поболтала с Элайзой Холл.

Горные хребты упирались в чистое голубое небо. Узкая дорога огибала широкую долину, засеянную кукурузой, зеленые стебли резко контрастировали с красноватого оттенка почвой.

– Мне говорили, вы живете на ферме. Много ли земли у вашей семьи?

– Земля принадлежит всем людям племени чероки. Мы ею только пользуемся. Строения, скот, урожай – вот чем мы владеем, что можем продать. – Темпл посмотрела на Элайзу и поняла, что учительнице, как и любому белому человеку, непонятен такой порядок вещей. – Мы так живем, хотя ваши люди находят это странным.

– Да, у нас все по-другому, – признала та и добавила: – Вы говорили, вашего отца куда-то вызвали. Когда вы ждете его обратно?

– Мы надеемся, через несколько дней. Он член Национального Совета. Это законодательный орган вроде вашей палаты представителей, – объяснила Темпл. – Они собрались, чтобы обсудить одобренный Конгрессом билль о переселении всех индейских племен на западные земли. Ваш президент Эндрю Джексон пригласил делегацию чероки встретиться в его доме в Теннесси в следующем месяце.

– Пригласил встретиться?! – ахнула пораженная Элайза.

– Мы никогда не переселимся на запад! – страстно выкрикнула Темпл. Сама мысль об этом была мучительна не только для нее, но и для каждого чероки. Эти земли с давних пор принадлежали им и только им. Из поколения в поколение чероки пили воду из этих рек, охотились на дичь в этих лесах. Останки их предков покоились в этой земле, на ней стояли их дома. Никакие уговоры не заставят их уступить, так Темпл и сказала:

– Согласно закону, ваше правительство обязано соблюдать условия договора, заключенного с нашим народом. Заставить нас переселиться нельзя, а новый договор мы добровольно не подпишем.

– И ваш отец будет одним из тех, кто объявит это президенту Джексону?

– Отец полагает, что посылать к президенту вообще никого не следует. Нашу землю мы все равно не отдадим, а Джексон отказывается даже обсуждать возможность того, что мы здесь останемся. Воцарилось молчание, и Темпл стала смотреть на дорогу, проходящую по широкому лугу, зеленому от травы и усыпанному яркими полевыми цветами.

– Миз Темпл, – Айк приподнялся с сиденья и обернулся к девушкам. – Впереди какие-то всадники. Вроде как джорджийцы.

Реакция Темпл была мгновенной.

– Скачи вперед. Не останавливайся ни под каким видом.

– Но они перекрыли дорогу.

– Делай как я сказала!

– Да, мэм.

На дороге, перегородив ее, стояли три всадника. Когда экипаж подъехал к ним ближе, Айк затряс головой.

– Не смогу я их объехать, миз Темпл.

– Хлестни кнутом как следует лошадей и направь коляску прямо на них!

– Да, мэм.

Вскрикнув, Айк взмахнул кнутом. Лошади пустились галопом, экипаж резко рванулся вперед. Откинутая к спинке сиденья, Элайза схватилась за бортик, чтобы удержаться; Темпл же продолжала сидеть прямо, как ни в чем не бывало.

Пропуская несущийся на них экипаж, всадники вначале отскочили: один налево, двое других направо. Когда же каурые оказались между ними, всадники подскакали к экипажу вплотную. Один выхватил вожжи из рук Айка, отпихнув его назад, и заставил коней остановиться.

– Надо быть поаккуратней, парень, – произнес врастяжку один из всадников. – Твои лошади чуть не понесли.

– Немедленно оставьте нас в покое! – с яростью произнесла Темпл и встала.

Элайза с удивлением воззрилась на нее. Темпл оставалась спокойной и уверенной в себе, но глаза ее метали молнии.

– Так-так-так, это кто же у нас тут? – всадник чуть отъехал от экипажа. – Никак сама принцесса чероки, а?

Не обращая внимания на сарказм и язвительную ухмылку, Темпл снова приказала:

– Оставьте мой экипаж в покое.

– Неужели не хотите побеседовать с теми, кто вас спас? – он явно издевался. – Надо же, какая черная неблагодарность!

– Да уж, – подхватил другой.

– Какой шикарный экипаж, Кейл, – заявил третий, обращаясь к тому, кто препирался с Темпл. – И лошадки – как на подбор, именно таких ты любишь. А моя миссис обожает коляски вроде этой.

– Ага. Ты можешь сделать ей подарок.

Элайза с ужасом поняла, что сейчас их начнут грабить.

– Ничего вы не получите! – Темпл выхватила кнут из рук черного слуги и угрожающе замахнулась.

Прогремел выстрел. У Элайзы чуть сердце из груди не выпрыгнуло. Она оглянулась на звук и увидела, что на дорогу выехали двое мужчин на лошадях. От мушкета одного из них вился ды-мок, не оставлявший сомнения в том, кто стрелял. По бронзовому оттенку кожи, высоким скулам и прямым черным волосам Элайза поняла, что мужчина – индеец.

– Вам же велели оставить экипаж в покое, – нарушил он напряженное молчание. Голос его был подчеркнуто спокоен, почти ленив. Но в руке, направившей мушкет на грабителей, ощущалась тревога, и те опасливо косились на дуло.

– Ищешь неприятностей, индеец, – пробормотал тот, кого звали Кейлом.

– Думаю, ты сейчас не в том положении, чтобы мне их доставить.

Индеец улыбнулся, но от этой улыбки кровь застывала в жилах.

Мокасины до колен, с бахромой. Замшевые лосины, обтягивающие жилистые бедра. Темно-синяя охотничья рубашка, подчеркивающая ширину могучих плеч. И угрожающего вида шрам на левой щеке, делающий его слова еще более убедительными.

– А что это ниггер делает с мушкетом? – вызывающе спросил Кейл, указывая на молодого негра, который сопровождал стрелка. Элайза только сейчас заметила, что негр тоже вооружен. – Зря ты доверяешь оружие черномазым.

– Он несет мое ружье. Но слуга у меня такой неуклюжий. Запросто может выстрелить, если ты попытаешься отнять у него оружие.

Цветного слугу можно было заподозрить в чем угодно, но только не в неуклюжести или в неумении обращаться с оружием.

– Ладно, Кейл, – коренастый всадник отпустил поводья и отъехал подальше от экипажа. – Пускай убираются.

Главарь колебался, лицо его делалось все мрачнее, он не отрывал взгляда от индейца, спокойно сидевшего в седле.

– Я припомню тебе это, краснокожий, – пообещал он и пришпорил коня.

Грабители ускакали. Элайза смотрела им вслед, все еще переживая случившееся.

– Эти люди и в самом деле собирались отнять экипаж и заставить нас продолжать путь пешком?

– Именно так, мисс Холл. И мы ничего бы с ними не смогли сделать. Ни сейчас, ни потом. – Темпл неразборчиво произнесла еще что-то и обернулась к их спасителю. Во взгляде девушки читались радость, гордость и еще что-то. – И им бы удалось их грязное дело, если бы Клинок не появился вовремя.

Клинок. Элайза недоуменно сдвинула брови, услышав такое странное имя, а Темпл между тем заговорила с незнакомцем на языке, бывшем, по всей вероятности, их родным наречием. Мужчина ответил, и вновь внимание Элайзы переключилось на него.

– Мисс Холл, разрешите представить: Клинок Стюарт, – начала Темпл.

Остального Элайза не услышала. Она видела только глаза, голубые глаза, казавшиеся еще ярче оттого, что контрастировали с медного оттенка кожей.

– Сожалею, что после столь долгого путешествия вас так негостеприимно встретили на нашей земле, мисс Холл. – Звук его голоса вывел Элайзу из оцепенения.

Она скользнула быстрым взглядом по длинному, неровному шраму на его щеке. Его слова напомнили Элайзе то, о чем она хотела спросить.

– Кто были эти люди? И почему вы говорите, что они могут безнаказанно забрать ваш экипаж и лошадей?

Она повернулась с этим вопросом к Темпл, но за нее ответил Клинок Стюарт.

– Они джорджийцы, мисс Холл, и уверены, что эта часть земель племени чероки была отдана штату Джорджия много лет назад вашим федеральным правительством. Когда в прошлом году в горах в часе езды отсюда обнаружили золото, был издан закон, передающий эту территорию во владение штата и запрещающий индейцам чероки искать здесь золото, а также давать показания в суде против белых людей. Вот почему джорджийцы свободно разгуливают по нашей земле, отбирают нашу собственность, нападают на наших людей и уверены, что останутся при этом безнаказанными.

– Этого не может быть, – возмущенно возразила Элайза.

– Уверяю вас, это так, мисс Холл, – заявил он и оглянулся на Темпл. – В такое время, как сейчас, тебе надо быть особенно осторожной, если ты отваживаешься отъезжать далеко от дома.

– В такое время, как сейчас, ты должен быть дома, – парировала Темпл.

– А я как раз туда и направляюсь.

– И сколько ты там пробудешь на этот раз? – набросилась на него Темпл. – День? Неделю? Месяц? Пока снова не сорвешься, влекомый неведомо куда? Твой отец уже не молод. Ему необходима твоя помощь. И твоим людям тоже. Пришло время, и ты должен занять место, принадлежащее тебе по праву. Ведь ты – сын Шавано Стюарта.

Клинок явно забавлялся, слушая это нравоучение.

– Ты говорила мне то же самое, когда мы виделись в последний раз.

– И ты не обратил на мои слова ни малейшего внимания. А теперь ты обязан к ним прислушаться, – настаивала Темпл.

– А если я это сделаю, ты сменишь гнев на милость? – Он продолжал улыбаться, но в его взгляде читалось нечто большее, чем просто насмешка.

Поняв, что она проиграла, Темпл опустила глаза.

– По крайней мере я стану смотреть на тебя с большим уважением.

– А может, мне от тебя нужно совсем не уважение, – пробормотал Клинок и тут же сменил тему разговора. – Как себя чувствует твоя мать?

Девушке явно не понравилась перемена темы, но она постаралась этого не показать.

– Ее по-прежнему беспокоит кашель. А в остальном все нормально.

– Наверное, она уже начала беспокоиться, почему ты не возвращаешься. Мы с Дье поедем с вами, а то еще джорджийцам придет в голову устроить засаду впереди.

– Большое спасибо, что проводите нас, мистер Стюарт, – поблагодарила Элайза и поднялась на свое место в коляске.

Едва Темпл села рядом, Айк сразу же натянул поводья и заулюлюкал, подгоняя лошадей. Клинок Стюарт и его чернокожий слуга пустили своих лошадей галопом и поскакали впереди экипажа.

– Клинок. Какое необычное имя, – заметила Элайза.

– Его имя на языке чероки означает «человек, носящий след от клинка».

– Шрам на щеке?

Темпл кивнула.

– Он получил его в схватке, в возрасте двенадцати лет. – Говоря это, она посмотрела на того, о ком они говорили, и во взгляде ее появилась нежность. – Он доставляет много огорчений своему отцу. И другим тоже.

Элайза, вспомнив о перепалке между ними, предположила:

– Он вам не очень нравится, не так ли?

Темпл недоуменно поглядела на нее:

– Вы ошибаетесь, мисс Холл. Если бы только он остался здесь и остепенился, я вышла бы за него замуж.

– Что?

– Наши семьи всегда этого хотели.

– А вы сами?

– Я тоже всегда этого хотела, – твердо заявила Темпл, сверкнув глазами и гордо вскинув подбородок.

2

Через тридцать минут экипаж и его провожатые подкатили к развилке дороги. Клинок Стюарт и его слуга свернули на заросшую тропу, которая вела вправо. Айк повернул своих каурых следом, и федеральная дорога осталась позади.

По обеим сторонам тропинки тянулась вспаханная земля. Элайза видела поля, засеянные кукурузой, индиго, хлопком; яркие молодые побеги зеленели на бурой почве. Тут и там виднелись пастбища, сплошь заросшие густой травой, где паслись коровы.

В миле от федеральной дороги тропинка сворачивала в сторону. Клинок Стюарт придержал лошадь и подъехал к коляске, так что его глаза оказались почти вровень с глазами Темпл. Затем молча и не кивнув, даже не махнув рукой, Клинок устремился в заросли деревьев, молодой негр как тень метнулся за ним. Экипаж, не снижая скорости, продолжил свой путь.

– А куда поехал мистер Стюарт? – спросила Элайза, когда всадники исчезли из виду.

– Дом его отца находится за теми горами. Так он сократит себе путь.

– Понятно. – Элайза пристально смотрела на дорогу, по которой они ехали. – Надеюсь, больше мы не встретим джорджийцев.

– Мало кто из них отважится появиться здесь, – успокоила ее Темпл.

– Будем надеяться. – Элайза вцепилась в поручни, так как они с размаху въехали в глубокую лужу. Однако через мгновение экипаж дернулся и колеса снова покатили по твердой земле.

Через некоторое время они подкатили к ручью. Из-за недавних дождей он разлился и был завален упавшими ветками деревьев и разным другим мусором.

Два негра расчищали завал, чтобы вода могла свободно продолжить свое течение. Один стоял по колено в воде и тащил тяжелую ветку. Штаны его поддерживала одна подтяжка, черная кожа лоснилась от пота. Другой старался перерубить топором толстый тополиный сук. Звенящий стук топора перекрывал даже грохот ехавшего экипажа.

На противоположном берегу находился всадник, укрывшийся от палящих лучей солнца в тени раскидистого тополя. По его позе и внимательному взгляду Элайза поняла, что это надсмотрщик. Она знала, что рабство – вещь совершенно обыденная в южных штатах, но все же не могла заставить себя с этим смириться.

– Какое постыдное зрелище, – выпалила она, не в силах сдержаться.

Темпл рассеянно кивнула, на ее лице тоже было написано неудовольствие.

– Очень мало сделано с тех пор, как я тут проезжала. Наши негры становятся невозможными лентяями, когда отец отсутствует. Он будет очень недоволен.

– Ваши негры? – удивленно повторила Элайза. – Это ваши рабы?

– Ну да, – подтвердила Темпл. – А вы думали, они принадлежат кому-то еще?

– Нет. Просто… Просто я не думала, что чероки имеют рабов.

– А как же еще мы стали бы сеять и убирать урожай?

– Наймите их и платите достойное жалованье за работу. Рабство – позорный пережиток. Его следует запретить. Цветные – такие же человеческие существа; их нельзя покупать и продавать, как скот.

– Вы с Севера, – небрежно отмахнулась Темпл. – Вы ничего не знаете о наших черных, иначе бы не стали высказывать свое мнение.

Элайза открыла было рот, приготовившись защищаться, но тут до нее дошел смысл предыдущих слов Темпл.

– Вы сказали, что это ваши негры. Так, значит, мы находимся уже в ваших владениях?

– Да.

Элайза вытянула шею, пытаясь разглядеть конечный пункт своего путешествия. Сквозь густые ветви деревьев она увидела несколько построек из грубо отесанных бревен – настоящие лачуги.

Экипаж миновал эти строения и по дороге, пролегающей в тени каштановых деревьев, въехал на пологий холм. На его вершине стоял трехэтажный каменный дом с колоннами, верандой и большим балконом. Лужайку перед домом, по которой разгуливали павлины, украшали цветочные кусты и выложенные из камня дорожки, расходящиеся от внушительного здания наподобие спиц в колесе.

– Что это?

Дом напоминал какую-нибудь роскошную официальную резиденцию.

– Это наш дом, – с гордостью ответила Темпл. – Добро пожаловать в Гордон-Глен, мисс Холл.

Элайза молчала, пораженная увиденным.

Через несколько минут, войдя вместе с Темпл в дом, девушка обнаружила, что внутреннее убранство ничуть не уступает внешнему облику дома. Красивая широкая лестница орехового дерева вела из просторной прихожей на второй этаж.

Дверь слева вела в гостиную. Деревянный пол здесь был покрыт узорчатым ковром в зелено-золотых тонах. Его расцветка гармонировала с зеленой бархатной обивкой дорогих диванов в античном стиле. Но главной примечательностью гостиной был гигантский резного мрамора камин, рядом с великолепием которого блекли и бронзовые люстры, и канделябры, и изысканная мебель.

С верхнего пролета лестницы донесся едва уловимый шепот. Из-за перил на Элайзу смотрели двое негритят.

Раздались шаги, и из дверей, ведущих в комнаты первого этажа, вышла женщина. Поверх льняного платья на ней был надет фартук, свои черные волосы она закрутила в большой узел на затылке. Черты лица женщины не оставляли сомнений в том, что в ее жилах течет индейская кровь.

– Здравствуйте, мисс Холл, – сказала она, увидев рядом с Темпл новую учительницу. Улыбка осветила лицо женщины, но запавшие глаза сохранили усталое выражение. Темпл познакомила гостью со своей матерью – Викторией Гордон.

– Рада познакомиться, миссис Гордон, – почтительно пробормотала Элайза, помня о своем зависимом положении в этом доме.

– Мы рады, что вы согласились приехать сюда, мисс Холл. – Виктория говорила по-английски с легкой запинкой, словно с трудом подбирая слова. Она вопросительно глядела на девушек. Брови ее озабоченно нахмурились.

– А разве Кипп не с вами?

– Кипп? – повторила Элайза.

– Мой старший сын, – пояснила Виктория. – Я сказала ему, что Темпл поехала за вами. От отправился вас встречать.

– Мы никого не видели.

Виктория согласно кивнула.

– Наверное, он устал ждать и теперь играет где-нибудь во дворе.

По тому, с какой любовью и терпением говорила Виктория, Элайза сразу поняла, что Кипп Гордон любимчик своей матери. Пейтон Флетчер говорил, что старшему сыну – двенадцать. Трудный возраст: уже не мальчик, еще не юноша. Возраст, когда совершенно необходима твердая рука.

На верхней площадке лестницы двенадцатилетняя Фиби отпрянула от перил и потянула за собой младшего брата Шадрача. Согнувшись, она обхватила колени руками и ухватилась за большие пальцы ног. В таком положении она смотрела сверху на незнакомую белую женщину, стоявшую внизу.

– Новая учительница? – прошептал Шадрач.

Фиби кивнула. Множество косичек с ленточками на ее голове пришли в движение.

– Она с Севера. Мастер Уилл посылал за ней.

– Мастер Кипп говорит, «говорящие листки» – колдовство.

– Мастер Кипп снова тебя дразнил. – Фиби не любила Киппа. Он вечно забивал голову Шадрача всякими небылицами и имел на него большое влияние. – Никакое это не колдовство. И вовсе это не «говорящие листки», а книги. Так их называют индейцы, потому что они тупые. А ты разве тупой?

– Нет.

Но вид у Шадрача при этих словах был не слишком уверенный. Он уткнулся подбородком в колени и снова стал смотреть на учительницу.

– Дьетерономи Джонс, который живет у мастера Стюарта, умеет читать и писать, совсем как белые. Он жутко умный.

Фиби раскачивалась из стороны в сторону и думала о молодом негре с соседней плантации. Она уже давно его не видела, но не могла забыть, какой он симпатичный. Улыбка у этого парня была такой широкой и веселой, что у Фиби от нее становилось тепло на сердце.

– Я тоже научусь читать и писать, – поклялся Шадрач.

Фиби не верила, что это возможно, но втайне она сама мечтала об этом. Фиби представляла, как это было бы чудесно. Она уже не была бы простой служанкой-черномазой. Умей она читать и писать, может, тогда Дье обратил бы на нее внимание.

– Фиби, это ты? – резко окликнула ее хозяйка.

Девочка быстро вскочила на ноги и встала так, чтобы загородить собой брата.

– Да, мэм, миссис Виктория. Я здесь.

Она громко затопала по деревянным доскам, чтобы не было слышно, как уползает Шадрач.

– Я же велела тебе сидеть с маленьким Джонни. – Виктория Гордон уже стояла на площадке лестницы.

– Я пришла за вами. Он все время хнычет. Может, голодный.

Все, что она говорила, могло быть правдой. Ребенок проснулся и капризничал. Правда, мама Кэсси говорит, что у него режутся зубки, и от этого у него жар.

Вздохнув, Виктория бросила извиняющийся взгляд на Элайзу.

– Темпл покажет вам вашу комнату, – торопливо сказала она и стала подниматься по лестнице.

Не дойдя до второго этажа, она вдруг страшно закашлялась и замедлила шаг. Темпл с тревогой наблюдала за матерью. Но когда она повернулась к учительнице, лицо ее было невозмутимым.

– Вы голодны, мисс Холл? Я велю Черной Кэсси приготовить вам что-нибудь.

– Нет, спасибо. – Но Элайзе было любопытно взглянуть на другие комнаты. – Это столовая? – И она шагнула в арку справа, чтобы рассмотреть убранство комнаты. – Мне сказали, что я буду питаться за одним столом с вашим семейством.

– Конечно, – ответила Темпл и вошла следом.

Солнечный свет пробивался сквозь кружевные занавески, висевшие на четырех больших окнах, и ярко освещал большой длинный стол красного дерева. Вокруг стола стояли двенадцать стульев с высокой спинкой. Одну стену занимал отделанный ореховым деревом камин, закрытый экраном. В шкафу для посуды, возвышавшемся у дальней стены, красовались изысканные сервизы из хрусталя и фарфора. Рядом стоял секретер красного дерева.

– По вечерам мы собираемся в семейной гостиной. – Темпл пригласила Элайзу пройти в следующую комнату.

Войдя, Элайза, к своему великому изумлению, увидела в углу пианино розового дерева. Здесь, посреди пустыни, – пианино! Девушка подошла к обитому бархатом табурету и села, не скрывая охватившего ее удивления. Она прикоснулась к полированной крышке и взглянула на Темпл.

– Вы играете?

– Жена одного миссионера из Брейнерда учила меня, но… – Темпл запнулась, пожала плечами и улыбнулась. – Отцу надоело слушать все время одни и те же три мелодии. А вы играете на рояле? Может, вы меня научите новым песенкам?

– Почему нет? Мы можем включить урок музыки в дневные занятия.

Элайза с трудом поборола искушение поднять крышку и тронуть клавиши и, крепко сжав руки, встала.

– Вон там библиотека, – указала рукой на дверь Темпл и добавила: – Отец сказал, что вы можете воспользоваться любыми книгами.

– Он очень добр.

Войдя в библиотеку, Элайза остановилась перед портретом, висящим над камином и сразу приковавшим к себе ее внимание. И огромный стол орехового дерева, и диван с искусной резьбой, и обширная коллекция книг на полках – все бледнело перед этим портретом. На нем был изображен высокий суровый человек, одетый в костюм шотландца.

– Кто это?

– Мой дедушка Лахлан Гордон. Он построил этот дом, – объяснила Темпл.

– На нем шотландская юбка. – Тут Элайза разглядела булавку с камнем, которой была заколота юбка. Точно такой же аметист, но оправленный в брошь, сверкал на груди Темпл.

– Его отец, Уильям Гордон, был родом из Шотландии. Он был вторым сыном знатного дворянина. Вскоре после приезда в Саванну он в драке убил человека. Его хотели арестовать, поэтому он сбежал сюда, в горы, и поселился среди индейцев чероки. – Темпл помолчала, глядя на портрет. – Юбка вообще-то принадлежала ему. Мой дедушка Лахлан вспоминал, что наш прадед был высоким и крепким, как дуб, с волосами красными, как кленовые листья осенью. Моего отца назвали в его честь – Уильям Александр.

– Он так и остался жить в горах?

– Он не мог вернуться. Его бы сразу арестовали за убийство, – напомнила Темпл. – Он женился на Данагасте – знаменитой воительнице.

– Воительнице? – переспросила Элайза.

– Женщина-воин, добывавшая славу в сражениях.

– Вы хотите сказать, что она участвовала в битвах?

– А почему нет? Женщина в состоянии владеть дубинкой, мушкетом и луком со стрелами не хуже мужчины. Во времена Данагасты в этом не было ничего необычного. Женщина могла стать воином так же, как и матерью воина. Когда племя готовилось к войне, воительниц сажали на почетное место и вожди советовались с ними, как вести сражение. Именно такой женщиной была мать моего дедушки. Ее английское имя было – Джейн Гордон. – Темпл помолчала. – Она и ее муж, Уильям Александр Гордон, основали эту ферму. Когда я была маленькой, их бревенчатая хижина еще стояла здесь, но несколько лет назад она сгорела.

– Понятно. – Элайза огляделась по сторонам. – Вы говорите, ваш дедушка выстроил этот дом. Должно быть, это стоило целого состояния. Как ему удалось создать всю эту роскошь здесь, посреди пустыни?

– Дед был очень умным человеком. Он управлял факторией и мельницей, которую построил его отец. Всю прибыль направлял на расширение дела: нанял агрономов, купил рабов, чтобы иметь возможность обрабатывать больше земли и возделывать сады. Ему все удавалось, за что бы он ни брался, – объяснила Темпл. – Он хотел сделать этот дом похожим на те дома, которые он видел в Англии и Шотландии.

– Вы хотите сказать, на те, которые видел его отец, – поправила Элайза, так как ей показалось, что Темпл явно оговорилась.

– Нет, Лахлан Гордон видел их собственными глазами. От своего отца он так много слышал рассказов о Шотландии, что решил ее посетить. Он взял с собой моего отца – тот был еще совсем мальчиком, не старше моего брата Киппа. Они долго путешествовали по Англии и Шотландии и посетили множество красивых усадеб. Они даже встречались с королем Георгом Третьим.

Уилл Гордон, ее хозяин, встречался с королем Англии? Элайза была потрясена, но тут же решила для себя, что на нее произвел впечатление вовсе не сам по себе королевский титул, а просто она осознает историческое значение Георга Третьего.

Элайза нашла, что это очень типично для англичан – принимать с помпой представителей американских индейцев и носиться с ними так, словно они сами были представителями королевского семейства. Девушка вспомнила, какой шум поднялся, когда Англию посещала легендарная индианка Покахонта.

Пока Элайза рассматривала книги, Темпл незаметно разглядывала новую учительницу. В ней не было ничего особенно привлекательного: грубоватые черты лица, небольшой рот, вьющиеся каштановые волосы. Высокая и худенькая, она держалась преувеличенно прямо, а упрямо поднятый подбородок говорил о волевой натуре. Девушке вначале показалось, что Элайза – особа неженственная, холодная и чопорная, но Темпл переменила свое мнение, когда заметила, каким удовольствием вспыхнули глаза учительницы при виде пианино в гостиной. Именно тогда Темпл подумала, что, возможно, новая учительница ей понравится.

Поглядев на усталое, осунувшееся лицо Элайзы, Темпл заметила:

– Должно быть, вы устали после долгого путешествия. Мы приготовили для вас комнату на третьем этаже.

– Спасибо, – Элайза едва удержалась, чтобы не поправить на себе измятый и испачканный костюм.

Ее комната оказалось маленькой и довольно скромно обставленной, но там имелось все необходимое. Узкая железная кровать, примостившаяся у стены, низкий покатый потолок, умывальник из дубового дерева, с фарфоровым тазом и кувшином для воды. Окно выходило на восток, из-за чего в комнате было светло и свежо.

Элайза прошлась по деревянному полу и принялась разглядывать мелочи, которые придавали комнате уютный вид. Например, вышитое покрывало на кровати, его яркие краски оживляли кремово-желтые стены. На полу у кровати лежал коврик, тоже веселых, но чуть приглушенных тонов. На сиденье старинного кресла-качалки была брошена подушка с выцветшей вышивкой. Легкие белые занавески на окне шевелились от слабого дуновения ветерка в тщетной попытке ослабить нестерпимую жару.

– Сюда вы можете положить вашу одежду, – показала Темпл на простой без резьбы шкаф. Элайза заметила, что ее чемодан и сундук уже стояли в комнате. – Вам может еще что-нибудь понадобиться?

– Нет, этого совершенно достаточно, – уверила ее Элайза. – Я бы хотела потом осмотреть школу. Мне говорили, она находится прямо на территории усадьбы.

– Да. Вы можете увидеть ее из вашего окна. Вон то бревенчатое здание.

– Прекрасно. Значит, я без труда найду его сама.

– Конечно. А теперь я вас оставлю, чтобы вы могли распаковать вещи, – сказала Темпл и вышла.

Оставшись наконец одна, Элайза развязала ленты шляпки, сняла ее и положила на кровать. Машинально поправила непослушные кудряшки, но, оставив надежду привести волосы в порядок, подошла к окну и подняла занавеску.

На краю поляны стояло бревенчатое здание. Поскольку никаких других строений, кроме него, из окна не было видно, Элайза предположила, что это и есть школа. К ней вела дорожка, по которой гордо расхаживали павлины.

Всю дорогу сюда из Массачусетса преподобный Нэйтан Коул повторял, что «Господь, одному Ему ведомым образом, готовит нас к тому, что ожидает нас впереди». Но Элайза знала, что уж к этому ее Господь никак не готовил. Напротив, девушка считала, что едет жить в пустыню к дикарям и будет переносить всякие тяготы и лишения. А вместо этого очутилась в богатом поместье.

Элайза вспомнила тот день, два месяца назад, когда они вместе с матерью, Нэнси Чэпмен Холл, вошли в спрингфилдскую адвокатскую контору Пейтона Флетчера. В Новой Англии уже зеленели деревья, и Элайзе, заразившейся весенним настроением, захотелось бросить свое серое, безрадостное, будничное существование и начать новую жизнь, которая сулила хотя бы чуточку приключений, да еще получить возможность проверить свои способности в качестве учительницы. Пейтон Флетчер предложил ей именно такую работу.

Флетчер, полный мужчина средних лет, принадлежал к одному из самых уважаемых семейств в Массачусетсе. Он тепло поприветствовал Элайзу с матерью, когда они прошли к нему в кабинет. На его круглолицей физиономии светилась улыбка, добрые серые глаза ласково смотрели на девушку.

Он подробно расспросил Элайзу о том, что она умеет, что заканчивала, где преподавала. К ее великому облегчению, его, казалось, совсем не смутил ее скудный опыт в области преподавания. И это навело ее на мысль, что на предлагаемое ей место, наверно, не так уж много претендентов.

Наконец Пейтон Флетчер приступил к рассказу о ее будущей работе – это было место учительницы в семье индейцев чероки.

Мать Элайзы напуганно воскликнула:

– Индейцы?! Но они же нападают на поселенцев, не щадят никого – ни детей, ни женщин!

– Уверяю вас, миссис Холл, – спокойно, но твердо остановил ее Флетчер. – Газеты всегда все преувеличивают. Если и совершаются какие-либо преступления, то они происходят по вине джорджийцев, но это уже другой разговор. А что касается Уилла Гордона и его семьи, то позвольте заверить: ваши страхи не имеют под собой ни малейшего основания. Гордоны совсем не дикари. Я почитаю за честь называть Уилла Гордона своим другом уже много лет и могу лично поручиться за то, что он человек честный и благородный.

Пейтон Флетчер рассказал, что познакомился с Уиллом Гордоном, когда оба они учились в частной школе здесь, на востоке. С течением времени их дружба только окрепла.

Они узнали, что Уилл Гордон – плантатор, возделывающий одну из самых плодородных долин, принадлежащих его народу, в Северной Джорджии. В поместье уже построили небольшой домик в одну комнату, который будет служить школой для его детей и детей его сестры. Учительнице предлагалось годовое жалованье в четыре сотни долларов, питание и отдельная комната в доме Гордонов.

Воображение Элайзы тут же нарисовало романтическую сценку: комната, полная стремящихся к знаниям бронзоволицых детей, они с жадным вниманием ловят каждое слово учителя. И когда Пейтон Флетчер предложил ей занять этот пост, она согласилась без колебаний, сразу решив, что это знак судьбы.

А теперь она стояла у окна и смотрела на открывающуюся перед ней картину. «Процветающая ферма» – так сказал Пейтон Флетчер. Эти слова были слишком простыми, чтобы передать царившее вокруг богатство. Элайзе захотелось сесть и немедленно написать письмо матери, пока детали еще свежи в памяти. Но здравый смысл подсказывал, что глупо тратить на это время, когда вокруг еще столько интересного и неизведанного.

Опустив занавеску, Элайза отвернулась от окна и тут же отпрянула назад и вскрикнула от неожиданности, так как увидела, что не далее как в четырех футах [1] от нее кто-то стоит. Она не сразу поняла, что это был всего лишь мальчик лет одиннадцати. Он не отрываясь смотрел на девушку, его угольно-черные глаза коварно и озорно посверкивали. Элайза прижала руку к груди, чтобы унять бешено колотящееся сердце.

– Ты меня напугал, – сказала она, подозревая, что таково и было его истинное намерение. – Ты, должно быть, Кипп, – предположила она.

– А вы – новая учительница с Севера.

– Да. – Уже успокоившись, Элайза чопорно сложила руки. – Ты можешь называть меня мисс Холл.

Кипп Гордон молча улыбнулся.

Трудный ребенок. Каким-то шестым чувством Элайза поняла, что этот ученик наверняка будет ее изводить. И она поклялась про себя, что сделает все, чтобы с этим справиться.

3

Лучи заходящего солнца почти не пробивались сквозь густые ветви высокого каштана, и в маленьком бревенчатом доме школы царили преждевременные сумерки. Элайза положила «Орфографический словарь Уэбстера» на стол, заваленный учебниками и тетрадями. Только сейчас она закончила подготовку к завтрашним урокам.

В общем Элайза была довольна тем, чего ей удалось достигнуть за каких-нибудь три дня. Твердо установилось время занятий: первый урок начинался в восемь утра, на него, кроме детей Уилла Гордона, приходили младшие Мерфи, племянники хозяина плантации: Чарли (тринадцать лет), Том (двенадцать), Мэри (десять) и Джо (девять). Занятия продолжались до полудня и потом возобновлялись в четыре часа, когда спадала дневная жара. Заканчивался учебный день уроком игры на фортепиано для Темпл, ее младшей сестры Ксандры и Мэри.

Элайза встала, чтобы перед уходом закрыть все четыре окна. В свой первый день она этого не сделала и на следующее утро обнаружила в классе некое существо, похожее на крысу. Не столько напуганная, сколько застигнутая врасплох, девушка непроизвольно вскрикнула. Кипп Гордон ворвался в класс в ту самую минуту, когда бедный опоссум уже мчался к открытому окну. Издевательский смех Киппа до сих пор стоял у нее в ушах, и презрительный взгляд его темных глаз она запомнила надолго. Да, определенно трудный ребенок.

На сегодня столкновение характеров закончилось. Элайза бросила последний взгляд на классную комнату и вышла, плотно затворив за собой дверь. Она стояла на пороге и смотрела на величественное трехэтажное кирпичное здание на вершине холма. Поодаль располагались две кухни и коптильня. От дома шла каменная дорожка к конюшне, где содержались породистые лошади. Рядом находилась кузня, разные хозяйственные постройки и несколько хижин, в которых жили десятка три принадлежащих Гордонам рабов.

За территорией усадьбы начинались огороды, а дальше на пастбищах паслись коровы. В соседнем лесу бродили полудикие свиньи. Насколько хватал взгляд, тянулись поля, на которых выращивали кукурузу, табак, пшеницу, овес, индиго; повсюду виднелись фруктовые сады. Во время отсутствия Уилла Гордона за работой негров на полях надзирал его зять – Джордж Мерфи.

Однако хозяйственные дела плантации находились исключительно в ведении Виктории Гордон. И Элайза видела, что эти дела не ограничивались хлопотами по дому. Они включали в себя все: от огородов и коров до заботы о неграх, которых надо было одевать, кормить и лечить. В первое утро после приезда Элайза стала свидетельницей раздачи еженедельного рациона: выстроившиеся в ряд чернокожие женщины с деревянными подносами в руках терпеливо ожидали, пока им наложат из разных бочек солонины, вяленой говядины, копченой ветчины, отрежут по куску от больших окороков, висящих на крюках в подвале.

Виктория Гордон целый день суетилась по хозяйству и присаживалась разве что во время трапезы. Тысяча и одна задача требовали ее немедленного надзора и участия, и Элайза скоро начала понимать, почему у хозяйки такой усталый вид.

Глядя на удлиняющиеся тени, девушка торопливо зашагала по каменной дорожке к дому. В его окнах отражались золотисто-розовые лучи заходящего солнца; вечерняя тишина окутывала плантацию.

Тишина царила и в большом холле. Девушку охватила какая-то непонятная тоска, когда она подошла к величественной лестнице, ведшей на второй этаж. Сегодня вечером Элайзе не хотелось сразу подниматься к себе в комнату. Сказать по правде, она чувствовала себя очень одиноко; ее вдруг охватила острая тоска по дому. Элайза скучала по матери, ей не хватало их ежевечерних бесед, доставлявших обеим огромное удовольствие.

Наверху послышались тихие шаги. Элайза подняла глаза и увидела полногрудую негритянку по имени Черная Кэсси.

– Добрый вечер, Кэсси.

Она бессознательно избегала прибавлять к имени рабыни эпитет «черная», потому что это имя напоминало Элайзе кличку «Коричневая Бесси» – так звали корову, которая принадлежала их семье, когда Элайза была маленькой. Она не могла относиться к рабам как к животным, несмотря на черный цвет их кожи.

Кэсси спустилась по лестнице.

– Может, чего хотите, миз Лайза?

– Нет, спасибо, Кэсси.

Женщина кивнула и удалилась. Элайза начала было подниматься наверх, но тут вдруг остановилась. Взгляд ее упал на дверь в гостиную, где стояло пианино розового дерева. Ни разу еще новая учительница не садилась играть для собственного удовольствия, хотя Виктория Гордон дала на это позволение.

Элайза решительно вошла в гостиную и направилась прямо к инструменту. Села, подобрав юбки, откинула крышку, поставила ноги на педали.

И как только пальцы ее коснулись клавиш, настроение девушки резко переменилось. Она играла по памяти свой любимый ноктюрн, пальцы легко порхали по клавишам, тело плавно раскачивалось в такт музыке.

Наконец нежная мелодия затихла, и девушка сразу же начала следующую, не давая угрюмой тишине снова воцариться в доме. Элайза исполняла одно произведение за другим, почти не делая пауз между ними; звучали Бах, Моцарт, Бетховен. Изредка девушка забывала ту или иную ноту и тогда мелодия словно спотыкалась.

Когда вечерние тени совсем сгустились, Элайза прервала игру, чтобы зажечь две свечи. Она поставила их на пианино. Теперь она снова хорошо видела белые и черные клавиши.

Закончить она решила наиболее, по ее мнению, вдохновенным произведением (правда, исполнение этой вещи было далеко от совершенства) – фугой Баха, и держала последнюю ноту очень долго, давая музыке затихнуть самой. Захваченная настроением мелодии, Элайза медленно убрала пальцы с клавиш и сложила руки на коленях.

– Пожалуйста, сыграйте еще, – раздался мужской голос. – У вас так здорово получается.

Застигнутая врасплох, Элайза резко обернулась. В дверях гостиной стоял мужчина, облокотившись плечом о косяк. Свечи не освещали его, так что Элайза видела лишь силуэт. Разглядеть мужчину она не могла, но можно было заметить, что он высок и крепок.

Она выпрямилась, и тогда он подошел ближе. На короткое мгновение Элайзе показалось, что перед ней Клинок. Но, поняв свою ошибку, она встала, взяла в руки медный подсвечник и подняла его повыше.

– Кто вы? Что вы здесь делаете? – резко и настороженно спросила она.

Мужчина встал так, чтобы на него падал свет. Он был одет в черные брюки и сюртук, какие носят плантаторы. Мерцающее пламя свечей осветило его угловатое лицо и каштановые волосы.

– Я здесь живу, – просто ответил он.

– Живете?

Элайза не ожидала подобного ответа. Ей как-то не пришло в голову, что мужчина этот – Уилл Гордон.

– А вы, должно быть, новая учительница, мисс Элайза Холл.

– Да. – Мучительно сознавая, как она несолидно выглядит, и в то же время стараясь не показать своего смущения, Элайза поставила подсвечник. – Мне не говорили, что вы вернулись.

– Я только что прибыл.

В этот момент в комнату, как вихрь, ворвалась Темпл. Поверх ночной рубашки на ней был наскоро накинутый халат, распущенные длинные черные волосы рассыпались по плечам и по спине. Увидев отца, Темпл замерла на месте, лицо ее совершенно по-детски светилось от радости.

– Папа. Ты приехал, – счастливым голосом проговорила она.

– Ну да. – Отец окинул дочь любящим взором.

Она прижалась к отцу, поглядела на Элайзу и поразилась, увидев вместо чопорного узла на затылке рассыпавшиеся кудри, придававшие учительнице несколько безумный вид. То была настоящая Элайза Холл – полная чувства и энергии, а вовсе не бесцветная сухая менторша, каковой она изо всех сил старалась казаться.

– Когда ты услышал звуки пианино, ты решил, что это я играю? – лукаво глянула на отца Темпл.

– Я прекрасно знал, что это не могла быть ты. Ты обычно играешь совсем другую мелодию, – улыбнулся он в ответ.

Темпл расхохоталась.

– Скоро ты перестанешь так говорить. Мисс Холл дает мне уроки игры на фортепиано, так что я тоже буду играть как она.

– Будем надеяться. – Уилл Гордон скептически поднял бровь.

– Ваша дочь – способная ученица, – быстро проговорила учительница.

Уилл сразу почувствовал в этой высокой невзрачной девушке упрямую натуру и, подавив желание улыбнуться, церемонно кивнул.

– Рад это слышать, мисс Холл. Скажите, как себя чувствовал Пейтон Флетчер, когда вы его видели в последний раз?

– Он пребывал в добром здравии, – сухо ответила учительница.

– Взгляд его по-прежнему остер, а улыбка так же широка, как прежде?

– Именно так. – Элайза улыбнулась столь точному описанию спрингфилдского адвоката. – Он просил меня передать вам его наилучшие пожелания.

– Прошло много лет с тех пор, как мы с ним виделись. Я напишу ему завтра письмо. – Уилл посмотрел на Элайзу и улыбнулся. – Теперь, когда Пейтон Флетчер стал «джентльменом с зеленым портфелем», мне частенько требуется его совет.

Произнеся это деревенское прозвище для адвокатов, Уилл весело улыбнулся, однако Темпл разглядела на его лице следы усталости и напряжения.

– Ты устал после долгой дороги. – Темпл взяла отца за руку. – Ты ел?

– Мама готовит мне поесть.

– Пойду погляжу, готово ли.

Дочь прекрасно знала, что если Викторию позовет кто-нибудь из детей, все прочее будет немедленно забыто. Темпл никак не могла этого понять, и про себя не одобряла такое отношение к своему отцу.

Девушка вышла, и тут Элайза нарушила молчание:

– С вашего позволения, мистер Гордон, я удалюсь в свою комнату и оставлю вас, чтобы вы могли отдохнуть с дороги.

Не дожидаясь ответа, она последовала за Темпл. Оставшись в гостиной один, Уилл почувствовал, что тишина комнаты действует на него угнетающе. Ощущение покоя ушло. Уилл подошел к окну и стал смотреть в черную мглу. Одна из легенд чероки гласила, что черный цвет – это цвет запада, ибо там земля заглатывает солнце. Уилл отвернулся от окна и подошел к роялю, тронул клавишу и услышал тонкий звук, словно запел рожок.

Перед его мысленным взором вновь предстала эта новая учительница, Элайза Холл: вот она сидит за роялем, пальцы быстро порхают по клавишам, тело плавно раскачивается в такт, на лице – блаженство полного слияния с музыкой, в волосах отражается сияющее пламя свечей. На короткое мгновение Уилл перенесся в прошлое, времена тогда были не такие беспокойные. Вечер, Массачусетс, дом Пейтона Флетчера и его семейства. Мать Пейтона играла на рояле почти каждый вечер, аккомпанируя сыну, который обожал петь.

Как давно все это было. Как давно.

Уилл вздохнул и оглядел пустую комнату, потом направился к двери. Сегодня вечером ему не хотелось оставаться наедине со своими мыслями. Из холла донесся сдавленный кашель. Виктория, подумал Гордон, и сердце его тревожно сжалось. Подойдя к приемной, он увидел там жену – теперь это была лишь тень той женщины, на которой он женился восемнадцать лет назад.

Она улыбнулась, но и в улыбке осталась лишь малая доля былой теплоты.

– Твой ужин в столовой.

– Чудесные слова для слуха голодного мужчины, – сказал он и последовал за женой в столовую.

На дальнем конце стола стоял серебряный подсвечник с тремя свечами. Уилл прошел и сел на свое обычное место во главе стола. В комнату вошла Темпл, держа в руках графин.

– Не желаешь ли к ужину холодного сидра, папа? – спросила она.

– С удовольствием.

Уилл расстелил у себя на коленях большой носовой платок, а Темпл тем временем наполнила сидром его бокал и поставила графин на маленький столик.

– У тебя есть все, что нужно? – поднялась со стула Виктория.

Уилл взглянул на лежащие перед ним холодную свинину и кукурузные лепешки. Сияние свечей отбрасывало на лицо жены мягкий свет, в таком освещении она немного напоминала себя молодую.

– Посиди со мной.

Виктория покачала головой.

– Мне надо идти к маленькому Джону. Он весь вечер хныкал.

Уиллу вдруг захотелось напомнить, что он тоже имеет право на ее внимание, ведь он – ее муж. Ему так хотелось рассказать ей о собрании в Национальном Совете, о событиях в разных частях земли чероки, о последних бесчинствах джорджийских гвардейцев, о злодеяниях «клубов наездников». Но он знал, что жене все это безразлично. Поэтому Уилл сдержался.

– Тогда, конечно, иди к Джону.

Подчеркнуто спокойно он взял бокал с сидром и поднес его ко рту.

– Неужели ты не хочешь узнать о том, чем закончилось заседание в Национальном Совете, мама? – возмутилась за отца Темпл, когда Виктория направилась к выходу.

– К какому бы решению они ни пришли, я уверена – оно на благо нашего народа.

За уверенным тоном скрывалось полнейшее безразличие.

Темпл решительно села в кресло.

– Расскажи мне о собрании, папа. Мне так интересно, – попросила Темпл. Внутри себя она кипела от негодования и злости на мать.

Уилл изучающе смотрел на дочь; она уже не ребенок, а совсем взрослая девушка. Он давно догадался, что дочь видит и возникшую между супругами пустоту, и натянутость отношений. Темпл, как умела, старалась восполнить недостаток внимания к отцу, вот и сейчас она пыталась сгладить безразличие Виктории собственным жгучим интересом.

Но Уилл помнил те времена, когда у них с Викторией не всегда было так, как сейчас. Когда они только поженились, их совместная жизнь была яркой и полной чувства. Супруги вместе радовались рождению Темпл; их второй ребенок умер через несколько часов после появления на свет, и они вместе оплакивали его. Но со смертью следующего ребенка муж и жена начали незаметно отдаляться друг от друга.

У них родились четверо здоровых детей. Но еще пятерых они похоронили. Казалось, со смертью каждого ребенка умирала частица самой Виктории, и с каждым разом они все больше отдаляются друг от друга. И вот вышло так, что теперь двое людей жили под одной крышей, ели за одним столом, но не делили больше ни радости, ни горести, ни супружескую постель.

Смысл жизни Виктории заключался в детях. Каждый из выживших детей представлял для нее огромную ценность. Мать не желала расставаться с ними ни на час.

Уилл это прекрасно понимал. Вот почему он нанял новую учительницу, вместо того чтобы отправить детей учиться за границу. Это было дорогостоящее решение и, возможно, не самое мудрое, учитывая нынешнее положение дел на земле чероки.

Уилл вдруг поймал себя на том, что пересказывает Темпл, как проходило собрание; он опускал лишь те детали, которые могли взволновать понапрасну девочку. Он по-отцовски гордился дочерью, ее глубокими, умными вопросами, и с удовольствием отвечал на них. Наконец за столом воцарилось молчание, тарелка была пуста, голод утолен.

– Как хорошо дома, – удовлетворенно произнес Уилл Гордон.

– Как хорошо, когда ты дома. – Темпл собрала тарелки и столовые приборы и понесла их к маленькому столику, бросив через плечо: – Ты слышал, Клинок вернулся.

Уилла развеселило притворное безразличие в ее голосе.

– Ты довольна?

– Буду довольна, если он задержится.

Легкая улыбка, скользнувшая по губам девушки, говорила без слов, что уж Темпл позаботится о том, чтобы он задержался.

4

Солнце находилось в самом зените. Из-за сильной жары дневные занятия были отменены. Темпл стояла в тени на большой веранде и смотрела, как по газону шагает учительница, она вела за руки двух девочек. Мальчики шли следом.

Темпл часто наблюдала за Элайзой Холл, когда та днем играла с детьми. Каждый раз учительница превращалась в такое же веселое и беззаботное создание, как и ее питомцы, и становилась совсем непохожа на строгую классную даму, какой она была в школе. Припомнив, как взволнованно иногда сверкают глаза Элайзы, Темпл вдруг сообразила, что только с ней самой и с ее матерью мисс Холл ведет себя чопорно и сдержанно.

Час спустя Темпл выехала из конюшни на своей норовистой кобыле. Объехав два ряда негритянских лачуг, девушка свернула на узкую дорожку между полями. Лошадь нервно перебирала копытами, ей хотелось нестись вперед, а не плестись медленным шагом.

Некоторое время дорожка вилась вдоль разлившегося от недавних дождей ручейка, который протекал через Гордон-Глен. Сквозь ивовые заросли Темпл увидела, как Элайза Холл присела на корточки на противоположном берегу ручья, а дети столпились вокруг нее и с интересом смотрели на то, что она им показывала. Неподалеку стояла пара расшнурованных полуботинок с торчавшими из них белыми чулками. Судя по размеру, ботинки принадлежали учительнице. Темпл пожалела, что не приехала пораньше и пропустила захватывающее зрелище, как чопорная мисс Холл босиком шлепает по воде.

Стараясь держаться в тени, Темпл пустила лошадь медленной рысью. Пшеничные поля впереди переливались на солнце, словно золотой шелк. Следом тянулись табачные поля. Длинные крупные листья табака посверкивали солнечными бликами. Дальше шевелились под легким южным ветром стебли кукурузы. Подъехав ближе, Темпл увидела работавших на земле рабов: они орудовали мотыгами, пололи сорняки. Женщины трудились наравне с мужчинами, видны были лишь сгорбленные спины, кланящиеся в такт движениям мотыги.

В тени большого дерева Темпл заметила отца, сидевшего на крупном, с белой отметиной на лбу, мерине. Темпл поспешила вперед, как всегда, испытывая чувство гордости, что этот человек – ее отец.

– Я так и думала, что ты здесь. – Девушка остановила коня рядом с ним и тоже стала молча смотреть на поля. Она чувствовала, что степень их близости с отцом такова, что нет нужды в словах. – Кукуруза в этом году уродилась.

– Надеюсь, будет хороший урожай.

– А в этом году будет праздник Зеленой кукурузы?

– Нет.

Уилл Гордон отметил, как разочарованно блеснули глаза дочери. Он и хотел бы ответить ей по-другому, но расходы на праздник были слишком велики, он не мог себе их позволить. В этом году вдобавок к обычным тратам он уже вложил деньги в строительство школы, купил необходимые учебники и письменные принадлежности, оплатил приезд учительницы, назначил ей жалованье. И все же он сожалел, что огорчил дочь. Темпл была его любимицей. Уилла самого это удивляло. Скорее уж он должен был испытывать более сильные чувства к сыну. Но Темпл очень походила на своего покойного деда – те же горделивая повадка, острый ум, те же смелость, энергия, та же обезоруживающая улыбка.

– Ты приехала сюда, чтобы спросить меня о празднике Зеленой кукурузы?

– Нет. Просто захотелось прокатиться.

Она наклонилась и потрепала кобылу по стройной длинной шее.

Наблюдая за дочерью, Уилл Гордон вдруг заметил, каким зрелым стал ее стан, как плотно обтягивает ситцевое платье вполне сформировавшуюся грудь.

– Не выезжай сегодня за пределы Гордон-Глена. – Прежде чем она спросила, чем вызвано столь необычное приказание, он пояснил: – Джорджийские гвардейцы неподалеку.

– Откуда ты знаешь?

В глазах ее не было страха, лишь удивление. Это Уиллу понравилось.

– Они присутствовали на собрании Национального Совета в Нью-Эчоте.

– Они вам мешали?

– Нет. Просто стояли вокруг и смотрели, как вот эти черные вороны. – Уилл показал на птиц, сидящих на заборе.

Темпл рассмеялась.

– Ты прав, папа. Они и вправду похожи на ворон. – Она пришпорила лошадь, проскакала вдоль забора и согнала птиц с их насеста. – И мы прогоним их с нашей земли.

Через минуту вороны вернулись на прежнее место.

– Как и эти вороны, они возвращаются. К тому же это люди. Запомни то, что я сказал, Темпл, – произнес задумчиво Уилл.

– Хорошо.

Девушка отпустила поводья, ее лошадь буквально рвалась из узды. Уилл проводил дочь взглядом, уверенный, что она не нарушит приказа. Она все прекрасно понимает. У девочки волевой, решительный характер, но она не упряма. Когда Темпл скрылась из виду, он снова стал наблюдать за полевыми работами.

Солнце нещадно пекло спину. Темпл повернулась в седле и, прикрыв рукой глаза, взглянула вверх, чтобы определить положение солнца на небе. Вздохнув, она поняла, что уже гораздо больше времени, чем ей казалось.

Темпл неохотно развернулась по направлению к дому и поехала через сад к главной дороге. Прогулка верхом не принесла ей успокоения, как она надеялась. Наоборот, девушка чувствовала себя еще более взвинченной.

Подъезжая к главной дороге, лошадь фыркнула и замотала головой, чем-то напуганная. Мгновение спустя Темпл услышала глухой стук копыт. Вспомнив предупреждение отца о джорджийских гвардейцах, девушка повернула коня и спряталась в густых зарослях деревьев, росших по краям дороги. Прямо на нее выскочила свинья. Она беспокойно хрюкала, словно призывая своих собратьев спрятаться поглубже в чащу.

На дороге показалась двуколка, сопровождаемая двумя всадниками. Темпл захлестнула теплая волна радости: она узнала Клинка и его черного слугу Дьетерономи. Ей всегда нравилось стройное, мускулистое, словно вылепленное из бронзы тело молодого человека, но сегодня она вновь не смогла сдержать вздоха восхищения, увидев, как великолепно держится Клинок в седле.

Еще с тех пор, когда ей было столько лет, сколько сейчас Ксандре, Темпл хотелось, чтобы эти синие глаза смотрели на нее, замечали ее. Даже если Клинок дразнил ее (а он был безжалостен), Темпл не переставала думать, что лучше Клинка нет никого на белом свете.

Три года назад он уехал учиться на Север, и Темпл гордилась его успехами, хотя и очень скучала. Но Клинок взбунтовался против строгой дисциплины и ограничения свободы в колледже и ушел оттуда через год. Девушкой тогда овладели смешанные чувства, она не знала, радоваться ей или огорчаться тому, что Клинок вернется домой. Для отца же Клинка поступок сына был серьезным ударом, ибо Шавано Стюарт, как и Уилл Гордон, придавал большое значение образованию.

Темпл простила бы Клинку грех сыновнего непослушания, если бы молодой человек вернулся домой и занял место, принадлежащее ему по праву. Но Клинок пробыл дома совсем недолго и вскоре отправился бродяжничать. Он побывал в Теннесси, Кентукки, Каролине и наконец очутился в горах на золотых приисках.

Вот теперь он вернулся, но надолго ли? Сумеет ли он оставаться на одном месте и достойно исполнять свой долг перед семьей и народом? Захочет ли жениться и завести детей? Жениться на ней, Темпл?

Девушка прерывисто вздохнула и выехала из зарослей навстречу коляске. Она демонстративно не удостоила вниманием Клинка и улыбнулась мужчине, сидевшему в коляске. Черные как смоль волосы Шавано Стюарта были густо тронуты сединой, широкие морщины избороздили все лицо, но взгляд его голубых глаз был острым и пронзительным, как у молодого человека.

– Прошло много времени с тех пор, как мы виделись в последний раз, Шавано Стюарт. Ты хорошо выглядишь, – поприветствовала она его на языке чероки. Он достаточно хорошо понимал по-английски, но пользовался этим языком с трудом.

– Это ты, юная Темпл, – ответил Шавано Стюарт, приветственно подняв руки, как было принято у чероки. – Ты превратилась в женщину, стройную и прекрасную, как лебедь.

– Она и шипит, как лебедь, отец, – сухо вставил Клинок. – Может, поэтому никто не торопится брать ее в жены.

– Откуда ты знаешь, ты же редко бываешь в наших краях, – не заставила себя ждать Темпл.

Шавано только хмыкнул, наблюдая за их язвительной перепалкой.

– У вас обоих еще будет время поупражняться в остроумии и отточить друг на друге свои язычки. А сейчас мы направляемся к твоему отцу.

– Я его недавно встретила на кукурузном поле. Поищите его там, прежде чем ехать к дому.

– А ты куда? – нахмурился Клинок.

– В сад.

Это было первое, что ей пришло на ум, наверное, потому, что легкий ветерок донес запах яблок.

– В этом районе видели джорджийцев, – предупредил он.

– Тогда лучше поезжай с твоим отцом.

Не дожидаясь ответа, Темпл пустила кобылу вскачь. И тут же улыбнулась, очень обрадованная тем, что услышала позади стук копыт его лошади.

Она остановилась возле дерева, спешилась и сорвала с низко висящей ветки зеленое яблоко. Клинок тоже придержал лошадь и спрыгнул на землю. Темпл вонзила зубы в плод – яблоко показалось слишком уж терпким и кислым, в воздухе стоял такой сильный фруктовый запах… Она отчетливо слышала звук его шагов. Темпл обернулась к молодому человеку, взволнованная непривычными ощущениями.

– Тебе следовало ехать с твоим отцом. В Гордон-Глене я в полной безопасности, – заявила она, потом поглядела на яблоко и отбросила его прочь. – Надо не забыть сказать матери, что яблоки еще рано собирать, не дозрели. – Темпл медленно пошла вперед, ведя за собой кобылу.

Клинок постоял немного в нерешительности, потом двинулся следом. Эта девушка казалась ему сейчас незнакомкой, хотя он узнавал в ней черты той девочки, которую знал когда-то: гордый наклон головы, энергичное посверкивание темных глаз. Но все остальное – плоская грудь, детский задор, невинная прелесть – исчезло. Им на смену пришла волнующая зрелость.

– Напрасно ты думаешь, что так уж защищена от джорджийцев на территории Гордон-Глена, – сказал Клинок, удивляясь собственной серьезности. – Они не гнушаются нападать на нас и в наших собственных домах.

– Знаю, – беззаботно откликнулась Темпл. – Я читала об этом в газете. «Чероки Феникс» постоянно пишет о том, что джорджийцы грабят наши дома, воруют скот, сжигают поля, секут и избивают наших мужчин, насилуют женщин и не несут за это никакого наказания.

Начавшая выходить два с половиной года назад газета была источником гордости всех чероки. Материалы печатались параллельно по-английски и на азбуке чероки, изобретенной девять лет назад ювелиром Секвойей, который иногда называл себя на английский манер – Джордж Гэсс. Существовали разные мнения по поводу того, многие ли чероки могут читать и писать на родном языке. Некоторые утверждали, что родной грамоте обучено практически девяносто процентов людей, другие сходились на пятидесяти процентах. Но все соглашались с тем, что каждый владеющий языком чероки может без труда научиться читать и писать на этом языке благодаря азбуке Секвойи.

Расспространение грамотности среди индейцев чероки было куда выше, чем у джорджийцев; всего лишь три поколения отделяло их от предков, живших в британских каторжных колониях.

– Ты про такие происшествия только читала, – с нажимом сказал Клинок. – А я их видел собственными глазами. Так что могу тебе рассказать о том, с каким удовольствием джорджийцы насилуют наших женщин.

Бешеный гнев охватил Клинка, едва он представил себе Темпл в руках джорджийцев.

Она остановилась и повернулась к нему.

– Значит, ты должен боротся вместе с другими индейцами, чтобы остановить все это.

– Мы мало что можем сделать.

– Поэтому ты не делаешь ничего.

Задетый явной насмешкой, прозвучавшей в ее голосе, Клинок резко бросил:

– И что же, по-твоему, я должен делать?

– То же, что делают наши отцы – встречаться, обсуждать, искать выход. Но ты ведь всегда сам по себе. – Темпл отвернулась и пошла дальше. – Когда ты снова уедешь?

– А может, я решил остаться на некоторое время.

– Неужели?

– Тебе это небезразлично?

– Как это похоже на тебя, – насмешливо проговорила Темпл. – Ты всегда уклоняешься от всяческого рода обязательств и ответственности. Приходишь и уходишь, не думая ни о ком, кроме себя самого.

Он схватил ее за руку, вынуждая остановиться.

– А если я останусь, что тогда?

Клинок ощутил бешеное биение ее пульса. Он отпустил поводья и притянул девушку ближе.

– Тогда черный лебедь перестанет на меня шипеть?

– Возможно, – тихо выдохнула она.

Клинок почувствовал прикосновение ее груди, смотрел на ее губы. Они были слегка приоткрыты от прерывистого дыхания. Только из любопытства, сказал он себе, только из любопытства – склонил голову и поцеловал эти губы.

Губы были мягкими и с терпким привкусом зеленых яблок. Ему хотелось изо всех сил прижаться и выпить всю горечь, чтобы ощутить их сладость. Клинок почувствовал, как ее губы отвечают его напору, и подумал, что, кажется, это не он, а его поглотили.

Сидя на старом бревне, Элайза натягивала на себя чулки. Это было нелегко, так как они намокли и липли к ногам. Наконец победа была одержана, но при этом Элайза обливалась потом и тяжело дышала, совсем как тогда, когда переходила через холодный ручей.

Она надела ботинки и туго завязала шнурки. Внезапно из волос выпали шпильки и тяжелые локоны рассыпались по плечам. Девушка подобрала волосы и постаралась заколоть их в прическу.

Со стороны ручья до нее донесся скрип колес и цоканье копыт. Элайза недоуменно подняла брови: рабам еще слишком рано возвращаться с полевых работ. И действительно: подняв голову, вместо телеги она увидела двуколку, сопровождаемую двумя всадниками.

Одним из них был Уилл Гордон. Растерявшись, Элайза выронила шпильки, и волосы снова свободно рассыпались. Зачем, о Господи, зачем она дала детям уговорить себя перебраться через ручей, чтобы поиграть на другом берегу? Теперь она выглядит такой растрепой!

– Папа! Папа!

Ксандра помчалась навстречу отцу. Кипп и другие мальчики немедленно забыли черепаху, которую нашли на берегу, и бросились следом.

Уилл Гордон бросил взгляд в ее сторону, и Элайза поняла, что спастись бегством ей не удастся. Она нагнулась и стала с преувеличенным вниманием возиться со шнурками, надеясь, что если она сделает вид, будто не заметила Гордона, то и он не сочтет необходимым заговорить с ней.

Она слышала, как дети закричали хором, стараясь привлечь внимание учительницы, но более внимательно она вслушивалась в цоканье копыт. Конь остановился совсем рядом. Однако Элайза продолжала упрямо смотреть вниз, чувствуя, как кровь приливает к щекам и лицо начинает пылать жаром.

Она затянула шнурки так крепко, как только хватило сил. Понимая, что слишком уж долго и усердно занимается делом, не требующим большого внимания, Элайза нехотя выпрямилась и взглянула прямо в лицо Уиллу Гордону. Ксандра сидела на лошади перед отцом.

– Сегодня днем у вас не было уроков?

Хотя вопрос был адресован младшей дочери, Элайза сразу поняла, что предназначался он учительнице. Ее охватило отчаяние: Уилл Гордон, видимо, решил, что она пренебрегает своими обязанностями или – еще того хуже – намеренно отлынивает от работы.

– В такую жару в школе становится очень душно, мистер Гордон. Детям трудно бывает сосредоточиться на занятиях.

– Папа, а ты знаешь, как трещит сверчок? – Ксандра запрокинула голову, глядя на отца, лицо девочки сияло от возбуждения, от ее обычной сдержанности не осталось и следа. – Он потирает ножкой о ножку, и получается треск, как будто пила пилит дерево. Так мисс Холл сказала. Она столько всего знает, – убежденно заключила Ксандра и тут же смутилась, заметив, что ее все слушают.

– Когда она вам это рассказала?

– Сегодня, – подала голос Мэри Мерфи. – Кипп поймал сверчка и хотел оторвать ему ножки. А мисс Холл сказала, что этого делать не следует, потому что ножки у сверчков – это ихний музыкальный инструмент, ну, как пианино.

– Их, – поправила ее учительница. – Их музыкальный инструмент.

– Их музыкальный инструмент, – послушно повторила Мэри.

Уилл взглянул на Элайзу Холл. Он уже понял, что сегодня днем дети не только играли. Учительнице явно удалось заинтересовать его младшую дочку. Уилл давно уже смирился с тем, что у Ксандры далеко не такой живой ум, как у старших сестры и брата. Он подозревал, что Ксандра тоже это чувствует и оттого девочка так застенчива и замкнута.

Подъехала коляска.

– Шавано, – обратился Уилл к своему гостю. Из уважения к давнему другу и соседу он говорил на чероки. – Это учительница, которую я пригласил, мисс Элайза Холл из Массачусетса. – Гордон повторил то же самое по-английски для учительницы и добавил: – Мисс Холл, позвольте представить вам: Шавано Стюарт – старинный добрый друг моего семейства. Он и его сын сегодня ужинают с нами.

– Рада познакомиться, мистер Стюарт.

– Мой сын говорил мне о вас, мисс Холл, – с некоторой запинкой ответил по-английски Шавано; в выцветших голубых глазах сверкнули веселые искорки. – Он сказал, что ваши кудряшки похожи на тонкие стружки дерева. Мои глаза говорят, что так оно и есть.

На лице у учительницы была написана такая растерянность, что Уилл едва сдержал улыбку.

– Мисс Холл играет на рояле. Может быть, нам удастся уговорить ее сыграть для нас сегодня вечером.

– Буду… буду рада поиграть для вас, мистер Стюарт, – проговорила Элайза, замирая от ужаса. – А теперь прошу нас извинить. Пора возобновить наши уроки.

Уилл спустил Ксандру на землю.

– Встретимся за ужином, мисс Холл.

5

Постукивая по полу тростью и сильно хромая – последствия старой раны, – Шавано Стюарт добрался до кресла. Уилл подался вперед, чтобы помочь старому другу, но Клинок опередил его и деликатно, как бы между прочим, предложил отцу руку и помог ему усесться.

Глядя на молодого человека, Уилл внезапно ощутил себя очень старым. Клинок был высоким, стройным, сильным и, невзирая на молодые годы, производил впечатление мужа зрелого и уверенного в себе. А больше всего Уилл завидовал смелости, которой светились голубые глаза Стюарта-младшего. Сразу было видно, что этот человек способен на отчаянно храбрые поступки, однако совершает их не под влиянием минутного порыва, а тщательно все обдумав. Клинок был не из тех, кто действует наобум, подтверждением тому был его недавний успех на золотых приисках возле Далонеги.

Шавано рассказывал, что Клинка дважды арестовывали джорджийские гвардейцы, ибо штат Джорджия считал, что имеет права на территорию приисков, находившихся на земле индейцев чероки. Оба раза Клинок успевал отдать добытое золото на хранение своему чернокожему слуге Дьетерономи. Джорджийцам не приходило в голову, что сокровище можно доверить рабу, и они уходили с пустыми руками.

Уилл видел, что Клинок умен и находчив. Пожалуй, молодому человеку можно было даже простить непокорность отцовской воле – два года назад Клинок без разрешения бросил университет на Севере, куда Шавано отправил его учиться.

Единственное, что настораживало Уилла в юноше – это насмешливые искорки, время от времени посверкивавшие в его вроде бы вполне серьезном взгляде.

Уилл сел во главе стола и задумчиво посмотрел на Стюарта-младшего. Понимает ли тот, как опасна сложившаяся ситуация? Народу чероки скоро понадобятся такие парни – смелые и храбрые. Иначе жди беды.

Уилл и Шавано часто говорили о будущем своих детей и своего народа. Конечно, старых дней не вернуть. Теперь все по-другому. Вожди чероки должны владеть английской грамотой, обладать тем же уровнем образования, что и вашингтонские политики. Старики были готовы посторониться, дать дорогу молодым, ограничиться ролью советников.

Внезапно Уилл заметил, что его дочь и Клинок обменялись стремительными, страстными взглядами. Гордон присмотрелся повнимательней и увидел, что Клинок смотрит на Темпл с видом собственника, а девушка, казалось, воспринимает это как должное. Совсем недавно Уилл сказал себе, что девочка уже совсем взрослая. И вот наглядное тому подтверждение.

– Расскажи-ка, Уилл, чем закончилось заседание Совета? – спросил Шавано Стюарт, отвлекая друга от тревожных мыслей. – Мы будем посылать делегацию в Теннесси, к президенту?

Прежде чем Уилл мог ответить, вмешалась Виктория:

– Давайте говорить по-английски, иначе мисс Холл ничего не поймет. Ведь она не знает нашего языка.

– Ты права. Извините нас, – обратился Уилл к учительнице, переходя на английский. – Совет решил, что встреча с президентом Джексоном ничего не даст. Ведь президент приглашает нас только для того, чтобы обсудить новый договор, согласно которому мы должны обменять наши земли на территории, находящиеся к западу от реки Миссисипи. Этот договор нас не интересует. Мы хотим, чтобы федеральное правительство соблюдало условия ныне действующего договора, а президент отказывается обсуждать эту тему.

Шавано кивнул, согласный с решением Совета. Потом посмотрел своими ясными глазами на Элайзу, которая почувствовала себя смущенной столь пристальным вниманием к своей особе.

– Эти земли принадлежали народу чероки с незапамятных времен, – объяснил ей старый Стюарт. – Мы были здесь еще до того, как в Вашингтоне появилось американское правительство. Мы были здесь еще до того, как высадились англичане в своих красных мундирах. Мы были здесь до того, как приплыли испанцы в стальных рубахах. Чероки жили здесь всегда.

– Если у вас есть договор, никто не может вас заставить уехать отсюда, – заявила Элайза.

Она имела весьма смутное представление о политике и о правительстве, однако считала, что высказала весьма здравую и логичную мысль.

– Если Джексон сумеет настоять на своем, мы пропали, – сказал Уилл Гордон, отрезая от окорока увесистый ломоть ветчины и кладя его на тарелку гостя.

– Сколько раз я думал о том, что мне ничего не стоило прикончить Джексона в те времена, когда мы сражались с ним бок о бок в битве при Подкове, – воскликнул Шавано.

– Как, вы воевали вместе с Эндрю Джексоном? – поразилась Элайза, до глубины души потрясенная угрозой в адрес президента.

– Да, это было в 1812 году, во время вашей войны с англичанами. Индейцы племени крик восстали в Алабаме против американских поселенцев, – стал рассказывать Уилл. – Джексон тогда был молодым генералом, он командовал ополчением штата Теннесси. Многие индейцы чероки воевали вместе с ним. Мы с Шавано участвовали в битве при Подкове – так называлась излучина реки Таллапуза.

– Должен вам сказать, мисс Холл, – добавил Клинок, – что победу в этом сражении американцам принесли именно воины чероки. Индейцы крик – их было до тысячи человек – выстроили бруствер из бревен, перегородив излучину реки. Индейцы чероки расположились на противоположном берегу, чтобы не дать врагу отступить, а генерал Джексон с двумя тысячами солдат пытался атаковать бруствер в лоб. Его пушки два часа обстреливали укрепление, но разрушить его так и не сумели. Тогда мой отец и другие воины чероки решили отбить у врага лодки. Воин по имени Скала и еще двое переплыли реку и сумели угнать две пироги. Туда сели другие воины, вновь пересекли реку, отбили еще несколько лодок, и в конце концов нашим людям удалось переправиться на тот берег и ударить врагу в тыл. Вынужденные драться на два фронта, индейцы крик не смогли устоять, и Джексон победил.

– В этом бою Шавано Стюарт был ранен в ногу и охромел, – пояснила Темпл.

– Понятно, – прошептала Элайза.

– А когда я вернулся домой, – продолжил рассказ Шавано, – я увидел, что мой скот угнан, мои свиньи перебиты, мои поля сожжены. И сделали это солдаты той самой американской армии, за которую я сражался. И все же многие тогда еще верили, что генерал Эндрю Джексон – друг чероки. – Стюарт грустно улыбнулся. – Первое, что он сделал, когда его выбрали президентом, – заявил в своей речи перед Конгрессом, что добьется принятия закона, согласно которому все индейские племена будут переселены на запад – «ради их же блага». Вот почему мы считаем этого человека, который когда-то называл себя нашим другом, коварным предателем. Разве мы не правы, мисс Элайза Холл?

– Правы.

Теперь Элайза понимала, почему присутствующие говорят об американском президенте с такой неприязнью.

– Билль о переселении дает президенту право заключать новые договоры с индейцами, однако не дает ему права отменять прежние соглашения, – сказал Уилл Гордон. – По существующим договоренностям ваша страна гарантирует нам территориальную целостность и независимость. Правительство в Вашингтоне обязано защищать нас от произвола властей штата Джорджия. Но Джексон отказывается это делать. Джеремия Эвартс из Американского совета иностранных миссий в Бостоне посоветовал нашему вождю Джону Россу обратиться в Верховный суд США. Наш Совет уполномочил Джона Росса нанять адвокатов, однако совершенно непонятно, как мы будем оплачивать их услуги. Дело в том, что военный министр отказывается вносить плату, причитающуюся нам по договору, в казну племени. Он говорит, что эти деньги должны быть поровну разделены между всеми индейцами без посредничества нашего казначейства.

– А что в этом плохого? – удивилась Элайза, которой такое решение показалось вполне логичным и справедливым.

– Вы поехали бы за две сотни миль, чтобы получить пятьдесят центов? – спросил Уилл. – Именно такая сумма причитается каждому индейцу чероки, если разделить ее подушно. Джексон явно передергивает, чтобы оставить наш Совет без денег. Тогда мы не сможем оплатить судебные издержки. Единственный выход – собрать деньги самим, а также обратиться за помощью к нашим друзьям.

Элайза обвела взглядом фарфоровую посуду, серебряные ножи и вилки, изысканные яства, нарядно одетых людей, сидевших за столом. Девушка не знала, что и думать. С тех пор, как она приехала в Гордон-Глен, на нее обрушилось столько невероятных, фантастических сведений – о преступлениях доблестных джорджийских гвардейцев, о захвате индейских золотых приисков, о дискриминации, которой подвергают индейцев в джорджийских судах, а теперь еще и о коварстве вашингтонского правительства. Неужели все это правда?

– Ничего не понимаю, – нахмурилась она. – Почему вас пытаются прогнать с родной земли?

– Все очень просто, мисс Холл, – ответил Клинок. – Джорджийцы видят, как богата наша земля. Здесь есть и золото, и хлопок, и зерно, плодородные пастбища и зажиточные фермы. Соседи зарятся на наше добро.

Он произнес эти слова с обезоруживающей улыбкой, а Элайза отлично поняла ее смысл: к чему каким-то там индейцам владеть такими богатствами? Элайза испытала острое чувство вины. Ведь еще совсем недавно она тоже считала всех индейцев дикарями. Так ли уж отличалась она от джорджийцев?

– Невежество – страшный грех, – сказала она вслух, имея в виду и саму себя.

– Теперь, надеюсь, вы понимаете наше возмущение, мисс Элайза Холл, – сказал Шавано. – Много лет назад белые люди сказали индейцам чероки: «Уберите свои луки и стрелы, возьмите плуг и мотыгу». И мы научились жить так, как живут белые, ибо мы хотели мира. Теперь же белые люди хотят, чтобы мы переселились в Арканзас, на земли западных чероки, и снова охотились на оленей.

– Какая чушь! – фыркнула Элайза, покосившись на Уилла, наряженного в сюртук, белоснежную рубашку и голубой галстук. – Не могу себе представить, чтобы мистер Гордон крался в мокасинах за оленем, сжимая в руках лук и стрелы!

Клинок, не сдержавшись, рассмеялся. Элайза смутилась, но старый Стюарт тоже захохотал. Скоро все смеялись в голос, включая и саму Элайзу.

Даже Виктория развеселилась:

– Мой муж последний раз держал в руках лук, когда был мальчишкой. Вряд ли он помнит, как из него стрелять.

И все расхохотались еще пуще.

Смех через открытые окна столовой донесся до кухонной пристройки. Фиби, отдиравшая нагар с железного котла, покосилась на высокого стройного негра, стоявшего в дверях.

– Как думаешь, чего это они смеются?

– Кто их знает. – Дье оглянулся на господский дом, потом шагнул в кухню. – Мастер Стюарт любит похохотать. Да и мастер Клинок тоже все время улыбается.

Фиби в глубине души считала, что лучше всех на свете улыбается Дьетерономи Джонс. Вот и сейчас он улыбался, глядя на нее сверху вниз. От улыбки глаза у него стали лучистыми и мягкими, как бархатное платье миссис Виктории. Фиби в жизни не встречала такого умного, красивого, гордого негра, как Дье Джонс. И еще он был самым добрым человеком на свете. Он не петушился, как другие, не задирал носа, не хвастался.

– Вот мастер Уилл, тот никогда не улыбается, – сказала Фиби. – Только редко-редко чуть раздвинет губы, а глаза все равно грустные.

– Он с тобой по-доброму обращается? – спросил Дье, нахмурившись.

Следов побоев на девочке он ни разу не видел, но ведь всякий знает, как господа поступают с хорошенькими рабынями. С Фиби так нельзя, она еще слишком юная. Сквозь тонкое платье угадывалось неокрепшее, полудетское тело.

Зато личико у нее было – красивей не бывает. Глаза большие и яркие, будто река лунной ночью. Щеки круглые, что твои яблоки, а ротик – сплошное загляденье.

Дье давно к ней приглядывался, все ждал, когда же она наконец подрастет. Но девочка принадлежит Уиллу Гордону. Скорее всего ее выдадут замуж за кого-нибудь из здешних негров. На плантации как раз подросли двое, а то и трое парней. Скоро им будет пора жениться. Когда Дье думал об этом, то не мог заснуть по ночам, а внутри у него все переворачивалось, как во время холеры, которой он когда-то переболел.

– Хозяин обращается со мной по-хорошему. И миз Виктория тоже. Только хворая она. Все кашляет, кашляет. Мама говорит, это плохой кашель. Правда, сейчас время года гнилое. Может, когда подсохнет, хозяйке станет лучше.

На кирпичной дорожке, ведущей к кухне, раздались чьи-то шаги, и Фиби с удвоенным усердием взялась за работу. Дье зачерпнул из ведра воды, а в кухню заглянула Черная Кэсси. Наверно, догадалась, зачем он сюда пришел. А пришел Дье вовсе не за водой. Он поспешно напился и вышел наружу.

– Чего это вы тут делали? – спросила Кэсси.

Фиби склонилась над котлом, сжавшись под подозрительным взглядом матери.

– Ничего такого. Просто болтали о всякой всячине.

– Ты что, ему глазки строила?

– Ничего я не строила, – покраснела девушка.

– Смотри, дочка, от этого парня добра не жди. Не вздумай с ним путаться, поняла?

– Да, мама.

Но Фиби не могла понять, чем это Дье плох. Он хороший. Никогда не говорил ничего скверного – ни про побег с плантации, ни про что другое. Ему нравилось у Стюартов, он много раз это повторял.

Солнце нависло над вершинами гор, горизонт полыхал, охваченный пожаром. Дье подогнал коляску к ступеням веранды, спешился и поднялся на крыльцо, чтобы помочь своему хромому хозяину.

Однако Шавано Стюарт раздраженно отмахнулся от него и вскарабкался на сиденье сам. Устроив искалеченную ногу поудобней, отставил в сторону трость с серебряным набалдашником. Уилл Гордон вышел проводить друга.

– Рад был повидаться с тобой, дружище, – улыбнулся ему Шавано.

– Ты и твой сын всегда желанные гости в моем доме.

Шавано кивнул, глядя на сына, который, вскочив в седло, подъехал к Темпл Гордон.

– Хорошо, что ты так сказал, Уилл, – задумчиво произнес Шавано, отметив, что юная Темпл смотрит на молодого человека с явной благосклонностью. – Мне кажется, что один из нас будет частенько бывать у тебя в гостях.

Шавано остался доволен тем, что увидел. Он давно надеялся, что Клинок женится на дочке Уилла Гордона. Отличный получился бы брак. Можно надеяться на красивых внуков и внучек. Хорошая порода – гордая, сильная. Однако вслух свои чаяния Шавано предпочел не высказывать.

– Думаю, ты прав, – кивнул Уилл Гордон, покосившись на Клинка, – но она совсем еще девочка.

– Нет, она уже женщина. Ты только посмотри на нее.

– Ох, не знаю. – Уилл вздохнул. – Знаешь, отцовские глаза видят по-другому.

– Знаю, – добродушно улыбнулся Шавано. – Но отцовские глаза ошибаются.

– Скорее всего так.

Шавано же смотрел на своего сына и вспоминал те далекие дни, когда его тело сгорало от неистовой страсти. Увы, молодость давно прошла. И дело тут вовсе не в хромой ноге. Просто годы берут свое. Помахав на прощание рукой, старый Стюарт натянул поводья и хлестнул лошадь по крупу. Та, резво перебирая копытами, покатила коляску в направлении дома.

6

Вверх – вниз, вверх – вниз. Фиби методично работала веничком, взбивая масло. Время от времени она останавливалась, чтобы вытереть пот со лба или отмахнуться от назойливой мухи. Было жарко – ни малейших признаков ветерка, даже в тени. Платье было влажно от пота и липло к телу.

Что-то прошуршало в кустах азалии, буйно разросшихся вокруг кухонной пристройки. Фиби замерла, обрадовавшись предлогу приостановить работу. В кустах она разглядела своего младшего братишку, проворно пробиравшегося на четвереньках к кухне.

– Ты еще не закончила? – нетерпеливо прошептал Шадрач.

Фиби опасливо оглянулась на господский дом и покачала головой.

– Уф, жарища какая, – тоже шепотом ответила она. – Тут скоро не управишься.

– Да ну его, твое масло. Идем, никто и не заметит. Миз Виктория лежит без задних ног, а мама гостиную драит. Идем же, а то все утро попусту пройдет.

Фиби колебалась, зная, что ее ждут серьезные неприятности, если узнают, что она исчезла с рабочего места. Но искушение было слишком велико. Оглянувшись на дом, Фиби тоже нырнула в кусты. Вдвоем они быстро бежали по сухой, колкой траве, кружным путем подбираясь к бревенчатому домику школы. Добравшись до угла, брат и сестра остановились. Фиби пыталась отдышаться, сердце ее колотилось от волнения. Следом за Шадрачом она подкралась к открытому окну.

Внутри маленькая госпожа Ксандра неуверенно повторяла буквы алфавита:

– А… В… С… D… F… J…

– А про Е-то и забыла, – зашипел Шадрач, схватил ветку и стал писать на земле буквы. – Надо вот так. Это А. Это В. Это С. Это D. Это Е. Это F. – Он замер и насупился. – А как пишется J?

Но Фиби ничем не могла ему помочь. Занятая по хозяйству, она не часто могла выбраться к школе. Вот Шадрач – другое дело. Во-первых, он маленький, во-вторых, щуплый. Его не больно-то нагружают работой. А Фиби стоит только отлучиться – сразу мама или миссис Виктория начинают звать: «Где ты, Фиби? Где ты, Фиби?» Вот бы научиться писать буквы так же ловко, как Шадрач. Пока же Фиби освоила лишь А, В да С. Спасибо Шадрачу – ночью научил.

Братишка снова прилип к подоконнику. Фиби схватила его за руку, потянула вниз.

– Ты чего? Попадемся – выдерут за милую душу.

Он рывком высвободился.

– Да ладно тебе, я все время тут торчу. И никто меня еще ни разу не поймал. Отстань! Хочу знать, как J пишется.

Но все же стал вести себя чуть осторожней.

Элайза, стоявшая у доски, услышала шепот и сдвинула брови. Юный Том Мерфи читал вслух. Кто же там разболтался? Конечно, трудно винить детей в том, что они не могут спокойно сидеть на месте. Сегодня чересчур уж жарко – Элайза и сама с трудом могла сосредоточиться на уроке. Ей все мерещился прохладный, журчащий ручей.

Она промакнула платком вспотевшее лицо, и взгляд ее случайно упал на окошко. Над подоконником торчала темная курчавая головка, и прямо на Элайзу смотрела пара пытливых глаз. То был маленький негритенок Шадрач, и Элайза заставала его в этой позе уже не впервые. Заинтересовавшись, учительница подошла к окну.

Мальчишка немедленно исчез. Элайза выглянула наружу, ожидая увидеть, как он удирает со всех ног, но Шадрач сидел на корточках и сосредоточенно водил веткой по земле. Тут же рядом была и его сестра Фиби.

– Вот как J пишется, – гордо объявил мальчуган, изобразив весьма приблизительное подобие буквы алфавита. Элайза удивленно прищурилась и увидела, что Фиби неловко пытается перерисовать букву.

В утренней тиши раздался стук копыт. Элайза посмотрела на дорогу, а Фиби и Шадрач со всех ног бросились к господскому дому, словно за ними гнался сам дьявол. Учительница задумалась, пытаясь понять, что могла означать сцена, невольной свидетельницей которой она стала.

– Мисс Холл!

Элайза обернулась, вновь ощутив, как душно в классной комнате. Перед ней стояла Темпл Гордон.

– Можно мне выйти? К нам приехал гость. Отец в поле, мать отдыхает. Я должна выполнить долг гостеприимства.

Элайза догадалась, что снова приехал Клинок Стюарт. За последний месяц он появлялся в Гордон-Глене неоднократно. Не отвечая на просьбу Темпл, учительница громко хлопнула в ладоши и объявила:

– Сегодня утром уроков больше не будет.

Приподняв край пышной юбки, Темпл бежала через лужайку. Лишь перед самым домом она замедлила шаг и подошла к веранде чинной походкой. Сердце чуть не выпрыгивало у нее из груди – однако вовсе не из-за того, что девушка бежала. Темпл остановилась, зачарованно глядя, как высокий стройный Клинок спешивается.

Первым ее заметил слуга. Он прошептал что-то хозяину, и Клинок обернулся. Темпл увидела, как его взгляд бросился ей навстречу, и покраснела от удовольствия. Она чувствовала, что обладает над Клинком какой-то странной, не вполне понятной ей властью.

– Добро пожаловать в Гордон-Глен.

– О, меня встречает сама молодая госпожа! Какое везение! – с дружелюбной насмешливостью воскликнул гость.

Его взгляд притягивал девушку как магнитом. Темпл подалась вперед, но тут на веранде распахнулась дверь. Выглянула Черная Кэсси.

– Вы останетесь обедать? – церемонно спросила Темпл.

– Безусловно, – ответил Клинок.

– Кэсси, мистер Стюарт будет с нами обедать. Приготовь для него прибор.

– Хорошо, миз Темпл. – Однако Черная Кэcси не тронулась с места.

– Не пройти ли нам внутрь? – невозмутимо предложила Темпл и первой поднялась по ступенькам.

Близость Клинка одновременно возбуждала и беспокоила ее. Девушке хотелось, чтобы он поскорее заключил ее в объятия, однако во время предыдущих визитов им ни минуты не удалось остаться наедине. Рядом все время кто-то был – или мать, или отец, или учительница, или кто-то из домашних.

В холле Темпл остановилась и недовольно посмотрела на Черную Кэсси. Негритянка почтительно склонила голову, обмотанную платком, и вышла.

– Скажу миз Виктории, что у нас гости, – объявила она в дверях.

– Не стоит! – резко произнесла Темпл и, понизив голос, добавила: – Пусть матушка отдохнет. Я сама побуду с мистером Стюартом. А ты иди занимайся своей работой.

Убедившись, что Черная Кэсси действительно удалилась, Темпл взяла Клинка за руку и провела его в гостиную. Как только они остались вдвоем, молодой человек крепко стиснул ей руку, и сердце Темпл забилось еще быстрей. Она и не подумала противиться, когда он притянул ее к себе и крепко обнял за талию. Темпл улыбнулась, задыхаясь от волнения и торжества. Вот чего она хотела, вот какой минуты она ждала все это время. Темпл видела, что Клинок сгорает от нетерпения так же, как она.

Чуть прикрыв веки, он с упреком прошептал:

– Я думаю, что ты напоила меня любовным зельем.

– Если это так, то я и сама его выпила.

Она погладила его по спине, ощутив через накрахмаленную рубашку тугой рельеф мускулатуры.

Когда же его губы приникли к ее губам, Темпл испугалась, что сейчас растает. Должно быть, ее и в самом деле опоили каким-то колдовским зельем. Иначе чем объяснить огонь, вспыхнувший где-то в глубине ее? Кровь огненным потоком неслась по жилам. Темпл с обостренной чувствительностью ощущала запах, вкус, тепло его тела. От каждого прикосновения его пальцев по коже пробегал огненный озноб.

Прежде чем покинуть школу, Элайза проверила, все ли убрано, все ли приведено в порядок. Мальчишки побежали к ручью, девочки, хихикая, последовали за ними. Сегодня Элайза с детьми не пошла. Она направилась по кирпичной дорожке к дому.

Возле кухни она увидела Фиби, которая, пристроившись в тени, энергично взбивала масло. От учительницы девочка отвернулась, стараясь не встретиться с ней взглядом. Неподалеку был и маленький Шадрач, пугливо спрятавшийся за угол кухни. Элайза решительно свернула к пристройке.

– Шадрач, ну-ка подойди сюда, – строго сказала она, боясь, что мальчишка удерет. – Я хочу поговорить с тобой и с твоей сестрой.

Еле волоча ноги, негритенок приблизился. Фиби перестала работать и виновато посмотрела на учительницу. Элайза видела, как оба они ее боятся. Но почему? Ведь она не намерена сделать им ничего дурного.

– Что вы делали сегодня утром возле школы?

– Ничего, мэм, – пробормотала Фиби.

Шадрач сосредоточенно водил ногой по земле.

– Мы ничего. Мы просто слушали. Ничего такого, мэм.

– Ты рисовал на земле буквы?

– Да, мэм.

– Я замечаю тебя возле школы уже не в первый раз. Почему?

Элайза уже сама обо всем догадалась, и сердце ее сжималось от радостного волнения.

– Ваша правда, мэм, – неохотно буркнул Шадрач.

– Так зачем ты подсматриваешь за уроками?

Мальчик посмотрел на сестру, прикусил губу и пожал плечами.

– Ты ведь хочешь научиться читать и писать, правда? – затаив дыхание, произнесла Элайза.

Рабовладельцы-южане утверждают, что научить негритят грамоте невозможно. Негры – как обезьяны, копирующие поведение человека, но не более того. Однако Элайза в глубине души подозревала, что это неправда. И вот вам пожалуйста – двое негритянских детей, одержимых жаждой знаний. Они буквально изголодались по учебе. Какое счастье для учителя иметь дело с такими детьми!

– Вы пожалуетесь мастеру Уиллу, да? – боязливо спросила Фиби, вжимая голову в плечи.

Элайза заколебалась, испытывая жалость к девочке.

– Там посмотрим.

– Мы ж ничего плохого не делали, – с отчаянием в голосе выкрикнул Шадрач. Выпяченный вперед подбородок подрагивал.

– Я знаю.

У Элайзы появилась чрезвычайно смелая идея. Но как ее осуществить?

Войдя в дом, учительница ощутила приятную прохладу. Толстые стены не пускали внутрь зной и духоту.

Было тихо – ни голоса, ни звука. Интересно, куда подевалась Темпл? Должно быть, уединилась где-нибудь со своим ухажером. Слишком уж он дерзок, оставлять девушку наедине с таким молодцом опасно. Надо бы поговорить с Темпл по душам, объяснить ей, как должна вести себя девушка. Главное – держать под контролем примитивные, низменные страсти. Иначе можно погубить девичью честь. Что помогает отвлечься от опасных мыслей? Рукоделие, прогулки на свежем воздухе, холодные ванны. Эти рецепты всем отлично известны. Если же и это не помогает, существуют еще камфорные компрессы.

Из гостиной донесся приглушенный звук – не то шепот, не то шорох. Элайза подумала, что это кто-то из слуг, и открыла дверь.

Ее взору открылась такая картина, что молодая учительница в шоке замерла на месте. Темпл и Клинок тесно прильнули друг к другу, да так, что и травинки не просунуть. Молодой человек жадно впился ртом в губы девушки, будто собирался проглотить ее всю без остатка. Неожиданно Элайзу обдало волной жара, колени задрожали. Когда же рука Клинка накрыла грудь девушки, Элайза сделала шаг назад и, ничего перед собой не видя, шарахнулась прочь.

В холле она на кого-то налетела и чуть не упала, но крепкие руки вовремя ее подхватили. Затуманенным взглядом Элайза разглядела белую рубашку, потом подняла лицо и увидела перед собой Уилла Гордона. Он смотрел на нее с тревогой и недоумением.

Элайза оказалась во власти новых, совершенно неожиданных ощущений: сильные мускулистые руки Гордона крепко сжимали ее тело, его широкая грудь была совсем рядом, и от него исходил незнакомый для нее жаркий мужской запах.

– С вами все в порядке, мисс Холл?

Карие глаза смотрели вопросительно.

Учительница поспешно отвернулась, пряча раскрасневшееся лицо.

– Да… Я… хотела с вами поговорить.

Она сама не понимала, что с ней происходит – ведь смущаться вроде бы было нечего.

– Отец! – раздался голос Темпл.

Элайза еще сильнее залилась румянцем. Она увидела сияющие глаза Темпл, ее чуть распухшие губы. У девушки был такой довольный, такой счастливый вид! Внутри у Элайзы все сладко замерло. Она приложила руку к животу, ощутив странную сладкую истому.

– Я услышала голоса, – улыбнулась Темпл, ничуть не смутившись. – Знаешь, к нам Клинок приехал.

В дверях появился молодой человек, вид у него был совершенно невозмутимый. Элайза испытала чувство вины перед Уиллом Гордоном, ибо на ней как на воспитательнице лежала ответственность за возмутительное поведение Темпл. Пробормотав какие-то извинения, бедная учительница стремительным шагом вышла из комнаты.

Вскоре после обеда Клинок засобирался в обратный путь. Провожая взглядом гостя и его слугу-негра, Уилл долго стоял на крыльце.

– Пойдем в дом, – позвала его дочь.

Обернувшись, Уилл сказал:

– Что-то молодой Стюарт к нам зачастил.

– Я заметила, – с довольным видом улыбнулась Темпл. – Зря ты называешь его молодым. Можешь мне поверить, отец, он – мужчина вполне взрослый и зрелый.

Уж в этом Уилл ничуть не сомневался. Он мрачно смотрел, как Темпл помогает матери убрать в сервант фарфор и столовое серебро. Викторию то и дело сотрясал сухой, резкий кашель. Уилл пытался вспомнить те времена, когда жена была еще молодой и здоровой, когда они любили друг друга. Боль, горе, чувство вины – неминуемые последствия смерти детей – не сблизили супругов, а, наоборот, разобщили их. Виктория замкнулась в себе.

Выходя из столовой, Уилл увидел, что внизу лестницы стоит Элайза.

– Мистер Гордон…

Он остановился, посмотрел на нее:

– Да?

– Я хотела бы поговорить с вами… с глазу на глаз.

Вид у нее был серьезный и решительный.

Он нахмурился, пытаясь угадать, в чем дело.

– Давайте зайдем в библиотеку, – предложила она и первой зашагала вперед. Подбородок упрямо выставлен вперед, плечи расправлены. Должно быть, будет на что-нибудь жаловаться, подумал Уилл. Ей здесь плохо? Хочет уехать? Трудности с кем-то из учеников. Ну конечно, дело в Киппе. Уилл вздохнул, уверенный, что учительница недовольна его сыном.

– Итак, мисс Холл, о чем мы будем говорить?

Он сел к письменному столу.

Элайза посмотрела на портрет, висевший над камином, потом на своего хозяина. Выпрямившись во весь рост, она начала:

– Фиби и Шадрач, дети вашей горничной Кэсси… В общем, сегодня утром я обнаружила, что они торчат возле школы и подсматривают в окно.

– Только и всего? – удивился Уилл. – Это ерунда, мисс Холл. Уверяю вас, такое больше не повторится.

– Нет, вы ничего не поняли, – нетерпеливо воскликнула она. – Дети хотят учиться. Шадрач сам выучил все буквы алфавита. Это просто поразительно! Его нужно не наказывать, а поощрять.

– К чему вы клоните?

Она вскинула подбородок еще выше, глаза зажглись воинственным огнем.

– Я хочу их учить.

– Что? С какой стати? – Уилл был неприятно удивлен. – Ведь они негры. Какой смысл…

– Это может принести большую пользу, – перебила его Элайза. – Дети очень хотят учиться. Почему бы не пойти им навстречу? В конце концов, образованный раб стоит дороже. У вас большая ферма, большая плантация, нужно вести бухгалтерские книги, выписывать счета. Образованные помощники пригодятся и вам, и миссис Гордон.

Она говорила еще долго, но Уилл уже не прислушивался к ее словам – он наблюдал за ее мимикой и жестикуляцией. Как же она горячится! Похожа на задорную курочку, защищающую своих цыплят.

– Ну так что? – закончила вопросом Элайза.

Воцарилось молчание. Учительница ждала ответа.

– Я подумаю об этом, мисс Холл.

Она заколебалась, кажется, готовая обрушиться на него с новой силой.

– Каково бы ни было ваше решение, мистер Гордон, я надеюсь, что вы не станете их наказывать. Ими владела жажда знаний. Они не делали ничего дурного – я в этом уверена.

– Вы хотите поговорить со мной о чем-нибудь еще?

– Нет.

Она обернулась и вышла из библиотеки, и Уилл проводил ее взглядом, надеясь, что сейчас она вернется и продолжит свою страстную речь. Но Элайза не вернулась.

7

Сгущавшиеся сумерки опустились на долину и поместье пурпурным сиянием. Элайза шагала по кирпичной дорожке, что вела от школы к дому. Мысли учительницы были невеселыми – беседа с мистером Гордоном прошла не очень-то успешно.

Неужели он будет так жесток, что накажет детей за любознательность? Тогда виновата в этом будет Элайза. Может быть, не нужно было ему ничего говорить? Видимо, придется вернуться к этому разговору снова, но понадобятся более убедительные доводы.

Элайза еще долго прогуливалась по дорожке взад-вперед, пока вдруг не увидела, как между деревьев кто-то идет. Приглядевшись, она узнала Уилла Гордона. Решив воспользоваться предоставившимся случаем, девушка подобрала юбки и бросилась наперехват.

– Мистер Гордон!

Он остановился, и Элайза быстро догнала его. На сей раз она старалась держаться сдержанно и солидно. Пусть видит – перед ним не взбалмошная девчонка, а учительница.

– Я хочу с вами поговорить.

– Снова? – усмехнулся он, однако лицо его было в тени, и Элайза не поняла, доброй или нет была эта усмешка.

– Да.

Может быть, зря она проявляет такую настойчивость? Но отступать было поздно. Глядя на помещика снизу вверх, Элайза лихорадочно перебирала убедительные доводы.

– Приходило ли вам в голову… – начала было она, но внезапно сообразила, что Гордон направлялся по тропинке, которая вела к негритянскому поселку. – А куда вы, собственно, шли?

– Хотел поговорить с Айком и Черной Кэсси об их детях.

Ответ звучал несколько уклончиво, и Элайза сочла нужным заметить:

– Уверяю вас, что Шадрач и Фиби ни о чем не знают. Это была моя идея. С детьми я ее не обсуждала.

– Я догадался об этом.

– И что же… что вы решили? – Эти слова вырвались у нее сами собой, потому что уклончивость Гордона начинала ее раздражать. – Если мне придется их учить, я должна знать об этом заранее.

– А вы уверены, что вам удастся их чему-то научить? Ведь они негры.

– Как вы можете говорить подобные вещи? Прежде всего они люди! – возмущенно воскликнула Элайза. – Им мало иметь пищу и крышу над головой. У них есть чувства, есть мечты. Мы должны дать им возможность проявить свои способности! Я вам просто поражаюсь! Ведь вы не какой-нибудь невежественный южанин, вы – чероки!

– Мисс Холл, – перебил ее Гордон, несколько утомленный этой тирадой. – Я хотел сказать вам, что моя жена не возражает. Вы можете учить их тому, чему сочтете нужным, при условии, что они по-прежнему будут выполнять свою работу по хозяйству. – Последние слова Уилл произнес с особым нажимом.

Элайза была так обрадована, что и не подумала спорить.

– Вы хотите им об этом сказать? Можно, я пойду с вами?

Она хотела видеть, как просияют лица детей, когда те узнают, что смогут учиться по-настоящему, а не подглядывая из-за подоконника.

Он немного поколебался, потом согласился:

– Как угодно.

– Спасибо, – горячо поблагодарила его Элайза, думая, что все-таки не зря приехала она в Гордон-Глен.

Фиби сидела на пороге хижины, опустив голову в колени. Весь день девочка тряслась от страха, уверенная, что хозяйка жестоко накажет ее за отлынивание от работы.

Шадрач потоптался возле сестры, потом улегся на землю, глядя в звездное небо. Он сложил руки на тощей груди, и в первый миг Фиби подумала, что мальчик вознамерился помолиться.

– Интересно, а где звери?

– Какие еще звери? – не поняла Фиби.

– Миз Элайза говорила, что где-то на небе, там, где звезды, звери живут. Я все смотрю-смотрю, а ничего не вижу.

Голос у Шадрача был озадаченный.

– Ты уж лучше бы не поминал миз Элайзу – не дай Бог мама услышит, – прошептала Фиби и боязливо поежилась. Как же ей было страшно! А из хижины доносились встревоженные голоса родителей.

– Плохие дела, Айк. Чувствую, быть беде.

Черная Кэсси покачала головой.

Рассказав мужу о случившемся, она все не могла успокоиться.

– Кто его знает, как повернется, – пожал плечами Айк.

– Теперь хозяева будут думать, что мы плохие негры. Учительница нажалуется мастеру Уиллу. Как пить дать нажалуется. А уж он нам спуску не даст.

Айк спорить не стал. В конце концов, Кэсси работала в господском доме, кому, как не ей, знать, чего ждать от хозяев. Сам Айк с утра до вечера торчал в кузне.

– Мастер Уилл – человек добрый, – все же заметил он.

– Так-то оно так, но на кой ему плохие негры, – причитала Кэсси. – А вдруг он пошлет Фиби и Шадрача работать на поле? Малютка Шад слишком слабый, он не выдержит.

– Я знаю.

Айк покосился на свои могучие лапищи. Непонятно, как у него мог родиться такой хилый сынишка. Зато Шадрач головастый. Все ему интересно, до всего есть дело. Айк ничуточки не удивился, что мальчуган крутится возле школы.

– Айк, – дрожащим от страха шепотом произнесла Черная Кэсси. – А вдруг мастер Уилл решит продать наших детишек на Юг, на сахарную плантацию?

Айк знал, что именно этого она больше всего и боится. Сколько лет Кэсси уж не поминала о своих прежних детях. Прежний хозяин продал их на одну плантацию, а ее – мастеру Уиллу. Когда Айк впервые увидел Кэсси, она была сама не своя от горя. Пришлось поскорее сделать ей новых детей, чтобы успокоилась. И вот тебе пожалуйста – опять трясется от страха, боясь потерять мальцов, прижитых в новом браке.

– Не будет этого, – буркнул Айк, крепко взяв ее за руку. Он притянул жену к себе и повторил: – Не будет этого.

Но сам знал, что с судьбой не поспоришь.

Где-то на краю поселка залаяла собака. Фиби поначалу не обратила на это внимания, но собака внезапно жалобно заскулила. Тогда девочка стала вглядываться в сумерки, уловив, что в поселке воцарилась тревожная тишина – даже посуда не звенела, – а негры неподвижно застыли у своих домов, глядя в сторону большого дома.

– Ой, кто-то идет, – сказала Фиби.

Фигуру хозяина она узнала издалека и, онемев от страха, попятилась к дому.

– Мастер Уилл! Сюда идет!

– Говорила я тебе, Айк! – ахнула Черная Кэсси.

Она выглянула наружу, обняла дочь за плечи, притянула к себе.

– Вот выдерут тебя, тогда будешь знать.

Голос ее звучал вроде бы сердито, но Фиби чувствовала, как руки матери дрожат от страха, и понимала, что Кэсси боится за своих детей.

– Все хорошо! – жизнерадостно сообщил Шадрач. – С ним миз Элайза.

Элайза шла за Уиллом Гордоном меж хижин, где жили негры. Она улыбалась и кивала всем направо и налево, но жители поселка отвечали мрачными, настороженными взглядами. Лишь кое-кто вполголоса говорил:

– Доброго вам вечера, мастер Уилл.

Элайза почувствовала себя чужачкой, нежеланной гостьей и инстинктивно придвинулась к Уиллу Гордону.

Пахло дымом и стряпней. Негры сидели на скамейках перед своими домами, с опаской наблюдая за белыми.

Возле самой последней хижины Элайза увидела маленького Шадрача. Подгоняемый матерью, он встал рядом с сестрой и склонился в почтительном поклоне, однако страха в его глазах не было.

– Наше почтение, мастер Уилл, – зычно произнес Айк.

Элайза была шокирована тем, что хозяин дома без рубашки. На черной голой груди, широкой и могучей, криво висела подтяжка. Элайза смущенно отвернулась.

– Айк, Кэсси. – Уилл Гордон остановился, не поднимаясь на крыльцо. – Хочу поговорить насчет ваших детей, Фиби и Шадрача. Говорят, они торчат возле школы, подсматривают за уроками. И уже не первый раз.

– Это больше ни в жизнь не повторится, мастер Уилл, чтоб мне провалиться! – пообещала Черная Кэсси. – Ноги их больше там не будет. Уж мы с Айком дали им жару, отругали их как следует. Они и сами не рады. Мы им сказали, что, если еще будут совать свой нос куда не надо, мы всыплем им по первое число.

– А вот мисс Холл хочет, чтобы они ходили в школу, чтобы они научились грамоте и арифметике. Она считает, что сможет их научить.

Уилл скептически покосился на Элайзу, однако та увлеченно рассматривала своих будущих учеников и ничего не заметила. Шадрач разинул рот, его темные глаза радостно вспыхнули. Фиби же стояла молча, насупившись, словно не верила собственным ушам.

– Слыхала? Слыхала? – возбужденно обернулся Шадрач к сестре, но Черная Кэсси велела ему замолчать.

– Завтра утром Фиби и Шадрач должны явиться в школу к мисс Холл. Теперь они будут ходить на уроки.

– Они придут, мастер Уилл, – торжественно пообещал Айк, а жена метнула на него уничтожающий взгляд.

– Но зарубите себе на носу, – предостерег Гордон. – Миссис Виктория хочет, чтобы они не отлынивали от работы по хозяйству.

Все, кроме Кэсси, согласно закивали. Ей же, судя по всему, эти новшества были не по нраву. Элайза удивилась. Казалось бы, мать должна радоваться, что ее дети получат образование. Шадрач и Фиби сияли от счастья – вот что главное, подумала учительница, когда они с Гордоном двинулись в обратный путь.

– Представляешь, Шад, мы научимся читать и писать!

Фиби не верила своему счастью. Поскорей бы рассказать об этом Дьетерономи Джонсу. Скоро она будет такой же умной, как он.

– Угу! Вот это здорово!

Шадрач чуть не лопался от радости.

Но Кэсси была настроена мрачно.

– Зачем ты сказал, что они будут ходить в школу? – набросилась она на мужа. – Не выйдет из этого добра. Зачем им учение? Только голову детям заморочат. Начнут мечтать о свободе. А они – рабы. В мире нет места для негра, знающего грамоту.

– Кто его знает, Кэсси, может, мир еще переменится.

– Ничего не переменится. Зачем только приехала сюда эта Элайза! Мы еще нахлебаемся с ней горя.

Айк хотел обнять жену за плечи, но Кэсси сердито отмахнулась от него и ушла в дом. Айк понимал ее чувства, но не разделял их. Мастер Уилл – человек умный, добрый. Он много раз говорил, что индейцам чероки пришлось изучить книги и законы белых людей, что только благодаря этому они сумели сохранить свободу. Сам же Айк умел наточить плуг, починить колесо, подковать лошадь, только и всего. Если получилось у индейцев, может, получится и у черных. Бунтовать против господ – дело безнадежное. Никто еще таким способом свободы не завоевал. Наверно, все-таки индейцы придумали правильно.

Когда наутро Элайза пришла в школу, у дверей уже стояли двое новых учеников. Смущенные и радостные, они вошли за учительницей в класс и благоговейно огляделись по сторонам, боясь до чего-нибудь дотронуться. Элайза дала им время освоиться. Вскоре Шадрач увлекся глобусом, стоявшим в углу комнаты.

– Это земной шар, – объяснила Элайза. – Гордон-Глен находится примерно вот здесь. – Она показала место на глобусе, потом повернула его. – А вот здесь Африка, ваша родина.

Он недоуменно нахмурился.

– Как это, мэм? Моя родина тут, на плантации. Никакую Африку я не знаю.

– Ты-то не знаешь, но твои родители или их родители приехали сюда из Африки.

– Откуда вы это знаете?

– Все черные люди родом из Африки. Это континент, аборигены которого имеют черную кожу.

– А что такое «абориген»?

– Туземец, местный житель. Вот здесь, например, аборигены – чероки. Они жили в этих горах еще до того, как появились белые.

В класс вбежал Кипп и замер на месте, увидев Фиби и Шадрача.

– А эти что здесь делают?

– Это новые ученики. Они будут заниматься вместе с вами, – объяснила Элайза, с улыбкой глядя на негритянских детей.

– Рабам здесь не место, – надменно заявил Кипп. – И потом, они такие тупые, что все равно ничему не научатся.

– То же самое джорджийские гвардейцы говорят о чероки, – парировала Элайза.

Кипп взглянул на нее исподлобья, но препираться перестал. Элайза надеялась, что с остальными детьми проблем не будет. Класс наполнился учениками, начался первый урок.

Слава Богу, никто, кроме Киппа, не проявлял к новичкам открытой враждебности. Младшие дети, девятилетний Том Мерфи и семилетняя Ксандра, вообще не обращали на них внимания, а остальные, включая Темпл, делали вид, что ничего особенного не произошло, хотя вряд ли были довольны.

Элайза начала урок с молитвы, напомнила ученикам о золотом правиле: «Хочешь, чтобы люди обходились с тобой хорошо, – обходись с ними хорошо и сам». Она надеялась, что Господь восстановит гармонию в ее классе. Но чуда не произошло. Вскоре, следуя модному в те годы ланкастерскому методу обучения, Элайза стала назначать ответственных за разные задания.

Кипп вскочил и выпалил:

– А я не возьму к себе в группу этих рабов!

Воцарилось гробовое молчание. Элайза знала: ученики ждут, как она отреагирует на этот вызов.

– А я и не собиралась назначать тебя ответственным, Кипп. Для этого ты, увы, недостаточно умен. Может быть, когда-нибудь ты и поумнеешь, но пока тебе еще рано.

Лицо Киппа исказилось от ярости, его самолюбие было жестоко уязвлено. Кипп был уверен, что он умнее всех на свете. На самом деле это было не так уж далеко от истины, однако Элайза считала, что не мешает поставить мальчика на место. Слишком уж много он о себе воображает.

– Неправда!

– Ты уж не позорься, Кипп. Лучше сядь и помалкивай. Над тобой и так все смеются.

В классе и в самом деле кто-то хихикнул.

Кипп сердито огляделся по сторонам, но улыбались уже все, и тогда он, пристыженный, сел на место.

В следующее воскресенье все отправились на службу в близлежащую церковь моравских братьев. Сама Элайза принадлежала к пресвитерианской церкви, однако считала своим долгом сопровождать Гордонов на богослужение.

Когда служба закончилась, прихожане вышли во двор поболтать и обменяться свежими новостями. Вскоре разговор зашел о бесчинствах, творимых джорджийской милицией. Уилл Гордон как член Национального Совета, как всегда, оказался в центре дискуссии. Все хотели знать его мнение.

Темпл слышала, как отец объясняет прихожанам, что намерен предпринять Совет. Балтиморский адвокат Вильям Вирт предложил свои услуги вождю Джону Россу и готов защищать интересы народа чероки в Верховном суде Соединенных Штатов.

Когда люди стали расходиться по домам, Темпл спросила отца:

– А кто такой этот Вильям Вирт? Справится ли он с филадельфийскими законниками?

– Джеремия Эвартс из Американского совета иностранных миссий отзывается о мистере Вирте самым лестным образом. Этот человек двенадцать лет был генеральным прокурором Соединенных Штатов. Пейтон Флетчер пишет мне, что Вирт – верный сторонник конституции, и потому с президентом Джексоном ему не по пути.

– Понятно, – протянула Темпл, не вполне поняв, при чем здесь конституция. – А когда мистер Вирт начнет защищать нас в Верховном суде?

– Как только представится удобный случай. Долго ждать не придется. Джорджийцы арестовали множество индейцев за добычу золота в горах. Если хоть один из арестованных будет осужден джорджийским судом, мистер Вирт немедленно подаст апелляцию в Верховный суд, ибо штат Джорджия не обладает юрисдикцией над нашими землями.

– Ну и что это даст?

– Как что? Решится проблема юрисдикции! Джорджийцы утверждают, что эти земли принадлежат им. Мы настаиваем на том, что хозяева здесь мы. Если Верховный суд примет нашу сторону, тем самым раз и навсегда будет подтверждена наша правота.

– И значит, джорджийцы не смогут изгнать нас с наших земель?

– Вот именно.

Темпл остановилась возле коляски, взглянула на отца снизу вверх.

– И мы можем ни о чем не беспокоиться? Ведь мы владеем этими землями по договору, Верховный суд не может здесь ничего изменить.

– Вот и я тоже так думаю.

Уилл обернулся, поджидая, пока жена с малышом на руках приблизится к коляске.

Темпл не знала, что и думать. Клинок Стюарт сильно сомневался в том, что в Верховном суде к индейцам чероки отнесутся по справедливости. Кто же прав? Уилл усадил в коляску сначала жену, потом мисс Холл. Элайза села напротив Виктории, а та с вежливой улыбкой спросила учительницу:

– Как идут дела в школе, мисс Холл?

– Совсем не плохо, миссис Гордон.

– А ваши новые ученики, Шадрач и Фиби?

– Они молодцы, – поспешно сказала Элайза. – Особенно Шадрач. Он очень способный.

– И у вас не возникло никаких проблем? – слегка удивилась Виктория.

– Абсолютно.

Темпл заметила, что Элайза искоса взглянула на Киппа.

После того памятного случая Кипп в классе негритянских детей не задирал, но зато изводил их как мог в свободное от уроков время. Иногда его шутки были довольно жестокими. И все же Элайза не нажаловалась на мальчишку. Темпл взглянула на учительницу с уважением. Хорошо бы, чтобы в Верховном суде судьи оказались такими же сдержанными и справедливыми, как мисс Элизабет Холл.

8

– Не больно-то охотно вы пишете письма, – мягко упрекнула Элайза нежданного гостя, миссионера Нэйтана Коула, того самого, кто сопровождал ее в путешествии на запад. – Прошло уже несколько недель с тех пор, как я получила ваше последнее письмо.

Собственно говоря, Элайза получила от Коула всего одну короткую записку – в ответ на свою предлинную эпистолу, в которой со всеми подробностями описывала свою жизнь в Гордон-Глене. На второе письмо ответа вообще не последовало, и тогда Элайза решила прекратить переписку.

– Прошу прощения. Я уезжал с проповедями в горы. Но когда я узнал, что мой путь проходит неподалеку от этого поместья… – Коул смущенно запнулся. – Честно говоря, я скверно владею пером. Когда читаешь ваше письмо, такое ощущение, что вы находитесь рядом и рассказываете мне обо всем сами. А мой стиль сух и убог.

Элайза не стала спорить. Она была рада видеть преподобного и потому не стала упрекать его.

– Ладно, я вас прощаю. Главное, что вы приехали.

– Я обязательно должен был наведаться сюда и посмотреть, как у вас дела.

Он шел рядом с ней, длинный, тощий, нескладный. За минувшие месяцы он ничуточки не изменился – все то же лошадиное лицо, соломенные патлы, бесконечно добрые глаза. Неужели со времени их последней встречи прошло целых три месяца? Да, на дворе был уже сентябрь. Зной и жара остались позади, климат стал мягче и приятней. Элайза наслаждалась прохладой, а тут еще этот неожиданный визит. Будет с кем отвести душу.

Они прогуливались по лужайкам, где с важным видом расхаживали павлины. Элайза рассказывала Нэйтану Коулу о своих достижениях (например, о черных учениках) и о своих трудностях (например, о непослушном Киппе).

– Он их просто ненавидит! – горячо говорила она. – Вот уж не думала, что индейцы способны на такой расизм!

– А что вы удивляетесь? Многие чероки относятся к неграм так же, как южане. Считают, что они выше африканцев. Пожалуй, индейцы даже высокомернее, чем белые.

– Я не могу смириться с наличием рабства. Это смертный грех.

– Знаю. Сердце подсказывает мне, что Господь против того, чтобы один человек принадлежал другому. Но в Священном писании немало мест, где упоминается о рабстве. Знаете, как поступают некоторые миссионеры? Нанимают рабов во временное услужение и специально платят им высокое жалованье, чтобы негры могли выкупиться у своих хозяев. Правда, таких миссионеров не много.

– Главное, что они все-таки находятся.

Элайза решила, что святые отцы поступают благородно и человеколюбиво. Она всегда считала, что каждый отдельно взятый человек может изменить мир. Вот почему она приехала в эту глушь учить индейских детей.

– Наверное, вы правы.

Павлины стали издавать пронзительные, немелодичные крики и встревоженно вертеть во все стороны головами. Элайза механически взглянула на дорогу, что вела через долину к усадьбе. Вдали показался скачущий всадник.

– Павлины надежнее, чем сторожевые псы, – сказала учительница, стараясь перекричать их пронзительный клекот.

– Такие прекрасные птицы, а голос просто омерзительный, – застенчиво улыбнулся миссионер. – Еще один гость?

– Это Клинок Стюарт. Ухаживает за Темпл и появляется здесь каждый Божий день.

Элайза старалась говорить небрежным тоном, но мысль о влюбленных вогнала ее в краску. Разве можно свободно говорить с Нэйтаном Коулом, слугой Божьим, на такую щекотливую тему? Элайза свернула в сторону, чтобы не видеть, как Темпл выбежит навстречу своему кавалеру. В каждом жесте, каждом движении, каждом взгляде молодых людей было слишком много неприкрытой чувственности.

– Расскажите-ка мне, как вы жили. Вы сказали, что ездили с проповедями в горы?

– Да. Многие индейцы живут в глуши, спускаясь в долину один-два раза в год.

Коул обвел взглядом аккуратные дорожки, подстриженные газоны и кусты, хозяйственные пристройки, внушительный господский дом.

– Не все индейцы так же богаты, как ваш мистер Гордон. Многие живут в жалких бревенчатых хижинах, возделывают маленькие клочки земли, едва сводя концы с концами. Вот с такими бедняками мы и стараемся работать.

Элайза вспомнила, что, отправляясь на за-пад, именно так и представляла себе жизнь индейцев.

– Они хорошо вас принимают?

– Да. – Священник улыбнулся, и его впалые щеки чуть округлились. – Знаете, миссионеров от разных церквей они наделили собственными прозвищами. Например, пресвитерианцы – Мягкоговорящие. Баптисты – Крестильщики. Методисты – Громкоговорящие.

Элайза рассмеялась, ибо определения были подобраны очень верно.

Ободренный ее реакцией, Нэйтан продолжил:

– Я был на одной ферме, где живет старый индеец по имени Истребитель Бизонов. Он попросил меня рассказать сказку из «говорящих листьев» – так они называют книги. Вы бы видели его, Элайза. То есть, я хочу сказать, мисс Холл, – быстро поправился он, залившись краской.

– Ничего, вы можете называть меня Элайзой.

– При условии, что вы будете называть меня Нэйтаном, – робко промолвил он.

– Договорились, Нэйтан.

– Так вот… Жаль, что вы не знакомы с Истребителем Бизонов. У него белоснежные волосы до плеч, на голове красно-желтая повязка с воткнутым пером. Рубашка домотканая, кожаные штаны и вышитые мокасины до колен. Во рту он все время держит трубку. Рассказал я ему о Господе Иисусе, объяснил суть христианского учения, показал Библию. Когда я закончил, Истребитель Бизонов помолчал, потом с важным видом кивнул и сказал: «Ты поведал мне о добрых вещах. Но я не пойму одного: если бледнолицые внимают посланию «говорящих листьев» уже много зим, почему же они сами не стали добрыми?»

Вспомнив о том, как складываются отношения между чероки и джорджийцами, Элайза подумала, что старый индеец совершенно прав.

– И что же вы ему ответили?

– Пришлось признать, что многие из белых не следуют учению Христа. По-моему, Истребитель Бизонов решил для себя, что правильнее было бы, если бы я отправился проповедовать среди бледнолицых.

– Иногда мне кажется, что так называемых джорджийских гвардейцев нужно было бы как следует выпороть.

– Элайза, что вы такое говорите! – укоризненно воскликнул Нэйтан, шокированный ожесточением, прозвучавшим в ее словах.

– Я знаю, что говорю, – сердито заявила она. – Джорджийцы ведут себя, словно злые и жадные мальчишки, зарящиеся на чужое добро. У себя в классе я бы таких безобразий не потерпела. Вас удивляют мои слова?

Он подумал, потом согласно покачал головой.

– Вы правы. Правительство должно было бы принять какие-то меры.

– Сейчас этим вынуждены заниматься сами чероки.

Элайза стала рассказывать о шагах, которые предпринимают вождь Росс и Национальный Совет. Недавно джорджийский суд приговорил к смертной казни индейца по имени Джордж Кукурузный Мешок. Адвокат Вильям Вирт воспользовался этим поводом, чтобы обратиться с жалобой в Верховный суд.

Нэйтану не понравилось, что Элайза с таким пылом рассуждает о юридических баталиях. Не женское это дело. Не пристало девушке совать свой нос в мужские дела.

Когда перед ужином Уилл Гордон вернулся с полей, Элайза познакомила его с гостем. Хозяин усадьбы настоял, чтобы молодой миссионер остался у них на ночь, и миссис Гордон присоединилась к просьбе мужа. Нэйтан попытался возражать, но в конце концов уступил.

После ужина, как обычно, все перешли в гостиную. Уилл Гордон налил себе и Клинку Стюарту бренди. Нэйтан от спиртного отказался.

По обыкновению Элайза села к пианино и начала наигрывать свой любимый ноктюрн. Одна мелодия естественным образом перерастала в другую. Элайза даже не заметила, как Виктория Гордон, извинившись, отправилась укладывать детей.

Немного поиграв, Элайза взглянула на Нэйтана, сидевшего в плетеном кресле.

– Может быть, сыграть для вас что-нибудь особенное?

– Нет, – покачал он головой. – Вы играете, как ангел небесный.

– Верно замечено, – кивнул Уилл Гордон.

Через некоторое время в гостиную вернулась Виктория.

– А вот у меня есть заявка, – сказал Клинок. – Умеете ли вы играть кадриль, мисс Холл?

Немного поколебавшись, Элайза сказала:

– Думаю, что да.

– Темпл говорит, что никогда еще не танцевала. – Он с укоризной взглянул на девушку. – Отличная возможность поучиться. Вы ведь знаете этот танец, Уилл?

Гордон чуть пожал плечами:

– Я много лет не танцевал, но думаю, что вспомню… Виктория, помнишь, как танцевать кадриль?

– Помню, – неуверенно улыбнулась она. – Более или менее.

– Однако для этого нужно четыре пары, – заметил Гордон.

– Ничего, хватит и двух.

Не дав никому опомниться, Клинок принялся раздвигать мебель, чтобы освободить пространство. Все помогали ему, кроме Элайзы, которая тихонько наигрывала мелодию, чтобы освежить ее в памяти.

Когда все было готово, Клинок кивнул аккомпаниаторше, и Элайза с силой ударила пальцами по клавишам. Для начала она взяла ритм помедленней, чтобы у Темпл была возможность освоить фигуры.

Потом она стала наигрывать все быстрее и быстрее, то и дело с улыбкой поглядывая на Нэйтана. Танцующие частенько сбивались, что всякий раз вызывало дружный хохот. Элайза задорно улыбалась, но играть не переставала.

Звуки музыки разносились в ночной тиши далеко за пределы господского дома. Дьетерономи Джонс сидел на жесткой деревянной скамье возле кухни и прислушивался к аккордам. Вдруг позовет хозяин? Окна дома светились янтарным светом, пронизывавшим тьму. Но Дье чувствовал себя более уютно здесь, во мраке.

Легкий ветер шуршал ветвями яблонь. Сады Гордон-Глена были готовы к сбору урожая. Румяные крупные яблоки скоро будут уложены в ящики и отправлены в порты американского Юга. Ночью пресс, где изготавливали сидр, молчал, но утром он проснется и заработает вовсю, распространяя яблочный аромат на всю округу. В котлах забурлит яблочный сок, из которого делают соус, яблочное масло и консервы.

Возле мельницы похрюкивали свиньи, хрупая кормом. Дье закутался в куртку, мечтая о кружке горячего сидра.

Из мрака вынырнула стройная фигурка, и внутри у молодого человека все затрепетало. То была Фиби, ее глаза застенчиво и зазывно посверкивали. Забыв о ночной прохладе, Дье вскочил и уставился на девочку во все глаза. Так и смотрел бы на нее до скончания века.

– Вот… Принесла тебе горячего сидра. Правда, по дороге немножко пролила. Да и поостыл он, наверно… – Она сунула ему кружку, протянула кусок пирога. – Это яблочная шарлотка. Она вкусная. Преподобный отец не доел, я и спрятала, когда убирала со стола. Никто не узнает, ты не думай.

– Сидр – это то, что надо.

Дье ощутил прохладу ее пальцев, а Фиби зябко закуталась в старую шаль.

– Замерзла? На, выпей.

Платье на ней было совсем ветхое, местами порванное.

– Нет, это тебе.

Она оглянулась на поселок, словно ее могли в любую секунду позвать.

– Может, посидишь со мной?

Ему ужасно не хотелось, чтобы она ушла. Много раз он твердил себе, что Фиби еще слишком юна. Но когда она оказывалась рядом, он ничего не мог с собой поделать – руки сами тянулись к ней.

– Разве что чуть-чуть…

Она опустила голову, чтобы не смотреть ему в глаза, но он заметил, как ее губы расползаются в улыбке. Значит, она обрадовалась его словам. Или нет? Нравится ли ей быть рядом с ним?

Сердце у Дье колотилось как бешеное. Фиби опустилась на деревянную скамью. Он жадно выпил сидр, почти не чувствуя его вкуса, осторожно присел рядом.

– А шарлотка тебе понравилась? – спросила Фиби. – Я сама ее сготовила.

– То, что надо.

Дье быстро откусил кусочек и запил его остатками сидра.

– Как у тебя дела? Давненько не виделись. Как ни заеду, ты все по хозяйству хлопочешь.

– Работы много. Яблоки поспели, и вообще…

– По-моему, твоя матушка тебя нарочно работой загружает. Чтоб ты со мной пореже виделась.

Он доел шарлотку и вытер пальцы о штаны, думая о Черной Кэсси.

– Да нет, ты ей нравишься. Просто…

Ей не хотелось говорить, что мать винит Дье в пристрастии Фиби к чтению.

– Просто натура у нее такая. Они и с папой все время ругаются.

– Хорошо, если дело не во мне.

– А ты знаешь, что мастер Уилл разрешил мне и Шадрачу ходить на уроки в школу? – Фиби горделиво улыбнулась. – Мы там учимся читать, писать, считать и еще географии и всяким другим штукам. Я теперь здорово читаю и даже могу написать свое имя. Хочешь, покажу?

Она взяла ветку, нагнулась и медленно, старательно нацарапала на земле, повторяя буквы вслух:

– Ф… И… Б… И. Фиби.

Потом выпрямилась, горделиво посмотрела на свое творчество и взглянула на Дье.

– Видишь?

Он нагнулся и одобрительно кивнул:

– Просто здорово.

Ей показалось, что он смотрит на нее уважительно. Еще бы – ведь теперь она не безмозглая черномазая девчонка, а такая же ученая, как он сам.

– А мое имя ты можешь написать? – спросил Дье.

Фиби смутилась.

– Если бы знать, какими буквами оно пишется…

– Я тебе помогу.

Он опустился на колено, разрыхлил землю.

– Иди-ка сюда.

Она нерешительно опустилась на колени рядом с ним, сама не своя от волнения.

– Первая буква Д.

Фиби хотела произвести на Дье впечатление, но, когда она попыталась изобразить букву на земле, рука у нее задрожала. Девочка поспешно стерла проведенную линию, чувствуя, как молодой человек дышит ей в ухо. Он сжал ей пальцы, чтобы она держала ветку покрепче.

– У тебя рука такая холодная, – сказал Дье. – Как горный ручей зимой.

– Я знаю, – прошептала Фиби, хотя на самом деле ей было жарко.

Казалось, что прикосновение Дье обжигает кожу пламенем. Их тела почти соприкасались, от Дье сладко пахло сидром. Внутри у девочки все замирало. Она боялась пошевелиться, но еще больше боялась выдать свое волнение неосторожным движением.

– Мое имя пишется так. – Он водил ее рукой по земле. – Д… Ь… Е… Т… Е… Р… О… Н… О… М… И. Дьетерономи. А фамилия – Д… Ж… О… Н… С. Дьетерономи Джонс. – Только тут Дье отодвинулся. – Длинное имя.

– Вот и хорошо, что длинное, – горячо прошептала Фиби и смутилась.

Его рука по-прежнему не выпускала ее пальцы. Это ощущение Фиби ужасно нравилось. Она оглянулась, чтобы проверить, чувствует ли он то же самое.

Дье смотрел на нее сверху вниз. Ее прекрасные глаза лучились такой нежностью, что удержаться было невозможно. Дье судорожно сглотнул, чувствуя, что сейчас задохнется. Он так страстно желал эту девочку, что, казалось, вот-вот умрет на месте. Ее губы казались ему такими нежными, мягкими, манящими. Они притягивали его как магнитом.

Он не отдавал себе отчета в своих действиях, ничего не помнил, не видел, не замечал – лишь почувствовал робкое прикосновение ее теплых, податливых губ. Дье вовсе не собирался ее целовать, но остановиться было уже невозможно. Он жадно впился в уста Фиби, отдававшие привкусом дикого меда.

Маленькая ручка скользнула ему под куртку, обожгла прикосновением. Дье замер, завороженный ощущением близости ее тела. Два маленьких холмика прижались к его груди. Дье рывком отодвинулся и вскочил на ноги, сам не свой от стыда и чувства вины.

– Дье, ты что? – тихонько спросила Фиби. – Что-то не так?

– Уже поздно… И холодно. Иди-ка домой, пока за тобой мама не пришла, – резко сказал он и, читая в ее глазах обиду, совсем стушевался. – Не смотри ты на меня так. Неужто ты не понимаешь? Мне нельзя было это делать.

Она поднялась, закуталась в шаль.

– Но я сама этого хотела.

– И очень плохо, что хотела. – Дье разозлился на нее за эти слова – теперь ему еще больше захотелось ее поцеловать. – Ведь ты, Фиби, совсем еще девочка. Ты слишком зеленая, чтобы… чтобы подпускать к себе мужчину.

Она стояла перед ним такая невинная и доверчивая, такая красивая, что у Дье вырвался стон.

– Моя мама была всего на год старше меня, когда родила своего первого ребенка.

Дье снова простонал.

– Фиби… не надо.

– Разве тебе не нравится со мной целоваться?

Этот простой вопрос пробудил целую бурю в его душе.

– Нравится. Сама знаешь, – осипшим голосом ответил он.

Широкая улыбка озарила ее лицо, зубы вспыхнули в темноте белоснежными жемчужинами:

– Мне тоже.

Фиби подалась к нему, и Дье уже протянул руки – он сам не знал, то ли желая обнять ее, то ли желая удержать. Но в это время с веранды донесся зычный голос:

– Дье! Дьетерономи!

Узнав голос хозяина, Дье испытал неимоверное облегчение.

– Я здесь, сэр!

Он еще раз взглянул на Фиби и бросился наутек.

Клинок Стюарт поджидал его на ступеньках.

– Приведи лошадей. Пора уезжать.

Открылась дверь, на веранду вышла Темпл, накинув на плечи шаль.

– Сейчас, сэр.

Дье попятился, потом обернулся и побежал к конюшне.

Клинок проводил его взглядом. Он знал, что Темпл стоит у него за спиной, но не торопился поворачиваться к ней, глядя во тьму. Он вдыхал пряный ночной воздух и чувствовал, как им вновь овладевает знакомое нетерпение, жажда действия охватила его ум и мышцы. Все лето он раздумывал, не пора ли ему вернуться на прииски. Клинка манило вовсе не золото. Он истосковался по опасности, по азартной игре, в которую превратилось старательство после того, как джорджийцы заявили свои права на золото.

Отец хотел, чтобы Клинок оставался дома, продолжал ухаживать за Темпл. Но молодой Стюарт не был уверен, что ему уже пора взваливать на себя тяжесть семейных обязанностей. Жена, семья – эти слова звучали слишком скучно.

Но как быть с Темпл? Она пленяла и возбуждала его, как никакая другая женщина. И он желал ее сильнее и глубже, чем других красоток. После утомительного и монотонного дня, проведенного на полях, где нужно было приглядывать за рабами, Клинок мечтал о том времени, когда Темпл окажется в его постели. Он улыбнулся – при одной мысли об этом его охватило возбуждение.

– Что ты там рассматриваешь? – тихо спросила Темпл, и он ощутил исходящий от нее запах лаванды. Девушка стояла так близко.

Но Клинок все равно не обернулся. Он посмотрел вверх, в темное небо, на котором алмазами были рассыпаны звезды.

– Я смотрю на небо. Видишь, оно черное, как твои волосы, а звезды сияют, как твои глаза.

Только теперь он медленно развернулся к ней. Сердце его стучало гулко и ровно.

– Ты такой же краснобай, как твой отец, – улыбнулась Темпл.

Клинок взглянул на дверь и спросил:

– А где твой отец?

– Он с матерью. У нее опять приступ кашля. Я сказала ему, что сама попрощаюсь с тобой.

Темпл увидела, как его глаза вспыхнули страстью, и, не дожидаясь, пока он протянет к ней руки, сама шагнула ему навстречу. Слишком редко выпадали минуты, когда они могли побыть вдвоем, вдали от чужих глаз. Запрокинув голову, Темпл поцеловала его долгим жадным поцелуем, с наслаждением ощущая, как его руки скользят по ее спине. Девушке хотелось прижаться к нему как можно сильнее. Она обвила его шею руками, слегка укусила его за мочку уха.

– Жаль, что тебе нужно уезжать, – прошептала она.

– Что, боишься, что я не вернусь? – поддразнил ее Клинок, и в эту минуту ему неожиданно пришло в голову, что Темпл никогда не интересовалась, приедет ли он снова. Она словно бы не допускала и тени сомнения, что он появится опять и опять. Молодой человек ощутил легкое раздражение. Неужто она так уверена в себе?

Губы Темпл распухли от поцелуев.

– Смотри, если не приедешь, я сама явлюсь за тобой, – заявила она.

– В самом деле? – спросил Клинок, притягивая ее к себе.

– Да. – Темпл прижалась к нему бедрами, словно отлично знала, какого эффекта хочет добиться. – Мисс Холл говорит, что я бесстыжая.

– Я этому рад, – улыбнулся он.

– Я тоже.

Она провела кончиком пальца по его губам.

Клинок глухо зарычал, крепко стиснул ей руку. Он хотел снова поцеловать девушку, но раздался приближающийся стук копыт. Выругавшись по-индейски, Клинок отпрянул, а Темпл рассмеялась и привела в порядок сбившуюся шаль.

– Если бы ты была мужчиной, тебя бы это не развеселило, – обиженно произнес он.

– Надеюсь, что с мужчиной ты вел бы себя иначе, – звонко расхохоталась она, поднимаясь по ступенькам.

В лунном свете показался силуэт всадника, ведшего в поводу оседланную лошадь. Клинок молча зашагал навстречу слуге. Молниеносным движением, даже не поставив ногу в стремя, он взлетел в седло.

– Передай поклон твоему отцу, – сказала Темпл. – Пусть почаще приезжает. Мы по нему соскучились.

Клинок кивнул, чуть тронул коня каблуком, и тот сразу же с места пошел рысью. Дье скакал следом. Клинку показалось, что за деревом кто-то стоит. Он обернулся и увидел молоденькую негритянку, застенчиво махавшую рукой вслед.

Тем временем в гостиной Уилл Гордон поил жену с ложечки коньяком. Элайза наблюдала за этой сценой с тревогой. Цвет лица Виктории внушал ей серьезные опасения: кожа была бледной, почти прозрачной, сквозь нее просвечивала голубая сетка сосудов. Миссис Гордон закашлялась – то ли от крепкого коньяка, то ли начался новый приступ.

– Вы уж извините меня, преподобный Коул, что я такая скверная хозяйка, – прошептала Виктория.

– Не обращайте на меня внимания, миссис Гордон. Ваше гостеприимство безмерно, – уверил ее Нэйтан, ласково улыбнувшись. – А вам нужно отдохнуть. Это видно даже такому неловкому гостю, как я.

– Да, пусть отдохнет. – Уилл Гордон отставил бокал. – Я отведу тебя наверх.

– Но как же…

Виктория озабоченно взглянула на грязную посуду, на неубранные трубки и пепельницы.

– Ничего, Темпл проследит, чтобы Черная Кэсси привела все в порядок.

Элайза поразилась тому, как легко Уилл поднял на руки жену – словно она была легче перышка. Когда супруги удалились, Нэйтан неуверенно сказал:

– Какой странный кашель у миссис Гордон… У нее что, недавно было воспаление легких?

– Нет, при мне ничего такого не было. Но приступы кашля случаются с ней довольно часто.

– Знаете, у моей тетки было то же самое. Это продолжалось несколько лет, и постепенно она просто угасла. Со временем выяснилось, что у нее чахотка.

Элайза ахнула, подумав: знает ли Уилл Гордон, насколько серьезно состояние его жены? Можно ли сказать ему об этом?

– Пойдемте. Я покажу вам вашу комнату.

Вместе они поднялись по лестнице.

– Вы поедете с Гордонами на ежегодное собрание Совета в октябре? – спросил миссионер.

– Да.

– Я теперь приписан к миссии в Нью-Эчоте. Так что мы там увидимся. Приятно было с вами поговорить. Надеюсь, в следующем месяце мне снова предоставится такая возможность.

– Буду рада этому, – искренне сказала Элайза.

9

Нью-Эчота

Октябрь 1830 г.

– Позвольте представить вам мисс Элайзу Холл, нашу учительницу. Она родом из Массачусетса, – почтительным тоном произнес Уилл Гордон, обращаясь к джентльмену с довольно нерасполагающим к общению видом. – Мисс Холл, это верховный вождь народа чероки Джон Росс.

Увидев прославленного предводителя чероки, Элайза испытала разочарование. Она столько слышала об этом человеке и представляла себе кого-то вроде Уилла Гордона – солидного, респектабельного, властного. Перед ней же стоял человек среднего роста и самой непримечательной наружности: прямые, как пакля, каштановые волосы, румяный цвет лица, карие глаза.

– Рад познакомиться, мисс Холл, – сказал вождь по-английски, и Элайза вспомнила, что, если верить рассказам, своим родным языком Джон Росс владеет довольно скверно. – Мне говорили, что вы прекрасно играете на пианино. Может быть, когда я в следующий раз заеду погостить в Гордон-Глен, вы побалуете меня вашей игрой?

– Буду счастлива, но откуда вы знаете, что я умею играть? – поинтересовалась Элайза.

– Один молодой миссионер – его зовут Нэйтан Коул – рассказывал мне о ваших талантах. По-моему, вы знакомы с этим джентльменом.

– Да, знакома, – смущенно кивнула Элайза.

Элайза испытала облегчение, когда Джон Росс перестал на нее смотреть и вступил в разговор с Гордоном. Затем вождь двинулся дальше, приветствуемый почтительными поклонами собравшихся. Все обращались с ним крайне предупредительно, почти благоговейно.

Элайза проводила вождя взглядом, а когда обернулась, то увидела, что к ним присоединились Темпл и Клинок Стюарт. Учительнице стало не по себе – вид влюбленной парочки приводил ее в смущение. Казалось, что глаза Темпл и Стюарта так и сыплют искрами. Чувствуя жар, исходивший от них обоих, Элайза терялась и конфузилась.

Поздоровавшись, Клинок спросил:

– Ну как вам понравился наш вождь Джон Росс?

– Мне показалось, что он пользуется любовью народа, – дипломатично ответила Элайза, решив, что не следует выносить суждение о человеке по первому впечатлению. Ведь всем известно, что внешность обманчива.

– Я рада, что ваш верховный вождь – человек скромный.

– Что верно, то верно, – кивнул Клинок и с любопытством спросил: – Вы впервые приехали в Нью-Эчоту?

– Да. Я и не представляла, как много людей съезжается на ежегодное собрание вашего Национального Совета.

Городок и в самом деле был переполнен. Индейцы приезжали целыми семьями из окрестных долин, спускались с гор. Нью-Эчота, город тихий и аккуратный, был со всех сторон окружен шатрами и палатками. В осеннее небо поднимались столбы дыма от многочисленных костров.

Несмотря на то, что на сей раз Совет должен был заседать по весьма серьезному поводу, многие индейцы приехали сюда и просто для того, чтобы пообщаться с родственниками и знакомыми. Ежегодное собрание было поводом для встреч после многомесячной разлуки. Элайза видела повсюду жизнерадостные, оживленные лица.

– Смотрите и запоминайте, – сказал Клинок. – Вполне возможно, это последнее собрание народа чероки.

– Не смей так говорить! – вспыхнула Темпл.

Стюарт пожал плечами:

– Я говорю лишь то, о чем думает сегодня каждый.

– Такие мысли – предательство и пораженчество.

– Тебе ведь известно, Темпл, что штат Джорджия объявил наши собрания незаконными, – напомнил ей Клинок с терпеливостью взрослого, который разговаривает с ребенком.

– Здесь не Джорджия, а столица земли чероки, – парировала Темпл.

– Это мы так считаем, – сухо заметил Клинок. – Но неужели ты думаешь, что джорджийцы будут долго терпеть сложившееся положение?

– Да как ты можешь говорить подобные вещи?! – с готовностью возмутилась она.

– Я всего лишь излагаю факты. Если джорджийские гвардейцы сейчас прибудут сюда, нам останется лишь покориться и перенести наше ежегодное собрание в другое место – на север, в Теннесси, или на запад, в Алабаму. Это сущая правда, ты сама знаешь.

– Возможно, – с напускным безразличием пожала плечами Темпл. – Но все еще переменится. Вождь Джон Росс нанял адвокатов, которые защищают нас в Верховном суде. Когда будет принято справедливое решение, правительство в Вашингтоне защитит нас от джорджийцев. Отец говорит, что это вопрос времени.

– Вот именно, вопрос времени, – хмыкнул Клинок.

Долготерпение соплеменников казалось ему поистине сверхъестественным.

Темпл взяла учительницу за локоть:

– А вот и ваш друг, миссионер Коул.

Элайза обернулась и увидела улыбающегося Нэйтана, который пробирался к ней через толпу.

– Элайза, как я рад вас снова видеть! – Он снял шляпу и поклонился.

– Здравствуйте, Нэйтан.

– А я все думаю, приехали вы или нет. Я вам не мешаю? Может быть, вы куда-то идете?

– Мы с Темпл хотели заглянуть в лавку. Нужно сделать кое-какие покупки.

– Пусть с вами сходит преподобный Коул, – тут же сказала Темпл. – А я только что увидела в толпе свою подружку Джейн Роджерс. Мы вместе в пансионе учились.

Прежде чем Элайза успела возразить, Темпл была уже далеко.

Клинок улыбнулся и с поклоном сказал:

– Мисс Холл, оставляю вас на попечение преподобного Коула.

– Вам повезло, – сказал Нэйтан. – Все четыре городских магазина открыты. Обычно работает только какая-нибудь одна из лавок, но сейчас съехалось столько народу, что торговцам нет отбоя от покупателей.

– Могу себе представить.

Вдвоем они отправились гулять по городку. Среди шатров и палаток стояло с полдюжины белых дощатых домов, в основном двухэтажных, с просторными верандами. На центральной площади стояло здание суда, где судьи вели дела по законам народа чероки. Здесь же возвышался большой двухэтажный дом парламента с высокими окнами и кирпичными трубами. Парламент народа чероки состоял из двух палат: Национального Комитета и Национального Совета, которые собирались один раз в год.

За несколько дней до начала октябрьской сессии в парламент явился человек, назвавшийся правительственным агентом. Звали его Джон Лоури, и явился он по заданию военного министра Итона. Посланец сказал, что хочет выступить на совместном заседании обеих палат.

В своей речи он заявил, что Соединенные Штаты хотят заключить с народом чероки новый договор: в обмен на восточные земли правительство предоставит индейцам территорию к западу от реки Миссисипи, оплатив расходы по переезду и строительству новых домов и школ.

Все это индейцы слышали и прежде, однако конец речи Джона Лоури прозвучал зловеще:

– Президент Соединенных Штатов заявляет, что правительство не станет препятствовать штату Джорджия производить осмотр и разведку земель чероки.

Парламент немедленно отправил делегацию в Вашингтон, чтобы заявить решительный протест в связи с подобным произволом. Одним из членов делегации был Уилл Гордон. Президент должен знать, что народ чероки не уступит ни единой пяди своей земли.

К концу ноября листва с деревьев облетела, и деревья в Гордон-Глене стояли голые и унылые. Вся семья вышла провожать Уилла Гордона в дорогу. Элайза, державшаяся чуть поодаль, видела, как Уилл попрощался с детьми, обняв каждого из них, а потом поцеловал в щеку жену.

Уже сидя в седле, он вспомнил и об Элайзе:

– Мисс Холл, в Вашингтоне я встречусь с Пейтоном Флетчером. Не хотите ли вы через него передать что-нибудь вашим домашним?

Элайза колебалась не более секунды:

– Пусть скажет матери, что я здорова и всем довольна.

– Хорошо.

– Храни вас Господь, мистер Гордон. Желаю удачи.

– Она нам понадобится.

Махнув на прощание рукой, он поскакал догонять остальных делегатов.

10

Оставив без внимания призыв Фиби накинуть шаль, Темпл распахнула тяжелую резную дверь и вдохнула холодный январский воздух. С тех пор как отец уехал в Вашингтон, в Гордон-Глен гости почти не наведывались, а стало быть, стук копыт в вечерний час мог означать лишь одно – едет Клинок.

Всадник остановил коня у дома. Темпл не ошиблась.

– Что тебе не сидится дома в такой холод? – с лукавой улыбкой спросила она.

Из ноздрей лошади валил пар, всадник не говорил ни слова. Сидя на взмыленном коне, он смотрел сверху вниз на женщину с белым, как луна, лицом и черными, как ночь, волосами.

– Я увидел огни и подумал, что ты предложишь мне обогреться у очага, – наконец сказал он.

Подбежал Шадрач, взял коня под уздцы. Клинок спешился, и Темпл посторонилась, чтобы он мог войти.

В прихожей молодой Стюарт скинул плащ на руки служанке, и Темпл закрыла дверь. В доме было так тихо, что Клинок недоуменно огляделся.

– Где твоя мать?

– Она наверху, с маленьким Джонни. Он уже два дня болен крупом. Идем в гостиную, там горит камин.

Она пошла вперед, Клинок следовал за ней.

Темпл взяла щипцы, разгребла поленья, чтобы огонь горел жарче.

– Как тихо…

Клинок стоял рядом с ней, протягивая озябшие руки к пламени.

– Мисс Холл уже легла, – рассеянно улыбнулась Темпл. – Знаешь, сегодня пришло письмо от отца. Кажется, дела идут неплохо. Во всяком случае, тон бодрый.

– В самом деле? – резко спросил Клинок.

– Да, – радостно кивнула она. – Верховный суд призвал джорджийцев к ответу. Они должны доказать, что действовали правомочно, арестовав Джорджа по прозвищу Кукурузный Мешок. Отец считает, что это хороший знак: Верховный суд признал, что штат Джорджия вышел за пределы своей юрисдикции, отдав под суд индейца, живущего на территории чероки.

Вид у Темпл был торжествующий.

– Так ты еще ничего не знаешь? – гневно воскликнул Клинок.

– Ты о чем? – склонила она голову набок, все еще улыбаясь.

– Он мертв. Они повесили Джорджа.

– Что-что? – Темпл недоверчиво приподняла брови. – Не понимаю. Разве послание Верховного суда опоздало?

– Нет, не опоздало. Но джорджийцы наплевали на него. Хуже того. – Клинок стиснул зубы в приступе ярости. – Получив послание Верховного суда, джорджийцы намеренно перенесли казнь на более ранний срок, заявив, что не считают себя ответственными перед Верховным судом, «равно как и перед любым иным органом». С их точки зрения, вмешательство Верховного суда является посягательством на свободу штата.

– А как же наша свобода?!

– Какое дело американцам до нашей свободы и наших прав, – цинично пожал плечами Клинок и отвернулся к огню. Потом порывисто шагнул к бару и налил себе полный бокал виски.

– Неправда! – вскричала Темпл. – Не все американцы такие. Отец пишет, что Дэвид Крокет из Теннесси объявил себя нашим союзником. Крокет пользуется поддержкой в Конгрессе. Генри Клей тоже наш друг. Говорят, что на следующих выборах он победит Джексона и непременно станет президентом. Тогда договор обязательно будет соблюден.

В камине метались языки пламени. Клинок так и не притронулся к виски. Он внимательно смотрел на взволнованно говорившую девушку, думая, что она прекрасней всех женщин на свете. Потом порывисто взял бокал, но так и не выпил. Что такое алкоголь по сравнению с опьянением любви?

– Мне не так-то просто свыкнуться с мыслью, что моя судьба находится в чьих-то руках, – сказал он вслух, явно не имея в виду Клея или Крокета.

Однако Темпл его не поняла. Шелестя длинной юбкой, она приблизилась к Клинку и сказала:

– Но мы ведь не бездействуем. Мы хотим объединиться с нашими союзниками, чтобы стать сильнее. Чем громче хор, тем больше надежды на справедливость.

– Ты говоришь, совсем как твой отец.

Он коротко взглянул на нее и отхлебнул из бокала, наслаждаясь обжигающей терпкостью виски.

– Что же в этом плохого? – с вызовом спросила Темпл, выпрямившись во весь рост.

– Ничего.

Она в упор посмотрела на него, потом отвернулась. Грудь ее тяжело вздымалась.

– Мой отец – человек сильный и верный… Он бескорыстно заботится о благе своего народа. Я не знаю никого великодушнее, чем он. Помнишь то лето, когда не было дождя и многие индейцы из тех, что живут в горах, остались без урожая? Отец открыл амбары, не пожалел нашего стада, поделился пряжей. Мы сами едва дотянули до весны.

– Я восхищаюсь твоим отцом, Темпл, – жестко сказал Клинок. – Но я такой же сильный и верный, как он. Просто мы с ним разные. Если ты ищешь такого мужчину, как твой отец…

– Разве я это говорила? – быстро перебила его она.

– Нет.

Клинок тяжело вздохнул, пытаясь преодолеть гнев и напряжение. Он отставил в сторону наполовину пустой бокал.

– Темпл, я не хочу с тобой спорить… Во всяком случае, сегодня. – Он обнял ее за талию. – Не за этим я приехал.

Сначала она сопротивлялась, отворачивала лицо, чтобы он не мог ее поцеловать. Его жестокий, циничный тон глубоко задел ее. Можно было подумать, что Клинок считает борьбу за право заранее обреченной на поражение. Уилл Гордон скорее вырвал бы себе язык, чем стал бы вести такие речи.

Однако сопротивляться его губам было очень трудно – они настойчиво искали ее шеи, уха, щеки, губ.

– Ты нужна мне, – хрипло прошептал Клинок.

Темпл замерла, чувствуя, что в нем говорит не только желание, но и еще что-то.

Он всегда был таким самоуверенным, хладнокровным, насмешливым. Были минуты, когда Темпл сомневалась, способен ли он на настоящее, сильное чувство. Но теперь в его голосе отчетливо звучала боль. Да и такие чувства, как гнев, раздражение, обычно не были ему свойственны. Что же случилось, что выбило его из колеи? И тут она вспомнила.

– Погоди, ведь ты знал этого человека, да? Вы с Джорджем вместе добывали золото!

Он не дал ей говорить, закрыв уста поцелуем, и Темпл больше не сопротивлялась. Ей хотелось избавить его от боли, от призрака смерти, которая, оказывается, отняла у Клинка друга.

Он склонил голову ей на плечо и тяжко вздохнул. Потом они вновь стали целоваться и ласкать друг друга, шепча всякие нежные слова. Руки молодого человека гладили ей спину. Темпл сама тянулась губами к его рту. Язык Клинка отдавал виски, и девушке показалось, что она хмелеет от поцелуев все больше и больше.

Элайза вошла в гостиную, увидела обнявшихся, ничего не замечающих вокруг влюбленных и замерла в шоке.

– Что вы делаете?!

Эти слова вырвались у нее сами собой, и Элайза густо покраснела.

Клинок и Темпл, не сразу разомкнув объятия, взглянули на нее затуманенными глазами.

– Что вам угодно, мисс Холл? – спросила Темпл.

– Уже слишком поздний час, чтобы принимать гостей. – Элайза в упор посмотрела на Клинка.

– Это верно, – неожиданно согласился он. – Пора уезжать.

– Но ведь… – обернулась к нему Темпл.

Клинок взмахнул рукой:

– Мисс Холл права. Нужно возвращаться к собственному очагу.

Темпл хотела было возразить, но передумала.

– Ладно. Скажу Фиби, чтобы принесла твой плащ.

– Это лишнее.

Она проводила его взглядом, потом подошла к камину, подбросила в огонь поленья. Элайза подождала, пока за гостем закроется дверь, и воскликнула:

– Как вы можете вести себя так разнузданно, Темпл? Ведь мы так много говорили с вами о…

– Помолчите! – бросила на нее Темпл царственный взгляд своих черных глаз. – Вы только и знаете, что говорить, говорить, говорить. Все читаете мне лекции о том, что должна и чего не должна женщина. Где вам понять, что в объятиях женщины мужчина способен находить утешение, исцеляться от боли, обретать подлинное чувство жизни. Разве может быть что-то чудеснее? И женщина испытывает то же самое. Но вы закрываете глаза. Вы отказываетесь видеть в себе самой женщину!

Элайза не знала, что и сказать. Голос Темпл звучал так властно, так уверенно… Элайза внезапно из учительницы превратилась в ученицу.

А Темпл задумчиво смотрела на огонь.

– Произошло важное событие. Казнили Джорджа по прозвищу Кукурузный Мешок.

– Как? Откуда вы узнали?

– Клинок сообщил.

И Темпл рассказала о случившемся – о вмешательстве Верховного суда и о произволе джорджийских властей.

– Господи Боже! – прошептала Элайза. – Это будет страшным ударом для вашего отца.

– Да.

Тихо потрескивали дрова в камине. Элайза хотела хоть как-то ободрить девушку и сказала:

– Но не все еще потеряно. Адвокаты наверняка уже готовят еще один иск, и это положит конец притязаниям Джорджии на ваши земли.

– Да-да, несомненно, – мрачно кивнула Темпл.

11

Холодный дождь хлестал по стеклам школы. Монотонный звук гулко отдавался в пустом классе. Элайза поставила последний учебник на полку и выглянула наружу. Сплошь черные и серые краски: свинцовые тучи, голые деревья. Зябко поежившись, учительница подошла к очагу, где пылал огонь.

Возле очага сидел Нэйтан Коул. Плечи его были опущены, пальцы сцеплены. Он приехал неожиданно, незадолго до полудня, вымокший до нитки и весь забрызганный грязью. Охотно согласился провести в поместье ночь. Продолжать путешествие в такую непогоду было бессмысленно.

– Когда неистовствует стихия, хочется только одного – сидеть у огня с хорошей книгой, – сказала Элайза и улыбнулась. – При этом я вовсе не имею в виду Библию.

– А? – встрепенулся миссионер. – Простите, вы что-то сказали?

Элайза увидела встревоженное выражение его лица и поняла, что Коулу не до шуток.

– Я сказала, что детям очень понравился урок, который вы им сегодня дали.

– Да-да, – рассеянно кивнул Коул.

– Что-нибудь не так, Нэйтан?

– А? – Снова отсутствующий взгляд. – Да нет, все в порядке.

– Я же вижу, вас что-то мучит. Ну, выкладывайте, – строгим, «учительским» тоном потребовала она.

– Видите ли… – Он всплеснул руками. – Не могу я обременять вас своими проблемами.

– Почему бы и нет? – Элайза пододвинула к огню стул. – Ведь я ваш друг.

– Это правда, – вздохнул Коул. – Меня вывел из равновесия новый закон, принятый штатом Джорджия. Что же теперь будет?

– Ничего особенного. Обычное запугивание. Джорджийским властям это с рук не сойдет. Подумать только! Они решили обмерить землю, принадлежащую чероки. Хотят поделить всю территорию на участки и разыграть их в лотерее среди джорджийцев. Глупейшая провокация! Джорджия не может распоряжаться землей, которая ей не принадлежит. – Элайза рассердилась не на шутку. – Ясно, чего они добиваются: хотят распалить в своих гражданах низменную корысть. Только ничего у них не получится! – Она вопросительно взглянула на священника. – Надеюсь, вы тоже так считаете?

– Понятия не имею, – пожал плечами Нэйтан. – Я думал о другом.

– О чем же? – нахмурилась Элайза.

– С первого марта вступает в силу закон, согласно которому все белые, живущие на землях чероки, должны получить вид на жительство от штата Джорджия. А предварительно нужно присягнуть штату на верность. – Нэйтан от волнения стал хрустеть пальцами. – Конечно, вас это не касается. Закон не распространяется на женщин. Но как быть мне? Я в затруднении.

– Но почему же? – удивилась Элайза.

– Как почему? А присяга? Как мне быть? Отдать кесарю кесарево? Но с нравственной точки зрения, я считаю, что джорджийцы поступают неправильно. В то же время как миссионер я не имею права вмешиваться в политику. Мое дело – распространять Слово Божье!

Элайза все еще не могла взять в толк его сомнения.

– Не будете же вы в самом деле присягать! Вы и другие миссионеры – духовные учителя индейцев. Вы учите их вере, учите стойкости и мужеству. Если же вы присягнете штату Джорджия, это будет равносильно признанию, что дело народа чероки обречено на поражение.

– Да, именно так это и будет выглядеть. – Нэйтан сокрушенно вздохнул. – С другой стороны, если я воспротивлюсь, джорджийцы посадят меня в тюрьму. Какая польза будет индейцам от миссионеров, сидящих за решеткой? Моравские братья, например, уже покидают Джорджию, здесь остаются только их жены.

Коул нервно провел рукой по голове, растрепав волосы. Потом молитвенно сцепил пальцы и жалобно посмотрел на Элайзу.

– А что бы вы сделали на моем месте?

Элайза заколебалась – не от нерешительности, а от нахлынувших на нее чувств. Оказывается, эти края, живущие здесь люди и их беды значат для нее очень много. Прекрасная Темпл стала ей младшей сестрой; полюбила она и дерзкого сообразительного Киппа, и застенчивую Ксандру, уступавшую красотой сестре, а умом старшему брату. Полюбила она маленького Джонни, делающего первые шаги, Фиби и Шадрача, жадно впитывающих каждую кроху знаний, болезненную Викторию Гордон, Уилла Гордона, человека достойного во всех отношениях.

– Я бы не смогла отсюда уехать, – просто сказала она. – Но мы с вами в разном положении. Что рекомендует вам бостонское правление вашего общества?

– Они считают, что нужно оставаться на месте и следить за развитием событий. Но это не наказ, а всего лишь рекомендация. Каждый из нас волен поступать по-своему.

– Что ж, это мудрое решение. Мистер Гордон пишет, что Верховный суд вскоре начнет рассматривать дело о земле чероки. Если будет вынесен справедливый вердикт, вам не о чем беспокоиться. Штат Джорджия не сможет ввести свой закон в силу.

– А если меня к тому времени уже арестуют? Или, допустим, вердикт будет иным? У меня дилемма: или давать присягу, или садиться в тюрьму. Я не знаю, как быть. – Он в отчаянии покачал головой. – Я должен быть среди индейцев, а не в темнице. Но если я принесу присягу, индейцы перестанут мне доверять. Кто же тогда будет вселять в них надежду и веру? Что делать?

Элайза начинала злиться. Ей-то решение не казалось таким уж трудным.

– Если джорджийцы захотят вас арестовать, вы можете сказать, что считаете себя индейцем чероки. Я бы поступила именно так, – отрезала она.

– Ах, Элайза, в ваших устах все так просто. – Он нежно и печально улыбнулся.

– Все и в самом деле просто. – Она вскочила на ноги, пытаясь совладать с гневом. – Не может быть и тени сомнения в том, кому принадлежит эта земля. Чероки живут здесь с незапамятных времен! Я всего лишь женщина, но даже мне совершенно очевидно, что джорджийские власти сговорились с администрацией президента Джексона. При помощи жульнических законов, воровства, торговцев спиртным Джорджия хочет запугать индейцев, чтобы они отказались от своих земель и подписали новый договор. Я не смогу осуждать народ чероки, если он возьмется за оружие.

– Что вы такое говорите! Если индейцы возьмутся за оружие, джорджийцы немедленно пришлют сюда свои войска. Получится еще хуже.

– Вы правы…

Элайза угрюмо смотрела на огонь. Языки пламени плясали на поленьях. Дождь глухо стучал в оконное стекло. Неужели джорджийцам удастся сломить мужество народа чероки?

– Как вы думаете, Нэйтан, согласятся ли представители индейцев подписать новый договор?

Этот вопрос ей самой показался кощунственным.

Нэйтан недоуменно пожал плечами:

– Конечно, нет. Для них это равнозначно смерти.

Его слова были настолько безапелляционны, что Элайза даже удивилась.

– Равнозначно смерти? Но почему?

– Тем самым они нарушат свой кровный закон, – угрюмо пояснил миссионер.

– Какой еще кровный закон?

Он отвечал с явной неохотой:

– У них существует священный закон, согласно которому всякий индеец чероки, уступивший чужаку хоть пядь родной земли без особого разрешения Совета, обречен на смерть.

– Впервые об этом слышу.

– Насколько мне известно, закон применялся на практике всего один раз, в 1807 году. Некий вождь Двойная Голова подписал договор с федеральным правительством, передав американцам Камберлендское горное плато, ныне входящее в штат Кентукки. Вождю дали хорошую взятку. Совет немедленно отправил воинов, чтобы покарать предателя.

– И они убили его? – спросила Элайза, заранее зная ответ.

– Да. – Нэйтан явно не одобрял такой кровожадности. – А два года назад Национальный Совет официально ввел кровный закон в здешнее законодательство. Между прочим, автором закона является Джон Ридж, сын майора Риджа, приведшего приговор над изменником-вождем в исполнение. В свое время майор Ридж предложил в законодательном порядке предусмотреть строжайшие меры против мздоимцев, которые будут посягать на целостность земли чероки. – Нэйтан откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул. – Мне стало известно, что индейские племена чоктау и чикасау согласились подписать новые договора с американским правительством, поменяв свои земли на территории, расположенные западнее. Но чероки на такое никогда не пойдут. Они относятся к западу с суеверным страхом.

– Но почему?

– Прошлым летом я объезжал с проповедями поселения индейцев, живущих в горах. У меня был разговор с одним стариком, все еще придерживающимся языческих верований своих предков. Он не имел ни малейшего представления ни о Вечной Жизни, ни о рае. Старик верил, что души умерших переселяются на запад, в Темный Край, и там исчезают.

12

Темпл задвинула тяжелые шторы, чтобы в комнату не проникало слепящее утреннее солнце. Ее мать мирно спала, раскинувшись на пышной пуховой перине. Черные волосы разметались по подушке, подчеркивая худобу и бледность лица. Черная Кэсси в последнее время то и дело пускала хозяйке кровь, но от этого Виктории делалось только хуже.

«Может быть, сегодня мама наконец пойдет на поправку», – подумала Темпл, бесшумно выходя из спальни.

– Миз Темпл! Миз Темпл! – раздался испуганный голос Черной Кэсси.

– Тише ты! – зашипела девушка. – Маму разбудишь!

– Миз Темпл, скорее сюда!

– Ну что там еще? – раздраженно всплеснула руками Темпл.

С тех пор как заболела мать, ей пришлось самой заниматься всеми домашними делами, и она знала, что на кухне постоянно происходят какие-то мелкие катастрофы.

– Всадники! – дрожащим голосом воскликнула Черная Кэсси. – Похоже, джорджийцы!

– Что-что? – Темпл замерла.

– Скорее, миз Темпл! Они несутся сюда во весь опор. Ой, быть беде!

Темпл сбежала вниз по лестнице, бросилась к окну. Холодный мартовский ветер гнал по газону сухие листья. Истошно верещали павлины, предупреждая о появлении чужих людей. Как быть? В доме одни женщины, защитить их некому. Отец еще не вернулся из Вашингтона, дядя уехал закупать зерно для посева.

– Видите их? – выдохнула сзади Черная Кэсси.

– Нет, – ответила Темпл и тут же разглядела среди деревьев с полдюжины всадников. Они скакали навстречу ветру, низко нахлобучив шляпы. Путь их, судя по всему, лежал к школе, где мисс Холл как раз проводила занятие с детьми.

Пытаясь преодолеть страх, Темпл отпрянула от окна.

– Где Шадрач? Всякий раз, когда мне нужен этот мальчишка, его нет поблизости.

– Он в школе, миз Темпл.

Она вспомнила, что Шадрач и Фиби действительно теперь ходят в школу.

– Немедленно беги на конюшню и скажи Айку, чтобы во весь опор скакал к мастеру Стюарту.

– Но Айк не может уехать без пропуска.

– Нет у меня времени выписывать ему пропуск! Скорее! Ну же!

– Нет, мэм, – упрямо покачала головой Черная Кэсси. – Если моего Айка поймают на дороге без пропуска, решат, что он беглый.

– Делай, как я тебе говорю! – вспыхнула Темпл и ударила служанку по щеке. Никогда в жизни она не поднимала руку на слуг, однако всему же есть предел.

– Ты что, не видишь? Они уже в школе!

В глазах Кэсси шевельнулся страх, и Темпл изо всей силы подтолкнула ее к двери.

– Бегом! Если Айка задержат, пусть требует, чтобы его привели ко мне.

– Хорошо, мэм. – И служанка бегом бросилась выполнять приказ.

Темпл снова выглянула из окна. Она увидела, что один из всадников спешился и стоит у окна школы. Тогда, подхватив длинные юбки, Темпл выбежала из дома.

Услышав тяжелый стук сапог, Элайза захлопнула учебник и встала. В следующую секунду дверь распахнулась, и в проеме появились двое мужчин в длинных зимних плащах.

– Кто вы такие и что вам здесь нужно?

Элайза схватила с парты указку – единственное оружие, оказавшееся под рукой.

Вслед за двумя первыми вошел третий; еще трое, оставаясь в седлах, ждали снаружи.

– Где твой муж? – спросил один из мужчин.

– У меня нет мужа.

Элайза вспомнила, что четыре дня назад, первого марта, вступил в силу новый джорджийский закон, согласно которому каждый белый, живущий на территории чероки, должен зарегистрироваться – иначе его ждет четырехлетнее тюремное заключение.

Мужчина подозрительно прищурился:

– А нам доложили, что на этой плантации живет белый учитель, не зарегистрировавшийся у властей.

– Учитель – это я, – ответила Элайза. – Я – женщина и нигде регистрироваться не должна.

– Так ты учительница?

Он окинул ее долгим презрительным взглядом, потом смачно харкнул на пол желтой от табака слюной.

– Наверно, из тех баб, что любят индейцев.

Не обращая на него внимания, Элайза решительно вышла вперед, чтобы дети оказались у нее за спиной.

– Извольте-ка представиться и объявить, зачем вы сюда явились, – потребовала она.

– Фу-ты ну-ты, – ухмыльнулся мужчина и, горделиво выпятив грудь, объявил: – Мы – джорджийские гвардейцы, вот кто мы такие.

– Тогда вам должно быть стыдно, что вы врываетесь в школу, плюетесь тут, пугаете детей. Чероки, с которыми я имею дело, ведут себя куда цивилизованней.

Приятель подтолкнул старшего локтем.

– Ты только погляди. По-моему, там черномазый с книжкой сидит.

Первый из гвардейцев увидел Шадрача и свирепо насупился.

– Эй ты, малец, иди сюда.

– Сиди, где сидишь, Шадрач, – приказала Элайза.

В этот момент распахнулась дверь и вбежала раскрасневшаяся Темпл. Однако один из мужчин схватил ее за плечи и не пустил в класс. Темпл яростно забилась в его руках, а гвардеец расхохотался.

– Парни, я поймал настоящую индейскую принцессу. Видно, тоже вышла на тропу войны.

– Немедленно ее отпустите! – прикрикнула на него Элайза и, видя, что обидчик не послушался, с размаху ударила его указкой по пальцам.

Гвардеец охнул от боли и неожиданности, и Темпл благополучно вырвалась из его рук.

Предводитель угрожающе шагнул к Элайзе, и та снова замахнулась указкой.

– Вы только что ударили джорджийского гвардейца, мисс, – зловеще процедил он.

– За то, что он набросился на девочку.

Элайза притянула Темпл к себе.

Тогда гвардеец сменил тактику:

– А что здесь делают черномазые?

– Это мои ученики.

– Законы Джорджии запрещают учить грамоте негров.

– Слава Богу, здесь не Джорджия, – парировала Элайза. – Вы находитесь на земле чероки.

– Как бы не так, мэм. Это территория штата Джорджия.

– А это, сэр, будет решать Верховный суд.

Никогда еще за двадцать лет своей жизни Элайза не оказывалась в такой опасной ситуации. Спасти ее могла только сообразительность – ведь ни ей, ни Темпл было не под силу справиться с этими головорезами.

– А я говорю, что здесь где-то должен быть белый учитель, – заявил тот, кого она ударила указкой. – Просто они его куда-то спрятали.

– Нет у меня мужа. Я сама учительница, – повторила Элайза, чувствуя, как пальцы Темпл нервно сжимают ей предплечье.

– Если хотите, можете обыскать школу и дом, – процедила Темпл, окинув гвардейцев ненавидящим взглядом. – Но предупреждаю: если вы хоть пальцем кого-то тронете, если повредите имущество, вас ждет арест.

– Арест? – фыркнул первый и подмигнул своим приятелям. – Вы слышали, парни? Она угрожает нам арестом. – Двое остальных тоже ухмыльнулись. – У тебя здесь нет никаких прав, принцесса. Можем творить все, что нам вздумается, и нам ничего за это не будет.

– Нет, будет, – перебила его Элайза. – Я дам против вас свидетельские показания. Любой суд примет их к сведению, даже ваш. Ведь я белая.

Гвардейцы помрачнели – Элайза говорила правду. Их предводитель попытался спасти свое лицо:

– Мы все равно будем искать белого учителя.

– Если это ваш долг – ради Бога, – уверенно ответила Элайза, чувствуя, что берет верх. – Но я буду следить за каждым вашим шагом.

Под пристальным взглядом Элайзы гвардейцы обыскали школу.

– Может, он в доме прячется, – сказал один из всадников.

Но старший, мрачно покосившись на Элайзу, покачал головой:

– Если и так, давно уж в лес убежал. Ладно, поехали. Нам еще кое-кого поймать надо.

Элайза вздохнула с облегчением, лишь когда всадники скрылись из виду. Тогда учительница захлопнула дверь школы, прислонилась к ней всем телом и почувствовала, что силы окончательно оставили ее.

Сердце колотилось так громко, что в первый миг она подумала – кто-то стучит в дверь.

Девять пар глаз смотрели на нее вопросительно. Элайза выдавила ободряющую улыбку:

– Все, они уехали.

Темпл озабоченно нахмурилась:

– С вами все в порядке?

– Да-да, все хорошо.

Элайза выпрямилась. Ноги у нее дрожали.

– Вы вели себя очень храбро, – уважительно, с ноткой восхищения сказала Темпл.

– Я была до смерти перепугана, – призналась Элайза. Голос у нее дрогнул, и она сердито воскликнула: – Какие мерзавцы! Их бы надо высечь за то, что они пугают детей!

– Нужно проведать маму. – Темпл двинулась к выходу.

– Пожалуй, нам лучше всем перебраться в дом, – решила Элайза. – Идемте. Быстрее!

Двадцать минут спустя все были уже в гостиной. Лишь Фиби и Шадрач отправились на кухню готовить обед. Черная Кэсси все не могла поверить, что они целы и невредимы. Она заставила их рассказать о случившемся во всех подробностях.

Шадрач говорил, а Фиби помалкивала, чувствуя, что ее мать с каждым словом сына охватывает все больший ужас. Девочка не понимала, чем это вызвано, но на душе у нее стало тревожно.

– …И один из них говорит миз Элайзе: «Что тут делает этот черномазый с книжкой?»

Шадрач проговорил эти слова басом.

– «Иди-ка сюда, парень», – говорит, а миз Элайза говорит: «Шадрач, сиди где сидишь». Ну и я ни с места.

Черная Кэсси жалобно застонала, схватилась за голову. Окончание рассказа она уже не слышала – ни про появление мисс Темпл, ни про героическую мисс Элайзу с ее указкой.

– …Он говорит, что по закону штата Джорджия учить черномазых нельзя, – произнес напоследок Шадрач.

Кэсси застонала еще громче.

– Я знала, знала! Говорила же я, что добром это не закончится.

– Мам, ты чего? Все в порядке, – стал утешать ее сын. – Миз Элайза сказала ему, что тут не Джорджия, тут земля чероки.

Черная Кэсси обняла своих детей, прижала их к себе.

– Теперь они вернутся, вернутся ночью, – всхлипнула она. – Они всегда так делают. Я это уже видала. Вытащат тебя из дома, высекут так, что из тебя дух вон.

– Но за что? – недоверчиво спросил Шадрач. Взгляд его стал испуганным.

– За то, что учиться грамоте можно только белым. Черным – ни-ни. Сколько раз говорила я Айку: «Не пускай детей в школу. Не будет от этого добра». И теперь сам видишь, что получилось.

Она говорила так убежденно, что Фиби вся задрожала. Когда же издали донесся стук копыт, девочке и вовсе стало жутко.

– Они вернулись! – ахнула Кэсси. – Бегите отсюда, прячьтесь.

– Нет, мама, что ты. Это мастер Клинок и Дье. С ними и папа приехал, – сообщил Шадрач, высунувшись наружу.

Темпл выбежала навстречу своему возлюбленному. Свесившись с седла, он крепко обхватил ее за плечи и спросил:

– С тобой все в порядке?

– Да.

– А с остальными?

– Тоже.

Успокоившись, он выпустил ее.

– Давно они уехали?

– Минут двадцать, не больше.

Клинок крепко стиснул зубы и окинул взглядом горизонт. Его голубые глаза льдисто сверкали.

– Что произошло?

Темпл коротко рассказала о случившемся.

– Мисс Холл говорит, что все дело в новом законе. Они разыскивают нарушителей.

– Да-да, – кивнул Клинок. – Мне сегодня утром рассказали, что трое миссионеров арестованы.

– Ты бы видел мисс Холл. Как она развоевалась! Я даже с Киппом ее такой ни разу не видела. Когда один из них схватил меня за руку…

– Что?! – взревел Клинок.

– Он мне ничего такого не сделал, – уверила его Темпл. – Мисс Холл меня защитила.

– Если бы он тебе что-то сделал… – грозно процедил Клинок.

На его бронзовой коже белой ниткой выделялся шрам. Темпл, не удержавшись, провела по шраму пальцем.

– Клинок, – прошептала она, может быть в первый раз по-настоящему чувствуя, что любит этого человека всей душой.

Он обнял ее, поцеловал в губы, желая передать ей свою страсть, страх и гнев. Темпл затрепетала в его объятиях. По их телам словно прошел разряд молнии.

– Ты не представляешь, что я пережил, когда прискакал Айк, – тихо сказал Клинок и содрогнулся. – Недолго уехал твой дядя?

Он обхватил ее лицо ладонями; пальцы его чуть подрагивали.

– Нет, он завтра возвращается. В крайнем случае послезавтра.

Она закрыла глаза, наслаждаясь прикосновением его пальцев.

– Я останусь здесь, пока он не вернется, – твердо заявил Клинок, словно ожидая, что она станет спорить.

– Хорошо.

– А когда возвратится твой отец…

Он не договорил, и Темпл с любопытством открыла глаза. Вид у него был странный – очень серьезный, даже властный.

– И что же будет?

– Ты будешь моей женой.

Выражение его лица неуловимо изменилось, в глазах вспыхнули лукавые искорки.

– Что же ты молчишь?

– А что говорить? Меня вроде бы ни о чем не спрашивают, – в тон ему ответила она.

– Ты ведь тоже этого хочешь. Ты с самого начала хотела меня заарканить.

– Зато ты этого не хотел.

– Верно, – признал Клинок. – Жена, дом, семья – для меня все это рановато. То ли дело жизнь в горах. Ищешь золотую жилу, копаешь землю, просеиваешь песок. А сколько радости найти самородок! Ради этого стоит терпеть лишения.

– А ради меня?

Она хотела, чтобы он произнес вслух все полагающиеся слова.

– Ради тебя? Так слушай же. – Он прижался лицом к ее волосам. – Дышать и не вдыхать аромат твоих волос, слушать и не слышать твоего голоса, смотреть и не видеть сияния твоих глаз, иметь руки и не чувствовать шелковистости твоей кожи… – Он слегка поцеловал ее в губы. – Это значит – вовсе не жить.

– Я чувствую то же самое, – прошептала она.

Только рядом с Клинком она ощущала всю полноту жизни.

В этот миг он почувствовал, что действительность не властна над их любовью. И это открытие наполнило его душу красотой и счастьем.

Когда Фиби и Шадрач не появились в классе к началу первого урока, Элайза еще раз позвонила в колокольчик, а потом все-таки начала занятие.

В полдень дети отправились на перерыв, а Элайза все думала про Фиби и Шадрача. Она отправилась на поиски негритянских детей и нашла их на кухне, рядом с Черной Кэсси. Шадрач украдкой взглянул на учительницу и еще усерднее принялся чистить картофель. Вид у него был горестный и виноватый. Фиби же старалась и вовсе не смотреть на Элайзу.

– Вы пропустили школу, – строго сказала им она.

– Работы много, – пробормотала Фиби, робко посмотрев на хлопотавшую у плиты мать.

Элайза поняла: здесь что-то не так. Может быть, дети боятся, что она накажет их за прогул? Вряд ли, ведь они знают, что она – не сторонница наказаний.

– Приходите завтра утром пораньше, и я расскажу вам, что мы проходили на сегодняшних занятиях, – мягко сказала она, чтобы дети видели – она вовсе не сердится.

Шадрач грустно и обиженно посмотрел на нее.

– Мы больше не придем. – Он опустил глаза и тихо добавил: – Мама не велит.

– Но почему? – удивленно спросила Элайза у Кэсси.

– Не будут они больше ходить в эту вашу школу.

– Но они уже так многому научились! Шадрач – один из лучших моих учеников. Почему ты не хочешь, чтобы твои дети получили образование?

– Она боится, что те белые вернутся, – вполголоса пояснила Фиби.

Элайза сердито всплеснула руками:

– Неужели ты допустишь, чтобы эти хулиганы лишили твоих детей образования? Здесь ведь не Джорджия. Они ничего не могут сделать.

– Еще как могут. Вам-то, мисс Элайза, невдомек, зато я знаю, – горячо заговорила Кэсси. – Они нипочем не допустят, чтобы черные дети учились. Уж можете мне поверить. И я не хочу, чтобы из-за вашей школы мои дети попали в беду. Они знают свое место, мои малютки. И высовываться не будут.

Элайза хотела было возразить ей, но внезапно вспомнила, с каким выражением смотрели гвардейцы на Шадрача и Фиби. Может быть, детям действительно угрожает опасность? В южных штатах, в том числе и в Джорджии, существует специальный закон о рабах, согласно которому давать неграм образование строго-настрого запрещается. Джорджийские головорезы ведут себя на землях чероки как у себя дома. Возможно, Кэсси не без оснований боится за своих детей. Нельзя требовать от матери, чтобы она рисковала их жизнью.

– Я все понимаю, – тихо сказала Элайза и вышла.

Она чувствовала себя глубоко несчастной – ведь изменить что-либо ей было не под силу.

Элайзе очень не хватало двух этих учеников, особенно Шадрача, лицо которого всегда светилось жаждой знаний. В первые дни учительница все поглядывала в окно, надеясь, что дети придут. Но они так и не вернулись.

Однажды вечером Элайза собралась зайти в школу – забыла взять свою шаль. Она шла по дорожке, с грустью думая о Шадраче и Фиби. Чувствуют ли они себя такими же обманутыми, как она?

Внезапно ей показалось, что в окне школы слабо мерцает свет. Может быть, это пожар? Она испугалась. А вдруг джорджийцы решили преподать ей урок, чтобы не учила негров грамоте? Учительница бегом бросилась к бревенчатому дому. Изнутри донесся какой-то шорох.

Распахнув дверь, Элайза громко спросила:

– Кто здесь?

Хлопнула оконная рама. Элайза напряженно вглядывалась в темноту. Света не было, но в классе еще недавно кто-то находился. Учительница подбежала к приоткрытому окну и увидела маленькую фигурку. Фигурка подбежала к старому вязу и спряталась за могучий ствол.

Элайза еще раз оглядела темный класс. На сей раз она заметила, что на полу что-то лежит. Опустилась на корточки – учебник и свеча. Воск еще не остыл. Элайза подобрала учебник и улыбнулась.

– Шадрач, милый Шадрач, – прошептала она, прижимая книгу к груди. – Ты все-таки хочешь учиться. И испугать тебя не так-то просто. Не беспокойся. Я помогу тебе, и никто об этом не узнает. Это будет наш с тобой секрет, я обещаю.

Она зажгла свечу, поставила ее на стол и принялась ровным почерком писать задание для следующего урока. Это послание она никому не адресовала, не оставила внизу и подписи. Положила листок на учебник, рядом оставила свечу и, захватив шаль, вышла наружу.

Проходя мимо большого вяза, она услышала шорох и сказала вслух:

– Ох, старый вяз, как ты меня напугал. Я-то думала, что тут кто-то есть. Пришлось, знаешь ли, в школу заглянуть – нужно было оставить задание для завтрашнего урока. Оно лежит на столе.

Не оглядываясь, Элайза прошла мимо.

Наутро она увидела, что листок с заданием, учебник и свеча стоят на столе – почти там же, где она оставила их накануне, но все же не совсем. С этого дня Элайза взяла себе за правило перед уходом из школы оставлять задание, учебник и новую свечу.

13

Уилл Гордон вернулся чудесным весенним утром, когда луга запестрели желтыми цветами, а кусты покрылись нежной листвой. Был конец марта. Темпл как раз возвращалась из негритянского поселка – нужно было проведать больных рабов, – когда увидела вдали всадника.

Шадрач, сопровождавший молодую хозяйку, с наслаждением топтал свежую травку, впервые после долгой зимы сбросив тяжелые башмаки.

Темпл сунула ему корзинку, в которой лежали бинты, травы и притирания.

– Беги скорей! Скажи всем, что отец вернулся, – сказала она, не сводя глаз со всадника.

Шадрач со всех ног бросился бежать к господскому дому, а Темпл свернула с кирпичной дорожки на лужайку, чтобы первой встретить отца. Он тоже увидел ее, подъехал и наклонился, чтобы дочь могла его обнять.

Распахнулись двери, и оттуда выбежали Кипп и Ксандра; за ними следовали Элайза и Виктория с маленьким Джоном на руках. Элайза поотстала, чтобы дать возможность Гордону пообщаться с родными.

– Как хорошо, что ты вернулся, – объявила Ксандра, обхватывая отца за ногу. – Я по тебе скучала.

Уилл посадил на руки младшего сына, нежно погладил его по голове и сказал:

– Я тоже по вас скучал.

Известие о возвращении Уилла Гордона из столицы моментально разнеслось по округе, и к полудню в Гордон-Глен явилась добрая дюжина гостей, включая обоих Стюартов – отца и сына. Каждому хотелось услышать, чего добились делегаты в Вашингтоне, и рассказать о событиях, произошедших за время отсутствия Уилла.

– Пока ты отсутствовал, у нас здесь дела пошли совсем скверно, – сказал один из соседей.

– Это верно, – подхватил другой. – Не меньше дюжины белых арестовали за нарушение закона о регистрации, в том числе миссионеров Сэмюела Ворсестера, Айзека Проктора и Нэйтана Коула.

– Комическая была картина, – сухо вставил Клинок. – К миссии подъезжала целая процессия: впереди повозка, на ней мальчишка бьет в здоровенный барабан. За ним идет взрослый мужчина, дудит на волынке, а еще дальше – целая орава вооруженных. Арестовали священников, не предъявив никакого ордера на арест, дали им попрощаться с семьями и увезли в Лоуренсвилл.

– Но я слышал, что арестованных отпустили, – удивился Уилл.

– Да, отпустили. Судья не поддержал обвинение. Дело в том, что миссионеры заодно выполняли обязанности почтмейстеров, и судья рассудил, что в качестве таковых они являются федеральными служащими и не подпадают под действие джорджийского закона о регистрации, – объяснила Элайза. – Сюда заезжал Нэйтан… я хочу сказать, мистер Коул, он говорил, что с ним обращались вполне прилично. Кроме того, кое-кто из влиятельных джорджийцев отнесся к миссионерам с сочувствием и выразил неодобрение действиями гвардейцев.

– Но даже эти люди настаивают на том, чтобы индейцы чероки покинули эти края, – сказал один из соседей.

– Ты бы слышал, отец, какие песни распевают джорджийцы, – воскликнула Темпл и запела:

Дитя природы, нас покинь,

Твой новый дом среди пустынь,

За речкой Миссисипи,

В краю орла и выпи.

Покинь же нас, покинь.

– А я знаю еще одну песенку, – насмешливо подхватил Клинок. – Они поют:

Мне б подружку помилей

Да землицы пожирней

У индейцев отобрать,

Чтобы жить – не горевать.

– Нет, этой песни я не слышала, – весело ответила Темпл, но, встретившись глазами с Клинком, порозовела.

– А правду говорят, что набеги джорджийцев становятся все более наглыми, причем не только в наших местах? – спросил Шавано Стюарт по-английски, чтобы Элайза не чувствовала себя в разговоре лишней.

– Да, я читал об этом статьи в «Фениксе», – подтвердил Уилл.

– А писали там о том, как гвардейцы топтали наших сородичей копытами коней? – спросил один из соседей. – Одного старика, который замешкался, открывая ворота, они застрелили. Другой, видевший эту сцену, пошел и повесился – не вынес такой жестокости.

– Мы все в опасности, – подхватил другой. – Когда они нагрянули к тебе на плантацию…

– Что? – вскинулся Уилл и нахмурился. – Когда это произошло?

Наступила тишина. Темпл открыла было рот, но Элайза ее опередила:

– В начале месяца. Я не стала вам об этом рассказывать, потому что ничего особенно ужасного не произошло. Они почти сразу же удалились.

Темпл улыбнулась:

– Если б ты видел, отец, как вела себя мисс Элайза, ты бы ею гордился.

Учительница покраснела, а Темпл принялась во всех подробностях рассказывать тот памятный эпизод.

– Я сердечно вам благодарен, мисс Холл, – тихо сказал Уилл, когда Темпл закончила.

– Благодарить совершенно не за что, – смутившись, пробормотала Элайза. – Ваша дочь преувеличила мою роль в этой истории и преуменьшила свое участие.

– Сомневаюсь, – сухо прокомментировал ее слова Уилл. – Однако я вижу, что этот разговор вам неприятен.

Он отвернулся, и Элайза вздохнула с облегчением.

Вскоре разговор вновь повернул к наболевшим вопросам: плантаторы подсчитывали, сколько скота угнали у них джорджийцы с начала года – получилось, что никак не меньше пятисот голов. Говорили о сожженных домах, о белых поселенцах, уже начавших переезжать в Джорджию, предвкушая пресловутую лотерею.

Хуже всего было то, что на земли индейцев устремились торговцы спиртным, хотя местные законы строго-настрого запрещали продажу горячительных напитков. Однако штат Джорджия объявил индейское законодательство недействительным. Местным судьям и полицейским запрещалось задерживать виноторговцев. Многие индейцы, подавленные событиями последних лет, пристрастились к пьянству. Кое-кто, напившись, впадал в буйство и совершал преступления. Всевозможные проходимцы и шулера нахлынули в индейскую территорию со всей страны, всячески обманывая и обсчитывая местных жителей.

Выслушав все эти невеселые вести, Уилл Гордон сказал:

– И все же отчаиваться нельзя. Давайте последуем примеру нашего главного вождя Джона Росса и достопочтенного майора Риджа. Пусть все знают, что индейцы чероки держатся заодно и ни за что не подпишут договор о переселении.

Далее Уилл Гордон сказал, что индейцы не одиноки в своей борьбе, в Вашингтоне и в Конгрессе у них немало союзников. Негодяй Джексон стал заклятым врагом индейцев, но на следующих президентских выборах – а до них остался всего год – многие сулят победу его сопернику Генри Клею. Этот человек относится к индейцам чероки с симпатией и не станет настаивать на пересмотре существующего договора.

Его слова звучали так убедительно, что спорить никто не стал. После обеда говорили о планах на будущее, о том, какой стратегии придерживаться в борьбе за свои права.

14

Гордон-Глен

7 июля 1831 г.

На свадьбу дочери Уилла Гордона и сына Шавано Стюарта, свадьбу, которая должна была породнить два самых респектабельных семейства народа чероки, съехались сотни гостей: соседи, родственники, друзья, причем некоторые из них прибыли на торжественную церемонию издалека.

Элайза сшила себе по такому случаю новое платье – цветастое, легкое, с кружевным воротником, газовой пелериной и прозрачными рукавами, как нельзя лучше соответствовавшими южному климату. В порыве расточительства она даже купила розовую шелковую шляпку. Если учесть, что у нее имелись вполне приличные черные туфли, теперь она могла считать себя хорошо одетой и даже модной. Это ее радовало, хотя Элайза сама не понимала, почему.

Она ужасно нервничала и удивлялась тому, что Темпл кажется такой спокойной. Невеста с завидным аппетитом поедала все угощения, приготовленные матерью и теткой. Казалось, Темпл ни при каких обстоятельствах не способна потерять присутствия духа. Элайза искренне завидовала хладнокровию своей ученицы.

По окончании банкета Темпл поднялась и обернулась к матери. Виктория Гордон попыталась улыбнуться, но на ее ресницах блестели слезы. Мать и дочь обнялись, потом Виктория дрожащими руками подняла высоко над головой одеяло и колос пшеницы.

– Пора! – крикнул кто-то из гостей.

Элайза смотрела во все глаза, ожидая увидеть нечто необычное. Может быть, этим и объяснялось то, что она так волновалась? Темпл захотела, чтобы бракосочетание проходило не только по христианскому, но и по индейскому обряду. С одной стороны, Элайзе было любопытно посмотреть на брачный ритуал чероки, с другой – смущал налет язычества, не подобающий такому святому дню.

Все женщины встали и направились к выходу. Элайза последовала за ними. Последней шла невеста, шурша шелками.

Спустившись по лестнице, Элайза увидела, что у парадных дверей стоит Нэйтан Коул с Библией в руках. Однако женщины проследовали мимо священника в столовую. Там уже ждал жених в сопровождении мужчин.

Одна из женщин протянула Клинку одеяло и копченый окорок. Виктория же отдала дочери второе одеяло и колос пшеницы. С ритуальной торжественностью жених и невеста двинулись навстречу друг другу. Элайзе показалось, что в этот миг окружающий мир для них перестал существовать.

Сойдясь в середине зала, новобрачные обменялись: Клинок вручил невесте окорок, она ему – колос. Свои одеяла они положили на пол, и тогда Джон Росс, главный вождь народа чероки, стоявший рядом с Нэйтаном, громко воскликнул:

– Одеяла соединены!

Виктория поднесла платок ко рту и тихо всхлипнула; слезы потоком бежали по ее впалым щекам. Элайза испугалась, что у миссис Гордон снова начнется жестокий приступ кашля, и на всякий случай подошла поближе.

Тем временем вперед вышел Нэйтан Коул. От волнения он не сразу нашел нужную страницу в Библии. Элайза вспомнила, улыбнувшись, как он обрадовался, когда Темпл попросила его исполнить брачный обряд.

– Возлюбленные чада мои, – дрожащим голосом начал священник. – Мы собрались здесь сегодня пред лицом Господа, дабы соединить этого мужчину и эту женщину узами священного брака…

Молодые произнесли слова брачного обета звонкими и чистыми голосами. Элайза поневоле ощутила укол зависти. Никогда у нее не будет такой любви. Захотелось плакать. Но потом она напомнила себе, что сама, по доброй воле, выбрала участь старой девы. Зато она всегда будет независима и свободна, не то что замужняя женщина.

– Возложенной на меня властью объявляю вас мужем и женой, – торжественно объявил Нэйтан.

Новобрачных окружили друзья и родственники, а Элайза подошла к Нэйтану.

– Какая красивая пара, – горделиво сказал он.

– Что верно, то верно.

– А теперь начнется пир, – сообщил Нэйтан. – И, боюсь, это надолго.

– Еды, во всяком случае, хватит. Вы бы видели, сколько ее наготовили, – ответила Элайза, глядя, как Уилл Гордон распахивает двери перед новобрачными.

Клинок и Темпл вышли к остальным гостям, держа в руках атрибуты свадебного обряда: колос, окорок и одеяла.

– Пойдем за ними? – предложил Нэйтан, и вдвоем они вышли на веранду.

– Соединение одеял символизирует совместную жизнь, – объяснил он вполголоса. – А обмен мясом и хлебом означает, что мужчина обязывается добывать пропитание, а женщина клянется готовить пищу. Просто и символично.

Павлины, перепуганные скоплением народа, давно разбрелись по дальним краям сада. Отовсюду раздавался смех, веселые крики. Радостная атмосфера подействовала и на Элайзу. Девушка остановилась на краю веранды и блаженно улыбнулась, наслаждаясь праздником.

Она крепко взяла Нэйтана за руку и сказала:

– Вы только посмотрите! Видели ли вы когда-нибудь нечто подобное?

С веранды открывался прекрасный обзор – повсюду в парке были установлены накрытые столы. Нарядно одетые гости оживленно разговаривали, а меж столов сновали слуги. Сверху синим шатром раскинулось небо, в нем ярко горел огненный шар солнца.

– Смотрите-ка, а вон еще гости едут, – показал Нэйтан.

Элайза увидела на дороге группу всадников. Судя по всему, они приехали издалека. В глаза ей бросилось странное обстоятельство: там были только мужчины, и у каждого из-за плеча торчало ружье.

– Гвардейцы! – Элайза вцепилась Нэйтану в руку. – Это джорджийские гвардейцы! – громче повторила она.

Рядом остановился Уилл Гордон, хмуро глядя на приближающийся отряд.

– Зачем они приехали? Что им нужно? – испуганно прошептала Элайза.

– Им нужен я, – ответил Нэйтан.

Элайза удивленно взглянула на него и увидела, что миссионер побледнел. Неужели он прав? В последнее время гвардейцы устроили на миссионеров настоящую охоту. Временами они доходили до прямого святотатства. Например, видя, как миссионер совершает над индейцами в реке обряд крещения, гвардейцы въехали в воду верхом и стали передразнивать священника, делая вид, что крестят своих лошадей.

Очевидно, гвардейцы и в самом деле приехали за Нэйтаном Коулом. Ведь он до сих пор так и не присягнул штату Джорджия. Тем самым он нарушил закон и в любую минуту мог подвергнуться аресту. Президент лишил миссионеров статуса почтмейстеров, и теперь на них не распространялась защита федерального закона.

– Нэйтан, вам нужно немедленно скрыться, – встревоженно сказала Элайза.

Он заколебался, но потом, оглядев праздничную толпу, грустно сказал:

– Не могу.

Элайза поняла его. Разве может он, слуга Божий, явить непокорство земной власти? Ведь он и его собратья, не жалея сил, убеждают индейцев, что сопротивление властям – грех. Рано или поздно Нэйтану придется сделать выбор: присягать или уклониться. В последнем случае его ожидает тюрьма.

Небольшой отряд гвардейцев въехал в парк. Гости освобождали им дорогу, перешептываясь. Стало очень тихо, лишь стучали копыта да скрипела кожа седел. Перед верандой всадники остановились. На штыках зловеще вспыхивали солнечные блики.

– Здравствуйте, джентльмены, – сказал Уилл Гордон, сделав шаг вперед. – Чем могу быть вам полезен?

Он держался учтиво и спокойно.

– Кто вы такой? – грубо спросил командир отряда.

– Уилл Гордон. А вы, сэр?

– Я Джейкоб Брукс, сержант джорджийской гвардии.

Говоривший расправил плечи, чувствуя себя бравым воякой.

Тут вперед вышел Клинок и сказал:

– Сержант Брукс, вы и ваши люди – наши гости. Присоединяйтесь к празднеству.

Элайза увидела, как Темпл обожгла мужа сердитым взглядом, однако молодой Стюарт ничуть не был этим смущен.

– У вас тут свадьба? – спросил сержант и взглянул на Нэйтана. – И кто же священник?

– Я, – откашлявшись, произнес Нэйтан.

– Взять его.

Небрежность, с которой был отдан этот приказ, потрясла Элайзу. Трое гвардейцев спешились и решительно стали подниматься по ступенькам.

– Преподобный Коул – мой гость, – запротестовал Уилл Гордон.

– Теперь он будет гостем штата Джорджия, – ухмыльнулся сержант.

Гвардейцы грубо схватили Нэйтана за руки.

– Прекратите! – бросилась к ним Элайза, но солдаты оттолкнули ее.

– А где ваш ордер на арест? – спросила она у сержанта.

– Он нам не нужен.

– В чем он обвиняется? – гневно спросила Элайза. – В чем причина ареста?

– Нам не нужны причины, – пренебрежительно буркнул сержант. – Подгоните телегу!

Со скрипом и лязгом подъехала запряженная повозка, и Элайза увидела, что к ней сзади цепями прикованы двое. Одного из них она узнала – то был Сэмюел Ворсестер, миссионер из Нью-Эчоты.

Гвардеец стал приковывать Нэйтана к телеге, и Элайза бросилась на помощь своему другу.

– Нет! Вы не имеете права!

Кто-то схватил ее сзади за локти.

– Мисс Холл, прекратите, – прошептал ей на ухо голос Уилла Гордона.

Но Элайза попыталась вырваться из его рук. Тем временем гвардейцы заковали Нэйтана в ошейник, а цепь пристегнули не к телеге, а к седлу одного из гвардейцев. Элайза понимала, что она бессильна, но все же не могла безучастно смотреть, как с добрым, славным человеком поступают, словно с уголовным преступником.

Всадник пришпорил лошадь, и Нэйтан от неожиданности упал на колени. Он едва успел вскочить на ноги, как лошадь поскакала быстрее, и миссионер снова рухнул. Вскоре кавалькада скрылась в облаке пыли.

Элайза беспомощно обмякла.

– Куда его ведут? – спросила она.

– Наверно, в Кэмп-Гилмер. Это недалеко от Лоуренсвилла, – ответил Уилл.

Учительница все смотрела на дорогу, но ничего не видела, кроме столба красной пыли.

– Это несправедливо! – взмахнула Элайза кулаками. – Все это вопиющая несправедливость!

– Так оно и есть.

Свадьба продолжилась, но уже без прежнего веселья.

Пурпурный отсвет заходящего солнца сгустился под деревьями плантации Семь Дубов. Господский дом был громоздким, деревянным, двухэтажным, а изнутри выкрашенным в ослепительно белый цвет. Спереди и сзади располагались веранды, а над фронтоном – балкон, вынесенный вперед и покоящийся на колоннах. Жалюзи на окнах были раскрашены в яркие цвета.

Фиби осмотрелась по сторонам, проявляя особый интерес к хозяйственным постройкам. Насчитала две кухни, а в третьем домике, должно быть, находилась коптильня. Пожалуй, поместье Семь Дубов было ничуть не меньше, чем Гордон-Глен. Фиби привстала с сиденья, чтобы получше рассмотреть свое новое место жительства.

Она была взволнована и в то же время напугана. Внутри все так и сжималось, будто там спрятался маленький цыпленок, вокруг которого кругами ходит лисица. Подумать только, Фиби больше не принадлежит мастеру Уиллу! Она – приданое. Ее отправили сопровождать мисс Темпл в ее новую семью. Ради такого случая Фиби нарядилась в новое платье, сшитое из настоящей ткани, купленной в лавке. Обулась она в башмаки с медными носками, а все свои пожитки связала в аккуратный узел.

Фиби украдкой посмотрела на Дье, ехавшего верхом рядом с коляской. Чего это он на нее совсем не смотрит? Если бы он ей хоть раз улыбнулся, она бы не боялась так сильно.

Коляска остановилась перед домом. Фиби взяла узел и прижала его к груди. Мастер Клинок спрыгнул на землю, помог спуститься молодой госпоже. Фиби топталась рядом, не зная, куда ей деваться. Она с надеждой посмотрела на Дье, но тому, видно, было не до нее – он внимательно смотрел на мастера Клинка, словно ожидал какой-то команды.

– Проследи, чтобы сундуки моей жены занесли в дом, – сказал ему Клинок, нежно глядя на мисс Темпл. – А потом отведешь малютку Фиби туда, где она будет жить. Вы оба нам сегодня больше не понадобитесь.

– Фиби – моя служанка, – сердито воскликнула Темпл. – Я сама буду решать, понадобится она мне или нет.

Фиби знала по опыту, что, когда у молодой мисс так сверкают глаза, добра не жди.

Вообще-то мисс Темпл всю дорогу вела себя как-то странно. Не иначе как на мужа разозлилась. Помалкивала, рта почти не раскрывала.

Зато он так и сиял улыбкой, когда смотрел на свою молодую жену.

– Конечно, – сказал он. – Решай сама.

Хоть он и уступил, мисс Темпл все равно не смилостивилась.

– Ты мне больше не нужна, Фиби, – важно сказала она. – Можешь идти с… Дьетерономи.

– Слушаюсь, мэм.

Фиби присела, как положено, но Темпл уже отвернулась от нее.

Дье подвел ее к домику и распахнул дверь. Всю ночь он приводил жилище в порядок. Начисто подмел земляной пол, расставил все по местам, но хижина все равно была убогой. Одним словом – лачуга раба. В углу открытый очаг, в другом – соломенная постель, посередине – грубый деревянный стол и пеньки вместо стульев. Единственная красивая вещь – кресло-каталка, старый мастер Стюарт отдал его, когда сиденье лопнуло. Дье залатал дыру, и теперь сидеть вполне можно, если не ерзать – иначе заноза в задницу воткнется.

– Тут, да? – спросила Фиби, оглядываясь.

– Да… – Дье помялся, потом шагнул внутрь. – Темновато. Дай-ка я свечу зажгу.

От пламени свечи в середине комнаты стало светлее, зато углы погрузились во мрак. Фиби робко шагнула вперед, прижимая к себе узелок. Дье смотрел на нее, внутри у него все сжималось.

– Фиби…

Но тут она посмотрела на него своими глазищами, и он запнулся.

– Что-нибудь не так? – с любопытством спросила она, склонив голову набок.

– Нет… то есть да… – Он собрался с духом. – Мастер Клинок разрешил, чтобы ты была моей женщиной.

Она смотрела на него так доверчиво и невинно.

– Ты попросил его?

– Нет. – Дье отвернулся. – Но он сам догадался. Не стал ждать, пока я его попрошу. Я знаю, ты еще слишком молода…

– Нет, я уже женщина.

Она шагнула к нему, посмотрела с нетерпением и надеждой.

– Я очень хочу быть твоей женщиной, Дье.

– Ты сама не знаешь, что говоришь.

От ее слов сердце у него заколотилось, как сумасшедшее.

– Нет, знаю. – Она уверенно улыбнулась. – Я много ночей лежала, не спала, слушала, как мама с папой радуют друг друга. Я все про это знаю. Сначала папа дышит часто-часто, потом мама начинает тихонько стонать. Я даже трогала себя и… это было приятно, – смущенно призналась она. – Ты тоже должен меня там потрогать. Я ужасно долго ждала. – Она придвинулась к нему. – Ну, пожалуйста…

Этого вынести он уже не мог. Дье прижал ее к себе и весь затрепетал.

– Я тоже давно тебя хочу, – сказал он. – Все ждал, ждал, пока ты подрастешь.

– Вот я и подросла.

Она положила на пол узелок с вещами, чтобы можно было обниматься без помех.

Дье не был уверен, что она такая уж взрослая, но поделать с собой ничего не мог.

– Жалко, я не слышал, как священник сегодня святые слова говорил. Вот бы нам с тобой пожениться по-настоящему. Что это такое – прыгать через метлу?

– Неважно, метла или не метла. Я буду твоей женщиной до самой смерти.

Дье не стал ей больше ничего говорить. Он был образованным негром и знал, что рабы женятся не по-настоящему. У них свой ритуал – молодые перепрыгивают через метлу, да и дело с концом. Но ему хотелось, чтобы их союз был освящен более красивым и торжественным ритуалом.

Он любил ее. Ее нежность, ее невинность. Откуда этой девочке было знать, какая жгучая страсть испепеляет его изнутри. Узнает – испугается.

Он отстранился и посмотрел на нее – губы у нее были влажными от поцелуев.

– Ты совсем еще девочка, Фиби. – Голос его дрожал, а пальцы сами тянулись к ее пухлой щечке. – Ты и женщина, и ребенок. Ты очень красивая.

Она нахмурилась, обиженно поджала губы и решительно стянула платье через голову. Застыв на месте, Дье смотрел на ее смуглое обнаженное тело, на юные груди, налившиеся соком за последние месяцы.

– Дье, потрогай меня, ну пожалуйста, – прошептала она.

Он не мог. Боялся, что не справится с собой, лопнет на месте от желания.

– Давай же, я хочу, – сказала она.

Взяла его за руку, положила себе на грудь. Дье почувствовал, как дрожит ее нежное тело, но его самого колотило куда сильней. Он боялся только одного – что не выдержит и набросится на нее. Поэтому медленно, очень медленно он стал гладить ей груди, хотя ему хотелось смять ее в объятиях, ворваться в ее юную горячую плоть.

Фиби подалась навстречу его рукам, они скользнули по ее стройной талии, упругим ягодицам. Глаза ее смотрели на него не отрываясь, их выражение было одновременно радостным и удивленным. Когда пальцы Дье наконец мягко коснулись внутренней поверхности ее бедер, Фиби, вздохнув, судорожно припала к нему.

– Да, там, – прошептала она, и взгляд ее вспыхнул желанием. – Дье, я тебя хочу.

Он все еще колебался, не уверенный, представляет ли она, что будет дальше. Но тут ее рука опустилась и обхватила пальцами его упругую плоть. Дье застонал, и выдержка окончательно его оставила. Он подхватил Фиби на руки, отнес на соломенную подстилку и быстро сорвал с себя одежду.

Осыпая ее лицо лихорадочными поцелуями, он прошептал:

– Я постараюсь не делать тебе больно. Правда, постараюсь.

На самом деле он знал, что в первый раз ей все равно будет больно. Ничего, зато потом он все исправит.

Тем временем Клинок стоял у окна спальни в господском доме и терпеливо слушал, как Темпл руководит служанками, которые распаковывали ее сундуки. Над лужайками уже порхали светлячки, перелетая с места на место крошечными огоньками.

Закрылась дверь, раздались удаляющиеся шаги, и теперь в комнате остались только двое: он и Темпл. Клинок медленно обернулся, ощущая кожей дуновение свежего вечернего ветерка. Темпл стояла спиной к нему перед зеркалом, отстегивая длинную кружевную фату. Он задумчиво смотрел на ее отражение, пытаясь понять, чем вызван гнев, которым горели ее глаза.

– Ну вот мы одни, – нарушил он молчание и увидел, как она сразу напряглась. – Может быть, ты все-таки объяснишь мне, почему смотрела на меня волком весь день? Слава Богу, что на части не разорвала.

Не глядя на него, она тряхнула головой:

– Как ты мог пригласить этих… скотов на нашу свадьбу?

– А что же я должен был делать? – Он неторопливо направился к ней. – Сказать, чтобы проваливали? Вряд ли они послушались бы.

– Конечно, не послушались бы. Но зачем было предлагать им гостеприимство? – резко обернулась она. – Разве ты забыл, что это наши враги?

– Я ничего не забыл. Но я надеялся, что сумею отвлечь их, а преподобный Коул тем временем успеет скрыться. Разве ты сама не догадалась?

– Потому и не догадалась, что слишком уж ты был с ними любезен.

Она снова отвернулась, все еще сердясь, но Клинок видел, что гнев ее остывает.

Неслышно приблизившись, Клинок обнял свою жену за тонкую, затянутую в корсет талию и поцеловал в шею.

– Я очень не хотел, чтобы наша свадьба была испорчена.

– Однако ее все-таки испортили.

Клинок крепко взял ее за плечи, развернул к себе и обнял, невзирая на слабое сопротивление.

– По-моему, ты хочешь, чтобы они нам и первую ночь испортили.

– Нет.

– Так докажи это, – небрежно обронил он.

Она посмотрела на него сквозь ресницы, ее глаза блеснули.

– А если я не хочу?

– Еще как хочешь, – улыбнулся он, чувствуя, как ее тело становится податливым.

В следующее мгновение Темпл последовала его словам – обхватила Клинка за шею и подняла к нему лицо, чтобы их губы побыстрее встретились. Непонятно было, кто кого соблазняет, но Клинка сейчас подобные тонкости совершенно не интересовали.

Они долго целовались – то нежно и медленно, то быстро и страстно. Потом, тяжело дыша, она стала слегка покусывать его за подбородок, прошептала на ухо:

– Я люблю тебя.

Ее горячее дыхание обжигало его.

– Кажется, я совсем рехнулся, – прошептал он в ответ. – Но я тоже тебя люблю.

– Правда? – Она принялась развязывать узел его шелкового галстука. – Сильно?

Справившись с галстуком, ловкие пальцы взялись за пуговицы воротничка и рубашки, а зубы тем временем продолжали делать свое дело.

– Слишком сильно.

Он схватил ее за руки, не желая упускать инициативу. Внутреннее чутье подсказало ему, что нельзя в этот ответственный момент подчиняться ее воле – иначе всю жизнь будешь плясать под ее дудку.

– Что-нибудь не так, любимый? – невинным голоском осведомилась она, но взгляд ее был достаточно красноречив.

Он сухо улыбнулся:

– Что-то здесь стало жарковато.

Он скинул фрак и жилет, бросил на пол галстук, остался в рубашке и жемчужно-серых брюках.

– А разве вам не жарко, миссис Стюарт? – учтиво осведомился он, чуть приподняв бровь.

– Да, сэр, весьма. – С этими словами она грациозно обернулась, подставив ему длиннейший ряд пуговок, опускавшихся с шеи до талии. С нарочитой неторопливостью Клинок принялся расстегивать платье, целуя ее в шею и плечи. От удовольствия по коже девушки побежали мурашки. Покончив с пуговицами, Клинок медленно спустил платье вниз по плечам, и оно скользнуло на пол.

Покончив с платьем, Клинок развязал ленты, стягивавшие корсет Темпл. Помогая ему, она втянула живот и по-кошачьи изогнула спину. Клинок быстро расправился с нижними юбками. Приподнял Темпл, дернул вверх, и юбки сами посыпались на пол. Темпл извернулась в его объятиях и вознаградила мужа за усилия жарким поцелуем. Клинок хотел продлить мгновение, но сдержался. Желание поскорее коснуться ее обнаженной кожи оказалось еще сильней. Он был твердо намерен сполна насладиться каждым мгновением, приближавшим его к заветной цели.

Поставив Темпл на пол, он потянул вверх нижнюю рубашку, но под ней оказался еще один слой белья, правда, весьма привлекательный.

– Все-таки прежние индейцы чероки жили куда проще, – нетерпеливо пробормотал Клинок, глядя, как из тугого лифа поднимаются полушария ее грудей. – Им не требовалось столько времени, чтобы раздеть женщину.

Он посмотрел на ее приоткрытые губы, потом взглянул на взволнованно вздымающуюся грудь и решил заняться лифом. Вот шнурки наконец были развязаны, и высвобожденные груди с острыми сосками приковали к себе его внимание. Клинок даже не почувствовал, как руки Темпл рывком вытянули рубашку из-под пояса его брюк. Но в следующую секунду ее прохладная ладонь коснулась его разгоряченного живота. Он сбросил рубашку через голову, поднял Темпл на руки и отнес на постель. Девушка быстро сбросила белые бальные туфли и скатала вниз шелковые чулки. Последнюю деталь туалета Клинок снял с нее сам, чувствуя, что еще немного, и он не выдержит. Наконец-то она лежала перед ним совершенно обнаженная, и он мог гладить ее, ласкать, любить.

Темпл прошептала его имя так зазывно, что он чуть не ринулся на нее как был, в брюках.

Но он совладал с собой и, стиснув челюсть, сбросил с себя остаток одежды. Темпл следила за его действиями жадным взглядом. Она любовалась его мускулистой бронзовой грудью, впалым животом, крепкими ягодицами. Ей хотелось побыстрее впиться пальцами в его тело, прижаться к нему всем телом.

На миг Темпл подумала об Элайзе Холл и ее дурацких представлениях о девичьей скромности, но в следующий миг Клинок опустился на кровать рядом со своей суженой, и та забыла обо всем на свете. Они слились в объятии так естественно, словно это был не первый, а по меньшей мере тысячный раз.

Его руки, губы, язык были поистине вездесущими, они проникали повсюду, доводя Темпл до исступления. Тело ее непроизвольно изгибалось, чтобы ему было удобней. Когда же рука Клинка коснулась ее влажного, раскрытого лона, Темпл прерывисто прошептала:

– Ну пожалуйста, пожалуйста…

Тогда он приподнялся над ней, посмотрел на нее сверху вниз – на разметавшиеся по подушке черные волосы, на распухшие от поцелуев губы, на раскрасневшиеся щеки.

Одной рукой он приподнял ей ягодицы, второй рукой уперся и легко, естественно проник в ее тугое тело. Когда продвижение было остановлено невидимой преградой, Темпл замерла и хотела податься назад, но Клинок ее не выпустил: он сделал быстрый рывок и зажал ей губы, с которых сорвался стон, поцелуем.

Какое-то время он оставался неподвижен, чтобы ее боль утихла. Однако его руки продолжали гладить, ласкать, возбуждать, и вскоре Темпл вновь размякла.

Очень осторожно Клинок начал двигаться, и его терпение было немедленно вознаграждено – Темпл сама стала подаваться ему навстречу, ее руки вцепились ему в ягодицы, словно требуя, чтобы он действовал смелее. Издавая мурлыкающие горловые звуки, она всецело отдалась наслаждению.

Темп их любви все убыстрялся, ласки становились все более неистовыми. Сквозь дурман Клинок едва заметил тот миг, когда тело его жены замерло в экстазе, а в следующую секунду он и сам содрогнулся от сладостного ощущения, что все его существо сейчас расколется на мелкие кусочки. Однако это не имело ни малейшего значения – дух Клинка взмыл к небесам.

Потом, когда, обессиленные, они лежали, сжимая друг друга в объятиях, Темпл гладила мужа по лицу, восхищаясь мужественным, чеканным профилем своего избранника. Она лениво провела пальцем по белому шраму, пересекавшему его левую скулу.

Клинок поцеловал ее в ладонь и сказал:

– Ты тоже оставила на мне шрам.

– Какой же?

– Подумать только, какая невинность. Ничего она не знает, ничего не понимает, – насмешливо произнес он, и Темпл почувствовала, как в ней вновь нарастает возбуждение. Их тела опять переплелись в любовном объятии, и Темпл уже ни о чем больше не думала.

Когда Элайза увидела свою бывшую ученицу впервые после свадьбы – прошла ровно неделя, – вид Темпл просто потряс ее. Вчерашняя девочка в одночасье превратилась в счастливую зрелую женщину. Теперь она была женой, хозяйкой, любовницей, и это читалось в каждом жесте, каждом слове, каждом взгляде.

Относиться к Темпл по-прежнему Элайза уже не могла. Теперь они были на равных – две женщины, две подруги. Когда Темпл спросила, известно ли что-нибудь о преподобном Коуле, Элайза воспользовалась случаем облегчить душу.

Джорджийские гвардейцы арестовали в общей сложности одиннадцать белых, почти все они были миссионерами. Скованные цепями, словно рабы, арестованные под дулами ружей преодолели шестьдесят миль по горам и болотам и были помещены в лагерь Кэмп-Гилмер. Там их содержали в душных и тесных камерах. Командир гвардейцев запретил священникам проводить религиозные службы для заключенных, ибо, по утверждению этого господина, миссионеров арестовали не для того, чтобы они продолжали свою деятельность, а для того, «чтобы дать им укорот». В конце месяца должно было состояться судебное слушание.

Двадцать третьего июля судья графства Гвиннетт выпустил всех миссионеров под залог, назначив процесс на сентябрь. Нэйтан Коул временно оказался на свободе, но вернуться на земли чероки ему не дали. Он прислал Элайзе письмо из Алабамы, выражая опасение, что грядущий процесс окажется фарсом. Штат Джорджия наверняка признает миссионеров виновными и присудит каждого из них к четырем годам каторги.

«Если я окажусь в темнице, разве смогу я нести индейцам свет и утешение? А ведь именно сейчас они нуждаются в этом, как никогда», – писал Коул. Элайза поняла, что Нэйтан уже раскаивается в своем упорстве и готов пойти на уступки.

Она написала ответ – напомнила, что у миссионеров много союзников и в Бостоне, и в Балтиморе, и в самой Джорджии. Если произойдет худшее и Нэйтан окажется на каторге, его мужество поможет индейцам в борьбе за их права.

Как и предвидел Коул, сентябрьский суд был чистейшей формальностью. Судья объявил, что «каждый христианин должен подчиняться гражданским властям». Поскольку миссионеры этого не сделали, они признаются виновными и каждый из них должен отбыть четыре года на каторжных работах в Милледжвильской тюрьме.

За три дня до вступления приговора в силу Нэйтан приехал в Гордон-Глен. Вид у него был изможденный и несчастный. Он объяснил, что судья предложил осужденным помилование при условии, что они либо присягнут на верность штату Джорджия, либо покинут здешние края. Нэйтан предпочел присягнуть, чтобы остаться со своей паствой.

– Остальные тоже согласились, – сказал он за обедом. – Тюрьму избрали только Сэмюел Ворсестер и Элизер Батлер. Судья уговаривал их несколько часов, пытался переубедить. Все это время тюремные ворота то открывались, выпуская помилованных, то захлопывались вновь. Я до сих пор слышу зловещий скрежет и громкий стук. – Он содрогнулся. – Когда я последний раз видел Сэмюела и Элизера, на них уже были тюремные робы.

Элайза представила себе, как все это было, и ее сердце сжалось от сочувствия к храбрым миссионерам, которые предпочли каторгу неправедному компромиссу. А Нэйтан Коул учительницу разочаровал. О, как бы уважала она его, последуй он примеру Сэмюела Ворсестера и Элизера Батлера!

Когда она и молодой священник прогуливались вдоль ручья, он попытался оправдаться. Но Элайза перебила его:

– Знаю-знаю, слышала: «Кесарю кесарево».

– Да, и не только это, – сказал Нэйтан. – Тут все дело в отделении церкви от государства. На этом зиждется свобода совести. Разве могу я, священник, противиться гражданским властям?

– Но ведь вы ни в чем не были виноваты! – воскликнула она, удивляясь тому, что он не понимает самых очевидных вещей. – Штат Джорджия не имеет права распоряжаться на землях чероки, а индейских законов вы ведь не нарушали.

Вид у Коула был такой затравленный, что Элайза сжалилась:

– Ладно, Нэйтан, извините. Я ведь знаю – вы поступили так, как подсказала вам совесть. Я восхищаюсь вами за то, что вы пренебрегли мнением окружающих, включая и мое собственное.

Он крепко стиснул ей руку.

– Спасибо, Элайза. Если бы вы стали плохо ко мне относиться, мне трудно было бы это пережить.

Вид у него был такой несчастный, что Элайза вновь пожалела о своей резкости. Ей стало стыдно, что она скверно думала о миссионере.

Упорство, проявленное двумя священниками, сыграло важную роль. Вся индейская нация воодушевилась примером храбрых священников. Чероки готовы были до конца отстаивать свои права.

Кроме того, приговор, вынесенный миссионерам, дал возможность вновь обратиться в Верховный суд Соединенных Штатов. На сей раз апелляцию подали осужденные – два белых гражданина, которые желали знать, действительно ли власть штата Джорджия распространяется на земли народа чероки.

Приехал новый суперинтендант индейских территорий, назначенный президентом Джексоном. Этого господина звали Бенджамин Каррей, и он заявил, что готов выплатить денежную компенсацию всякой индейской семье, которая согласится переселиться на запад. Однако желающих нашлось не много – индейцы вновь воспряли духом. Они не собирались покидать землю отцов.

Вожди решили на сей раз традиционный октябрьский сбор провести в Алабаме, чтобы избежать столкновения с джорджийскими гвардейцами. Те наверняка восприняли бы съезд в Нью-Эчоте как прямой вызов. Однако уже тот факт, что Совет встречается, как и прежде, был большой моральной победой.

Решение Совета не отличалось от предшествующих: народ чероки заодно, переселения не будет. В Вашингтон вновь отправилась делегация. На сей раз вместе с Уиллом Гордоном, Джоном Риджем и прочими в столицу отправился и Клинок Стюарт, сын почтенного Шавано Стюарта.

Едва Темпл узнала об этом, она потребовала, чтобы муж взял ее с собой. Молодая женщина никогда еще не была на востоке. Клинок сопротивлялся недолго, и Темпл настояла на своем.

Неожиданно выяснилось, что для такого путешествия ее гардероб совершенно не годится. Вместе с Элайзой они засели за модные журналы и принялись изучать фасоны дорожных костюмов, платьев для дневных раутов и вечерних балов. Элайза полагала, что Темпл слишком большое значения придает всей этой ерунде, но юная миссис Стюарт доказывала, что едет в Вашингтон не просто так, а представляет всех женщин чероки. Она должна быть хороша собой и одета не хуже других.

Наконец вопрос с фасонами был решен, Темпл закупила в Августе все нужные ткани, и портниха-негритянка с рвением взялась за работу.

15

Вашингтон

Декабрь 1831 г.

Оставив верхнюю одежду в гардеробе, молодые супруги Стюарт вошли в зал, украшенный ветками можжевельника и сосновыми гирляндами. Остановившись в дверях, Клинок заметил, что многие из присутствующих с восхищением смотрят на его жену, одетую в белое атласное платье с открытыми плечами.

– Ты видишь отца? – спросила Темпл.

Клинок разыскал глазами Уилла Гордона среди беседующих и показал:

– Вот он.

Крепко взяв жену за локоть, он повел ее через толпу.

Уилл Гордон ласково улыбнулся:

– А я и не заметил, когда вы приехали. Трудно было найти кeб?

– К счастью, проблем не возникло, – ответил Клинок.

– Эта ослепительная красавица – твоя дочь, Уилл? – спросил мужчина, стоявший рядом с Уиллом.

– Да, – гордо ответил тот. – Темпл, познакомься с моим старым и дорогим другом, Пейтоном Флетчером из Массачусетса. А это моя дочь, Темпл Гордон… то есть, я хочу сказать, Темпл Стюарт.

– Давно мечтала познакомиться с вами, мистер Флетчер. Отец часто о вас говорит.

– Дорогая Темпл, простите меня, я потерял дар речи. – Флетчер галантно поцеловал ей руку. – Ваш отец тоже постоянно рассказывал мне о вас, но я в глубине души думал, что он преувеличивает. Теперь же я вижу, что Уилл говорил чистейшую правду.

– А мне он говорил, что вы – самый красноречивый человек на свете. И я тоже вижу, что он не преувеличил, – лукаво улыбнулась она.

– Боже мой! Не только красива, но и умна! Я потрясен.

– Моего зятя, Клинка Стюарта, вы уже, кажется, видели, – сказал Уилл.

– Да, мы познакомились. Рад видеть вас, мистер Стюарт. – Пейтон Флетчер дружелюбно улыбнулся. – Вы просто счастливец. Иметь такую очаровательную жену! О ней будет говорить весь Вашингтон.

Клинок улыбнулся, но не слишком весело. Он и сам заметил, какое впечатление Темпл производит на окружающих, и эта реакция вызывала у него двойственные чувства.

– Погодите-ка, разве это не делегат от западных чероки? – спросил Уилл, глядя на человека, только что вошедшего в зал.

– Кажется, да, – подтвердил Пейтон Флетчер, мрачно приподняв бровь. – Как видите, ваши оппоненты тоже ищут поддержки.

– Увы. Они хотят, чтобы мы покинули свои земли. Тогда им достанутся новые территории на западе, увеличится и выдаваемое им денежное пособие, – вздохнул Уилл.

Темпл знала, что двадцать три года назад, в 1808 году, тысяча двести индейских семей во главе с вождем Талонтески добровольно переселились на территорию, расположенную к западу от реки Миссисипи. Они стали называть себя западными чероки.

– Вряд ли им добавят земли, – пожал плечами Пейтон. – Ага, а вот молодой человек, которого я хотел тебе представить, Уилл. – Он взмахнул рукой. – Джед! Джед! Я здесь! Это мой крестный сын. Прошлым летом он закончил военную академию в Вест-Пойнте и теперь служит в Вашингтоне.

При упоминании о военных Темпл сразу же вспомнила джорджийских гвардейцев. Однако широкоплечий молодой человек в парадном мундире был совсем не похож на бандита. У него были темно-золотистые волосы и ясное чистое лицо, на котором пронзительно синели глаза.

– Уилл, позволь представить тебе моего крестного сына лейтенанта Джедедию Пармели. Родом он из Бостона, а теперь живет в Вашингтоне. Джед, познакомься, это мой дорогой друг мистер Уилл Гордон.

– Здравствуйте, сэр.

Джед Пармели по-военному четко протянул руку высокому черноволосому мужчине, однако смотрел при этом не на него, а на невероятной красоты девушку, стоявшую рядом.

До сего момента Джед думал, что такие красавицы существуют лишь в фантазиях да на картинах. Волосы цвета воронова крыла, белоснежная кожа, темные загадочные глаза, светившиеся смелостью и любопытством. До лейтенанта не сразу дошло, что чудесное видение, в свою очередь, разглядывает его скромную персону.

– А эта очаровательная молодая леди, – сказал Пейтон, – миссис Темпл Стюарт.

Миссис! Это слово сразило Джеда, разом разрушив все надежды и мечты – еще до того, как они успели укорениться в его сознании.

– Рад познакомиться, миссис Стюарт.

Он неуклюже поклонился, все еще ошеломленный. Кто же из мужчин ее муж? Должно быть, вот этот, со шрамом, который смотрел на Джеда так, словно видел его насквозь. Лейтенант подумал, что хорошо бы вызвать этого мерзавца на дуэль. Стреляться, причем с десяти шагов!

Но привычка к дисциплине помогла Джеду сдержаться.

– Я как раз хотел пойти в буфет, – улыбнулся он. – Принести вам что-нибудь, миссис Стюарт?

– Буфет?

Она с любопытством оглядела зал.

– Возможно, вам будет интересно заглянуть туда самой, – поспешно произнес Джед. – Столы находятся вон там, в дальнем конце зала… Видите, где гости толпятся? Буду счастлив сопроводить вас туда.

– Отличная идея, Джед, – одобрил Пейтон. – Мне как раз нужно кое о чем потолковать с Клинком и Уиллом. Уверен, что наша беседа покажется молодой даме чересчур скучной.

– Не покажется, мистер Флетчер, – отрезала Темпл. – Но муж уже объяснил мне, что вы, американцы, не любите говорить о политике в присутствии женщин. Хорошо, джентльмены, схожу с лейтенантом Пармели в буфет.

Она решительно взяла Джеда под руку, и ее муж состроил недовольную гримасу, но Джеда это ничуть не смутило. Он не вполне понял, что означали слова Темпл об американцах.

– Откуда вы приехали, миссис Стюарт? – спросил он, старательно отводя взгляд от ее декольте.

– Наша плантация расположена неподалеку от Нью-Эчоты… Это на земле чероки.

– На земле чероки? – удивился Джед, но тут же вспомнил, что крестный рассказывал ему об Уилле Гордоне. – Так, значит, вы…

– Индианка? Да.

– Ой, извините…

– За что вы извиняетесь? За то, что я индианка?

– Нет, – вконец смешался Джед. – Прошу прощения за невежливость. Извините, если я вас обидел. Я вовсе этого не хотел.

– Ничего страшного, лейтенант. – Ее глаза вспыхивали насмешливыми искорками. – Я привыкла к такой реакции. Это вы меня извините, что я вас так подловила. Вон как вы смутились, бедняжка.

– Что ж, я это заслужил.

Его приводила в восхищение ее горделивость, однако трудно было поверить, что миссис Стюарт – индианка. Волосы и глаза у нее и в самом деле были черные, но кожа, похожая на драгоценный фарфор, поражала белизной.

– Да уж, заслужили.

Этот выпад застал Джеда врасплох, и он, не выдержав, рассмеялся. Настроение у него сразу улучшилось.

– До чего же повезло вашему мужу, – с завистью сказал он.

– Мне тоже повезло, – сразу же ответила она и спросила: – Что это за танец?

Джед обернулся, впервые заметив, что играет легкая, завораживающая музыка, как нельзя лучше соответствовавшая моменту. По паркету грациозно скользили пары.

– Это вальс.

– Очень красиво.

В обществе вальс почитался танцем не вполне приличным, но зато он предоставлял мужчине возможность, пусть ненадолго, подержать в объятиях незнакомую или малознакомую женщину. Джед неуверенно взглянул на свою спутницу, с любопытством наблюдавшую за танцующими.

– Танец очень простой, – сказал он. – Если хотите, могу научить.

Темпл обернулась к нему:

– С удовольствием!

– Ну, сейчас все мужчины лопнут от зависти, – сказал лейтенант с поклоном.

Он показал ей движения, отсчитывая ритм вслух. Они сделали пробный круг по залу, после чего Темпл вполне освоила несложную технику вальса. Гибкая и грациозная, словно плакучая ива, молодая женщина безошибочно реагировала на каждое движение партнера.

Оглядевшись по сторонам, она спросила:

– По-моему, я что-то делаю не так. Все на меня смотрят.

– Еще бы! Вы самая красивая женщина на балу. Думаю, что во всем Вашингтоне не найдется другой такой, а может быть, и во всей Америке.

Темпл рассмеялась, но не застенчиво, как полагалось бы благонравной девице, а звучным горловым смехом.

– Я вижу, вы такой же льстец, как мистер Флетчер.

– Я говорю правду. В жизни не встречал такой красавицы.

Темпл взглянула на Джеда с осторожным любопытством.

– Вряд ли вашей жене понравилось бы подобное высказывание. Вы женаты, лейтенант?

– Нет.

Джед решил не говорить о Сесилии. В конце концов, их помолвка ведь еще не объявлена. К тому же сегодня ему совсем не хотелось думать о своей невесте.

В номере гостиницы «Индейская королева» Фиби готовила свою госпожу ко сну: вынимала булавки и заколки из густых черных волос Темпл, расчесывала их. Сама Темпл сидела и искоса поглядывала на мужа. Клинок скинул галстук, сюртук, жилет и сапоги, расстегнул рубашку и уселся на кресло, положив длинные стройные ноги на оттоманку. Вид у молодого Стюарта был довольно мрачный.

– О чем вы еще говорили, кроме апелляции, поданной миссионерами в Верховный суд? – спросила Темпл, не вполне понимая, чем вызвано дурное настроение мужа.

– Так, ничего нового. Все без конца повторяют одно и то же, – пробурчал он, глядя, как Фиби расчесывает волосы хозяйки.

Темпл улыбнулась, подумав, что у нее всегда есть отличный способ улучшить настроение мужа.

– Все, Фиби, достаточно, – сказала она.

Когда служанка вышла, Темпл встала и спросила:

– Кстати, я говорила тебе, что лейтенант Пармели хочет показать мне Вашингтон, пока ты будешь занят на заседании?

Словно распрямившаяся пружина, Клинок вскочил на ноги:

– Этот тип в тебя влюбился.

– Ты что, ревнуешь?

– У меня есть для этого основания?

– Нет. – Она подошла к нему, провела ладонью по его мускулистой груди. – С таким мужем любовник мне не нужен.

– Не забывай же об этом.

Он крепко обхватил ее, припал к ее губам поцелуем. Темпл прижалась к нему всем телом – пусть знает, что она принадлежит ему вся, без остатка.

…Весь декабрь и первые недели января Джед Пармели проявлял чудеса изворотливости, чтобы почаще удирать со службы – то менялся дежурствами с другими офицерами, то просто отправлялся в самоволку. Каждый свободный час, каждую минуту он хотел проводить в обществе Темпл Стюарт. Он не пропустил ни одного раута, ни одного приема, где она могла появиться. Иной раз ему удавалось провести в ее обществе всего несколько минут. Однажды Джеду повезло – и они вместе выпили чаю. А в один прекрасный день ему удалось залучить ее на несколько часов – он устроил для Темпл экскурсию по Вашингтону, рассказывал о том, как во время недавней войны город захватили англичане, как они сожгли президентский дворец, как храбрая Долли Мэдисон спасла портрет Джорджа Вашингтона.

Поначалу Джед пытался убедить себя, что стремится к общению и миссис Стюарт исключительно из соображений учтивости – ведь она никого в Вашингтоне не знает, а муж ее без конца отсутствует, занятый делами. В конце концов, велел же ему крестный отец приглядывать за индианкой. Но вскоре обманывать себя стало уже невозможно: увы, он влюблен, влюблен с первого же мгновения. Глупо, романтично, но факт. Так уж вышло.

Однако у него нет никакой надежды. Миссис Стюарт замужем, он обручен. Кроме того, он джентльмен, выпускник Вест-Пойнта. Не к лицу ему уподобляться влюбленному мальчишке. Темпл не должна знать о том, сколь глубоки его чувства…

Даже когда она сказала, что вскоре уедет из города, Джед себя не выдал.

– Как, уже? Ведь Конгресс еще заседает, а Верховный суд так и не вынес решения по вашему делу. К чему спешить? Или кто-то из членов делегации все-таки встретился с президентом?

– Нет. – Она оглядела просторный вестибюль отеля «Индейская королева». – Мистер Джексон отказывается встречаться с нашими делегатами, хотя с западными чероки он встретился, – с горечью добавила она. – Однако мы получили послание президента через военного министра. Позиция Джексона изложена с предельной ясностью.

Темпл вновь вспомнила содержание письма. Гадюка Джексон, как прозвал его Джон Ридж, писал, что искренне сочувствует индейцам чероки, однако помочь им ничем не может. Пусть лучше подписывают новый договор и переселяются за Миссисипи, навсегда покинут землю, где похоронен прах их отцов.

Однако говорить об этом юному лейтенанту Темпл не стала.

– Мой муж и Джон Ридж решили сопровождать Элиаса Будино, редактора нашей газеты, в поездке по северным штатам. Нужно собрать средства, необходимые для выпуска газеты. Отец и остальные делегаты будут ждать в Вашингтоне решения Верховного суда. Кстати говоря, мы должны завернуть и в ваш родной Бостон.

– Я напишу родителям, пусть окажут вам достойный прием.

Будь они наедине, возможно, Джед не сдержался бы и наговорил глупостей, но вокруг было слишком много людей. Они простились, и лейтенант с тоской смотрел, как Темпл, сопровождаемая черной служанкой, поднимается по лестнице. Должно быть, они больше никогда не встретятся. Нет, неправда. Теперь он будет видеть ее во сне каждую ночь.

В Филадельфию они отправились в дилижансе. Клинок, которому до смерти надоели бесконечные тщетные заседания в Вашингтоне, был рад сменить обстановку. После прохладной встречи, которую индейцам устроили в столице, Филадельфия, Город Братской Любви, показался им куда более гостеприимным.

Оттуда они направились в Нью-Йорк – огромный шумный город, где по тесным улицам сновали бесчисленные скопища людей. Два удачных митинга в Клинтон-Холле принесли газете восемьсот долларов. Кроме того, удалось собрать шесть тысяч подписей на письме в адрес Конгресса. Это послание решительно осуждало агрессию штата Джорджия против земли чероки.

Из Нью-Йорка путь индейских представителей лежал в Нью-Хейвен, штат Коннектикут. Там тоже удалось добиться неплохих результатов.

До Бостона они добрались в конце февраля. Там, в церкви Олд-Саут, под председательством почтенного Лаймена Бичера и знатока индейских наречий Джона Пикеринга, состоялось еще несколько собраний в поддержку чероки. По окончании последнего из них к Темпл приблизилась пожилая респектабельная пара, сопровождаемая юной девицей. Оказалось, что пожилые леди и джентльмен – родители лейтенанта Пармели.

– Он просил передать вам поклон и выразил надежду, что Бостон покажется вам теплым, несмотря на зиму, – сказала миссис Пармели.

– Ваш сын был очень добр ко мне, когда мы гостили в Вашингтоне, – ответила Темпл, и при этих ее словах юная девица насмешливо фыркнула.

Из-под широкой шляпки виднелись пшеничные локоны, глаза отливали небесной голубизной, а щеки пунцовели сердитым румянцем. Темпл подумала, что у нее в детстве была фарфоровая кукла, как две капли воды похожая на эту особу. Личико у девицы было бесстрастное, но во взгляде Темпл уловила враждебность, причина которой ей была непонятна.

– Ах, простите, – всполошилась миссис Пармели. – Я забыла представить вам невесту моего сына мисс Сесилию Джейн Касл. Познакомьтесь, Сесилия, это миссис Стюарт.

Темпл удивленно взглянула на миссис Пармели, вспомнив, что лейтенант ни словом не упомянул о своей невесте. Интересно, почему?

– Рада познакомиться, мисс Касл.

– Миссис Стюарт, – коротко кивнула Сесилия.

Она заранее прониклась неприязнью к этой особе, которую все называют несравненной красавицей. Кое-кто даже придумал ей прозвище – Индейская Принцесса. Конечно, она может изображать из себя царственную особу сколько ей угодно, но все равно индианка есть индианка. Достаточно посмотреть на эти пухлые губки и развратные глаза, чтобы понять – это настоящая Иезавель.

Слава Богу, родители Джеда стали прощаться. Сесилия резко повернулась и первой зашагала прочь.

Клинок Стюарт безумно скучал. Все эти разговоры в поддержку индейцев до смерти ему надоели. Он уныло смотрел в окно Американского совета иностранных миссий. Уже три месяца потрачено на пустую болтовню, а где результат? Ну хорошо, удалось собрать немного денег на газету. Но изменилась ли ситуация к лучшему? Ничуть. Самое же скверное то, что делегаты так и не разработали никакого плана действий. Сидят сложа руки, ждут вердикта Верховного суда.

«Нужно сохранить единство» – эту фразу Клинок слышал изо дня в день. Благородные слова, но не более того. Вот и председатель Совета миссий твердит то же самое: терпение, вера в Творца, в молитву. Благонамеренный, беспомощный лепет. Клинок согласен, что нужно взывать к публике, к закону. Однако, если из этого ничего не выйдет, как действовать дальше?

Он – единственный, кто готов об этом думать. Все же прочие, включая Темпл, отказываются даже рассматривать возможность иного исхода. Несколько раз Клинок заводил разговоры на эту тему, но Темпл все время твердила:

– Этого не может быть. Мы не можем проиграть. Ни в коем случае.

Вдоволь налюбовавшись голыми деревьями в парке на Пембертон-сквер, молодой Стюарт взглянул на жену.

– Скажите, мистер Флетчер, долго ли еще ждать вердикта Верховного суда? – спросила она.

– Сегодня первое марта. Думаю, решение суда будет принято со дня на день.

Мистер Флетчер выпятил вперед круглый животик, покачался на каблуках, засунув большие пальцы в карманчики жилета. Его серые глаза смотрели на Клинка задумчиво и серьезно.

– Однако учтите: даже если решение будет принято в вашу пользу, закон не дает права президенту претворить приговор в жизнь.

– То есть как это? – ощетинился Клинок. – Федеральный закон – для президента не указ? А как же недавний конфликт со штатом Южная Каролина? Президент пригрозил, что введет войска, если каролинцы откажутся признавать федеральные законы.

– Для того, чтобы пойти на этот шаг, президент должен сначала получить одобрение Конгресса. Без этого администрация не может дать войскам приказ о выступлении.

Клинок не успел как следует расспросить Флетчера об этом новом обстоятельстве – появился Элиас Будино, редактор газеты, и объявил:

– Верховный суд Соединенных Штатов наконец принял решение. Он объявляет, что Сэмюел Ворсестер и доктор Элизер Батлер осуждены незаконно, вопреки конституции. Это означает, что все законы штата Джорджия, принятые относительно индейских территорий, аннулированы. Верховный судья Маршалл заявляет, что земля чероки – «самоуправляемая территория», неподвластная юрисдикции джорджийцев! Итак, судья Маршалл принял нашу сторону!

Все разом заговорили, стали поздравлять друг друга.

– Это просто великолепно! – воскликнул Джон Ридж.

– Мы выиграли! Выиграли! – схватила Темпл мужа за руку.

Никто не обратил внимания на то, что Клинок Стюарт сохраняет молчание. Он улыбался, пожимал руки, но к всеобщему хору славословий не присоединялся.

Дело можно было считать решенным: чероки имеют право оставаться на своей земле. Отныне штат Джорджия должен конфликтовать с федеральными властями, а не с индейцами.

Клинок очень хотел верить в то, что худшее позади, однако предчувствие подсказывало ему, что это лишь начало новой битвы.

Через несколько дней стало известно, как президент Джексон отреагировал на приговор Верховного суда.

– Джон Маршалл принял решение, пусть сам его и осуществляет, – сказал президент.

Вскоре газеты сообщили, что «достоверные источники» в Вашингтоне утверждают: президент не станет добиваться исполнения вердикта.

Делегаты немедленно вернулись в Вашингтон дилижансом. На сей раз президент принял их сразу же. Следуя вместе с остальными индейцами в резиденцию, Клинок чувствовал, что все напряжены до предела.

Джексон был человеком сухопарым, энергичным, решительным. Несмотря на пристрастие к элегантным нарядам, он сохранил грубоватость и резкость старого вояки. За властность и непреклонность враги прозвали его «король Эндрю». Мало кто осмеливался вставать ему поперек дороги. Когда Джексон выходил на тропу войны, остановить его было невозможно.

После короткого обмена любезностями Джон Ридж сразу перешел к сути дела, и Джексон не стал ходить вокруг да около.

– На что могут надеяться индейцы чероки? – спросил Ридж. – Применит ли правительство Соединенных Штатов силу, чтобы обуздать штат Джорджия?

– Нет, не применит, – резко ответил Джексон и выдержал паузу, внимательно следя за реакцией делегатов. – Отправляйтесь домой и скажите вашим людям, что выход у них один: переезжать на запад.

Потрясенный, Джон Ридж не мог вымолвить ни слова. Говорить больше было не о чем. Судебную баталию удалось выиграть, но слова президента разом перечеркнули результат многомесячных усилий.

Клинок же думал, что, выиграв первый бой, они еще не выиграли войну. Какое там – главные битвы впереди. Пока президент на стороне штата Джорджия, перспективы народа чероки выглядят невесело. Если индейцы не будут отдавать себе в этом отчет, их ждет катастрофа.

Делегаты вышли из кабинета, подавленные и молчаливые.

На площадке второго этажа нетерпеливо ждала Темпл. Увидев делегатов, она замерла на месте, потом бросилась вверх по лестнице.

– Не могла усидеть в гостинице, – сказала она. – Ну? Что он сказал?

– Джексон не станет выполнять решение суда, – ответил ей отец.

– Нет?!

Темпл посмотрела на остальных и по выражению их лиц поняла, что дела плохи.

– Не надо отчаиваться. – Уилл Гордон обнял дочь за плечи. – Джексону недолго оставаться президентом. В ноябре будут выборы, и президентом станет наш друг Генри Клей. Он сумеет навести порядок. Требуется только одно – терпение.

– Да-да, отец, ты прав, – улыбнулась Темпл, не желая его расстраивать.

Клинок молча переглянулся с Джоном Риджем и почувствовал, что тот настроен пессимистично. Они оба поняли, что их дело проиграно. Кажется, выход оставался только один: вести переговоры с правительством о переезде.

Делегация задержалась в Вашингтоне, пытаясь организовать общественную кампанию в свою поддержку. Но прежние союзники в Конгрессе повели себя довольно странно – выражали искреннее сочувствие, однако советовали при этом проявить благоразумие.

Однажды в гостиной лейтенант Пармели рассказывал какую-то забавную историю, желая развеселить миссис Стюарт. Но Темпл его не слушала – она прислушивалась к беседе, которую вели Клинок Стюарт и опытный политик Дэвид Крокет.

– Я знаю, что вы встречались с судьей Джоном Маклином, – говорил Крокет, не считая нужным в данном случае изображать простецкого парня – маска, которую он обычно надевал во время публичных выступлений. – И что же он вам сказал?

– Он сказал, что Верховный суд не в силах заставить президента исполнять вердикт.

– Ходят слухи, что судья, кроме того, посоветовал вам вступить в переговоры с правительством и предложил свои посреднические услуги.

– Это так. Но наше решение остается неизменным. Мы не уйдем со своих земель.

Клинок повторял эту фразу уже в тысячный раз, хоть и сам перестал в это верить.

– Красивые слова, дружище, не более. Когда идешь на медведя, язык – плохое оружие, – скептически усмехнулся Крокетт. – Я слышал, что военное министерство собирается предложить вам вполне приличные условия договора. Вроде бы вам достанется земля в Арканзасе плюс место в Конгрессе. Полагаю, у вас нет выбора. Самое умное, что вы можете сделать, – сесть за стол переговоров и выторговать условия получше.

Примерно то же самое говорили все сторонники индейцев. Американский совет иностранных миссий прислал письмо, в котором тоже рекомендовал народу чероки проявить благоразумие, а ведь бостонские миссионеры до сих пор были самыми верными союзниками чероки!

Из всех делегатов только Уилл Гордон все еще верил, что остается надежда. Он не желал ничего видеть и ничего слышать. Гордона не смущало даже то, что у него остается всего одна единомышленница – Темпл.

Клинок со вздохом взглянул на жену, думая о том, что разговаривать с ней в последнее время все труднее. Малейший намек на то, что Уилл Гордон заблуждается, вызывал у Темпл вспышку гнева. Два раза супруги не на шутку поругались, и с тех пор Клинок предпочитал не обсуждать с женой политические вопросы.

Он мрачно смотрел на золотоволосого лейтенанта. С одной стороны – хорошо, что Пармели развлекает Темпл светской болтовней. Однако слишком уж прилип к ней этот офицерик.

– Я сообщу членам Совета о ваших соображениях, мистер Крокетт, – услышала Темпл финальную реплику мужа.

Зато она не расслышала вопроса, с которым обратился к ней Джед.

– Простите, лейтенант. Что вы сказали?

– Я спросил, не угодно ли вам чаю?

– Нет, спасибо.

– Что-нибудь случилось? Извините, но у вас такой рассеянный вид.

– Я думала о возвращении домой, – ответила она, не слишком уклонившись от истины. – Через несколько дней мы возвращаемся.

– Без вас в Вашингтоне будет смертельная скука.

– Не думаю. По-моему, все здесь будут рады нашему отъезду, – с деланной шутливостью ответила она.

– Только не я. Когда я думаю о том, что никогда вас больше не увижу…

Он не договорил, и лицо его окаменело – Джед испугался, что сейчас себя выдаст.

– Может быть, мы еще когда-нибудь увидимся, – ласково сказала Темпл.

– Возможно.

Пятнадцатого мая делегация отправилась в обратный путь. На родине ее встретили восторженно. Там все еще верили в вердикт Верховного суда. Правда, индейцы никак не могли понять, почему миссионеров все еще держат в тюрьме. К тому же из Джорджии повадились ездить землемеры, делая замеры и деля плантации на участки площадью в сто шестьдесят акров каждый. Осенью должна была состояться земельная лотерея.

Элайза с тяжелым сердцем слушала рассказ Уилла Гордона. Итак, все остается по-прежнему. Единственная надежда – ноябрьские выборы. Если к власти придет новая администрация, все еще может перемениться. Элайза пожалела, что женщины не обладают правом голоса – иначе она непременно проголосовала бы против Джексона. Элайза устала от пассивности, ей очень хотелось от слов перейти к делу.

16

Гордон-Глен

Рождество 1832 г.

Мокрый снег налип на ветви деревьев, накрыл лужайки мягким белым одеялом. В столовой жарко пылал камин, стены были украшены сосновыми и еловыми ветками. За столом, уставленным яствами, сидели Гордоны, Стюарты, Элайза Холл и приехавший в гости Нэйтан Коул.

Миссионер читал молитву, остальные сидели, молитвенно опустив головы – кроме маленького Джонни, который вертелся на стуле, не обращая внимания на замечания матери.

Когда Нэйтан закончил, Уилл Гордон взял нож и стал отрезать куски мяса от зажаренной бараньей ноги.

– Ты устроила чудесный пир, Виктория, – сказал он, взглянув на жену, и сердце его сжалось.

Миссис Гордон, еще больше побледневшая и осунувшаяся, слабо улыбнулась:

– Еще бы. Впервые за последние несколько лет ты Рождество проводишь дома. Но ужин готовила Элайза, ее и благодари.

Она благодарно посмотрела на учительницу.

– Если баранина так же хороша на вкус, как на вид, вы, мисс Элайза, просто молодчина, – воскликнул Шавано Стюарт. – Известно ли вам, что я просто обожаю баранину?

– Нет, я этого не знала. Благодарите миссис Гордон – она сама составила сегодняшнее меню, я же всего лишь выполнила ее желание.

Виктория Гордон прихварывала все чаще и чаще, поэтому в последние месяцы Элайза была вынуждена взять на себя значительную часть хозяйственных дел. Эта работа была ей не в тягость – наоборот, отвлекала от мрачных мыслей. Над народом чероки сгущались мрачные тучи.

– И еще мисс Холл украсила елку, – жизнерадостно сообщила Ксандра. – А после ужина мы споем вам рождественскую песенку, которой она нас научила.

– Не говори глупостей, – презрительно оборвал сестру Кипп. – Петь мы не будем.

– Почему? – расстроилась она.

– Потому что Чарли, Том и остальные уехали. Ты что, забыла?

– Да, забыла, – пролепетала девочка, опустив взгляд.

Элайза заметила, что лицо Уилла Гордона при этих словах страдальчески исказилось. Ксандра невольно затронула тему, которой все намеренно избегали.

Темпл вздохнула и сердито воскликнула:

– Дядя Джордж и тетя Сара могли бы остаться хотя бы на Рождество. Без них праздник какой-то не такой.

– Они поступили так, как сочли нужным, – заметил Гордон.

– Как ты думаешь, успели ли они преодолеть перевал до того, как пошел снег? – спросила Темпл.

– Надеюсь, что успели, – сказал Клинок.

– Во время снегопадов в горах нередко бывают снежные обвалы. Вдруг их завалило?

– Я уверена, что с ними все в порядке, – вставила Элайза.

– Зачем они покинули свой дом? Ведь дядя Джордж сам его построил! – дрожащим от злости голосом произнесла Темпл. – Подумаешь, какая-то лотерея! Просто клочок бумажки, и все. Джорджийцы не имеют права распоряжаться нашими домами и землями.

– К несчастью, мы ничем не можем им помешать.

Уилл положил Шавано Стюарту на тарелку огромный кусок баранины.

– Какая нелепица! Делить чужую землю, распределять ее по каким-то билетикам. Вот уж не думал, что до этого дойдет. – Нэйтан уныло смотрел на мясо, но к еде не притрагивался. – Мне казалось, что у джорджийцев все-таки не хватит наглости пойти на откровенный грабеж.

– Теперь, когда Джексона переизбрали на второй срок, джорджийцы совсем обнаглеют, – предупредил Клинок.

– Это еще неизвестно, – возразила Элайза. – Например, в вопросе с Южной Каролиной Джексон проявил твердость. Он отправил в Чарльстон несколько военных кораблей и пригрозил ввести в Каролину войска, если штат будет настаивать на отделении. Если Джексон готов пойти на такие крайние меры, лишь бы защитить конституцию, значит, он не позволит джорджийцам нарушать закон.

– Джексон не станет вмешиваться, можете быть в этом уверены, мисс Холл, – скептически заметил Клинок. – У него разный подход к белым и к индейцам. Поэтому Южная Каролина, с точки зрения президента, виновата, а Джорджия – нет. Примерно это он и сообщил нам прошлой весной.

– Я слышал, что Джексон боится злить джорджийцев – вдруг они объединятся с южнокаролинцами и вместе захотят выйти из федерации, – вставил Нэйтан. – В этом случае гражданская война неминуема.

– Джексон ничего не боится, – ответил Клинок. – Вильям Вирт пишет, что после грандиозной победы Джексона на выборах он при желании может оставаться президентом хоть до конца жизни. Будем смотреть правде в глаза: наш враг силен, и в дальнейшем ситуация будет только изменяться к худшему.

– Ничего, мы выживем, – спокойно сказал Уилл.

– Как? – резко обернулся к нему Клинок. – Или у вождя Росса есть план?

Возникла напряженная пауза. На октябрьском совещании Клинок, поддержанный Джоном Риджем и Элиасом Будино, предложил отправить в Вашингтон делегацию, которая обсудила бы с президентом условия нового договора. Уилл Гордон и большинство членов Совета пришли в ужас от этого предложения. Они по-прежнему считали, что переселение на запад обсуждаться не должно. Таким образом, впервые в парламенте произошел раскол, единство было утрачено.

– Сейчас не время и не место обсуждать подобные проблемы, – отрезал Уилл Гордон. – Сегодня день мира, не будем его нарушать.

– Согласен, – кивнул Шавано Стюарт, с упреком поглядев на сына.

Войдя на кухню, Фиби увидела, что Шадрач, закатав рукава по локоть, вовсю драит котлы и сковородки. Оглянувшись через плечо – нет ли поблизости матери, – девушка сунула руку в карман платья и достала маленький сверток.

– Вот. Это тебе. – Она подождала, пока Шадрач вытрет мокрые руки. – Я же знаю. Ты любишь.

Он взял сверток, принюхался, и глаза его радостно вспыхнули.

– Это что, медовое печенье?

– Да.

Он аккуратно развернул платок и с вожделением посмотрел на аккуратные брикетики.

– Мисс Темпл наготовила его целую кучу, – объяснила Фиби. – Я взяла совсем чуть-чуть, она не заметит.

Шадрач отломил маленький кусочек печенья (конопляные семечки, сваренные в меду) и сунул в рот.

– Только не хрупай так громко, – сказала ему сестра. – Мама услышит и подумает, что это ты у мисс Виктории своровал.

– Миз Виктория в этом году печенье не делала, – сообщил Шадрач с набитым ртом.

– Все равно лучше спрячь в карман. Иначе мама начнет орать, что воровство до добра не доведет, и все такое.

– Ничего, она и так все время орет. – Но Шадрач все-таки послушался и, завернув печенье, спрятал его в карман. – Ты видела, как она сегодня готовила? Отсюда откусит, оттуда. Говорит, что пробует. Напробовалась так, что чуть не лопнула.

– Могу себе представить.

Фиби с улыбкой смотрела на братишку, который за последние месяцы здорово подрос.

В прошлый раз он едва доставал ей до плеча, а сейчас почти сравнялся.

– Ты растешь, прямо как лопух в огороде.

– Еще бы, тебя вон сколько не было. Без тебя стало хуже, – неохотно признал он. – Поговорить стало не с кем. Мама виду не показывает, но я-то знаю, как она по тебе скучает.

– Я тоже скучаю.

Фиби очень любила Дье и была с ним счастлива, но иногда ей ужасно не хватало родителей и брата. Шадрач тоскливо посмотрел на сестру и отвернулся.

– Рассказала бы, что ли, как на Север ездила. Ты правда видела все эти города, про которые Дье рассказывал?

– А как же, все города видела, и не раз. Мастер Клинок много раз давал нам пропуск, чтобы мы погуляли, пока они с мисс Темпл из гостиницы отлучаются. Я видела большой белый дом, где живет президент Соединенных Штатов. Туда все время народ идет, с ним повидаться. Нас, конечно, туда не пустили. Еще мы были в Филадельфии. Дье показывал мне зал Независимости. Там Америка родилась. Еще там висит большой колокол. Дье говорит, на нем написано: «Провозгласи свободу всем жителям страны сей». Это вроде как из Библии. И еще Нью-Йорк повидала… – Она закатила глаза, покачала головой. – Ну и шумное же место. А народу – просто прорва. Дье хотел пойти погулять, но я боялась, что потеряемся. Так и сказала ему: ты, мол, иди, а я из гостиницы ни за что на свете и шагу не ступлю. Вот Бостон мне понравился. Уж больно там хорошо было. – Фиби призадумалась, потом посмотрела на брата и пожаловалась: – Зимы на Севере ужас какие холодные. У меня прямо волоски в носу замерзали. Один раз я видела, как у кучера дилижанса вся борода была в сосульках, представляешь? А снегу-то, снегу! Прямо до самого пупа. А один парень нам рассказывал, что иногда наваливает по самое окно, а то и до крыши. Зима там тянется, тянется и все не кончится. Я жутко по дому истосковалась. Когда увидела нашу плантацию, прямо разревелась. Конечно, интересно было на Севере побывать, но жить там я бы ни за что не согласилась.

– А черные там есть?

– Есть, только рабов нету. На Севере вообще рабов не бывает. Только свободные.

– С образованием?

– Откуда мне знать? – пожала плечами Фиби и заговорщицки понизила голос: – Знаешь, Дье все время учит меня чему-нибудь. Мастер Клинок разрешает ему брать книги из библиотеки. Мы читали про одного рыцаря, его зовут Айвенго, и еще про греческого мудреца. Кажется, Платона или как-то вроде этого.

– Я тоже учусь, – просияв улыбкой, сообщил Шадрач. – Миз Элайза оставляет для меня учебники и помечает все задания. Иногда оставит немножко бумаги, чтобы я написал упражнение. Потом я подкладываю их ей под подушку.

– Ишь какая тихоня, – удивленно покачала головой Фиби. – Вечно чего-нибудь выкинет.

– Это точно, – кивнул Шадрач.

Внезапно лицо его погрустнело, улыбка исчезла.

– Что с нами-то будет, а?

– В каком смысле? – не поняла Фиби.

– Ну, с этими, с джорджийцами. Вдруг заявятся сюда и скажут, чтобы мастер Уилл уезжал? Мастер Джордж, правда, взял рабов с собой, но я слыхал, как он говорит, что всех их продаст. Ему нужны деньги, чтобы новый дом в Теннесси построить. Вдруг с нами будет то же самое?

– Кто его знает…

Об этом страшно было и подумать.

Тут распахнулась дверь и стремительно вошла Черная Кэсси. Увидев, что Фиби и Шадрач о чем-то шепчутся, она сразу же подняла крик:

– Ты что стоишь, ленивая девчонка? Соус для пудинга приготовила?

– Как раз собиралась, – соврала Фиби.

– Как бы не так, – недоверчиво фыркнула мать. – Ты еле двигаешься. Лучше я сама соус сделаю, а ты давай принимайся за посуду. Да поживей. Миз Темпл привезла тебя сюда не для того, чтобы ты из себя белую изображала.

– Хорошо, мама.

Фиби подмигнула брату и взялась за работу.

Элайза стояла в гостиной у окна и смотрела на заснеженную равнину. Пейзаж был мирный и спокойный, земля спала, укрытая белоснежным одеялом. Снег лежал на деревьях, сгибал ветви кедров. После спора, возникшего в столовой, тишина и покой согревали душу.

– Я и забыла, какой снег красивый, – сказала она вслух, обращаясь к Нэйтану, подкладывавшему поленья в камин.

Элайза отвернулась от окна и взглянула на молодого миссионера, который неотрывно смотрел на потрескивающее пламя. В гостиной, кроме них, никого не было. Уилл Гордон сидел в библиотеке, просматривал счета. Виктория отправилась наверх укладывать маленького Джонни спать. Стюарты уехали сразу после ужина, ибо по заснеженной дороге добираться домой им было дольше. Во всяком случае, именно этим они объяснили свой ранний отъезд, хотя Элайза полагала, что на самом деле причина в споре, возникшем между Уиллом Гордоном и Клинком Стюартом.

На душе у девушки было невесело. Она старалась не думать о том, каким пустым станет класс теперь, когда уехали маленькие Мерфи. Настроение у Элайзы было меланхолическое.

– Вот мы сидим в тепле, перед камином, после вкусного угощения, а ваши друзья миссионеры проводят Рождество за решеткой. Должно быть, вы тоже о них сейчас думаете, – сказала Элайза, взглянув на задумчивого священника. – Я знаю, что на прошлой неделе вы навещали мистера Ворсестера и доктора Батлера. Как они себя чувствовали?

Нэйтан заколебался, словно не был уверен, следует ли ему отвечать на этот вопрос.

– Что-нибудь не так? – нахмурилась Элайза. – Ну-ка рассказывайте.

– Да нет, все в порядке, – неуверенно произнес он. – Просто они пребывают в тяжких раздумьях. Адвокат Вирт, как вам известно, вновь возбудил в Верховном суде дело о неповиновении штата Джорджия федеральным властям.

– Да, мне это известно.

– Губернатор Джорджии предложил компромисс. Если заключенные откажутся от иска, он их помилует.

– Помилует?! – возмутилась Элайза. – Но ведь они заключены в тюрьму незаконно! Надеюсь, они откажутся от этого предложения? Подумайте, как это будет выглядеть! Индейцы решат, что миссионеры сломлены.

– Возможно, некоторые так и подумают, – кивнул Нэйтан. – И все же священники свое дело сделали. Они победили в суде. Теперь же упорствовать опасно. Если загнать Джорджию в угол, этот штат может последовать примеру Южной Каролины и потребовать отделения от Соединенных Штатов. Тогда начнется гражданская война. Мы ведь священники, Элайза. Только представьте, какой грех взяли бы себе на душу мои собратья, если бы из-за них началось кровопролитие… На это они не пойдут.

– Наверно, вы правы.

– И потом, речь ведь идет не о капитуляции, а о компромиссе. Губернатор не требует, чтобы миссионеры давали присягу – они всего лишь отзовут свой иск.

– Как же они все-таки поступят?

Элайза понимала, какое непростое решение должны принять Ворсестер и Батлер.

– Еще не решили. Они написали письмо в Бостон, просят совета. Однако ответ пока не пришел.

– Да, письма матери доходят до меня через две недели, – задумчиво произнесла Элайза.

Внезапно Нэйтан резко отвернулся от камина.

– Я не должен с вами обсуждать подобные вещи. – Он с упреком взглянул на нее. – Женщине не пристало интересоваться политикой.

За последние два года Элайза столько раз участвовала в политических беседах, что давным-давно забыла о предрассудке, согласно которому женщина недостаточно умна для обсуждения высоких материй. Но у Нэйтана был такой несчастный вид, что Элайза решила его не мучить.

– Я говорю с вами об этом только потому, что вам ведь больше не с кем поделиться.

Он тут же растаял, смягчился.

– Я ведь совсем не об этом хотел с вами сегодня говорить.

– Конечно, мы можем провести вечер иначе. Я бы сыграла вам на пианино, но Виктория укладывает ребенка, а мистер Гордон работает в библиотеке. Может быть, сходим прогуляться?

– Нет. Давайте лучше посидим у огня.

Он жестом показал на диван.

– Хорошо, – охотно согласилась Элайза, и они сели поодаль друг от друга. Нэйтан, казалось, нервничал, и Элайза подумала, что он переживает из-за их краткой размолвки.

– Недавно мне пришло в голову, что мы с вами знакомы уже больше двух лет, – с напускной небрежностью произнес Нэйтан.

Элайза улыбнулась:

– Иногда мне кажется, что мы знакомы гораздо дольше.

Ее слова почему-то обрадовали его:

– Мне тоже. Пожалуй, можно сказать, что мы неплохо знаем друг друга.

– Согласна.

У Элайзы возникло ощущение, что Нэйтан затеял этот разговор не просто так. Может быть, он решил покинуть эти места и хочет попрощаться?

– Мы с вами стали друзьями, – сказала она.

– Вот именно, – оживился он. – А дружба – это очень важно. Хорошо, когда люди относятся друг к другу с дружеским расположением.

– Конечно. Я очень привязалась к вам, Нэйтан.

– И я… очень привязался.

Он неловко взял ее за руку. Тут у Элайзы возникло смутное подозрение, но она тут же его отогнала. Не может быть! Однако Нэйтан на одном дыхании выпалил:

– Я был бы счастлив, если бы вы согласились стать моей женой. Я уже говорил с мистером Гордоном и сообщил ему о своих намерениях.

– И очень жаль, – оборвала его Элайза, однако сразу же пожалела о своей резкости – преподобный дернулся, как от удара. – Вы мой дорогой, любимый друг, но предложение принять я не могу.

– Но почему? Уверяю вас, никаких препятствий не существует. Мистер Гордон согласился отпустить вас.

– А я не хочу, чтобы меня отпускали.

Одна только мысль о том, что придется покинуть Гордон-Глен и семью, которую она успела полюбить, была невыносимой. Как можно бросить их в такую трудную минуту?

– Я учительница. В этом смысл моей жизни.

– Но вы можете преподавать в миссии, как это делают жены других миссионеров.

– Нет. Это совсем другое.

А мысленно она добавила: это будет уже не Гордон-Глен.

Она отдернула руку, а Нэйтан подозрительно прищурился:

– У вас есть кто-то еще? Лучше бы вы сказали мне об этом сразу.

– Нет-нет. Уверяю вас, ничего такого в виду я не имела.

– Тогда… тогда я не понимаю. – Вид у него был такой растерянный, что Элайзе стало его жалко. – Вы сами сказали, что привязаны ко мне. Мы отлично ладим друг с другом. Я не возражаю против того, чтобы вы преподавали. Просто я подумал, что вы так любите детей… Наверняка вам хотелось бы обзавестись и собственными. Разве я не гожусь в спутники жизни? Вы ведь не хотите остаться в старости совсем одна?

– Конечно, не хочу.

Но Элайза давно смирилась с тем, что именно такая судьба ей уготована. Девушка вздохнула, вспомнив письма матери, все время жалующейся на одиночество. Вот что ожидает в будущем и саму Элайзу. Она склонила голову, охваченная тоской.

– Простите за неделикатность, Элайза, но вы… уже немолоды.

– И некрасива, – с вызовом произнесла она, отлично понимая, что упускает единственный шанс выйти замуж.

– Это неправда.

Его длинные пальцы чуть коснулись ее подбородка – невероятная смелость для увальня, боявшегося лишний раз взглянуть девушке в глаза.

– Вы очень красивы.

Элайзе очень хотелось бы в это поверить, но каждое утро она расстраивалась, видя свое отражение в зеркале. Нет уж, лестью ее не обманешь. Но взгляд Нэйтана, ласкавший ее щеки, губы, глаза, был полон восхищения. Элайзе показалось, что Нэйтан говорил искренне.

Устыдившись недостойного тщеславия, девушка отвернулась и встала с дивана. Порывисто шагнула в сторону, остановилась, обхватила себя руками.

– Я сделал все неправильно, да? – вздохнул Нэйтан. – Слишком прямолинейно, видимо. Мне казалось, что мы всегда были друг с другом откровенны. Но я понимаю, что мои слова прозвучали неромантично.

– Это не имеет значения, Нэйтан. Ни малейшего.

– Нет, имеет. Одно дело – дружба, другое дело – ухаживание.

Она закрыла глаза и попыталась представить себя и Нэйтана в качестве влюбленной парочки. Ничего не получилось. Более того, сама мысль об этом была ей неприятна. Никакого сомнения – это замужество стало бы страшной ошибкой, в которой Элайза раскаивалась бы всю жизнь.

– Ничего бы это не изменило. Я решила, что замуж не выйду.

Голос ее звучал сухо, отстраненно.

– Элайза, – умоляюще произнес он.

– Простите, Нэйтан. Честное слово, я не хотела вас обидеть. Но сердце подсказывает мне, что этот брак был бы ошибкой. Постарайтесь понять меня. Я хочу, чтобы вы остались моим другом.

Его худее лицо побледнело.

– Очевидно, у меня нет другого выбора.

Элайза с тоской почувствовала, что лишилась не только жениха, но, возможно, и друга. Вряд ли теперь их отношения будут такими же ясными и безоблачными, как прежде. Девушке захотелось плакать. Почему все устроено так несправедливо! Ведь она вовсе не желала этого сватовства, не давала Нэйтану никаких поводов полагать, что она отнесется к его предложению благосклонно. Неужто он решил, что она, убоявшись участи старой девы, станет для него легкой добычей?

Нэйтан поднялся, отводя взгляд.

– Попросите, пожалуйста, кого-нибудь из слуг оседлать моего коня.

– Вы уже уезжаете?

– Да. До Нью-Эчоты езды чуть больше часа. Если я выеду сейчас, то успею добраться туда еще до темноты.

Из вежливости следовало попытаться его задержать, но Элайза промолчала. Пусть лучше уезжает – иначе они будут только попусту изводить друг друга, и тогда от прежней дружбы и вовсе ничего не останется.

– Сейчас пошлю Шадрача.

Она вышла из гостиной, чувствуя себя совершенно несчастной.

Взгляд ее упал на закрытую дверь библиотеки. Нужно ли сказать Уиллу Гордону о том, что Нэйтан уезжает? Нет, это лишь усугубило бы унижение, которому подвергся священник. С внезапным раздражением Элайза подумала, что вообще-то Нэйтан должен был сначала поговорить с ней, а потом уже с ее хозяином. Сам виноват. А теперь ей придется обсуждать с Гордоном свою частную жизнь.

Уилл сделал последнюю запись в журнале, пробежал глазами написанное. В этой книге содержались сведения обо всем, что происходило на плантации: время сева, количество акров пашни и пастбищ, сроки сбора урожая, перечень инвентаря, цены продаж и покупок. Когда умирал кто-то из слуг или же когда Гордон продавал либо покупал раба, в журнале появлялась соответствующая запись. Здесь же содержались сведения о погоде, о ремонтных работах, о сельскохозяйственных вредителях. Имелся в журнале и раздел для личных дел: рождение и смерть близких, приезд гостей, цель их визита – одним словом, вся жизнь поместья.

Последняя запись была такая: «Миссионер Нэйтан Коул сообщил, что намерен жениться на учительнице Элайзе Холл». Сухое, бесстрастное изложение.

Гордон резко поднялся и подошел к камину. Пошевелил поленья кочергой, от чего во все стороны рассыпался целый сноп искр. Подбросил еще дров, послушал, как загудело пламя.

Потом тяжело вздохнул, оперся о каминную полку и какое-то время просто смотрел на огонь. Почему разговор с преподобным вызвал в душе Уилла такое смятение? Казалось бы, удивляться нечему. Он много раз видел, как Коул и Элайза прогуливаются вдвоем. К тому же с учительницей все равно придется расстаться. Да, он знал все это, но…

В дверь постучали.

– Да? – раздраженно откликнулся Гордон, с одной стороны, недовольный тем, что его отрывают от раздумий, но в то же время обрадованный поводом отвлечься от мрачных мыслей.

Дверь открылась, и в библиотеку вошла Элайза. Лицо у нее было напряженное, решительное, но Уилла поразило не это. Впервые он заметил, какая она красивая.

Когда же произошла эта перемена? Почему он не замечал этого прежде? Хотя чему удивляться… Женщины подобны цветам. Не все они распускаются весной. Некоторые являют всю свою красоту летом, другие поздней осенью, а некоторые расцветают даже зимой.

– Можно поговорить с вами, мистер Гордон?

– Конечно, входите.

Он резко повернулся и подошел к письменному столу. Остановился спиной к ней, глядя на последнюю запись в журнале.

Элайза подошла к камину, крепко сцепила пальцы и, глядя на огонь, сказала:

– Я думаю, вам следует знать, что преподобный Коул уехал. Он сказал, что хочет вернуться в Нью-Эчоту до наступления ночи. – Она выдержала паузу. – Преподобный просил поблагодарить вас за гостеприимство.

Уилл, наморщив лоб, взглянул на нее:

– А я думал…

– Нет, – не дав ему продолжить, быстро сказала Элайза. – Я ответила отказом.

Уиллу почему-то стало легче. Он медленно подошел к учительнице сзади и посмотрел на мелкие завитки волос, спускавшиеся от ее затылка к шее. Собственно говоря, ничего не изменилось. Расставаться все равно придется, просто она не достанется миссионеру, вот и все.

– Мне очень жаль, – прошептал он.

– А мне нет, – громко ответила она. – Я всегда относилась к преподобному Коулу как к другу, но не более того. Мне досадно, что он мог вообразить нечто большее. И еще я обижена на него за то, что он сначала отправился беседовать с вами, а уже потом со мной.

– Я имел в виду не это. Видите ли, мисс Холл… – Он замолчал, слова давались ему с трудом. – Мое финансовое положение ухудшилось. Я более не смогу платить вам жалованье. Когда преподобный Коул сказал, что хочет сделать вам предложение, я подумал, что это отличный выход для нас обоих. Нам все равно придется расстаться. Я могу заплатить вам за месяц вперед, а также оплатить дорожные расходы до Новой Англии.

Элайза не верила собственным ушам. Как, ее увольняют? Конечно, она видела, что в последнее время экономическое положение плантации оставляет желать лучшего, но учительнице и в голову не приходило, что это может каким-то образом сказаться на ее положении в семье.

– Наши обстоятельства вам известны, – продолжил Гордон. – Сегодня, завтра, послезавтра раздастся стук в дверь, и вы лишитесь крова.

– Вы тоже.

– Да, – кивнул он, глядя на нее с теплотой и нежностью. – Но вам ни к чему выносить тяготы и лишения, которые могут выпасть на долю моей семьи в будущем. Это было бы нечестно.

– Нет! – упрямо покачала головой Элайза. – Нечестно будет, если я вас покину. Никуда я отсюда не уеду!

– Но Элайза… – Он покачал головой, тронутый ее решимостью.

– Я нужна вам, – стала доказывать она. – И вы сами это знаете. Я не просто учу Ксандру и Киппа. Виктория, то есть миссис Гордон, нездорова. Если она останется одна, здоровье ее ухудшится. Ведь, кроме меня, помочь ей некому. И дело совсем не в деньгах. Можете мне ничего не платить.

– Это невозможно.

Ему очень хотелось верить, что она говорит искренне и продуманно, а не поддается минутному порыву.

– Ну хорошо, вы будете мне должны. Я не могу уехать отсюда, когда знаю, что нужна вам. Может быть, лично вам я и не нужна, но я нужна Виктории, Киппу, Ксандре, маленькому Джонни. Я очень привязалась к вашей семье. Не отсылайте меня… пожалуйста. – На последнем слове голос ее дрогнул.

Но она не молила. Доказывала, убеждала, урезонивала. Слишком горда, чтобы просить, подумал Уилл. Что ж, он ценил и уважал в людях это качество. И все же Элайза в эту минуту была чем-то похожа на заблудившегося, испуганного ребенка, которого нужно утешить и ободрить.

– Хорошо, я не буду вас отсылать, – пообещал он, так и не сказав, что ему Элайза нужна не меньше, чем другим членам семьи. Это было бы равносильно признанию в любви.

– Спасибо, – поблагодарила Элайза. – Обещаю, вы об этом не пожалеете.

– Надеюсь, вы тоже.

Выходя из библиотеки, Элайза чувствовала, что он провожает ее взглядом. Она поднялась к себе на третий этаж, держась из последних сил. Войдя в комнату, опустилась на стул. Колени дрожали, сердце сжималось.

Она сама боялась себе признаться, чем вызван ее отказ выйти замуж за Нэйтана и почему она во что бы то ни стало хочет остаться в Гордон-Глене. Конечно, все, что она говорила, было правдой, но Элайза не назвала главной причины. Все дело в том, что, сравнив Нэйтана Коула с Уиллом Гордоном, она поняла, какой мужчина ей нужен. Увы, к Уиллу она испытывает не просто уважение. Помимо ее воли, незаметно для нее самой, в ее душе возникло и окрепло куда более сильное чувство.

Какой ужас! Учительница Элайза Холл, твердо решившая прожить свою жизнь старой девой, влюбилась в женатого мужчину! Как романтично! Как трагично! В пору рассмеяться, но слишком уж болит душа. И Элайза дала себе клятву, что никто и никогда не узнает о ее пагубном увлечении.

17

Семь Дубов

Дье стоял в дверях гостиной и смотрел на своего хозяина, раскинувшегося в кресле. Слуга не знал, что произошло сегодня у Гордонов, но ясно было одно: там случилась какая-то неприятность. Всю дорогу домой мастер Клинок злился, злился он и сейчас.

Кто другой этого не заметил бы, но уж Дье-то знал, в каком настроении его хозяин. Вроде бы улыбается, вид имеет беззаботный, а сам как пружина. Мастер Клинок совсем не меняется, когда впадает в гнев. Это потому, что он не распаляется, как другие, а, наоборот, словно леденеет. Голубые глаза становятся словно льдинки – вот как сейчас. Кого хочешь таким взглядом заморозить можно.

Но вывести хозяина из себя непросто. Давненько уже Дье не видал его в таком настроении. В последний раз это чуть не закончилось смертоубийством. Обычно он спокойный такой, хладнокровный, ничем его из себя не выведешь. Но уж если разозлится – на глаза ему лучше не попадаться.

Клинок отпил виски, потянулся к хрустальному графину, налил еще. Движения у него были точные, неторопливые.

Отец недовольно нахмурился:

– Зачем это, сынок? Три стакана уже выпил.

Клинок холодно улыбнулся, взглянул на янтарную жидкость, посверкивавшую искорками.

– Спиртное, Шавано, – это забвение. Если выпить много, не видишь того, что вокруг. И все тебе делается безразлично.

– Многие из наших пьют, чтобы забыться, но потом-то все равно приходится просыпаться.

– Это верно. – Клинок коротко, недобро рассмеялся. – Алкоголь ничего не меняет, но зато на время позволяет забыть о будущем.

– И о чем же ты хочешь забыть?

Клинок медленно взглянул на отца, склонил голову набок и с вызовом произнес:

– Я вижу конец.

Шавано удивленно вскинул брови.

– А ты разве не видишь его, отец? Конец неизбежен. Может быть, ты такой же слепец, как Джон Росс и Уилл Гордон?

Дье нахмурился, не одобряя тон, с которым Клинок разговаривал с отцом. Никогда раньше молодой хозяин себе такого не позволял.

– Это в тебе виски говорит, – печально произнес Шавано.

– Если бы так…

Клинок покосился на бокал и отставил его в сторону, так и не отхлебнув.

Мерными, неспешными шагами прогуливаясь по комнате, он излагал мысли, которые уже много месяцев не давали ему покоя.

– Сестру Уилла Гордона и ее семейство выгнали из-под родного крова. И это только начало. При каждом новом тираже лотереи кто-то из нас будет оставаться без крыши над головой. Чем дальше, тем больше.

– Долго это не продлится. Когда Верховный суд рассмотрит наше дело, судьи заставят штат Джорджия подчиниться вердикту.

– Судьи могут выносить свои вердикты хоть до скончания века. Это ничего не изменит. Суд не обладает реальной властью, а Джексон пальцем о палец не ударит.

– Вождь Росс отправился в Вашингтон, чтобы встретиться с президентом.

– Неужели Росс думает, что ему удастся переубедить Джексона? Можно подумать, мы раньше не пытались. – Клинок насмешливо улыбнулся. – Я слышал Джексона, от него нам ждать нечего. Я видел его лицо. Он твердо решил изгнать чероки с их земель. И у него мертвая хватка – он не отступит. Да и с какой стати? Ведь ему удалось заключить новые договора с индейцами крик, чоктау, чикасау и даже с семинолами. Все они согласились переселиться на запад. Мы остались в одиночестве. Чероки – колючка, застрявшая у Джексона в шкуре. Эту колючку он рано или поздно выдернет.

– Но у нас есть союзники в Конгрессе, – напомнил Шавано.

– Они бессильны, как и Верховный суд. Особенно теперь, после победы Джексона на выборах.

Клинок снова взял бокал и подошел к огню. Какое-то время он молча смотрел на языки пламени, потом сделал глоток.

– Мне известно, о чем мечтает Росс. Он хочет, чтобы народ чероки вошел в Соединенные Штаты в качестве полноправного штата. Но Джексон никогда на это не пойдет. И Росс просто глупец, если на что-то надеется.

– Джон Росс – наш вождь, – нахмурился Шавано, крепко вцепившись в трость с серебряным набалдашником.

– Это еще не значит, что он всегда прав.

– Мне горько слышать такие слова от собственного сына. В октябре ты присоединился к Джону Риджу и его сторонникам, добиваясь, чтобы мы согласились вести с Вашингтоном переговоры о переселении. Большинство членов Совета проголосовали против вашего предложения. Я надеялся, что ты образумишься. Весь народ чероки поддерживает Джона Росса.

– Потому что Джон Росс не говорит народу чероки всю правду. Он отказывается печатать в «Фениксе» любую информацию, которая противоречит его точке зрения. Меня не удивляет, что Элиас Будино ушел с поста редактора. Откуда народу знать правду, если ее утаивают? Ты считаешь, справедливо выслушивать только одну сторону? – гневно спросил Клинок. – Росс заявляет, что всякий, кто говорит о переселении, – предатель нации. Я же говорю, что еще большее предательство – вводить свой народ в заблуждение.

– Ты считаешь, что надежды нет? – В голосе Шавано впервые прозвучало сомнение. – Но ведь это наша земля. Мы живем здесь испокон века. Нужно всего лишь проявить терпение.

– Как долго? – набросился на него Клинок. – Каждый день нас избивают, грабят, обманывают, унижают. Джорджийцам уже мало наших домов, нашей земли, нашего имущества. Они хотят отнять у нас гордость и достоинство. Джон Росс говорит, что мы должны держаться за землю. Но какой ценой? Не обойдется ли нам это слишком дорого? Что, если, сохранив зем-лю, мы погубим свой народ?

– Значит, ты считаешь, что мы должны отказаться от нашей земли и переселиться на запад, – тусклым голосом заключил Шавано, обдумывая услышанное.

– Это единственный способ выжить. Нужно начинать переговоры прямо сейчас, пока мы еще можем надеяться на хорошие условия.

– Нет! – донеслось от двери. Там стояла Темпл, слышавшая большую часть разговора. – Ты ошибаешься!

Немного поколебавшись, Клинок ответил:

– Да? Ошибаюсь лишь потому, что не согласен с твоим отцом? Но ведь тебе давно известна моя точка зрения.

– И все же я не догадывалась, что ты предатель! – В ее голосе звучали ненависть и презрение.

Клинок замер, не веря собственным ушам. Потом с размаху швырнул бокал в камин, стекло разлетелось на мелкие кусочки. Когда Клинок обернулся, Темпл уже исчезла.

– Учти, многие назовут тебя предателем, – предупредил Шавано.

– Да, я знаю, – процедил Клинок сквозь зубы. – Но слышать такое от собственной жены!

Шавано счел за лучшее промолчать, а Клинок быстро вышел из комнаты. Он взбежал по лестнице и вошел в спальню – всего через несколько секунд после Темпл.

Она стояла перед ним, крепко сжав губы. Ее черные глаза метали молнии.

– Что тебе нужно? – гневно спросила она. – Убирайся отсюда! Я не разговариваю с предателями.

– Очень жаль, потому что мне как раз есть о чем с тобой поговорить.

Клинок заметил краем глаза какое-то движение. У шкафа, остолбенев, стояла Фиби, прижимая к груди пеньюар хозяйки.

– Оставь нас, Фиби, – сказал Клинок, распахивая дверь.

– Да-да, иди, – подтвердила Темпл.

Фиби тихонечко положила пеньюар на стул и шмыгнула за дверь.

– Ну вот, мы одни. Ты ведь этого хотел? – воскликнула Темпл. – Можешь кричать, можешь драться…

– Я тебя в жизни и пальцем не тронул! – взорвался Клинок. – Хотя, клянусь Богом, стоило бы. Тебе отлично известно, что я не бью женщин и что я не предатель.

– Ничего мне не известно, – огрызнулась она. – Я не знала, что ты готов отказаться от родины. Ведь это земля наших предков! – В ее голосе прозвучала боль.

– А я, по-твоему, не люблю родину? Неужели ты думаешь, что я хочу покинуть эти долины и горы, где мой народ жил с незапамятных времен?

– Наверно, не любишь. Иначе ты не соглашался бы так легко отсюда уехать.

– Люди значат для меня больше, чем земля. Народ чероки – это прежде всего люди, а не горы и не долины, как бы они ни были мне дороги. Я не могу видеть, как мой народ истязают и унижают. А впереди – ни надежды, ни просвета. Разве ты не видишь, что наши люди с каждым днем деградируют все больше и больше? Еще немного, и их дух будет сломлен.

Он пытался убедить ее, но видел, что Темпл не слушает. Тогда, стиснув кулаки, Клинок воскликнул:

– Это ты во всем виновата!

– Я? – изумилась она.

– А кто же? Это ты втянула меня в политику. Я не желал иметь ничего общего ни с переговорами, ни с Советом. Но ты, твой отец, да и мой отец тоже заставили меня взвалить на себя груз ответственности. Теперь же, когда я подчинился вашему желанию, вы мной недовольны. А ведь мне все это не нужно, я превосходно обходился и один.

– Ты всегда искал в жизни легких путей.

– Легких путей? – Он рассмеялся, недоверчиво покачав головой. – Ничего себе «легкие пути»! Женщина, которую я люблю, смотрит на меня с презрением и называет предателем. Со всех сторон меня окружают подозрительность и недоверие. Кое-кто уже начинает мне угрожать. Если б я искал легких путей, Темпл, я был бы заодно с Джоном Россом.

Темпл дрогнула, не выдержав его взгляда, и Клинок улыбнулся. Он увидел, что она больше не сердится, и его гнев тоже растаял без остатка. Главное, Темпл поняла: он говорит правду.

– Ты можешь спорить со мной сколько угодно, но пусть эти споры не встают между нами. Ведь я люблю тебя.

Он приподнял ее лицо за подбородок, заглянул ей в глаза, прочел в них смятение и боль.

– Я тоже тебя люблю, – сквозь слезы прошептала она. – Просто я хочу, чтобы…

– Не нужно слов.

Он закрыл ей рот долгим поцелуем, однако обнимать не стал.

Пусть решает сама. Он хотел, чтобы она сделала первый шаг. Темпл должна понять, что никакие разногласия не могут вбить между ними клин.

– Милый…

Ее руки обхватили его за шею, притянули к себе.

Этого было достаточно. Клинок крепко обнял жену, впился ей в губы страстным поцелуем. Он прекрасно понимал, что ей страшно. Ему и самому было не по себе. Ведь они чуть не потеряли друг друга. Смогут ли они сохранить любовь и страсть, когда их разделяет столь многое?

Часть вторая

Мы припадаем к земле, произведшей нас на свет, ибо она – наша первая любовь; мы припадаем к этой земле еще и потому, что это наша последняя любовь…

Джон Ховард Пэйн. «В память чероки».

18

Гордон-Глен

4 декабря 1835 г.

Элайза читала вслух газету под мерное постукивание вязальных спиц. Темпл почти не слушала, озабоченно поглядывая на мать. Последний раз она видела Викторию больше месяца назад. За это время мать совсем сдала – щеки впали, под глазами легли синие тени, в волосах проглядывали седые пряди. Виктория выглядела гораздо старше своего возраста. Да и вязала она не так, как прежде – куда медленней, неуверенней. То и дело останавливалась, отдыхала. При этом Виктория делала вид, что следит за тем, как вяжет двенадцатилетняя Ксандра, но старшей дочери было ясно, что это лишь предлог.

– «Друзья мои, – читала вслух Элайза. – Приближается осень нашей судьбы. Если вы отвернетесь от нас, пожар охватит палую листву, спалит деревья, и наступит зима, после которой весна не придет».

Весна не придет. Темпл мысленно повторила эту зловещую фразу, и по коже у нее пробежали мурашки.

– Красиво написано, – прочувствованно сказала Виктория, и на глазах у нее выступили слезы. – Я чувствую то же самое. Ведь здесь, в этой земле, похоронены мои малютки. Я не хочу уезжать отсюда. Лучше уж увянуть и умереть, как листья, о которых здесь написано.

Ее слова встревожили Темпл еще больше.

– Зачем ты говоришь об этом, мама? Мы не уйдем со своей земли.

– Я знаю.

Виктория вновь взялась за спицы, но, пройдя всего один ряд, снова остановилась.

– И все же у меня такое ужасное предчувствие… Помните ночь, когда небо все пылало огнем? А в прошлом году солнце исчезло среди бела дня, и на землю опустилась кромешная тьма…

– Зря вы слушаете шаманов, Виктория. Я же все вам объяснила, – укоризненно сказала Элайза. – Сначала был метеоритный дождь. Весьма необычный, но ничего особенного – просто падающие звезды, только больше обычного и сразу в одном месте. А в прошлом году было полное затмение солнца. Это тоже случается. Не нужно придавать значения старым суевериям.

Темпл знала, что многие из менее образованных индейцев восприняли эти природные явления как зловещие предзнаменования.

– Элайза, может быть, поиграете нам? – спросила Ксандра.

– Да, с удовольствием.

Элайза тоже чувствовала, что атмосфера становится чересчур уж печальной.

Отложив газету, она подсела к пианино и начала наигрывать старинную балладу. В этот момент Темпл услышала, как хлопнула входная дверь, а затем послышались быстрые, громкие шаги. В гостиную с шумом ворвался Кипп.

Ему еще не было и шестнадцати, а ростом он вымахал уже под шесть футов. Черные глаза горели яростью – Кипп легко поддавался гневу.

– Где он? – громко спросил подросток, остановившись перед креслом Темпл.

Темпл поморщилась, сразу поняв, что этот исполненный ненависти вопрос обращен к ней. Кипп спрашивал о ее муже.

– Его здесь нет.

Она не стала спрашивать, зачем Клинок понадобился Киппу. Не хватало еще устраивать сцену при больной матери.

– Ты это видела? – Кипп выдернул из кармана какой-то смятый листок.

Стараясь не терять хладнокровия, Темпл отложила вязание и взяла листок. Бумага зашелестела, в гостиной воцарилось гробовое молчание. Темпл и не заметила, как закончилась баллада. А может быть, Элайза просто ее не доиграла.

– Что там такое? – встревоженно спросила Виктория.

Темпл пробежала глазами печатные строки, и сердце у нее упало. Это был плакат, извещавший о том, что в третий понедельник декабря в Нью-Эчоте состоится заседание Совета, на котором будет обсуждаться договор о переселении. Все, кто приедет на заседание, получат по бесплатному одеялу плюс денежное довольствие.

– Что там такое? – привстала Элайза.

– Ничего особенного. – Темпл быстро сложила плакат пополам. – Раб сбежал. Нас это не касается.

Она с угрозой взглянула на Киппа, чтобы тот держал язык за зубами.

– Но почему же тогда Кипп?..

– Он вечно устраивает шум из-за ерунды, – быстро сказала Темпл. – Должно быть, решил, что этот беглец украл две наших коровы. Так ведь, Кипп?

Подросток стиснул зубы и процедил:

– Очень возможно.

– Ерунда, – небрежно ответила Темпл и вздохнула с облегчением, увидев, что в дверях появился отец.

Уилл взглянул на сложенный плакат, и Темпл кивком дала понять отцу, что мать ни о чем не знает.

– Я вижу, вы целый день тут сидите, – весело произнес Гордон. – Мы с Киппом успели уехать и вернуться, а вы и с места не тронулись.

– Мы ведь так давно не виделись, – объяснила Виктория, с улыбкой глядя на Темпл. – Нам есть о чем поговорить.

– Ты ведь обещала мне, что после обеда будешь отдыхать, – напомнил Гордон.

– Да-да, я помню.

– Это я виновата, – вмешалась Темпл. – Хотела уехать раньше, да вот задержалась. Иди, мама, наверх, отдыхай.

– Я провожу вас, – сказала Элайза.

Через несколько минут, когда Элайза и Виктория ушли, а Ксандру отправили проведать младшего братишку, в комнате остались трое: Темпл, Уилл и Кипп.

Брат сразу же спросил:

– Ты об этом знала?

– Конечно, нет. – Она посмотрела на плакат. – Клинок мне ни о чем не рассказывает, а я ему не задаю вопросов.

– Шермерхорн ошибается, если думает, что кто-то клюнет на его удочку, – сказал Уилл, имея в виду комиссара, присланного президентом Джексоном для ведения переговоров. – Во всяком случае, сейчас, когда Джон Росс в Вашингтоне.

– Во всем виноваты предатели – Ридж и прочие, – выкрикнул Кипп. – Они твердят, что Джон Росс уже не вождь, потому что никто его не переизбирал. Но народ думает иначе. Предатели посылают в Вашингтон своих делегатов, заключают всякие временные соглашения. Они нас погубят! – Он выхватил у Темпл плакат. – Вы только посмотрите! Хотят подкупить людей взяткой, обещают свои деньги, свои одеяла. Продались гадюке Джексону, так думают, что все остальные тоже продажные. Вы еще посмотрите, что внизу написано! Если кто-то не примет участия в голосовании, Совет вынесет решение, что эти люди поддерживают мнение большинства.

– Да, я прочла, – кивнула Темпл, все еще не веря, что Клинок имеет отношение к этой, по ее мнению, гнусной затее.

– Все равно у них ничего не выйдет, – сказал Кипп. – Никто их не послушается.

– Чего ты от меня хочешь?! – возмутилась Темпл, которой надоело все время препираться с братом из-за одного и того же.

– Скажи этим предателям, что за измену они заплатят жизнью.

Темпл отвернулась, чтобы он не заметил, как у нее побледнело лицо. Последние два года она все время жила в страхе, боясь, что Клинка убьют. Пятерых, нет, уже шестерых его сторонников приверженцы кровного закона успели отправить на тот свет, хотя сам Джон Росс всячески призывал народ к миру и спокойствию.

Сзади подошел Уилл Гордон, мягко обнял дочь за плечи.

– Не стоит так уж волноваться из-за этого заседания. Ведь лидеры партии переселения, Джон Ридж и Стэнд Уэти, отправились с Джоном Россом в Вашингтон. Вряд ли сторонники переселения решатся на что-то в отсутствие своих вождей. Думаю, это просто еще одна попытка увеличить число своих приверженцев.

– Конечно, так оно и есть.

Темпл взглянула на отца с любовью. Он один умел избавлять ее от страха. Благодаря его чуткости и терпимости молодая семья до сих пор не распалась. Уилл всегда обращался с Клинком уважительно, несмотря на политические разногласия. Если бы не это, Темпл не знала бы, как себя вести, раздираемая между любовью к мужу и любовью к отцу.

Иногда ей казалось, что Уилл знает: он до сих пор сохранил плантацию, лишь благодаря заступничеству зятя, который специально попросил об этом губернатора Джорджии. А между тем все крупные поместья, включая владения самого Джона Росса, понемногу переходили в собственность обладателей счастливых лотерейных билетов. В покое до поры до времени оставляли лишь тех чероки, кто выступал за переселение. Пожалуй, Уилл Гордон не мог не догадываться, кому он обязан своим везением.

– Уже поздно. – Она собрала вязание. – Пора готовить ужин мужу. Я поеду.

– Как ты можешь там жить? – накинулся на нее Кипп. – Как ты можешь оставаться с ним под одной крышей?

– Кипп, не смей так разговаривать с сестрой! – вскипел отец.

– Она живет в доме изменников!

– А ты живешь в моем доме. Это значит, что ты должен уважать мои правила. Понятно?

– Да, сэр, – буркнул Кипп.

– Кипп, ну перестань. – Темпл хотела помириться с братом, но тот повернулся и вышел. – Папа, мне очень жаль.

– Ты ни в чем не виновата. А твоему брату не мешает научиться терпимости.

– Это верно.

Но она все равно чувствовала себя виноватой.

– Кипп должен понять, что Клинок тоже любит наш народ и желает ему добра. Просто мы с ним придерживаемся разных точек зрения. Я не могу называть изменником человека, который желает своей нации добра.

– Это верно, он любит свой народ, – горячо сказала Темпл. – Все отвернулись от него, ему угрожают, его оскорбляют. Я сама видела это. Я тоже думаю, что Клинок не прав. Но он считает, что действует в интересах народа, и поэтому я не могу относиться к нему с ненавистью… Я не могу перестать любить его.

– Я знаю.

Когда Элайза спустилась вниз, Темпл уже уехала, что немало удивило учительницу. Странно, что Темпл уехала, не попрощавшись. Это на нее непохоже.

В гостиной никого не оказалось. Элайза разочарованно вздохнула, но тут кто-то тронул клавиши пианино, и она встрепенулась. Должно быть, снова маленький Джонни шалит.

Но возле пианино сидел Уилл. Он не видел Элайзу, и она воспользовалась этим, чтобы как следует им полюбоваться. Какие широкие у него плечи, как тесно облегает их сюртук! В свете заходящего солнца черные волосы Уилла отливали медью, а чеканный профиль был необычайно красив. Уилл неспешно касался клавиш, и Элайза вспыхнула, представив, как его пальцы точно так же касаются ее тела. Греховные помыслы, против которых она некогда предостерегала Темпл, не давали молодой женщине покоя.

Словно почувствовав ее присутствие, Уилл оглянулся, и их взгляды встретились. Элайза давно уже научилась скрывать свои эмоции. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, она как ни в чем не бывало подошла к Гордону.

– Темпл уехала? – спросила она, чтобы не молчать.

– Да. Просила передать вам поклон.

– Что это она так рано?

– Расстроилась.

– Ах да, что это был за листок? – вспомнила Элайза.

Уилл коротко рассказал ей о грядущем заседании, на котором должен был обсуждаться новый договор.

– Они сделали это специально, зная, что Джон Росс в отъезде, – возмутилась было Элайза, но тут же подумала о Темпл. Бедняжка, как она, должно быть, переживает из-за того, что ее муж оказался замешан в этой истории.

– Бедная Темпл, – сказала она вслух.

– Я сказал ей, что не следует придавать этому сборищу слишком большое значение. Ничего у них не выйдет. – Уилл тяжело вздохнул. – Жаль только, Кипп наговорил столько резкостей. В мальчике слишком много ненависти.

– Это верно, – вынуждена была согласиться Элайза. – Иногда мне кажется, что вместо сердца у него гневно сжатый кулак. – Она подумала, что выразилась чересчур резко. – Простите меня. Не нужно было этого говорить.

– Увы, это правда. А страдать приходится бедняжке Темпл. Ей ведь и без Киппа несладко.

– Ничего, она справится. Темпл – сильная женщина.

– Вы тоже, Элайза.

Этот простой комплимент в сочетании с нежным взглядом тронул ее.

– Спасибо, – с деланной легкостью поблагодарила Элайза, хотя сердце у нее билось очень быстро. – К сожалению, я совсем не занималась сегодня хозяйством – из-за приезда Темпл. Возьмусь-ка я за работу.

Теперь, когда Виктория чувствовала себя совсем плохо, Элайза взвалила на себя все хозяйственные дела. На такой большой плантации работы всегда хватало. И слава Богу – меньше оставалось времени размышлять о своих проблемах.

– Может быть, сегодня вечером вы поиграете мне? – сказал Уилл ей вслед. – Когда я услышал музыку, то вдруг вспомнил, как давно вы не баловали меня игрой на пианино.

– Посмотрим.

Она решила, что будет играть для него лишь в том случае, если в гостиной они не окажутся вдвоем. Это было бы неправильно и неразумно.

19

Спешившись, Темпл отдала поводья конюху. По дороге к дому она бросила взгляд в сторону и увидела неподвижную фигуру, стоявшую возле каштана. В последнее время с полдюжины дозорных днем и ночью кружили вокруг дома. Это зловещая опека действовала Темпл на нервы.

Наблюдатели всегда были по самые глаза завернуты в одеяло, так что лиц разглядеть было невозможно. Они не произносили ни слова, не делали никаких угрожающих жестов – просто смотрели, являя собой молчаливое напоминание о возмездии, которое рано или поздно постигнет всех изменников.

Показывая, что против дочери Уилла Гордона он ничего не имеет, человек в одеяле кивнул. Темпл поколебалась, но все-таки тоже кивнула. Ей стало страшно.

Эти загадочные часовые появились около дома вскоре после того, как Джон Ридж и его сторонники подписали в Вашингтоне так называемое временное соглашение. Темпл много раз уговаривала себя не обращать внимания на безгласных дозорных, но все же всякий раз, завидев их, пугалась.

Фиби открыла дверь и, прочтя в глазах хозяйки молчаливый вопрос, сказала:

– Мастер Клинок еще не вернулся.

Темпл отдала ей кнут и перчатки. Утром муж куда-то уехал, не сказав, когда намерен вернуться, а Темпл его ни о чем не спросила. Такой уж у них был молчаливый уговор.

Развязывая ленты шляпки, она услышала, как постукивает тростью приближающийся Шавано. Отдав шляпку служанке, Темпл обернулась к старику и успела заметить разочарование, промелькнувшее на его лице. Еще бы – ведь Шавано надеялся, что это вернулся сын. Всякий раз, когда Клинок отлучался, отец не находил себе места от тревоги. Слишком много вокруг было враждебности. Индейцы все время поминали кровный закон, кое-кого из сторонников Клинка уже убили.

Темпл не хотела об этом думать, ей нужно было отвлечься. Вот почему она отправилась сегодня с визитом к родным. Это было лучше, чем сидеть дома и умирать от страха за мужа.

– Приятно провела время? – спросил Шавано, тяжело опираясь о палку.

– Да.

– Как мать?

– По-моему, ей лучше. – После паузы Темпл спросила: – А ждать ли Клинка к ужину?

– Да, – коротко ответил старик, не вдаваясь в объяснения.

В последнее время он все больше и больше склонялся на сторону Клинка, хоть и не стал активистом движения. Однако, как бы то ни было, он участвовал в заговоре молчания, сложившемся в Семи Дубах.

Темпл стала подниматься по лестнице. Она совсем забыла, что за ней следует Фиби. На пороге спальни служанка сказала:

– Не волнуйтесь, мисс Темпл. – Она сочувственно улыбалась. – Все будет в порядке. Ведь с ним мой Дье. Он присмотрит за мастером Клинком не хуже, чем я присматриваю за вами.

Темпл знала, что Дье сопровождает мужа во всех поездках. Значит, у Фиби тоже есть основание для тревоги. Конечно, меньшее, чем у Темпл, но все же…

– С ними обоими будет все в порядке, Фиби, – улыбнулась Темпл, на миг забыв о пропасти, существующей между госпожой и рабыней. Она даже коротко сжала руку служанке. – А теперь помоги мне переодеться, я должна приготовить для них горячий ужин.

– Слушаюсь, мэм.

Над рекой клубился вечерний туман, стелился к земле пеленой белесого дыма. В сумерках привычный пейзаж казался загадочным и жутковатым.

Клинок отпустил поводья, зорко приглядываясь к кустам, росшим возле брода. Вроде бы все тихо. Но конь чутко прядал ушами, напряженно раздувая ноздри.

Дье догнал хозяина.

– Не нравится мне все это, – негромко сказал он. – Что-то здесь не так.

– Да, я тоже это чувствую. – Тут Клинок вспомнил. – По-моему, в прошлый раз мы возвращались домой тем же путем.

Он мысленно выбранил себя за небрежность.

После того, как полтора года назад из засады застрелили Джона Уокера, Клинок понял, что угрозы врагов – не пустые слова. С тех пор он взял себе за правило никогда не возвращаться домой одной и той же дорогой дважды. Кроме того, он все время ездил на разных лошадях. До сих пор меры предосторожности себя оправдывали. Дважды ему удалось обмануть подстерегавших его убийц.

Но на этот раз он, кажется, совершил ошибку. На этой дороге через ручей всего два брода. Засаду могли устроить у обоих.

– Я поскачу вперед. Может, спугну их, – предложил Дье.

Клинок знал, что слугу скорее всего не тронут, но все равно не хотел рисковать своим человеком. Тут над ручьем с тревожным карканьем взлетела ворона, явно чем-то испуганная.

– Да, они там. Неважно, скачем вперед!

Клинок дал коню шпоры и понесся галопом прямо к броду.

Дье не отставал от хозяина. Поднимая фонтаны брызг, они пересекли ручей и одним махом взлетели на крутой противоположный берег. В кустах раздался шорох, кто-то прыгнул на круп коня и схватил Клинка за горло.

Стюарт успел ухватить убийцу за запястья, но что-то горячее обожгло ему бок. Другая фигура вынырнула из тумана снизу и вцепилась в поводья. Конь испуганно вздыбился. Клинок сумел разжать пальцы врага и столкнул его на землю, но в следующую секунду его конь споткнулся и опрокинулся. Клинок покатился по земле, но тут же, перевернувшись, встал на ноги, часто дыша. Кровь бешено пульсировала в его жилах. Кто-то бросился на него, в темноте сверкнул нож. Молодой человек увернулся от удара, схватил противника за руку и со всей силы переломил ее о свое колено. Нож упал на землю.

– Хозяин! – крикнул Дье, выныривая из темноты на своем черном коне.

Схватив слугу за протянутую руку, Клинок запрыгнул на круп коня, и тот бешеным галопом помчался вперед по тропе. Примерно с милю они мчались во весь опор, потом остановились и прислушались. Звуков погони не было.

– Они не будут за нами гнаться, – сказал Клинок, оглядывая дорогу. – Шанс упущен. Будут ждать другого случая.

– Если поехать наискосок, через поле индиго, до плантации всего миля. Думаю, лучше съехать с дороги.

Клинок взвесил все «за» и «против», машинально приложив руку к саднящему боку. Почему-то от прикосновения ладони боль стала сильнее. Он взглянул на руку и увидел, что она мокра от крови. Нож все-таки достиг цели. Скорее всего просто царапина. Об этом он позаботится позже.

– Ладно, едем наперерез.

Темпл была в гостиной, когда внизу открылась дверь и раздался стук сапог. Молодая женщина сунула служанке фарфоровые тарелки и с чувством облегчения и радости бросилась вниз по лестнице.

– Ты вернулся! – прошептала она, глядя на Клинка.

Он посмотрел на нее снизу вверх, поднялся на ступеньку, и Темпл удивилась тому, как холодно, почти враждебно он на нее смотрит.

– Да, вернулся, – недобро усмехнулся он.

Неужели он не понимает, что она беспокоилась? Ведь это пытка – сидеть здесь и не знать, жив он или нет.

– Ужин будет готов через час, – сухо сказала Темпл.

– Скажи отцу, что я скоро к нему спущусь.

Сопровождаемый слугой, он стал подниматься по лестнице.

После сегодняшней истории с плакатом, после ссоры с Киппом и разговора с отцом Темпл была на взводе. Как он смеет обращаться с ней, словно со служанкой! Она сердито смотрела, как Клинок медленно поднимается по лестнице. Потом, охваченная гневом, бросилась за ним следом.

Муж оглянулся, посмотрел на нее с явным раздражением и как ни в чем не бывало зашагал дальше. Темпл разъярилась еще пуще. Неужто он думает, что она позволит себя игнорировать?

Она влетела за ним в спальню.

– Что тебе нужно? – спросил он, обернувшись.

– Я сегодня была в Гордон-Глене.

– Ну и что? – равнодушно спросил он, расстегивая куртку.

– Я знаю про ваше собрание в Нью-Эчоте! – выпалила она. – Я видела плакат.

Дье шагнул вперед:

– Дайте помогу, сэр.

– Не нужно. – Клинок предупреждающе вскинул руку. – Потом.

– Неужели ты думаешь, что тебе удастся подкупить наших людей?

– Подкупаю не я, а Шермерхорн. Это он предоставляет деньги и одеяла. Мы не имеем к этому никакого отношения.

– Отец говорит, что вы ничего не добьетесь. Индейцев не подкупить. Они не приедут, пока их вождь в Вашингтоне.

– Значит, мы ведем себя нечестно, да? – огрызнулся Клинок. – А твой Росс? С огромным трудом нам удалось добиться исключительно выгодных условий. Правительство обещает нам финансовую поддержку для строительства школ, щедрую компенсацию для каждой семьи, выделило нам обширную территорию на западе, плюс к тому заплатило выкуп за здешнюю территорию.

– Да, всего лишь пять миллионов долларов. Столько стоят одни наши золотые рудники!

– А что предлагает Джон Росс? Только унижения и страдания. Как будто мы мало вынесли за пять лет! – Его лицо исказилось гримасой гнева и отвращения. – Разве он предлагает что-нибудь конструктивное? Ему, видите ли, взбрело в голову, что мы должны стать гражданами штата Джорджия, и тогда нам якобы позволят остаться на своих землях. Какая чушь! Остаться жить среди тех самых людей, которые подвергают нас гонениям? Тем самым мы обрекли бы себя на вечное унижение. Джон Росс просто тянет время. Он надеется, что в следующем году, когда закончится срок президентства Джексона, ситуация изменится к лучшему. Но Джексон уже выбрал своего преемника, Ван Бурена, который заодно с джорджийцами. На что Росс надеется?

– Мы хотим, чтобы наши земли остались за нами, – сердито воскликнула Темпл. – Тебя и твоих сторонников поддерживает меньше одной десятой народа. Большинство хочет оставаться здесь, и вождь выполняет волю народа.

– Вот-вот, он выполняет! Джон Росс – слуга, а нам сейчас нужен настоящий вождь, который не побоится принять непопулярное решение, идущее на благо народа.

Эти слова встревожили ее не на шутку.

– Зачем вам понадобилось это сборище? Чего вы добиваетесь?

– Не задавай вопросов, ибо ответы на них тебе не понравятся.

Он резко отвернулся, и она увидела темное пятно, расплывающееся у него на боку.

– Мастер Клинок, вы истекаете кровью! – запричитал Дье. – Вы даже не сказали мне, что ранены.

Клинок поспешно прикрыл рану ладонью и оттолкнул слугу.

– Это ерунда.

– Ты ранен? – нахмурилась Темпл. – Что это значит? Дье, немедленно сними с него куртку.

Клинок хотел было оттолкнуть их, но у него ничего не вышло.

Когда Темпл увидела вымокшую от крови рубашку, у нее внутри все замерло от страха.

– Что произошло? – спросила она.

– Кое-кто из твоих приятелей поджидал нас возле ручья. Они хотели сделать тебя вдовой, – язвительно произнес он. – Может быть, в следующий раз тебе повезет больше.

– Как ты жесток! – На глазах у нее выступили слезы.

– Темпл. – Он схватил ее за локоть. – Я жалею, что так сказал.

– Надо промыть рану и перевязать.

Она вырвалась и направилась к двери.

– Только отцу ничего не говори. Не хочу его расстраивать.

– Понятно. Зато меня расстраивать можно сколько угодно, да? Ведь я всего лишь твоя жена.

Он виновато потупился.

– Я прошу прощения. Знаю, что ты обижена. Это я от злости. Ты не заслуживала этого упрека.

– Да уж, не заслуживала.

Она принесла воды и бинтов, зная, что простит его. Простит, но не забудет.

Как и говорил Клинок, порез оказался неопасным. Он потерял много крови, но мышцы и сухожилия остались нетронутыми. Толстая шерстяная куртка смягчила удар. Вид окровавленной раны привел Темпл в ужас. Когда она делала перевязку, руки ее дрожали.

– Ты вся трясешься, – сказал Клинок.

Она отвернулась, чтобы он не видел ее слез.

– Как бы я хотела, чтобы ты перестал заниматься политикой.

– Не могу.

Он обнял ее, и она прижалась лицом к его обнаженной груди. Клинок гладил ее по голове, а Темпл беззвучно рыдала. Она решила, что не будет думать о предстоящем заседании, потому что Клинок непременно отправится туда и она снова останется одна.

20

Темпл внимательно осмотрела серебряное блюдо, проверяя, не осталось ли где пятнышка. Руки у нее были черные. Темпл ненавидела возиться с серебряной посудой. Хуже этого только засолка мяса. Потом пальцы не отмоешь.

Она положила блюдо на место, где лежали остальные серебряные тарелки, а потом проверила, хорошо ли выполнили свою работу служанки. Осталась сущая ерунда – с полдюжины тарелок. На этом уборку можно будет считать оконченной. В доме все так и сияет.

Клинок и Шавано уехали неделю назад. За это время Темпл навела в доме идеальный порядок. С утра до вечера она работала не покладая рук, а ночью ложилась в постель и сразу же засыпала. Закутанные в одеяла дозорные исчезли в тот же день, когда уехали Стюарты. Отсутствие соглядатаев казалось Темпл еще более зловещим, чем их присутствие.

– Мисс Темпл, мисс Темпл! – В комнату вбежала взволнованная Фиби. – Всадник! Я видела его из окна!

– Клинок?

– Не знаю. Несется через лес во весь опор. Наверно, это мастер Клинок. Вы же знаете, он вечно скачет домой так, словно боится опоздать.

Темпл в отчаянии взглянула на свои перепачканные руки, на грязный передник.

– Ты только посмотри на меня! Не могу же я показаться ему на глаза такой замарашкой. Фиби, скорей переодеваться!

Темпл бегом бросилась к умывальнику, сдирая на ходу чепец и фартук.

– Расстегивай крючки на платье, – приказала она, лихорадочно намыливая руки. – И скорей принеси то синее, ситцевое.

– Хорошо, мэм.

Темпл как раз успела отмыть руки и снять старое платье, когда внизу хлопнула дверь.

– Темпл? Где ты? – раздался снизу голос.

Но то был не Клинок.

– Кипп?

– Да где же ты, черт подери? – еще громче заорал Кипп.

Темпл выглянула на лестницу:

– Я здесь, наверху.

У него был такой взволнованный вид, что ей стало страшно.

– Что такое? Что-то случилось?

– Где он?

– Еще не вернулся.

Кипп взбежал по лестнице.

– Собирайся. Я увожу тебя отсюда.

Он схватил ее за руку, но Темпл высвободилась.

– Сначала объясни, в чем дело.

– Ты моя сестра! – взорвался он. – Я не потерплю, чтобы ты оставалась в доме предателей.

– Прекрати! – Она уперлась руками в бока. – Я не желаю слышать, как ты оскорбляешь моего мужа!

– Ты ведь ничего не знаешь! – рявкнул он. – Эти ублюдки сделали свое дело. Вчера в Нью-Эчоте они подписали договор с представителем Джексона. Они продали нашу землю.

– Не может быть… – отчаянно замотала головой Темпл. – Клинок неспособен на это.

– Ты просто дура! Его подпись стоит под документом. Поэтому я здесь.

– Я тебе не верю, – прошептала она.

– Неужели я стану врать?

– Не знаю.

Темпл отвернулась к стене, чувствуя, как быстро колотится у нее сердце.

– Какое тебе еще нужно доказательство? Хочешь сама увидеть документ? Говорю тебе, там стоят подписи их обоих – и твоего мужа, и твоего свекра. Они нарушили кровный закон. Ты не можешь больше жить с Иудой, который предал свой народ. Это уже не разговоры, это измена. – Он помолчал. – Я говорю тебе правду, Темпл. Не веришь, спроси у него сама.

– И спрошу!

Она рывком обернулась и увидела, что в дверях стоит Клинок. Его лицо окаменело, глаза сверкали стальным блеском.

– Вот-вот, спроси, – крикнул Кипп. – Подписал он договор или нет?

Темпл боялась смотреть мужу в глаза.

– Это правда? – спросила она шепотом.

– Да, – не моргнув глазом ответил он.

– Ты заплатишь за это жизнью, – пригрозил Кипп.

– Ничего, зато ты останешься жив, – насмешливо пожал плечами Клинок. – Вот она, справедливость. А теперь убирайся отсюда, пока я не забыл, что ты ее брат.

Кипп обернулся к сестре:

– Едешь ты со мной или нет?

Она не тронулась с места. Темпл смотрела на своего мужа – человека, которого она так любила и который оказался изменником.

– Она остается, – сказал Клинок.

Кипп, не говоря ни слова, бросился вон. Внизу хлопнула дверь. Клинок не отрываясь смотрел на жену, утратившую дар речи.

– Как ты мог? – в конце концов произнесла она глухим голосом. – Ведь тебя теперь убьют.

– Да.

Сейчас он видел перед собой не ее, а дом Элиаса Будино, где накануне вечером собрался комитет из двадцати представителей. В мерцающем свете свечей они курили трубки и вновь, уже в который раз, просматривали документ, обговаривающий условия переселения. Наконец настал момент, когда нужно было ставить подписи. Последним взял перо майор Ридж. Взглянув на документ, он сказал:

– Я только что подписал свой смертный приговор.

Каждый из них понимал это. Они нарушили кровный закон, и отныне всем им угрожает неминуемая гибель.

На побледневшем лице Темпл ярко выделялись алые губы. Словно притянутый магнитом, Клинок шагнул вперед и обнял жену за тонкую талию, не обращая внимания на ее сопротивление.

– Люби меня, Темпл. Люби смертника.

Он крепко поцеловал ее в губы, и Темпл больше не сопротивлялась. Она обхватила его руками за шею, и Клинок отнес ее в спальню, а Фиби незаметно скользнула за дверь.

Несколько минут спустя они лежали обнаженные на кровати, лаская друг друга так, словно занимались любовью в последний раз. Над ними навис призрак смерти, и это придало страсти еще большую остроту. В этот миг они забыли обо всем на свете, кроме своей любви.

Но потом мрак и боль вернулись. Медленно застегивая пуговицы на своем любимом синем платье, Темпл молчала, думая о том непоправимом, что произошло. Ее пальцы еще помнили тепло его тела, губы не остыли после поцелуев, но мысли витали уже далеко.

– Ты ничего этим не добился, – сказала она, обернувшись. – Договор не признают.

Он на миг замер, потом стал натягивать сапог.

– Если это заставит Росса подписать другой договор, значит, наша цель уже достигнута. – Он заглянул ей в глаза. – Так ты останешься со мной?

– Останусь. Пока.

Она не знала, что хуже: бросить его или остаться. Остаться и стать свидетельницей его смерти.

21

Гордон-Глен

Июнь 1836 г.

Пчела назойливо жужжала возле самого уха Элайзы, которая, прислонившись к изгороди, осматривала большой огород. Грядка за грядкой были засажены кукурузой, капустой, бататом, сахарной свеклой, чесноком, луком, и так далее, и так далее. В дальнем конце негритянское семейство – мать и двое детей – вовсю работали мотыгами, взрыхляя землю и выпалывая сорняки.

– Что-то не так, Элайза? – спросила Темпл, выведя подругу из задумчивости. – Я еще за обедом заметила, какой озабоченный у вас вид.

– У вас тоже, – ответила Элайза, распрямляясь. – Все из-за этого договора. – Она заметила, как нахмурилась Темпл. – Извините, мне не следовало об этом говорить.

– Но ведь это правда, – с вызовом тряхнула головой Темпл. – Джексон хочет нас всех обмануть, но у него ничего не выйдет. Многие в Конгрессе заявили протест против подписанного соглашения, и это всё люди влиятельные: Генри Клей, Дэниел Уэбстер, Дэйви Крокетт, Джон Квинси Адамс. Договор не будет ратифицирован. Джон Росс отвез в Вашингтон письмо с шестнадцатью тысячами подписей. В письме говорится, что подписанное соглашение противоречит воле большинства.

Элайза была поражена ожесточением, звучавшим в глазах Темпл. Ведь, яростно осуждая договор, она тем самым выступала против собственного мужа. И все же она не уходила от него, продолжала жить с ним вместе.

– Вы его очень любите, да?

– Да, – коротко, сухо ответила Темпл. – Я вижу, огород в хорошем состоянии.

– Это спасибо дождю, который прошел позавчера, – откликнулась Элайза, понимая, что Темпл хочет сменить тему.

В то же время комплимент был ей приятен – ведь Элайза практически взвалила все заботы по хозяйству на себя.

– Вы давно не упоминали о преподобном Коуле, – сказала Темпл. – Есть ли от него какие-нибудь известия?

Обе женщины неспешно двигались по направлению к конюшне.

– В прошлом месяце получила от него письмо. – Это было первое письмо от Нэйтана за весь год. – Совсем коротенькое. Пишет, что отправляется на запад.

Как и большинство миссионеров, Нэйтан был уверен, что весь народ чероки в скором времени переселится на новые земли.

– А было время, когда я думала, что вы выйдете за него замуж, – рассеянно заметила Темпл.

– Мы с ним хорошие друзья. Не более того.

Внезапно Темпл остановилась и покачнулась, прижав ладонь ко лбу. Элайзе показалось, что молодая женщина вот-вот лишится чувств, и учительница поспешила обхватить ее за плечи.

– Что с вами?

– Ничего, – слабо отмахнулась Темпл.

Но она была явно нездорова. Элайза, которой приходилось ухаживать за больными на плантации, сразу это увидела.

– Шадрач! – крикнула она подростку, державшемуся на почтительном расстоянии. – Помоги мне отвести мисс Темпл домой.

– Пожалуйста, не надо, – запротестовала Темпл. Сейчас пройдет. Уверяю вас, это минутная слабость.

На верхней губе у нее выступили капельки пота, но побелевшее лицо постепенно розовело.

– Да и за обедом вы к еде почти не притронулись, – вспомнила Элайза.

– Не могла. – Темпл опустила глаза. – Я… Я жду ребенка.

Эти слова были произнесены так тихо, что в первое мгновение Элайза подумала, уж не ослышалась ли она. Потом, просияв улыбкой, воскликнула:

– Как чудесно! – И тут же нахмурилась, глядя на грустное лицо Темпл. – Или я ошибаюсь?

– Я хочу радоваться, но не могу… – Темпл нежным и в то же время как бы оправдывающимся жестом положила руку на живот. – Ведь отец моего ребенка – изменник…

– Он ваш муж, – мягко напомнила Элайза.

Темпл взволнованно отпрянула.

– Иногда мне хочется… – Она не договорила и тяжело вздохнула. – Я уже сама не знаю, чего мне хочется. Может быть, нужно было послушаться Киппа и уйти от Клинка еще тогда, когда впервые начались разговоры о переселении.

– Неужели вы серьезно так говорите?

– Сама не знаю… – Темпл горько рассмеялась, глядя в синее небо. – Если б я знала, как все пойдет дальше, то, наверное, ушла бы. Но я осталась. Мне казалось, что я смогу его переубедить.

– Он знает… про ребенка?

Темпл покачала головой.

– Никто не знает, только Фиби и теперь вы. Разве могу я родить ребенка в доме изменника? Ведь позор ляжет на невинное дитя.

Элайза понимала терзания Темпл, но давать совет не решалась.

Темпл внезапно успокоилась.

– Я хочу этого ребенка, – сказала она. – Ведь больше мне ничего от любимого человека не останется. Через неделю, через месяц или через год Клинка все равно убьют. Он сам знает, что погибнет от руки мстителей. Я еще могла бы это перенести, но не хочу, чтобы это произошло на глазах у ребенка. Думаю, и Клинок этого не захотел бы.

– Тогда… тогда вам лучше уйти.

– Да, я хочу, чтобы ребенок родился здесь, в Гордон-Глене.

Темпл с любовью взглянула на кирпичный дом, видневшийся среди деревьев.

– Здесь мой сын обязательно вырастет гордым и сильным.

Элайза, борясь со слезами, спросила:

– Вы уверены, что у вас родится мальчик?

– Нет, – задумчиво ответила Темпл. – Наверно, лучше будет, если родится дочь. Люди относятся к сыну изменника хуже, чем к дочери.

Элайза горестно вздохнула:

– Темпл…

– Не нужно ничего говорить. Знайте: я ни о чем не жалею.

Голос ее звучал так твердо, что Элайза поневоле позавидовала своей бывшей ученице: ее храбрости, ее мужеству.

– Шадрач, беги в конюшню и скажи Айку, чтобы оседлал мою лошадь, – приказала Темпл.

– Слушаюсь, мисс Темпл.

Парнишка бегом помчался вперед, вздымая босыми ногами клубы пыли.

Распрощавшись с Темпл, Элайза направилась к дому. Она вспоминала прежние, беззаботные дни. Тогда она еще не знала, что любит Уилла Гордона. У ручья она остановилась. Когда-то в жаркие летние дни она играла и плескалась здесь с детьми…

А вот и бревенчатая школа. Два года Элайза сюда не заглядывала. Слишком много у нее было забот по хозяйству, да и учеников стало меньше – Ксандра, Кипп и маленький Джонни. С ними вполне можно было заниматься и в гостиной. Много раз Элайза собиралась заглянуть в школу, чтобы проверить, в каком она состоянии, да все времени не хватало. А тут как раз подвернулся удобный случай.

Шадрач бросился вперед и распахнул перед ней дверь. Элайза улыбнулась ему, готовясь увидеть заброшенное, пыльное помещение, кишащее мышами, а то и какими-нибудь еще более неприятными тварями. Но внутри ее ждал сюрприз.

Нигде ни пятнышка, ни соринки. Пол, окна, парты, стулья – все сияло чистотой. В камине лежали аккуратно сложенные дрова, а на учительском столе в стакане стоял букетик темно-сиреневых ирисов.

Элайза, не веря собственным глазам, подошла к столу и дотронулась до лепестков цветка. В дверях мелькнула какая-то тень, молодая женщина обернулась и увидела Шадрача. Тот стоял потупившись и переминался с ноги на ногу.

– Чернильница и чернило есть, – сказал он. – Может, чего написать захотите.

– Это сделал ты?

– Да, мэм. – Он осмотрел класс. – Подумал, вдруг вы снова учить станете.

У нее на глазах выступили слезы, в горле встал ком.

– У меня совсем не было времени заниматься с тобой.

Занятая хлопотами по хозяйству, Элайза совсем забыла о своем черном ученике.

– Это ничего, – успокоил ее он. – Я все время читаю. Как выдастся свободная минутка, сразу за книжку. Мастер Уилл разрешил мне брать книжки из библиотеки. Иногда я мало что понимаю, но мне нравится ломать голову над непонятным.

– Это самый лучший способ учения, Шад. Не самый простой, но очень хороший… Я рада, что ты не забросил учение. Ты уж продолжай, не останавливайся, что бы ни случилось.

– Ни за что не остановлюсь, – горячо пообещал он.

Элайза смахнула с ресниц слезы и улыбнулась:

– Из всех моих учеников тобой я горжусь больше всего.

– Правда? – просиял подросток.

– Правда. – Она улыбнулась еще шире. – Знаешь что?

– Что, мэм?

– Сегодня жарко, так что давай устроим выходной. Пойдем на ручей и будем развлекаться.

– А мне с вами можно?

– Конечно, можно. Кто-то ведь должен приглядывать за маленьким Джонни.

– Не беспокойтесь, мэм, я с него глаз не спущу, – ухмыльнулся Шадрач.

Возвращаясь домой с полей, Уилл Гордон услышал смех и звонкие крики, доносившиеся от ручья. Гордон сразу догадался, в чем дело, но все же решил съездить проверить.

Элайза, сбросив ботинки и задрав юбки, стремглав бежала по мелководью, а за ней с отчаянными криками неслись Ксандра и Шадрач, осыпая учительницу фонтанами брызг. Маленький Джонни старался не отставать от них, хотя и не очень успешно.

– Трое на одного – нечестно, – сказал Уилл.

– Папа! – с восторгом завизжала Ксандра, Элайза обернулась и, увидев Уилла Гордона, почувствовала радостное волнение. Но молодая женщина давно научилась владеть своими чувствами и, сдержав себя, взглянула на Уилла с дружелюбной улыбкой.

– Я надеюсь, вы приехали для того, чтобы спасти меня от этих пиратов, – весело воскликнула она.

– Вовсе нет. – Уилл Гордон с серьезным видом осмотрел поле боя. – Но я помогу вам обратить их в бегство.

С неожиданной быстротой он бросился на шестилетнего Джонни, и тот, изобразив ужас, бросился наутек. Уилл шлепал по ручью, ничуть не заботясь о том, что у него промокнут сапоги. Элайза же в одиночку в два счета справилась с Ксандрой. Вскоре дети отступили с поля брани.

Взрослые загнали их в ловушку, к высокому берегу. Уилл схватил маленького сынишку и подбросил его в воздух. Джонни, закатываясь смехом, заорал:

– Ксандра, спасай меня!

Сестра бросилась на выручку брату, а Элайза, оставив союзника в беде, выбралась на берег, уселась на бревно и стала наблюдать за дальнейшим развитием событий. Уилл Гордон, с утра до вечера занятый хозяйственными делами, редко имел возможность пообщаться со своими детьми. Пусть вволю натешится.

Вымокший до нитки, он азартно возился с ними, разом помолодев на много лет. Какой он сильный, высокий, красивый, думала Элайза. Как приятно видеть его таким – беззаботным, веселым, счастливым.

Элайза так и сказала ему, когда они возвращались домой. Джонни и Ксандра сидели верхом на лошади, которую Уилл вел в поводу.

– По-моему, эта возня приносит вам не меньше пользы, чем детям, – сказала Элайза. – Нужно уметь хоть иногда забывать о тревогах и заботах, чтобы насладиться простыми радостями жизни. Без этого нарушится баланс бытия.

– Должно быть, поэтому вы и посвятили свою жизнь детям, – заметил Уилл, взглянув на высокую женщину в мокром платье, шедшую рядом с ним.

– Да, – тепло улыбнулась она.

– Дети очень любят вас, Элайза, – сказал он.

Они давно уже называли друг друга просто по имени, без «мистер» и «мисс». Элайза стала полноправным членом семейства Гордонов.

– Я тоже их люблю, – кивнула она.

Когда они были уже недалеко от дома, Уилл показал на всадника, скакавшего по аллее:

– У нас гость.

– Может быть, он везет хорошие вести от Джона Росса из Вашингтона.

Всадник и в самом деле привез вести из Вашингтона, но они были отнюдь не хорошими. Семнадцатого мая Конгресс Соединенных Штатов ратифицировал незаконный договор, а шесть дней спустя президент Джексон скрепил его своей подписью.

Произошло непоправимое.

Вечером, уложив детей спать, Элайза сидела в гостиной, проворно работая спицами, но мысли ее были далеко от вязания.

– Один голос, всего один голос! – возмущалась она. – Голосование прошло большинством в один голос! Если бы кто-то из членов Конгресса в последний момент передумал, все бы обошлось.

– Это верно, – мрачно произнес Уилл, подавленный полученным известием.

Элайза отложила вязание, встревоженная выражением лица Гордона.

– Что вы намерены предпринять? – Будем сопротивляться. Что нам еще остается?

– Но как? Вы возьметесь за оружие, как семинолы во Флориде?

Она читала в газетах, что во Флориде индейцы-семинолы начали вооруженную борьбу против американских солдат. Там гремели выстрелы, лилась кровь. Страшно было подумать, что мирный Гордон-Глен может превратиться в поле сражения.

– За оружие? – пожал плечами Уилл. – Откуда у нас оружие? Мы же фермеры. Кроме охотничьих ружей, у нас ничего нет.

– Как же тогда быть?

– Есть только один способ. Нужно возобновить нашу деятельность в Вашингтоне. Мифический договор был ратифицирован большинством всего в один голос. Мы должны добиться нового слушания, и тогда, возможно, сторонникам договора голосов не хватит. В конце концов, у нас есть еще два года, прежде чем договор вступит в силу.

– Два года – это не так уж…

Элайза не договорила, потому что на верхнем этаже раздался какой-то глухой стук. С улыбкой отложив вязание, Элайза заметила:

– Кажется, маленький Джонни снова упал с кровати.

– Я смотрю, это происходит с ним почти каждую ночь.

– Ничего, я уложу его обратно, – сказала Элайза, поднимаясь со стула.

Но в это время с лестницы донесся крик:

– Мастер Уилл, мастер Уилл, скорей сюда! Миз Виктория…

Это была Сюли-Мэй, служанка, приставленная к больной Виктории.

Уилл вскочил на ноги, а Элайза бегом бросилась на второй этаж. Гордон обогнал ее, когда Элайза запуталась в длинной юбке.

Из открытых дверей спальни доносился душераздирающий кашель Виктории. Элайза замерла на пороге, увидев, как Уилл Гордон прижимает к себе жену, сотрясающуюся в спазмах.

– Дайте-ка лучше я, – сказала Элайза, шагнув вперед.

Виктория взглянула на нее глазами, полными ужаса.

– Ничего, все будет хорошо, – улыбнулась ей Элайза.

– Все кашляет и кашляет, никак не остановится, – рассказала Сюли-Мэй. – Прямо передохнуть не успевает.

– Уилл, в верхнем ящике стола есть бутылочка лауданума. Принесите ее сюда.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Виктория откашлялась и у Элайзы появилась возможность напоить ее лекарством. Потом молодая женщина вытерла лицо больной влажным платком и посоветовала ей полежать, пока подействует лауданум. Виктория совершенно выбилась из сил.

Убедившись, что опасность позади, Элайза взяла у Виктории платок и внезапно заметила на белой ткани алые пятна крови. Тут Элайза перепугалась не на шутку.

– Что там такое? – спросил Уилл.

Элайза молча покачала головой и протянула ему платок.

– Пойду принесу чистый.

Снизу донесся звук шагов, и через мгновение в комнату вбежал Кипп. Черная Кэсси следовала за ним по пятам. Юноша с волнением взглянул на мать. Виктория была бледнее смерти.

– Мама! – Кипп задохнулся от волнения.

– Она отдыхает, – мягко сказала Элайза, подумав, что была несправедлива к Киппу: не такой уж он черствый.

Уилл быстро скомкал окровавленный платок, чтобы сын его не заметил.

– Вот, я привел сюда Черную Кэсси, – сбивчиво произнес Кипп.

– Вот и молодец. – Уилл похлопал сына по плечу, а другой рукой тем временем сунул платок в карман.

– Теперь все будет хорошо.

– Я присмотрю за миз Викторией. Не извольте беспокоиться, мастер Уилл. – Кэсси взяла чистый платок, протянула больной. – Хотите, я ее отваром напою? Сейчас схожу принесу.

– Нет, не нужно, – быстро произнесла Элайза. – Для нее сейчас самое лучшее – выспаться.

– Правильно, – согласился Уилл. – Завтра, Кэсси, перенесешь вещи мисс Элайзы в комнату Темпл. Я хочу, чтобы вы, Элайза, были рядом, если с Викторией ночью что-нибудь случится.

– Хорошо, – кивнула она.

– Ну все, Кипп, возвращайся к себе, – сказал Уилл. – Больше ты ничем помочь не можешь.

Юноша неохотно удалился. В комнате наступило молчание. Уилл смотрел, как Элайза и Черная Кэсси хлопочут над Викторией. Он не уставал удивляться хладнокровию и спокойствию, которые Элайза проявляла в критические моменты. А ведь еще несколько минут назад она горячилась и негодовала из-за ратификации договора.

Элайза приблизилась к Гордону и вполголоса произнесла:

– Она уснула. Идем.

За дверями спальни Элайза предупредила:

– Сейчас мы с Кэсси отправимся за моими вещами. Если у Виктории снова начнется приступ кашля, дайте ей лауданума, но не больше десяти капель.

– Хорошо, десять капель… Что бы мы без вас делали, Элайза?

– Не знаю, – смущенно проговорила она.

Уилл попытался представить себе, каким был бы Гордон-Глен без Элайзы. Картина получилась мрачная и безрадостная. Эта женщина стала не просто учительницей и домоправительницей, она заменила детям мать – играла с ними, лечила их, укладывала спать.

Но дело не только в детях, внезапно понял Уилл. Если Элайза уедет, хуже всех будет ему самому. Достаточно вспомнить увлекательные беседы, которые они вели за обеденным столом. Элайза имела собственное мнение по любому вопросу, а по вечерам они нередко задушевно беседовала о детях и их будущем. Когда же Уилл уезжал по делам, Элайза писала ему подробные письма, в которых было много занятного.

– Преподобный Коул лишился очень многого, когда вы отказались выйти за него замуж.

– Странно, уже второй раз за день при мне поминают преподобного Коула. Сначала Темпл, теперь вы. С чего это вы все вдруг так им заинтересовались?

– Может быть, до нас обоих наконец дошло, какое нам выпало счастье. Я очень рад, Элайза, что вы остались.

– Спасибо, но вообще-то благодарить меня не за что.

– А я говорю не о благодарности.

Эти слова прозвучали просто, но глаза Уилла говорили за него.

Элайза молчала, боясь, что неправильно его поняла. Когда же Уилл вышел из комнаты, сердце Элайзы чуть не разбилось на тысячу кусочков. Глупости, сказала она себе. Сердца не разбиваются. Все это людские выдумки.

22

Темпл резко встряхнула синее ситцевое платье, стараясь не думать о том, что это любимый наряд ее мужа. Уже две с половиной недели Темпл собиралась сказать Клинку о ребенке и о своем решении, но все это время она мужа почти не видела. После того, как американский Конгресс ратифицировал так называемый «фальшивый договор», а вождь Росс заявил, что это решение неправомочно, Клинок Стюарт дома почти не появлялся, а если и заглядывал в Семь Дубов, то разговор все как-то не получался. На сей раз Темпл была настроена самым решительным образом. Она стала упаковывать вещи еще до возвращения мужа – чтобы отрезать себе путь к отступлению. Фиби громко высморкалась, и Темпл раздраженно прикрикнула на нее:

– Сколько раз тебе повторять: мы не уедем до тех пор, пока они не вернутся. Увидишь ты своего Дье, не бойся.

– Я знаю, – горестно вздохнула служанка.

– Вы ведь не навсегда расстаетесь. Он может приезжать к тебе в Гордон-Глен сколько пожелает.

Темпл сердито скомкала платье и сунула его в чемодан.

– Знаю…

– Так перестань дуться! Что ты мне жизнь усложняешь? И без тебя тошно!

Давясь слезами, Темпл схватила следующее платье.

Внезапно она замерла, не услышав, а инстинктивно почувствовав, что в комнату вошел Клинок. Темпл обернулась и увидела, что он действительно стоит в дверях: лицо бесстрастное, голубые глаза холоднее, чем зимнее небо. Она уж и забыла, когда видела его улыбающимся. Жизнерадостная часть его натуры словно умерла – возможно, навсегда.

Клинок взглянул на открытый чемодан.

– Ты уезжаешь, – констатировал он.

– Да. – Она затаила дыхание, ожидая его реакции. Клинок сделал шаг вперед, и Темпл попятилась, уверенная, что сейчас он вырвет платье у нее из рук и опрокинет чемодан на пол. Однако муж прошел мимо нее, остановился у балкона и взглянул на верхушки деревьев.

Темпл поняла, что он не собирается нарушать паузу.

– У меня будет ребенок, и я хочу, чтобы он родился в Гордон-Глене, – заявила она, намеренно соединив оба эти известия.

– Когда… – Он не договорил и, сделав над собой усилие, начал снова: – Когда ты собираешься уехать?

– Чем скорее, тем лучше.

Ей было трудно говорить. А Клинок, справившись с первым потрясением, вел себя так, словно ему было абсолютно все равно. Кажется, даже известие о ребенке не произвело на него особого впечатления.

Помолчав, он сказал:

– Я скажу, чтобы для твоих вещей приготовили повозку. Пусть слуги займутся погрузкой.

Даже не оглянувшись, он вышел из комнаты. Темпл вынуждена была уехать, не попрощавшись.

В Гордон-Глене она все ждала, что муж приедет ее навестить. Если ему нет дела до ее беременности, то по крайней мере мог бы явиться в июле, когда прибыли войска генерала Вула, присланные президентом Джексоном для устрашения непокорных. Но Клинок не появился и тогда. Позднее, когда вождь Росс выступил с новой инициативой – оставить за индейцами чероки хотя бы те земли, которые не входят в территорию штата Джорджия, – Темпл ждала, что Клинок приедет обсудить это предложение с Уиллом. Ждала, но не дождалась.

В ноябре генерал Вул издал приказ за № 74, согласно которому индейцам предписывалось немедленно приступить к выполнению одобренного Конгрессом договора.

О муже Темпл узнавала через Фиби, к которой временами наведывался Дье. Однако сведения были весьма скудны. Дье рассказывал, что у хозяина совсем испортился характер и он по малейшему поводу впадает в ярость. Темпл и сама страдала этим пороком. Домашние считали, что причиной тому ее «положение», на самом же деле молодая женщина просто тосковала по мужу. Она не призналась бы в этом даже Элайзе. Какая обида! Клинок совершенно не интересуется ею, хотя она вынашивает его ребенка!

В начале января, за две недели до рождения ребенка, в Гордон-Глен заглянул Шавано Стюарт – чтобы попрощаться. Вместе со своими единомышленниками он собрался в долгий путь на запад. Старик сказал невестке, что Клинок остается в Семи Дубах, чтобы закончить кое-какие дела. Под «кое-какими делами», судя по тону, которым были произнесены эти слова, подразумевалось рождение ребенка.

Перед тем как уехать, Шавано сжал руку Темпл своими узловатыми пальцами и сказал:

– Я рад, что мой внук родится на нашей родной земле. Это хорошо.

На глазах его блестели слезы.

– Да, – всхлипнула Темпл.

– Ну, будь здорова, доченька.

Он пожал ей руку и вышел, тяжело опираясь на палку.

Клинок стоял возле амбара и смотрел, как покупатель уводит трех породистых скакунов. На этом распродажу имущества можно было считать законченной. Само поместье досталось очередному победителю в лотерее, который скорее всего уже успел продать землю какому-нибудь спекулянту. Плантация Клинка больше не интересовала. Отныне он не должен заботиться ни об урожае, ни о работниках, ни об инвентаре. Когда-то именно о такой жизни он и мечтал – без дома, без жены, без семьи. Отчего же на душе так пусто?

Он вынул из кармана сигару – прощальный подарок покупателя, – откусил кончик, выплюнул, зажег. Вдали дымились руины Нью-Эчоты. Было время, когда индейцы чероки гордились своей столицей, теперь же от нее остались одни развалины. Здания пришли в негодность, разваливались прямо на глазах.

Около штаба болтались без дела солдаты. От походных кухонь в небо лениво тянулся дымок. Неподалеку от бывшей столицы расположились лагерем индейцы, готовившиеся к переселению на запад. Вид у них был несчастный, многие едва держались на ногах от пьянства.

Сегодня город выглядел покинутым, а ведь всего десять дней назад казалось, что Нью-Эчота вот-вот воскреснет. Полуразрушенные улицы были празднично разукрашены, со всех сторон к городку тянулись повозки, телеги, коляски. На превосходных лошадях гарцевали индейцы, одетые в теплые меховые куртки. В колясках и каретах сидели женщины и дети, окруженные черными слугами. Через равнину протянулся длинный караван повозок, нагруженных провизией, мебелью, домашним скарбом. Вслед за караваном медленно тащились стада домашнего скота.

В то утро Клинок попрощался с отцом, который вместе с шестью сотнями семей отправился на запад. А ведь вместе с ними могли бы уехать Клинок и его жена… Эта мысль не давала ему покоя. Он раздраженно прикусил сигару. Что поделаешь – Темпл до сих пор отказывалась признать, что переселяться все равно придется.

В марте президентом скорее всего станет Ван Бурен, но это ничего не изменит. Ван Бурен – человек Джексона, Россу не удастся с ним договориться. Вождь может сколько угодно называть договор недействительным, но что сделано, то сделано. Конгрессмен Джон Квинси Адамс, тот и вовсе назвал соглашение «вечным позором для страны».

Клинок угрюмо огляделся по сторонам. Куда же запропастился этот чертов Дье? Сделка заключена, пора уезжать.

Сзади раздался какой-то шум. Клинок обернулся, по-прежнему зажимая сигару в зубах. Из амбара, покачиваясь, вышел индеец в тюрбане. В руке у него была бутылка виски, на плечи накинуто армейское одеяло. Увидев Клинка, индеец остановился, слегка покачнулся и уставился на шрам, пересекавший щеку молодого Стюарта. Лицо индейца исказилось гримасой презрения и ненависти. Клинок холодно смотрел ему в глаза, отлично понимая, что поворачиваться спиной нельзя – такой может и нож воткнуть.

Индеец качнул головой и плюнул Клинку в лицо. Тот лишь едва поморщился, он испытывал глубочайшее презрение к этому несчастному идиоту, предпочитающему пьянство суровой правде. «А может быть, идиотом правильнее было бы назвать меня самого, – подумал Клинок. – Чего ради ввязался я во все эти склоки?

Шатаясь, индеец побрел прочь, а Клинок вытер лицо рукавом и отшвырнул недокуренную сигару. Зачем он здесь остался? Почему не уехал вместе с отцом? Ответ был прост: Темпл.

Он не видел жену уже несколько месяцев. Сначала не хотел подвергать ее опасности. Дело в том, что после подписания договора угрозы отомстить изменникам посыпались со всех сторон. Потом прибыли федеральные войска и непосредственная опасность миновала, но Клинок по-прежнему предпочитал держаться подальше от Гордон-Глена. Он и сам не знал, почему. Клинок уверял себя, что делает это из лучших побуждений – не хочет бросать тень на будущего ребенка. Однако, возможно, причиной всему была его уязвленная гордость. В глубине души он хотел, чтобы Темпл сама пришла к нему и признала свою неправоту. А еще лучше было бы совсем ее забыть. Но время шло, а боль не ослабевала.

Неужели она забыла, что это благодаря ему обитатели Гордон-Глена все еще имеют крышу над головой? Где ее благодарность? Хотя какое это имеет значение…

– Мастер Клинок! – Из-за угла выбежал Дье. Его глаза возбужденно блестели.

– Где ты был? – раздраженно крикнул Клинок.

Его совершенно не интересовали сплетни, которых Дье, судя по всему, наслушался, болтая с другими неграми.

Подойдя к коновязи, Клинок сердито проворчал:

– Я тут торчу уже минут десять.

– Мастер Клинок, погодите. – Дье схватил его за руку, но тут же, стушевавшись, отпрянул. – Старик Катон сказал мне, что ребенок родился. У вас сын, хозяин!

Молчание. Клинок медленно обернулся:

– Сын? Ты уверен?

– Да, сэр.

– А Темпл?

– С ней все в порядке, сэр.

Внезапно Клинок схватил слугу за плечи и рывком подтолкнул к лошадям.

– Что встал? Поехали!

Прыжком он вскочил в седло и пустил лошадь галопом. Дье поспешно отвязывал уздечку, боясь, что не угонится за хозяином.

Виктория лежала на боку и любовно смотрела на младенца, завернутого в одеяло. Больная провела пальцем по крошечному кулачку.

– Какой красавчик, правда? – спросила она у Элайзы.

– Еще бы.

Элайза внимательно следила, чтобы Виктория не слишком утомлялась.

– Всего три дня, а уже такой большой. – Виктория осторожно погладила малыша по черным волосикам. – Как хорошо, когда в доме снова появляется маленький. – Она закашлялась.

– Дайте-ка я его заберу. – Элайза взяла спящего ребенка на руки. – Пора отнести его к маме.

– К которой из мам? – спросил Уилл. – У мальчугана их по меньшей мере три. Даже четыре, если прибавить Ксандру.

– Что ж, никто не скажет, что за малышом плохо приглядывают, – улыбнулась Элайза, показывая Уиллу внука.

– Папа, ты тоже его балуешь! – сердито воскликнула появившаяся в дверях Темпл.

– Темпл, тебе нужно лежать, – накинулась на нее Элайза.

– Не могу же я все время валяться в постели. – Темпл, осторожно ступая, вошла в комнату. – Я хочу, чтобы мой сын был рядом со мной. Однако стоит мне на минутку закрыть глаза, как его тут же кто-нибудь утаскивает.

– Виктория хотела на него посмотреть, – объяснила Элайза, передавая младенца матери.

– Знаю.

– Миз Темпл! – В комнату вбежала Фиби и, понизив голос, сообщила: – Мастер Клинок приехал.

– Приехал? – ахнула Темпл.

– Да, мэм. Он там. Хочет посмотреть на ребенка.

– Что ж, пусть посмотрит. – Темпл просияла. – Скажи, чтобы шел сюда.

– Он… – Фиби замялась. – Он не хочет сюда… Говорит, чтобы ребенка к нему вынесли.

Темпл молчала, словно пораженная громом.

– Ну конечно… – в конце концов прошептала она и закутала спящего сына поплотнее. – Только будь осторожней. На улице холодно. – С этими словами она передала младенца служанке.

Когда Фиби вышла, Темпл набросила на плечи шаль и направилась к балкону.

– Темпл, тебе нельзя на улицу, там холодно, – воскликнула Элайза.

Взявшись за ручку балконной двери, Темпл сказала:

– Я хочу его видеть.

Она решительно открыла дверь и шагнула навстречу холодному январскому воздуху.

Конь фыркнул и нетерпеливо стукнул копытом, но всадник сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь.

Когда Фиби вышла с маленьким, завернутым в одеяло свертком в руках, Клинок подался вперед, весь охваченный радостным нетерпением.

– Вот ваш сын, мастер Клинок.

Служанка протянула ему сверток.

Он смотрел сверху вниз, охваченный странным ужасом. Потом неловко взял младенца, чувствуя, как под толстой тканью шевелится крошечное тельце. Клинок не знал, что ему делать с этой драгоценной ношей, и чувствовал себя неловким, неуклюжим. Положив ребенка на локоть, он осторожно приподнял край одеяла.

Когда он увидел маленькое сморщенное личико и круглые удивленные глазки мальчика, в горле у Клинка запершило. У младенца были шелковистые черные волосы, аккуратные маленькие ушки. Малыш закряхтел, махнул маленьким кулачком, и от нового, незнакомого, но очень сильного чувства у отца на глазах выступили слезы.

– Миз Темпл назвала его Элиджа Уильям Стюарт, – сказала Фиби.

– Элиджа, – повторил Клинок и осторожно сжал кулачок двумя пальцами. Ручонка цепко ухватила его за палец, и Клинок улыбнулся.

– Элиджа, – повторил он.

– Мастер Клинок, – негромко произнес сзади Дье, обращая внимание хозяина на нечто важное.

Клинок почувствовал, что на него смотрят. Подняв голову, он взглянул на балкон второго этажа и увидел жену. Ее черные волосы разметались по плечам, прикрытым теплой шалью. Никогда еще Темпл не казалась ему такой прекрасной. Она была похожа на строгую каменную статую, и все же он чувствовал, что статуя эта тянется к нему всем своим существом.

Но тут на балкон вышла Элайза, и волшебство нарушилось. Клинок снова взглянул на сына, которого подарила ему Темпл. Мальчик был живым доказательством их любви. Его кулачок крепко сжимал палец отца.

– Кто научил тебя так цепляться за жизнь, Лиджа? – прошептал Клинок. – Нельзя быть упрямым, нужно уметь уступать.

Конь беспокойно переступал ногами на месте.

– Отпусти же, – хрипло произнес Клинок и нехотя передал ребенка служанке.

Рывком он развернул лошадь и поскакал прочь, усилием воли заставив себя не оглядываться. Дье следовал за хозяином.

– Красивый мальчуган, – сказал он.

– Жаль только, я не увижу, как он вырастет, – ответил на это Клинок.

По щеке негра скатилась слеза. Он ничем не мог помочь своему хозяину.

А Темпл стояла на балконе, глядя всадникам вслед. Элайза обняла ее за плечи, но от этого легче не стало.

– Он… он так похудел, – сказала Темпл, вспоминая, как Клинок смотрел на нее снизу вверх. Она всхлипнула, вновь поняв, что продолжает любить мужа.

– Идем в дом, – мягко сказала ей Элайза. – Он уже уехал.

Часть третья

Если индейцев изгоняют из их владений, то вовсе не из-за того, что индейцы «нецивилизованные», а потому, что сборище псевдоцивилизованных бандитов хочет прибрать к рукам чужое добро!

Джордж У. Ферстонхо

23

Хиосси

10 мая 1838 г.

Лейтенант Джед Пармели, в парадном мундире, стоял, вытянувшись по стойке «смирно», и смотрел на шестьдесят вождей и старейшин народа чероки, прибывших в лагерь по приглашению генерала Уинфельда Скотта, нового командующего федеральными войсками. Джед теперь был мало похож на того пылкого, восторженного юношу, только что окончившего Вест-Пойнт, каким он был всего несколько лет назад. Последние четыре года Джед воевал в болотах Флориды с семинолами. От былых иллюзий не осталось и следа, в том числе и от мечтаний о боевой славе.

Лейтенант воевал и выжил, а многие другие погибли. Он уже не спрашивал себя, почему это произошло. Джед Пармели стал профессиональным солдатом, ветераном, который сражался так, как его обучили. Джед был верен своему мундиру, хоть и не всегда гордился им.

Жаркое солнце обожгло его светлую кожу, усы и волосы на голове выгорели добела. Глаза Джеда поблекли и смотрели устало на индейцев, которые стояли с непроницаемыми лицами и терпеливо ждали, пока генерал прочтет воззвание.

«Индейцы чероки! Президент Соединенных Штатов прислал меня сюда с сильной армией, чтобы понудить вас, согласно договору 1835 года, присоединиться к той части вашего народа, что уже живет в процветании по ту сторону Миссисипи».

Скотт говорил твердо, но учтиво. Индейцы слушали.

Джед искоса взглянул на генерала – на его шляпу с плюмажем, на золотые позументы, на сияющие ножны сабли. Пристрастие генерала к мундирам и мишуре было общеизвестно. За глаза солдаты называли его Старый Павлин, однако с этим воякой шутки были плохи. Уинфельд Скотт был родом из Виргинии, успешно воевал против семинолов, а теперь прибыл наводить порядок на земле чероки. Вид у генерала был весьма внушительный – широкие плечи, шесть футов и четыре дюйма роста.

В прошлом месяце Джеда назначили к генералу Скотту адъютантом. Сесилия обрадовалась, надеясь, что теперь наконец-то они смогут пожениться. Свадьба откладывалась уже дважды: сначала Джеда отправили воевать во Флориду, потом открылась старая рана.

Однако девушку вновь ждало разочарование. Когда они с матерью прибыли в Вашингтон, генерала Скотта как раз назначили командовать соединением, расквартированным на земле чероки. Это означало, что штаб через несколько дней покинет город. Бракосочетание вновь пришлось отложить.

– «Месяц май подходит к концу, – читал далее Скотт. – А до следующего полнолуния каждый индеец – мужчина, женщина, ребенок – должен присоединиться к их братьям, живущим на западе».

Последний срок переселения был назначен на 23 мая 1838 года. К этому времени все индейцы должны были очистить территорию. Однако за два дня, проведенных в лагере, Джед не заметил ни малейших признаков того, что чероки собираются куда-то переезжать. Наоборот, большинство из них как ни в чем не бывало работали на полях, словно бы ничуть не сомневаясь, что осенью соберут урожай.

– «Я хотел бы исполнить свой нелегкий долг с пониманием и милосердием, – продолжил Скотт. – Не принуждайте же меня вашим упрямством взяться за оружие. Упаси нас от этого Господь. Неужто вы намерены прятаться по горам и лесам, чтобы мы охотились за вами, как за дикими зверями?»

Наступило молчание. Джед смотрел на индейцев, пытаясь понять, какой будет их реакция. Внезапно он увидел в толпе знакомое лицо. Высокий широкоплечий мужчина с рыжеватым блеском в волосах. Уилл Гордон – вот кто это.

Джед внезапно понял, что до сей минуты всеми правдами и неправдами старался не думать о ней. Ведь она тоже где-то здесь. Однако в глубине души он знал, что непременно должен увидеть ее вновь. Темпл. Он видел ее перед собой, как бы наяву. Ее облик за минувшие годы ничуть не поблек в его памяти.

– Я старый солдат, – сказал в заключение пятидесятишестилетний генерал. – Мне довелось видеть на своем веку немало кровопролития, так что избавьте меня ради Бога от необходимости истребления народа чероки.

Слова генерала все еще звучали в ушах Джеда, и лейтенант с содроганием думал, что они означают для Темпл и ее семьи. Вожди и старейшины разъезжались по селениям, чтобы передать своим людям услышанное, но Джед успел задержать Уилла Гордона. Тот за шесть лет почти не изменился. Лицо осталось таким же гладким, почти лишенным морщин, разве что взгляд карих глаз стал более мрачным. Волосы на висках начали седеть, но Гордон все еще выглядел мужчиной в самом расцвете лет.

Когда Джед окликнул его, Уилл обернулся и нахмурился:

– Да?

Джед улыбнулся:

– Не знаю, помните ли вы меня… Мы встречались несколько лет назад в Вашингтоне. Я крестный сын Пейтона Флетчера.

– Ах да, лейтенант… Пармели, так?

– Да. Рад видеть вас снова, сэр. Жаль только, что приходится встречаться при таких невеселых обстоятельствах.

– Да уж, веселого мало, – мрачно кивнул Гордон.

– Здорова ли ваша дочь?

– Которая, Темпл? Да, здорова. – Гордон горделиво улыбнулся. – В прошлом году она родила мне внука.

– Поздравляю. – Джед постарался, чтобы в его голосе не прозвучала ревность. Зачем только он остановил Гордона? Лучше бы не знать…

– Вам, должно быть, пора ехать, – сказал он вслух.

– Да, путь неблизкий.

– Пожалуйста, передайте мой поклон вашей семье. Надеюсь, в следующий раз мы встретимся при более благоприятных обстоятельствах. – Он поколебался и добавил: – Генерал Скотт очень ясно изложил ситуацию, сэр. У нас приказ. Любое сопротивление будет беспощадно подавлено.

– Какое может быть сопротивление, лейтенант? Охотничьи ружья у нас отобрали, а луки и томагавки мы давным-давно выбросили. У нас нет оружия, мы беззащитны. – Голос Гордона звучал скорбно. – Но вы должны понять: это наша земля, и по своей воле мы от нее не откажемся. Вы меня понимаете?

Этот вопрос, заданный таким негромким голосом, мучил Джеда в течение долгих дней.

24

Гордон-Глен

26 мая 1838 г.

Элайза окинула взглядом накрытый стол и вышла из столовой. По лестнице спускалась Темпл, носившая поднос с едой больной Виктории.

– Она что-нибудь поела? – спросила Элайза.

Темпл лишь озабоченно покачала головой.

– Нет, только бульон выпила.

Элайза тяжело вздохнула.

– А ваш отец вернулся?

– По-моему, он в библиотеке.

– Скажу ему, что обед готов, а вы позовите остальных, ладно?

Элайза постучала в дверь библиотеки и подождала ответа. Уилл стоял у окна, погруженный в раздумья. Стука он не слышал. Элайза приоткрыла дверь и вошла.

В небе нещадно палило солнце, трава выгорела дотла. Весной дождей почти не было, а метеоритные дожди, затмение солнца, суровая зима – все это предсказывало летнюю засуху.

– Обед готов, – сказала Элайза.

Уилл обернулся, и она поняла, что он думал не о погоде.

– Вас мучает ожидание? – спросила она. – Ведь назначенный срок миновал. Однако до сих пор ничего не произошло.

– Вы хорошо меня знаете, не правда ли?

Она улыбнулась.

– Ничего, Джон Росс еще не вернулся из Вашингтона. Может быть, ему удастся добиться отсрочки, а то и пересмотра договора.

– Возможно. Так или иначе, он не сдается.

– И все его поддерживают.

Нет, не все, подумала она. Клинок, например, придерживается иной точки зрения. Он несколько раз заезжал в Гордон-Глен посмотреть на сына, но ни разу не перемолвился с женой ни единым словом. Темпл перестала упоминать о нем в разговоре.

– Человеку все нипочем, если он не один, – сказала она вслух.

– Это мне хорошо известно.

– Семья собралась.

– Тогда идем.

Полуторагодовалый Лиджа, едва завидев деда, подскочил, замахал ручонками и заверещал:

– Деда, деда!

– Привет, малыш. – Уилл склонился над черноволосым мальчуганом, сидевшим на коленях у Ксандры. – Будешь обедать с нами?

– Да, ему очень этого хочется. – Темпл улыбнулась. – И Ксандра согласилась за ним приглядывать.

– Лиджа будет хорошим мальчиком, он будет слушаться тетю Ксандру, да? – заворковала Ксандра, щекоча малышу ножку.

Уилл обратил внимание, что его пятнадцатилетняя дочь уже совсем взрослая – тело налилось соком, бюст так и рвется из тесного лифа.

– Хооший, – старательно проговорил Лиджа, приведя в восторг всех присутствующих.

Трехэтажный кирпичный дом стоял на невысоком холме, словно вырос из самой земли. Джед натянул поводья и с восхищением посмотрел на величественное здание.

– Чтоб мне провалиться, – пробормотал один из солдат. – Тут, наверно, кто-то из ихних богатеев живет.

Джед тоже с удовольствием выругался бы. Ну и работенка ему досталась! Генерал Скотт велел очистить третий участок от индейцев. Приказ есть приказ, нужно выполнять. Сегодня на всей индейской территории проводилась военная акция: солдаты должны были согнать всех туземцев в специальные лагеря, наскоро созданные возле блокпостов.

Все утро Джед наблюдал, как солдаты сгоняют с полей индейцев, прикладами подталкивают женщин и детей, выставляя их за порог собственных домов. Плач, крики, проклятия, мольбы – всего этого лейтенант наслушался вдоволь. А хуже всего было видеть, как за солдатами следует толпа джорджийских мародеров, набрасывающаяся на опустевшие дома.

Ничего не поделаешь, снова сказал он себе, стиснув зубы. Приказ есть приказ.

– Окружить дом!

Блеснули штыки; взвод бесшумно двинулся вперед. Джед ехал за солдатами верхом. Перед верандой он остановился, с тоской подумав, что здесь, должно быть, живут образованные, цивилизованные люди. Конечно, он попытается выполнить приказ с максимальным тактом, но сути дела это не меняет.

Сержант остановился у двери, оглянулся на офицера, ожидая команды. Проглотив горькую слюну, Джед кивнул.

– А Нэд Дождевая Ворона считает, что солдаты пришли для того, чтобы защищать нас от джорджийцев, – говорил Кипп, поднося ко рту ложку вареной кукурузы.

– Не думаю… Мне кажется… – Элайза не договорила, заметив, что в окне мелькнуло чье-то лицо. – Кто там?

В следующую секунду двери распахнулись, и в столовую вбежали солдаты. Уилл вскочил со стула, но со всех сторон его окружали сверкающие штыки. Черная Кэсси ахнула и уронила кастрюлю с мясным рагу на пол. Лиджа недовольно захныкал.

– Что здесь происходит? Что вам нужно? – Уилл выпрямился во весь рост, не обращая внимания на угрожающе наставленные ружья.

В комнату вошел офицер и замер на пороге. Темпл нахмурилась, увидев знакомое лицо. Это же Джед Пармели, тот самый лейтенант, с которым она встречалась в Вашингтоне. Верно, отец ведь говорил, что он теперь служит здесь.

Теперь Джед Пармели стоял и смотрел на нее во все глаза. Он сильно изменился. Дело было не только в усах и бакенбардах. Лицо, прежде такое юное, огрубело. Темпл видела перед собой не галантного офицера, а закаленного в боях солдата. И все же не совсем, подумала она: в глазах лейтенанта явственно читалось сочувствие.

– Прошу извинения, сэр, но вы и члены вашей семьи должны следовать за нами, – сухо сказал он. – Не пытайтесь сопротивляться или бежать. Дом окружен. Любые протесты бессмысленны.

– Куда вы нас собираетесь увести? – спросил Уилл, успокаивающе кладя руку на плечо Джонни.

– Нам приказано доставить всех индейцев чероки в порт. Оттуда вы отправитесь на запад, к новому месту вашего пребывания.

Лейтенант говорил четко, по-военному. Но тут раздался пронзительный вопль малыша, тянувшего пухлые ручки к матери.

Она сделала шаг вперед, но солдат угрожающе вскинул ружье. Темпл гневно и презрительно взглянула на Джеда:

– Могу я подойти к моему сыну?

Лейтенант, немного поколебавшись, кивнул. Темпл бросилась к Ксандре, взяла у нее ребенка и стала его успокаивать. Со второго этажа доносился топот сапог.

– Там моя жена, – сказал Уилл. – Она больна и не может никуда идти.

– Придумайте что-нибудь, мистер Гордон, – ответил Джед Пармели. – Мы против разделения семей, однако, если жена не сможет вас сопровождать, придется оставить ее здесь. За ней пришлют повозку. Я могу разрешить одному из вас побыть с больной. Остальные же должны немедленно отправляться в путь.

– Что значит немедленно?! – ахнула Элайза.

– То, что я сказал, мэм.

– Но нам нужно собрать вещи, – начал Уилл.

– У вас было достаточно для этого времени, сэр, но вы ничего не сделали. Генерал предупреждал вас, чтобы вы готовились к отъезду. Однако вы дотянули до самого последнего момента, когда вас выгоняют из дома солдаты! – Джед начинал злиться. – Все, ваше время кончилось. Теперь от вас ничего не зависит… И от меня тоже, – добавил он тихо. – Даю вам пять минут. Захватите самое необходимое, но дети останутся в столовой, под присмотром. И не советую вам оставлять здесь жену. Если у вас есть повозка и лошади, воспользуйтесь этим средством передвижения. Это все, что я могу для вас сделать.

– Что ж, значит, у нас нет выбора, – коротко ответил Уилл.

– Есть ли в доме еще кто-нибудь, кроме вашей жены? – спросил Джед, глядя в сторону.

– Мои негры.

– А ваш муж, миссис Стюарт? Где он?

Темпл вскинула подбородок, прижала к себе плачущего сына.

– Не знаю.

– А разве он с вами не живет?

– Нет.

Джед посмотрел на нее искоса, потом отвернулся.

– Сержант, через пять минут все они должны быть снаружи.

– Слушаюсь, сэр.

Однако пять минут превратились в пятнадцать – понадобилось время, чтобы перенести истерически рыдающую Викторию сверху вниз. Кроме того, солдаты довольно долго обыскивали большой дом, вытаскивая перепуганных слуг из различных укромных мест.

Едва семья этапируемых была выведена из дома, двое белых прохвостов стали уговаривать Уилла продать им все имущество: скот, оборудование, рабов, запасы. Сумма, которую они предлагали Гордону, была поистине смехотворной. Уилл возмущенно отказался, но тут из конюшни прибежал кузнец Айк.

– Мастер Уилл, пришли какие-то белые и забрали ваших лошадей. Я хотел их остановить, но они меня избили.

По его лицу стекала кровь.

Услышав это, Элайза обернулась к офицеру:

– И вы ничего не сделаете?

– Нет.

Джед сел на коня. Он и в самом деле был бессилен. Даже если ему удастся отобрать лошадей у мародеров, это ничего не изменит. Слишком мало людей, чтобы оставлять у конюшни часовых. Придут другие мародеры и все равно разграбят поместье.

Снова и снова Джед твердил себе, что он персонально ни в чем не виноват. Просто выполняет приказ. Но, глядя, как солдаты уводят прочь Гордонов и их слуг, лейтенант горестно вздохнул. Ну почему именно ему выпала тяжкая роль тюремщика Темпл?

25

Клинок спешился и, ведя лошадь в поводу, вошел в ворота блокгауза. Лагерь был со всех сторон окружен частоколом из заостренных бревен. Изнутри доносился гул множества голосов. Такую же картину Клинок видел в трех других лагерях, где тщетно разыскивал Темпл и сына.

Неделю назад, увидев, как отряды солдат бесцеремонно выгоняют индейцев из домов и под конвоем переправляют в лагеря, Клинок немедленно отправился в ближайший форт, представился там сторонником переселения и немедленно получил пропуск для свободного проезда по территории.

У ворот часовой взглянул на его пропуск и жестом разрешил войти. По дороге к штабному домику Клинок рассматривал многочисленные загоны, в которых содержались пленные.

Возле крыльца он передал поводья своего коня слуге.

– Жди меня здесь.

Бесшумно ступая ногами в мокасинах, он вошел в приемную. Дежурный сержант удивленно поднял глаза – неизвестно откуда появившаяся фигура заслонила солнечный свет.

– Что, сдаваться приехал? – спросил дежурный, окинув взглядом мокасины, охотничью рубашку, замшевые штаны и красную повязку.

– Ищу жену и сына. – Клинок показал ему пропуск. – Их забрали дней десять назад. Фамилия Стюарт.

– Что мне фамилия? Большинство индейцев отказываются называть свое имя и на поверку не выходят. Мы сами не знаем, кто тут сидит.

– Что вам угодно, лейтенант?

Темпл стояла перед ним, глядя на него с презрением и ненавистью. Ее синее ситцевое платье было заляпано грязью и изорвано. Разительные перемены за каких-то две недели.

Джед обливался потом. Солнце нещадно палило, лагерь был разбит на самом солнцепеке. Длинный ряд бревенчатых загонов, каждый площадью в шестнадцать квадратных футов, кишел людьми. Лишь небольшая часть загонов имела грубо сколоченную крышу, дававшую хоть какую-то защиту от солнца. Джед почувствовал множество взглядов, обращенных на него, и, невзирая на жару, зябко поежился.

– Я разрешил вашему отцу наведаться домой и привезти имущество, которое там осталось.

Вообще-то Джед сомневался, что после мародеров в Гордон-Глене хоть что-то осталось.

– Он взял телегу и вашего негра Айка. Полагаю, они вернутся через два-три дня.

– Вы что, боитесь, что он не вернется? – с горечью произнесла Темпл. – Можете не беспокоиться. У вас в заложниках вся его семья.

– Я знаю, что он вернется, – обиженно ответил Джед. – Просто информирую вас об его отъезде. А заодно хочу спросить, могу ли я для вас что-нибудь сделать. Если это в моих силах.

Она горько улыбнулась, когда он произнес последнюю фразу. Но улыбка тут же исчезла с ее лица – Темпл вспомнила о маленьком сынишке, который уже несколько дней подряд питался только сухими корками. Из взгляда молодой женщины исчезла враждебность, теперь Темпл смотрела на Джеда с тревогой и мольбой.

– Нельзя ли достать пищи получше?

Задержанным выдавали провизию из армейских запасов – солонину и муку. Джед знал, что индейцы привыкли к совсем другой пище – овощам, свежим фруктам, говядине.

– У нас здесь больше ничего нет, – виновато ответил он.

– Тогда отпустите нас в лес. Мы соберем ягод, кореньев, дикого лука – какой-нибудь зелени.

Это была полупросьба-полутребование.

Джед заколебался. А что, если кто-нибудь сбежит?

– Ладно, попробую.

Под собственную ответственность он разрешил шести женщинам, включая Темпл, отправиться в лес. На всякий случай приставил к ним двух солдат, а в последнюю минуту присоединился к ним и сам, чтобы быть поближе к Темпл.

В лесу тоже было жарко, но по крайней мере здесь не ощущалось тягостное зловоние, а листва спасала от лучей солнца. На открытых участках земля выгорела от зноя, ручьи пересохли, листья пожухли, ягод почти не было.

Джед смотрел, как Темпл тянется за одной-единственной ягодкой малины, спрятавшейся в самой глубине колючего куста. Сколько будет продолжаться эта засуха? Патрули докладывают, что ручьи обмелели, колодцы высохли, уровень воды в реках катастрофически упал. Это значит, что переправить индейцев водным путем не удастся. Первого июня 800 индейцев на пароходе и шести баржах тронулись в путь. Следующий караван ждал своей очереди. Если дождей так и не будет, отправку остальных пятнадцати тысяч чероки придется задержать.

Темпл наконец дотянулась до ягоды, сорвала ее, но оцарапалась об острый шип. Из ранки потекла кровь. Темпл хотела вытереть руку о подол платья, но Джед протянул ей чистый платок.

– Позвольте-ка.

Он приложил ткань к царапине и посмотрел на проступившую кровь. Тепло, исходившее от тела Темпл, ее близость кружили ему голову.

– Вы испачкали платок, – сказала Темпл, глядя ему в глаза.

– Не важно.

Он осторожно обвязал ей руку, но пальцев так и не разжал.

– Я ведь не забыл те вашингтонские дни. Помните, как я учил вас танцевать вальс?

Он вновь увидел ее перед собой такой, какой Темпл была в ту памятную ночь – в белом платье, прошитом золотыми нитями.

– Да. – Она слабо улыбнулась, но тут же помрачнела. – Это было давно. С тех пор многое переменилось.

Джеду почему-то показалось, что она думает о муже. Эта мысль лейтенанту была неприятна.

– Темпл… То есть, я хочу сказать, миссис Стюарт. Если хотите, я наведу справки в других лагерях. Может быть, ваш муж в одном из них?

Сделать это будет непросто. Большинство индейцев так и не назвали своих имен. Из-за их упрямства военным никак не удавалось соединить семьи, оказавшиеся в разных лагерях.

В первый миг Темпл обрадовалась, но затем передумала.

– Нет, спасибо.

Джед нахмурился:

– Что случилось? Он вас бросил?

– Нет, я сама от него ушла.

Так, значит, она свободна! Впервые в Джеде проснулась надежда.

– Темпл… – Он запнулся, поймав себя на том, что снова называет ее по имени. – Простите, но мне хочется называть вас именно так. Темпл, – повторил он уже уверенней. – Я хочу, чтобы вы знали: я очень тяжело переживаю события последних недель, а также мою роль в них. Естественно, вы совершенно правы, когда…

– Я вас ни в чем не виню, – прервала его Темпл. – Если и говорю вам что-то резкое, то это реакция на «ситуацию», в которой все мы оказались.

– Но ведь это я доставил вас сюда, – сказал он, сожалея, что вынужден напоминать о той роли, которую ему пришлось сыграть в их несчастьях.

– Нет, мы оказались здесь по вине тех, кто заключил договор. Вы здесь ни при чем. – Она отвернулась. – Я не хочу об этом говорить.

И двинулась дальше, прижимая к себе корзинку с ягодами. Джед инстинктивно протянул ей вслед руку, не желая, чтобы она уходила.

– Темпл…

Его пальцы сжали ее руку чуть выше локтя, и Джед тут же забыл, что хотел сказать. Он замер, чувствуя прикосновение ее тела. Темпл не пыталась высвободиться, и лейтенант осмелел. Он приблизился, полуобнял ее за плечи, и страсть, с которой он столько лет сражался, захлестнула его с новой силой.

– Я не думал, что можно стать еще прекрасней, чем вы были в Вашингтоне, – охрипшим голосом произнес он.

А Темпл подумала: этот человек когда-то был в меня влюблен. Может быть, он и сейчас еще влюблен? Она истосковалась по любви, по нежности. Два года одинокого, безрадостного существования. Ей все чаще казалось теперь, что отныне вся оставшаяся жизнь будет такой же. А этот молодой человек предлагал ей ласку, заботу, любовную истому и наслаждение – все то, по чему она истосковалась. Достаточно было просто обернуться к нему лицом. Темпл боролась с искушением, вспоминая те счастливые времена, когда она могла смеяться и танцевать, когда будущее сулило надежду. Ей захотелось вернуть прошлое, хоть на время забыть о кошмаре реальности. И все же Темпл не обернулась и на объятия не ответила – в последний миг что-то ее удержало.

Тогда Джед развернул ее к себе сам. Она смотрела на его золотистые усы, ее сердце билось гулко и ровно. Губы Джеда придвинулись. Нет! – внутренне вздрогнула Темпл, но не отстранилась.

– Лейтенант! – раздался чей-то голос.

Джед встрепенулся, убрал руки. К нему подбежал один из солдат, отсалютовал и доложил:

– Одна из женщин сбежала, сэр.

– То есть как сбежала?

– Ее нет. – Солдат судорожно сглотнул. – Улизнула!

Джед шепотом выругался.

– Давно?

– Только что. С минуту назад я видел, как она собирает коренья вон у того дерева, а потом гляжу – ее и след простыл.

– Так разыщите ее! – приказал Джед. – Остальных немедленно доставить в лагерь. И скажите дозорным, чтобы в лес больше никого не выпускали.

– Слушаюсь, сэр.

В сопровождении одного из солдат Клинок медленно обходил загон за загоном. Чуть сзади шагал Дье, внимательно оглядывая запертых за изгородью узников. Уже две недели они объезжали лагерь за лагерем, разыскивая Темпл и Элиджу. Привыкли к грязи, скученности, зловонию. Клинок не обращал внимания на враждебные взгляды и угрозы, которыми его повсюду встречали. Слишком многие знали о той роли, которую он сыграл в подписании договора.

Зато в отличие от них он был свободен в передвижении и мог беспрепятственно разыскивать жену и сына. Пропуск, лежавший у него в кармане, надежно защищал Клинка от патрулей, прочесывавших округу, и открывал ворота всех фортов и блокгаузов. Он был уверен, что рано или поздно отыщет Темпл.

Внезапно в глаза ему бросилось что-то ярко-синее. Такое же платье было у Темпл. Он рванулся вперед и увидел, что это она идет ему навстречу.

– Вот она, – прошептал он, глядя на порванное платье, нечесаные волосы и руку, перевязанную окровавленным платком. Вид у Темпл был усталый, она исхудала и осунулась. Боже, до чего же он ее любил! У Клинка чуть не подкосились колени. Он ускорил шаг, глядя только на жену – даже не заметил офицера, шедшего с ней рядом.

Темпл споткнулась, и Джед подхватил ее под руку. Внезапно лейтенант заметил, что она белее мела, а глаза неотрывно смотрят куда-то вперед. Джед, недовольно нахмурившись, проследил за ее взглядом и увидел какого-то индейца в охотничьей рубашке. Индеец шел им навстречу, сопровождаемый солдатом и негром. Джед обратил внимание, что у индейца ярко-синие глаза, а на щеке белый шрам. Это был ее муж, тот самый человек, которого Джед совсем недавно предлагал найти среди обитателей лагерей.

– Здравствуй, Темпл, – поздоровался Клинок, сохраняя невозмутимое выражение лица.

– Откуда ты узнал, что мы здесь? – едва слышно спросила она.

– Я не знал. Один из ваших негров сказал моему Дье, что солдаты всех вас увели. С тех пор я ездил по лагерям.

– Миз Темпл, а Фиби с вами? – с надеждой спросил Дье.

– Да.

– Она здорова?

– Да. – Темпл попыталась ему улыбнуться, но ее взгляд вновь устремился на мужа. – Что ты собираешься делать?

– Останусь… С тобой и моим сыном.

Джед дернулся: – Это не вам решать, мистер Стюарт, – воскликнул он.

Клинок впервые обратил на него внимание.

– Вас, кажется, зовут Пармели?

– Да.

– Почему ты хочешь с нами остаться? – спросила Темпл.

– Чтобы вместе ехать на запад.

У него в кармане уже целый год лежало письмо от отца. Он давно собирался прочесть его жене, да все случая не было. Шавано описывал лесистые горы, чистые ручьи, плодородные земли их новой родины.

Уж теперь-то Темпл наверняка поняла, что эмиграция неизбежна. Какой смысл цепляться за прошлое? Нужно смотреть в будущее. Возможно, теперь она поняла, что он ни в чем не виноват. Он сделал все, чтобы избежать того, что случилось. Индейцев, словно диких зверей, загнали в клетки, избили, ограбили, унизили. Ответственность за все это лежит на Джоне Россе, вселившем в свой народ ложную надежду. Когда же наконец индейцы перестанут относиться к сторонникам переселения как к изменникам и негодяям?

– Лиджа будет рад тебя видеть, – сказала Темпл.

«А ты»? – хотел спросить Клинок, но лицо ее было неподвижно. Он ощутил гнев и раздражение. Долготерпение никогда не было ему свойственно.

– Так вы хотите, чтобы он остался? – растерянно спросил Джед, обернувшись к Темпл.

– Как хочет, так пусть и поступает.

Клинок едва не поддался искушению стиснуть ее в объятиях и осыпать поцелуями, чтобы от ее холодности не осталось и следа. Ведь он помнил, какой страстной и нежной она может быть. Но лучше подождать. Надо щадить ее гордость. Иначе она потом ему этого не простит.

– У меня две вьючные лошади и мул. С вашего позволения, лейтенант, я пригоню их сюда.

– Хорошо, – буркнул Джед.

Двадцать минут спустя Клинок и Дье уже вносили в загон мешки с припасами. Увидев мужа, Фиби с разбегу бросилась ему на шею и, всхлипывая, стала целовать и причитать.

Клинка встретили довольно прохладно, чему он, впрочем, ничуть не удивился. Положив седла и мешки на землю, он огляделся по сторонам. Темпл стояла у столба, на котором держалась крыша. В дальнем углу на матрасе лежала ее мать. Других матрасов в загоне не было – лишь одеяла. Возле Виктории сидела Ксандра, обмахивая лицо матери пальмовым листом. Джонни Гордон, бледный и худенький, жался к стене, глядя на Клинка лихорадочно блестящими глазами. Кипп же смотрел на своего родственника с неприкрытой ненавистью. Черная Кэсси и Шадрач оживленно разговаривали с Дье. Здесь же была Элайза, сидевшая возле маленького Элиджи, который мирно спал, свернувшись калачиком.

На сердце у Клинка стало теплее, когда он посмотрел на мальчугана. Но в следующую минуту он озабоченно нахмурился – оказывается, пленники были лишены самого необходимого. Судя по всему, они собирались в дорогу наспех и захватили с собой первое, что попалось под руку: одеяла, немного одежды, чугунок – вот, собственно, и все. Видимо, больше всего они заботились о том, чтобы перевезти Викторию.

– Я привез несколько котелков, а также припасы: кофе, бобы, кукурузу, сухофрукты, вяленое мясо, – сказал Клинок, показывая на мешки.

– Нам ничего от тебя не нужно! – выкрикнул Кипп. – Скоро приедет отец, он привезет все, в чем мы нуждаемся. А свои подачки оставь себе.

– Не говори глупости, Кипп, – одернула его Элайза. – Твой отец вернется не раньше чем через три дня. Посмотри на мать! Она не может питаться одной солониной.

– Во всяком случае, что касается меня, то я ни к чему не притронусь.

Элайза бросила укоризненный взгляд на подростка.

– Благодарю вас, – с улыбкой сказала она, обращаясь к Клинку.

– Жаль, что мало.

Он подхватил свое седло и одеяло, отнес в дальний угол.

Он знал, что Уилл Гордон вернется с плантации с пустыми руками. Клинок некоторое время назад наведался в Гордон-Глен и увидел, что мародеры там хорошо поживились: деревенский поселок выгорел дотла, амбары и кладовые стояли пустые. Из дома вынесли всю мебель, всю обстановку, выдрали с мясом лампы и канделябры, утащили всю одежду, все книги из библиотеки. Лишь кое-где валялись разломанные стулья да перья из выпотрошенных матрасов. Погромщики не пожалели даже семейного кладбища – вырыли могилы и вскрыли гробы, разыскивая золотые и серебряные украшения. Но пусть обо всем этом родным расскажет сам Уилл Гордон.

Уилл вернулся в лагерь три дня спустя. Он привез с собой только большую корзину с овощами из огорода. Все обступили Гордона, лишь Клинок остался сидеть в своем углу.

Когда Уилл рассказал о том, что произошло с поместьем, Темпл подошла к мужу и спросила:

– Ты ведь знал об этом, да?

– Знал.

– Почему же ничего не сказал?

– Вы все равно мне не поверили бы.

На следующей неделе генерал Уинфельд Скотт распорядился в связи с засухой перенести эвакуацию на осень, так как верховья реки Теннесси стали несудоходными. Третий караван индейцев был вынужден сто шестьдесят миль брести по безводной пустыне и лишь в Западной Алабаме смог погрузиться на баржи. Пять человек не вынесли тягот пути и умерли по дороге. Движение сухопутным маршрутом тоже было невозможно, поскольку из-за засухи негде было пополнить запас свежей воды.

Перенос эвакуации на первое сентября был одновременно благом и несчастьем. Индейцы, запертые в тесных лагерях, где не хватало еды и воды, стали болеть, умирать. Многие страдали от кашля, дизентерии, лихорадки.

В июле зной еще более усилился. Даже ночь не давала облегчения – за день земля нагревалась так сильно, что на ней невозможно было лежать.

Однажды вечером Клинок сидел в углу, прислушиваясь к тихим стонам измученных детей.

Вдали грохотал гром. Клинок поднял голову и стал смотреть на яркие звезды, усыпавшие небосвод. Внезапно один из стонов перерос в крик боли. Клинок бесшумно поднялся и, переступая через спящих, наклонился над маленьким Джонни. Тот корчился от боли, прижимая руки к животу. Глаза ввалились, кожа была землистого оттенка. Лоб мальчугана пылал огнем. Приподнялась Элайза, смочила в воде тряпку, стала протирать ребенку лицо.

– Приступ лихорадки, – сказал Клинок.

– Вижу, – кивнула Элайза. – Я думала, все спят.

– У меня легкий сон.

– Так жарко. Я вообще не понимаю, как людям удается уснуть. Хоть бы дождь пошел.

Она вытерла рукавом пот со лба. Вид у нее был бесконечно усталый.

Клинок взял у нее тряпку:

– Я сам. Вы лучше прилягте.

– Нет.

Она снова смочила тряпку и стала протирать мальчику лицо.

– Я же вижу, вы валитесь с ног. Того и гляди сами заболеете. Кто же тогда будет помогать остальным?

– Я посплю потом, – раздраженно отмахнулась Элайза и вздохнула. – Все равно через час я должна разбудить Уилла. До утра возле Джонни будет дежурить он. Тогда и высплюсь.

Она взглянула на Клинка с любопытством.

– Скажите, почему вы здесь так долго задержались? Ведь вы могли бы уехать на запад, к отцу, и не сидеть в этом ужасном лагере.

– А вы почему? – ответил он вопросом на вопрос. – Вам ведь достаточно позвать часового и сказать, что вы белая. Вас тут же выпустят за ворота.

– Я не могу… Ведь это теперь моя семья.

– Я, знаете ли, тоже люблю жену и сына.

– Мама! – всхлипнул мальчик.

– Тише, деточка, – Элайза положила ему на лоб компресс.

– Джонни? – встрепенулась Виктория Гордон, приподнявшись на локте. – С тобой все в порядке?

– У него температура, – ответила Элайза. – Но вы не беспокойтесь. Я рядом.

Однако Виктория, зайдясь кашлем, уже ползком подбиралась к больному.

– Я нужна ему. Я сама…

Клинок уложил ее обратно на матрас.

– Вы ничем не можете ему помочь.

– Нет, он меня зовет! – Виктория пыталась сопротивляться. – Я хочу быть рядом с моим сыном.

В темноте поднялась еще одна фигура.

– Убери руки от моей матери! – прорычал Кипп. – Отстань от нее!

– Все, хватит! – грозно произнес Уилл, шагнув к сыну.

Подавив гнев, Клинок вернулся к себе в угол. Виктория Гордон все-таки настояла на том, чтобы быть рядом с больным сыном. В конце концов Уилл поднял Джонни и перенес его к матери.

Виктория обняла его, стала гладить, целовать, убаюкивать. Уилл никак не мог отнять у нее сына, чтобы обтереть его мокрой тряпкой и напоить отваром.

А незадолго перед рассветом Виктория истошно закричала.

– Джонни, Джонни!

Но юный Джонни Гордон ее не слышал. Он был мертв.

Мальчика похоронили на кладбище, которое успело возникнуть за стенами лагеря. Виктория рыдала дни и ночи напролет. Уилл пытался ее утешить, но она отворачивалась от него и все тянулась к Ксандре, своей плоти и крови. В конце концов Уилл оставил жену в покое, ему и самому было тяжело.

Видя, как он стоит, опустив голову, Элайза подошла к нему и встала рядом. До Темпл донеслось, как та сказала:

– Помните, как мы играли у ручья? Джонни смеялся, визжал от радости, а вы брызгали в него водой…

Уилл глухо застонал, и Элайза крепко стиснула его руку.

Через три дня после похорон Джонни Гордона стало известно, что из Вашингтона вернулся Джон Росс. Все его попытки добиться пересмотрения договора ни к чему не привели. Надежды не оставалось. Индейцам придется покинуть землю отцов. Все страдания, тяготы, унижения – все было напрасно.

И все же никто не винил вождя. Индейцев выгнали из собственных домов, согнали, как скотину, в загоны, однако они не держали зла на Джона Росса. Все по-прежнему были уверены, что виновники случившегося – Элиас Будино, Джон Ридж и майор Ридж, а также прочие сторонники переселения.

Клинок надеялся, что после неудачи Джона Росса все прозреют. Ведь именно вождь был виноват в том, что индейцы так долго жили ложной надеждой. Но чероки считали иначе. Теперь, когда надежды не осталось, они возненавидели Клинка и его единомышленников еще неистовей.

Клинок понимал, что его дни сочтены, и старался как можно больше времени проводить рядом с маленьким сыном. Мучило его только одно: Темпл по-прежнему отказывалась смотреть в его сторону.

26

Темпл протиснулась через толпу женщин к колодцу. Вокруг были больные, изможденные, мокрые от пота лица. Но Ксандры здесь не было.

Тогда Темпл заглянула к складу, где выстроилась длинная очередь за недельным пайком. Здесь были Уилл, Кипп, Элайза, Шадрач, но Ксандры не было. Где же она? Отправилась за водой час назад и куда-то пропала. Чем это можно объяснить? Часовые не выпустили бы ее за пределы лагеря, а на побег тихая, робкая Ксандра ни за что не решилась бы. Темпл вновь отправилась на поиски, заглядывая в каждый загон.

Тут она увидела Клинка, который нес на руках неподвижное тело. Ксандра! Темпл, шепча про себя отчаянную молитву, бегом бросилась за ними. Виктория еще не пережила смерть Джонни. Если что-то случилось с Ксандрой…

Клинок уже внес Ксандру в загон и положил на подстилку. Вбежав, Темпл первым делом взглянула на Викторию, но та, слава Богу, спала. Фиби прижимала к себе маленького Элиджу, чтобы он не приближался к Ксандре. Черная Кэсси хлопотала над неподвижной девушкой. Внезапно Ксандра зашевелилась, застонала, стала отталкивать протянутые к ней руки. Может быть, у нее приступ лихорадки? Но почему так внезапно?

Темпл опустилась на корточки, заставив Черную Кэсси подвинуться.

– Иди, посиди с мамой, – приказала она и хотела дотронуться до сестры, но та отодвинулась, крепко обхватив Клинка за шею.

– Нет! – простонала Ксандра, отчаянно мотая головой.

Темпл в ужасе смотрела на растрепанные волосы девочки, в которых застряли сухие листья и стебли травы. Слезы текли по перепачканным щекам Ксандры, полузакрытые глаза, казалось, ничего не видели. Несмотря на резкие движения, тело Ксандры было каким-то вялым, обмякшим.

– Что с ней случилось? – Темпл хотела расцепить руки Ксандры, обнимавшие шею Клинка. Сестра обернулась к ней, и Темпл шарахнулась – в нос ей ударил сильный запах виски и рвоты.

– Да она пьяна!

Стоило ли этому удивляться? В лагере благодаря спекулянтам не было недостатка в виски и дешевом вине. Многие из индейцев нашли в пьянстве убежище от отчаяния.

– Ксандра, зачем ты это сделала?

– Она не виновата, – хмуро проговорил Клинок.

Взор Ксандры немного прояснился. Она всхлипнула и ткнулась лицом в грудь Клинка.

– Да у тебя все платье разорвано, – с отвращением произнесла Темпл, глядя на обнаженную грудь Ксандры. Как она могла! Ведь знает, как плохо у них с одеждой.

– Она ни при чем, – сказал Клинок. – Это сделали они.

– Они? Кто они? – обернулась к нему Темпл. Его тон испугал ее.

– Солдаты твоего лейтенанта. Двое из них заманили ее в лес. Она бормотала что-то такое про дикий виноград – я толком не понял. Заставили ее пить виски, а когда она опьянела, по очереди развлеклись с ней: один держал за руки, а второй…

– Ты хочешь сказать, что они ее?..

– Да, – глухим от гнева голосом, коротко ответил Клинок.

Ксандру изнасиловали?! Тихую, безответную Ксандру?

– Прости меня, девочка, – всхлипнула Темпл.

На глазах у нее выступили слезы, она хотела обнять Ксандру, но та лишь крепче прижалась к Клинку.

– Я о ней позабочусь, – сказал он.

Темпл села на корточки, обиженная тем, что сестра предпочла ей Клинка. Тот нежно гладил ее по голове и приговаривал:

– Теперь все будет хорошо. Тебе нечего бояться. Я не позволю, чтобы тебя обижали.

– Мне… мне было больно, – жалобно произнесла Ксандра.

– Знаю. Но все кончилось. Теперь я с тобой.

– Не уходи от меня.

– Не уйду, – пообещал он.

Он нашептывал ей что-то, не умолкая ни на минуту, а Темпл чувствовала, как ее охватывает бессильная ярость и ненависть к мерзавцам, надругавшимся над ее сестренкой. Когда Клинок наконец уложил Ксандру на свое ложе, та сжалась в комочек, словно хотела спрятаться от посторонних взглядов.

Ксандра была всегда такая застенчивая, робкая, готовая прийти на помощь всем и каждому. Теперь она лежала неподвижно: платье разорвано, волосы спутаны, грязное личико залито слезами. Она была похожа на сломанную куклу.

Темпл вскочила на ноги, пылая жаждой мести. Клинок взял ее за плечи, развернул к себе, но она от ярости ничего перед собой не видела.

– Кто они? Кто это сделал? – хрипло спросила она.

– Не знаю. Когда я нашел ее, она была одна.

Темпл взмахнула кулаками:

– Их нужно повесить! Я сама бы их убила. Я ненавижу их! Мне бы ружье, нож – любое оружие.

Клинок, склонив голову набок, смотрел на нее.

– Вот та Темпл, на которой я женился – полная страсти и огня. А то в последние месяцы я видел лишь холодную, бесчувственную ледышку.

– А я видела перед собой не своего мужа, а предателя! – выкрикнула Темпл, не отдавая себе отчета, как больно ранят его эти слова.

Она была слишком возбуждена, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Даже не помнила, как нежно и ласково утешал он Ксандру.

Темпл бросилась к штабному зданию, чтобы потребовать самого сурового наказания для насильников.

Неделю спустя в лагерь вновь наведался Джед Пармели. Выяснив обстоятельства случившегося, он пригласил в штаб Темпл и ее отца, чтобы рассказать им о принятых мерах.

Обращаясь к Уиллу Гордону, Джед не смотрел ему в глаза. Слишком многое свалилось на этого человека за последние дни: сначала смерть сына, потом несчастье, случившееся с дочерью. – Двое солдат, замешанных в этом прискорбном инциденте, сидят под арестом, – сказал он.

– И долго они там будут сидеть? – спросила Темпл.

Поколебавшись, Джед ответил:

– Учитывая их безупречный послужной список, командование ограничилось двумя неделями гауптвахты.

Темпл задохнулась от возмущения, а Джед, опустив голову, сухо добавил:

– Мне очень жаль, но таков приговор.

После долгой паузы Уилл Гордон тихо произнес:

– Понятно.

– А мне непонятно! – воскликнула Темпл.

– Не могли бы вы подождать снаружи, мистер Гордон? – сказал Джед. – Я хотел бы немного поговорить с вашей дочерью наедине.

– Хорошо.

Тогда Джед взглянул на начальника лагеря и с нажимом произнес:

– А к вам просьба, сэр. Когда будете выходить, пожалуйста, прикройте за собой дверь.

Майор был старше его по званию, но вряд ли стал бы ссориться с адъютантом командующего.

Когда они остались в комнате вдвоем, Темпл подошла к окошку и обхватила себя за плечи, она была до глубины души возмущенна столь мягким приговором.

Жаркий ветер гнал по земле сухую пыль, и лагерь был окутан словно туманом. Темпл подумала о том, что проклятая пыль въелась в ее кожу, одежду, волосы. Уже много недель приходилось обходиться без мыла и воды для умывания. Какая мерзость! Какое унижение, какой позор… Но еще хуже то, что случилось с Ксандрой.

У Темпл не осталось ничего, кроме достоинства, гордости и гнева. Она обернулась к Джеду и звенящим от ярости голосом произнесла:

– Две недели! И это все? Вы бы видели мою сестру! Видели бы страх и стыд в ее глазах.

– Мне очень жаль.

– Я не нуждаюсь в жалости. Я нуждаюсь в правосудии.

– Вы не понимаете, – вздохнул Джед. Брови его были насуплены. – Я… я не хотел говорить это при вашем отце, но солдаты под присягой показали, что ваша сестра… сама их уговорила. А в уплату потребовала виски.

– Но это ложь!

– Свидетелей нет, опровергнуть их показания некому. Что касается вашей сестры, то она отказывается отвечать на вопросы, а с профосом вообще разговаривать не стала.

– Да, она все время молчит, – признала Темпл.

С того ужасного дня Ксандра разговаривала только с Клинком. Она вообще ни на шаг от него не отходила, даже спала ночью с ним рядом. Стоило кому-нибудь из родных к ней приблизиться, как Ксандра вжимала голову в плечи и замыкалась в себе.

– Я не знаю, что я могу сделать, – вздохнул Джед.

– Я вам верю…

– И еще я не могу видеть вас в этом лагере, – горячо произнес Джед. – Вам здесь не место.

– Всем нам здесь не место, – грустно улыбнулась она. – Единственное наше преступление в том, что мы любим свою родину. За это нас отправляют в ссылку.

Джед шагнул к ней.

– Ах, если бы все сложилось иначе… – Он запнулся и сменил тему. – Скажите вашему отцу, что вождь Джон Росс встречался с генералом Скоттом. Вождь потребовал, чтобы винные лавки были закрыты, а в лагеря перестали привозить спиртное. Генерал согласился. Конечно, вашу сестру это вряд ли утешит, но…

– Ничего, отец будет рад за других. Ему несвойственны злопамятность и ненависть.

– Кроме того, Росс учредил особый комитет, который будет следить за положением дел в лагерях, обеспечивать людей всем необходимым – едой, одеждой, медицинской помощью.

– Мыло. Больше всего нам нужно мыло, – сказала Темпл и вышла из комнаты.

Эта простая просьба потрясла Джеда. Он хотел бы чувствовать к Темпл жалость, но не мог – лишь восхищение и глубочайшее уважение. После всего, что вынесла эта женщина, она осталась несломленной.

Со временем Россу удалось добиться у генерала Скотта еще больших уступок. Индейцы чероки получили право самим организовать переселение. Теперь армия за это не отвечала. Совет должен был самостоятельно найти средство передвижения, разделить эмигрантов на караваны и вывести их к новым землям на западе.

Собственно говоря, теперь индейцы считались свободными – ведь они согласились первого сентября начать переселение. Беда была только в том, что возвращаться им стало некуда. Теперь они вынуждены были жить в лагерях – ведь здесь им давали кров, пищу и лекарства. От домов, где индейцы жили прежде, ничего не осталось.

Зато отныне они могли свободно бродить по лесам, собирая травы, ягоды и орехи. Многие воспользовались этой возможностью, чтобы сказать последнее «прости» родным горам и долинам. Улучшился рацион питания: стали выдавать кофе, сахар и мыло.

Еще одна комиссия была создана для того, чтобы собрать воедино все претензии относительно похищенного имущества. Уилл Гордон представил в комиссию длиннейший список, где значились и кирпичный особняк, и дорогая мебель, и хозяйственные постройки, и инвентарь, и скот, и повозки. Другие семьи победнее требовали компенсации за кофейник, за скрипку, за шесть уток.

Наступил сентябрь, но дождей все не было. Генерал Скотт перенес срок отъезда на октябрь.

27

Рэттлснейк-спрингс, Теннесси

Октябрь 1838 г.

Дым от тысяч костров окутывал долину голубой завесой. Свежий утренний воздух пропах едкой гарью. На площади в десять квадратных миль сосредоточились палатки, повозки, лошади, коровы. Народ чероки готовился к долгому пути на запад.

Уилл Гордон смотрел на всю эту суету и думал о своем. Был последний день сентября. Над северными горами громыхал гром, иссохшие земли в Теннесси и Джорджии наконец напитались дождевой влагой. Летняя засуха кончилась. Ручьи наполнились водой, уровень рек поднялся, завертелись колеса водяных мельниц.

Выполняя распоряжения своего вождя, убедившего генерала Скотта отменить на территории военное положение, индейцы сами организовали подготовку к отъезду. Здесь, в Рэттлснейк-спрингс, где прежде находилось агентство по индейским делам, собралось тринадцать тысяч человек, включая рабов. Никто не улыбался, никто не говорил громко. Над лагерем царило молчание. Лица у всех были хмурые.

– Уилл!

Услышав голос Элайзы, Гордон обернулся.

– Пора.

– Знаю.

Он с минуту смотрел на нее, любуясь золотистыми огоньками, вспыхивавшими в ее карих глазах, светло-каштановой россыпью волос, обрамлявших тонкое лицо. Уилл испытывал к этой поразительной женщине любовь, благодарность, невыразимую тягу. Он не хотел, чтобы она прочла эти рвущиеся наружу чувства в его взгляде, и отвернулся. Элайза тоже устремила свой взор на долину.

– Пожалуй, Клинок прав, – сказала она, помолчав. – Народ – это не земля, а люди. Дело не в границах, а в едином духе. Вы только посмотрите, все эти люди продолжают оставаться нацией: они сохранили свои законы, свою конституцию, свое правительство, свое наследие. Уже само по себе это великое свершение, которым можно гордиться.

Уилл кивнул, соглашаясь. Перед отъездом Совет упаковал и разместил по повозкам все архивы – не только конституцию и законы, но и договоры, заключенные с белыми соседями в разное время, а также переписку со всеми президентами Соединенных Штатов, начиная с Джорджа Вашингтона и кончая Мартином Ван Буреном.

И все же слова Элайзы задели Уилла за живое.

– Я его не понимаю.

– Кого?

– Клинка. Подписав договор, он совершил акт предательства. Однако в лагере он не пытался занять какое-то привилегированное положение. Мы же знаем, что сторонники переселения получали от правительства особые льготы. Клинок даже не попросил, чтобы ему увеличили денежное довольствие. Одиннадцатого числа отправился караван из семисот или восьмисот человек, с каретами, лошадьми, слугами. Он мог бы присоединиться к ним, и тогда тысяча двести миль пути дались бы ему гораздо легче. В том караване ему были бы рады. Там его друзья, а здесь все относятся к нему как к предателю, с ненавистью и презрением.

– Он никогда не действовал из личной выгоды. Вы сами только что это подтвердили, – напомнила Элайза. – По-моему, это стало очевидно для многих. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что люди относятся к Клинку уже не так враждебно, как прежде. Даже Кипп перестал на него бросаться.

– Должен признать, что мое прежнее уважение к нему частично вернулось, – сказал Уилл, по-прежнему глядя на лагерь. – Со временем я, может быть, даже прощу его. Но никогда не забуду того, что он сделал.

– Я знаю. – В глазах Элайзы стояли слезы. – И он тоже это знает. И еще неизвестно, кому из вас тяжелее.

Сказать на это было нечего, и они вдвоем стали смотреть, как длинная вереница повозок тянется по дороге к лесу. Семья Гордона ждала своей очереди возле фургона. Элайза и Уилл присоединились к ним.

Уже четыре каравана отправились в долгий путь на запад. Настала очередь пятого. Сорок повозок были нагружены кормом для лошадей и коров, одеялами, кастрюлями и котелками, провизией. Предполагалось, что съестные припасы можно будет подкупить и по дороге.

Лишь самые старые, малые дети да больные получили право ехать в фургонах. Все прочие должны были идти пешком, неся свои личные вещи в заплечных мешках. Караван охранялся десятью всадниками индейской полиции.

Уилл посадил жену на повозку, стараясь не смотреть на ее бледное, исхудавшее лицо. В глазах Виктории читалась безысходная печаль. Устроив ее поудобнее, Уилл подумал, что с караваном, слава Богу, едет врач. Вскоре Виктории наверняка понадобится медицинская помощь, и она сможет ее получить.

– Попробуй отдохнуть, – сказал он.

Виктория схватила его тонкими пальцами за локоть.

– Уилл, я всегда хотела, чтобы меня похоронили рядом с нашими мертвыми малютками. А теперь мы уезжаем…

– Знаю.

Он погладил ее по руке. Для нее всегда дети были важнее всего. Было время, когда слова Виктории расстроили бы Уилла. Ведь для жены было бы естественнее хотеть, чтобы ее похоронили рядом с мужем. Теперь же Гордон смирился. Немного поколебавшись, он поцеловал жену в щеку и спрыгнул на землю.

Темпл увидела печальное лицо отца и, прижав покрепче хнычущего малыша, спросила:

– С мамой все в порядке?

– Да.

Оба знали, что это неправда, но больше вопросов Темпл задавать не стала. Она смотрела вперед, на дорогу, по которой, грохоча, катились повозки. Повсюду люди прощались с друзьями и близкими, чья очередь уезжать еще не настала.

Вот наконец в путь тронулась и их повозка. Клинок шагал возле передка, Ксандра, как обычно, держалась рядом. Темпл чувствовала на себе взгляд мужа, но сама в его сторону не смотрела.

Сзади раздался приближающийся стук копыт. Темпл оглянулась и увидела всадника в синем мундире и кивере с султаном. На солнце блеснули офицерские эполеты. Это наверняка был Джед Пармели.

Так оно и оказалось. Улыбаясь, Джед натянул поводья, останавливая коня. Элиджа радостно захлопал в ладоши и залепетал:

– Мама, мама, лошадка.

Синие глаза Джеда смотрели весело и горделиво.

– Да, малыш, это лошадка. Тебе пора к ним привыкать.

Он говорил таким тоном, как будто они только вчера расстались, хотя последний раз лейтенант появлялся в лагере почти месяц назад.

– Я очень надеялась, что вы заедете попрощаться, – сказала Темпл, убирая ручку сына, который все норовил погладить лошадь по носу.

– А я не прощаюсь. Еду с вами. Буду сопровождать вас до индейской территории. В качестве наблюдателя, – лукаво улыбнувшись, добавил он.

Темпл молчала, не зная, что сказать. Но тут его лошадь тронула с места, и ответ не понадобился. Хорошо это или плохо, что Джед будет путешествовать вместе с ними? Темпл была в смятении.

– Ехать придется долго, – сказала она, когда Джед справился с лошадью.

Он посерьезнел:

– А идти еще дольше.

Защелкали кнуты, закричали погонщики, и караван вновь тронулся вперед. Отчаянно скрипели колеса. Темпл зашагала вперед, неся малыша на руках.

Конь Джеда рвал удила и нервно переступал ногами, но лейтенант не давал ему перейти на бег. Впереди Джед увидел лошадь, на спине которой сидели муж Темпл и ее сестра. В голубых глазах Клинка Джед прочел неприязнь, но это его ничуть не смутило. Пускай Стюарт и женат на Темпл, но, судя по всему, их супружеские отношения давно закончились. Возможно, Джед напрасно тешит себя пустыми надеждами, но это покажет будущее.

Он отпустил поводья, и конь понесся вперед. Джед рысью поскакал вдоль дороги, глядя на лес, окрашенный в красно-желто-золотые краски осени.

Караван растянулся на четверть мили. Джед подумал, что эта процессия напоминает армию на марше: впереди командиры, затем повозки, окруженные «пехотой», а по флангам – всадники.

В нескольких милях от Рэттлснейк-спрингс караван достиг переправы через реку Хиосси. Преодолев эту преграду при помощи парома, индейцы двинулись берегом вниз по течению до слияния Хиосси с рекой Теннесси. Четыре предыдущих каравана проследовали тем же путем. Оттуда дорога вела к югу от Пайксвилла к Макминвиллу и Нэшвиллу, а потом в Камберленд. Но сначала нужно было переправиться через Теннесси. Темпл стояла, крепко вцепившись в поручень парома, и смотрела на быстрые воды широкой реки. Лиджа крепко спал, припав головкой к ее спине. Долгое путешествие едва началось, а Темпл уже натерла ноги, от усталости ломило все тело. Вдали возвышался горный хребет Уолден. Темпл представила себе, каково будет карабкаться по этим крутым склонам, и у нее от страха подкосились ноги. Непроизвольно она прильнула к Элайзе, стоявшей рядом.

– Сколько гор придется нам преодолеть, – вздохнула она.

– Лучше об этом не думать.

Элайза отвернулась, чтобы не видеть гор. За всю предыдущую жизнь ей вряд ли приходилось за раз преодолеть пешком больше двух миль. Теперь же нужно было пройти не меньше тысячи.

Быстрое течение гнало волны, пытаясь сорвать паром с каната. Суденышко скрипело и кряхтело, медленно продвигаясь вперед.

Едва они ступили на противоположный берег, как к Гордону, державшему под уздцы коня, шагнул какой-то щеголь, разодетый в пух и прах.

– Ты Гордон? – спросил он. – Тот самый, у которого был большой кирпичный дом в Джорджии?

– Да, – коротко ответил Уилл, поднимаясь по крутому склону.

Человек не отставал от него.

– Ты должен мне восемьдесят долларов за семена. Думал, что улизнешь, не заплатив? Как бы не так.

– Я сполна расплатился за семена, когда покупал их. Вы что-то путаете.

– Ты ошибся, если думал, что это сойдет тебе с рук. Гони мои восемьдесят долларов! И не говори, что у тебя нет денег. Я знаю, что правительство щедро заплатило всем вам за потерянное имущество.

– Я подал иск на возмещение разграбленного у меня имущества, но никакой компенсации не получил, – сухо ответил Гордон. – Ваша информация такая же ложь, как ваши претензии.

– Я все равно получу свои восемьдесят долларов! – рявкнул незнакомец и взглянул на Киппа, тоже сводившего с парома коня. – Это кто?

– Мой сын.

– Раз ты не платишь денег, я заберу твоих лошадей. – С этими словами он выдернул из руки Гордона уздечку.

Уилл пробовал с ним спорить, но все было бесполезно. Индейская полиция ничем не могла ему помочь – она не имела права призывать к порядку белых. Джед Пармели со своим статусом наблюдателя тоже не имел права вмешиваться. Он должен был лишь наблюдать, записывать и слать рапорты начальству.

Вечером он занес этот инцидент в свой дневник, отметив сомнительность претензий истца. Однако это был лишь первый из подобных случаев. Многие белые, словно сорвавшись с цепи, норовили отобрать у индейцев деньги, лошадей, коров, а иногда даже повозки – и все якобы в уплату за какие-то долги.

Это была не единственная форма грабежа, с которой столкнулись переселенцы. Постоянно увеличивались цены за пользование паромом. Землевладельцы требовали платы за пересечение их владений. Фермеры и торговцы вздували вдвое, втрое, а иногда и вчетверо цену на провизию.

При виде столь низменной алчности Джед проникся еще большим уважением к гордому народу чероки. Несмотря на усталость и отчаяние, несмотря на травмы и болезни, индейцы продолжали идти вперед. Лейтенант помогал им чем мог: то подтолкнет застрявшую повозку, то поднимет упавшего, то поможет собирать хвою, из которой вытапливали масло для смазки колес.

Когда крутой подъем был преодолен на треть, Темпл остановилась, чтобы перевести дыхание. Лиджа, привязанный к спине матери, хныкал и капризничал. Его ерзанье делало ношу еще тяжелей; лямки больно впивались молодой женщине в плечи. Сил поправить ремни у Темпл не было. Ей и самой хотелось разреветься, бежать отсюда куда глаза глядят.

Мимо проехала повозка, запряженная двумя лошадьми, едва плетущимися в гору. Погонщик свирепо орал и щелкал кнутом. Темпл потухшим взором наблюдала за этой сценой.

Рядом с ней остановилась Элайза.

– Как ты себя чувствуешь?

Дуновение холодного ветра остудило разгоряченное лицо Темпл, она взглянула на подругу и поневоле улыбнулась: обожженное солнцем лицо Элайзы стало удивительно похоже на лицо индианки – карие глаза, темные волосы, обмотанное вокруг головы одеяло.

– Все хорошо, – ответила Темпл.

– Хочешь, я понесу ребенка?

Темпл чуть было не согласилась, но вовремя заметила за спиной Элайзы тяжелый мешок и устыдилась – ведь сама она несла всего лишь собственного сына и больше никакой поклажи.

– Ничего, как-нибудь справлюсь.

Она опустила голову и двинулась дальше. Кожаные подошвы ее башмаков почти совсем стерлись – острые камешки терзали ее и без того израненные ноги. Но еще хуже была боль с внутренней стороны бедер, где кожа была натерта докрасна.

Подъем стал еще круче, и Темпл накренилась вперед всем телом, чтобы ноша меньше тянула ее назад. Впереди едва ковыляла старая миссис Хэнкс, опираясь на палку. Должно быть, ей приходилось еще тяжелей. Едва Темпл успела об этом подумать, как у нее подвернулась нога, и молодая женщина упала на колени, едва успев упереться рукой в землю. На несколько секунд она застыла, онемев от боли.

– Темпл!

Услышав крик Элайзы, Элиджа разревелся не на шутку. Темпл стояла на корточках, собираясь с силами. Ушибленное колено отчаянно саднило.

– Со мной все… – Она не договорила, увидев, как к ней приближаются ноги в мокасинах.

В следующую секунду Клинок подхватил ее под мышки и поставил на ноги.

– Ушиблась?

– Нет.

Она видела прямо перед собой его ходящую желваками челюсть и отвернулась. Рядом с Клинком на лошади сидела Ксандра, глядя прямо перед собой потухшим взором. Можно подумать, что это Ксандра его жена, с внезапной ревностью сказала себе Темпл.

– Садись позади нее, иначе тебе в гору не подняться, – сказал Клинок.

Он подтолкнул ее к лошади, но Темпл заупрямилась:

– Нет!

– Она может сесть на моего коня, – сказал подъехавший Джед Пармели, спрыгивая на землю.

– Нет, лейтенант, она сядет на мою лошадь. А вы не вмешивайтесь. Вы здесь всего лишь наблюдатель. – Эти слова прозвучали вызовом.

– Оставьте меня в покое вы оба! – сердито воскликнула Темпл. – Лучше помогите миссис Хэнкс или вон тому мальчугану с перевязанной ногой. Я могу идти сама.

– Никуда ты не пойдешь. Клинок не стал с ней спорить – просто подхватил на руки и посадил на круп лошади позади Ксандры.

– Нет, я пойду! – возмутилась Темпл, но он ее уже не слушал – взял лошадь под уздцы и повел в гору.

Вообще-то Темпл могла бы соскочить на землю, но сидеть, свесив ноги, было так хорошо, что она расслабилась. Обхватила Ксандру за плечи, прижалась щекой к ее плечу, позволила усталости взять верх. Впервые молчание Ксандры показалось ей благом.

Когда они проезжали мимо несчастной миссис Хэнкс, Темпл ощутила укол совести – ведь она-то едет верхом, а бедная старуха ковыляет на своих двоих. Но в следующую минуту Джед усадил миссис Хэнкс на свою лошадь.

Впрочем, вокруг было достаточно немощных и слабых. Темпл закрыла глаза, чтобы не видеть, как мучительно преодолевают они долгий подъем. Клинок взял охромевшего мальчика на руки; выбившийся из сил старик ухватился за хвост лошади. Остальным пришлось обходиться собственными силами.

Наконец дорога выровнялась, и лошадь встала. Темпл неохотно выпустила луку седла, спрыгнула на землю и чуть не упала. Пришлось прислониться к лошадиному боку, чтобы немного прийти в себя.

– Ты совсем здоровая, Ксандра, – сказала Темпл, сердито глядя на сестру. – Все остальные идут пешком. Ты тоже можешь.

Как обычно, Ксандра ничего не ответила.

Темпл пошла дальше, но позднее, перед вечерним привалом, она вдруг увидела, что Ксандра спешилась и идет вместе со всеми. На следующее утро девушка опять не села на лошадь, а пошла пешком.

28

Нэшвилл, Теннесси

Начало ноября 1838 г.

Ежась под мелким ледяным дождем, Клинок поднял воротник повыше. Весь день с утра укутанное свинцовыми тучами небо исходило холодом и влагой. От плаща пахло мокрой шерстью, сырость пробирала до костей. Вымокшие и замерзшие ноги онемели в кожаных мокасинах. Клинок потянул лошадь за уздцы. На ней сидела женщина с тремя маленькими детьми. Младший – совсем малютка, к тому же больной лихорадкой.

Впереди грохотал и подпрыгивал на ухабах переполненный фургон. Изнутри доносились стоны и вздохи больных, для которых такая езда была настоящей пыткой. Тысячи копыт и ног, проехавшие здесь прежде, превратили дорогу в месиво. Жидкая грязь и вязкая глина замедляли и без того неспешное продвижение.

Густой туман ограничивал обзор. Однако караван растянулся более чем на милю, и даже при идеальной видимости разглядеть начало колонны отсюда было бы невозможно. Должно быть, первые повозки уже достигли городка Нэшвилла, который раньше назывался Френч-Лик.

Где-то неподалеку находилось поместье Эндрю Джексона. Отслужив два президентских срока, Джексон вернулся на свою плантацию «Эрмитаж», расположенную в окрестностях Нэшвилла. Ровно десять лет назад Джексон был избран президентом на первый срок. В своей инаугурационной речи Джексон поклялся, что заставит все индейские племена переселиться на запад. Он ни разу не отступил от своего обещания. Теперь, когда чероки были вынуждены подчиниться силе, обещание Джексона можно было считать окончательно выполненным.

Интересно, приезжает ли Джексон полюбоваться делом своих рук? Вряд ли. Рассказывают, что экс-президент совсем плох: оглох, ослеп на один глаз, страдает провалами в памяти. Да и с финансами у него дела обстоят неважно. Видимо, справедливость на свете все-таки есть. Во всяком случае, от индейцев сочувствия он не дождется, усмехнувшись, покачал головой Стюарт.

Ксандра, шагавшая рядом с ним, споткнулась на скользкой грязи. Клинок хотел ее подхватить, но от холода движения его стали не столь быстры, и девушка упала.

– Ты цела? – склонился над ней он.

Ксандра кивнула и хотела подняться, но руки скользили по грязи.

– Я тебе помогу.

Он обхватил ее за талию и внезапно замер. Живот у Ксандры был выпуклый, твердый, набухший. Опомнившись, Клинок осторожно поднял девушку на ноги. Она отвернулась, отказываясь смотреть ему в глаза, и укуталась в одеяло.

– Ты ждешь ребенка? – спросил он ровным голосом, хотя внутри у него все клокотало от гнева.

Она кивнула и прошептала:

– Но никто не должен знать.

– Ксандра, они должны об этом знать, – вздохнув, ответил он.

– Нет! – Она всхлипнула и побежала вперед.

Когда хвост колонны наконец прибыл к месту ночлега, морось сменилась монотонным, нескончаемым дождем, от которого земля превратилась в сплошную жижу. Невозможно было найти ни единого сухого клочка. Переселенцы собирали мокрые сучья и ветки, чтобы развести костры. Под натянутой парусиной готовили горячую пищу, пытались хоть немного обсушиться.

Клинок налил в оловянную кружку кофе, поставил миску на плоский камень, нагретый огнем.

Ксандра, сжавшись в комок, сидела под парусиной, стараясь не обращать на себя внимания. От Клинка она теперь держалась на отдалении, лелея свой страшный и постыдный секрет.

Клинок сделал вид, что не обращает на нее внимания. Он ждал, пока появится Элайза, которая залезла в фургон, чтобы покормить горячей похлебкой Викторию.

Под навес нырнула Темпл. Коротко взглянула на Клинка и подсела к огню, протянув вперед руки. Ее тело била дрожь. Как ему хотелось подойти к ней, согреть, ободрить, но она ясно давала понять, что не нуждается ни в его обществе, ни в его знаках внимания.

Тем обиднее было видеть, как увивается вокруг нее этот лейтенантик. Неужели она не замечает, что он в нее по уши влюблен? Темпл упряма, вспыльчива, своенравна, но ведь не слепа же! Почему тогда она его поощряет? Просто удивительно, что Пармели до сих пор не подсел к костру. Впрочем, все еще впереди.

Из фургона на землю спрыгнула укутанная в одеяло женская фигура. Клинок отставил кружку и шагнул под дождь. По дороге ему встретился Кипп, тащивший целую охапку мокрых сучьев. Элайза так торопилась поскорее забраться под навес, что налетела на Клинка с разбегу и воскликнула:

– Вы меня напугали!

Она нервно рассмеялась.

– Извините.

Из фургона донесся душераздирающий кашель. Клинок взглянул на миску, что держала в руках Элайза, увидел, что она пуста лишь наполовину.

– Ну как она?

Элайза лишь пожала плечами:

– Ее сильно растрясло. Да и этот холод, сырость… Кашель стал хуже.

Элайза хотела шагнуть под навес, но Клинок удержал ее.

– Я хотел бы поговорить с вами наедине.

– Хорошо. – Она взглянула на него с любопытством, словно сбросив груз усталости. – О чем?

– О Ксандре. Она беременна.

Клинок произнес эти слова с нарочитой резкостью, чтобы скрыть обуревавшие его эмоции.

– Нет!

Элайза отшатнулась от него в шоке, потом обернулась к навесу, пытаясь разглядеть в темноте съежившуюся фигурку.

– Ей страшно, стыдно. Нужно, чтобы с ней поговорила женщина. Она нуждается в вас, Элайза.

Больше ему говорить ничего не пришлось. Элайза медленно шагнула вперед, потом решительно нырнула под навес. Стряхнув дождевые капли с одеяла, она положила его к огню, мысленно повторяя: «Бедная Ксандра, бедная, бедная Ксандра». Это несправедливо! Девочка и так настрадалась. Но Элайза знала, что Ксандре сейчас нужна не жалость.

Она подошла к девушке, села с ней рядом, оправила на ней юбку. Ксандра повесила голову, вся дрожа – то ли от холода, то ли от страха.

– Ксандра, я все знаю, – мягко сказала Элайза. – Клинок рассказал мне.

Ксандра задрожала еще сильней.

– Посмотри на меня, пожалуйста.

Никакого ответа. Тогда Элайза насильно подняла ей лицо и увидела, что из зажмуренных глаз Ксандры ручьем текут слезы.

– Ну открой же глаза. Все будет хорошо.

– Нет, не будет, – всхлипнула девушка.

И все же Элайза несказанно обрадовалась. Впервые после того ужасного случая Ксандра хоть как-то ответила на обращенные к ней слова.

– Нет, все будет хорошо. И не думай, что мы тебя не любим. Мы тебя очень любим и всегда будем любить.

Ксандра открыла глаза, стиснула зубы, лицо ее исказилось от сдерживаемых рыданий.

У Элайзы и самой из глаз текли слезы. Она обняла Ксандру, прижала к себе.

– Теперь все узнают, да? – простонала Ксандра. – Какой позор!

– Тише, не плачь. Все будет хорошо.

– Они будут смотреть на меня так же, как смотрят на Клинка. Они меня возненавидят.

– Нет, милая. Нет.

Но Ксандра ее не слушала. Элайза дала ей как следует выплакаться, с горечью думая о том, как несправедливо устроена жизнь. Неожиданно кто-то положил Элайзе руку на плечо.

– Что случилось? – спросила Темпл.

Элайза заколебалась, понимая, что не может оставить этот вопрос без ответа. Тщательно подбирая слова, она сказала:

– У твоей сестры будет ребенок.

– Она сама тебе сказала?

Элайза покачала головой и показала на Клинка.

– Ксандра думает, что все мы теперь будем ее ненавидеть, а я говорю, чтобы она не болтала глупостей. Правда ведь?

– Правда… – пробормотала Темпл, уязвленная тем, что муж сообщил эту новость не ей.

Она выпрямилась, взглянула на Клинка. Тот пил из кружки, не сводя глаз с Темпл. Его мокрые волосы поблескивали в свете костра.

– Почему? – срывающимся от обиды голосом спросила у него Темпл. – Почему ты сказал ей, а не мне? Ведь я ее сестра! Отвечай!

– Потому что… мне показалось, что Элайза сможет утешить и ободрить девочку.

– А я не смогу?

– Не так хорошо, как она.

– Откуда тебе знать?

– А ты посмотри на себя. Сейчас твоя сестра нуждается в участии, но с ней сидит Элайза, а не ты. Ты выясняешь отношения со мной. Почему? Потому что чувствуешь себя обиженной, твои чувства задеты. Тебя всегда интересуют только твои собственные чувства, а не чувства других людей.

– Неправда!

– Ты вспомни, как ты от меня ушла. Тебе было на меня наплевать. Тебе и сейчас на меня наплевать.

Он порывисто поставил кружку и, поднявшись, вышел под дождь.

Темпл хотела крикнуть ему вслед, что он очень ошибается. Он сам во всем виноват. Почему он к ней не приезжал? Но слова эти так и не были произнесены. Темпл подсела к сестре и стала вытирать ей заплаканное лицо.

Три дня караван отдыхал в Нэшвилле, готовясь к трудному переходу через Камберлендские горы. Нужно было подлечить больных, починить повозки, закупить провизию. Два дня подряд лил холодный дождь, и лишь на третий день удалось немного обсушиться.

Приближалась зима, а караван преодолел менее одной трети пути. Начинало сказываться отсутствие теплой одежды. Индейцев согнали в лагеря посреди лета, не дав захватить с собой все необходимое, поэтому теперь единственной защитой от холода были армейские одеяла, выданные властями. Многие индейцы были без обуви или, подобно Темпл и Элайзе, не имели ничего, кроме обычных башмаков, которые давно протерлись и пришли в негодность из-за долгого и трудного пути.

Люди ослабли от усталости, простуд, болезней, ночевок на сырой холодной земле. Когда караван покинул Нэшвилл, тронувшись в сторону Кентукки, он был похож на какой-то бродячий госпиталь.

Вдоль дороги то тут, то там виднелись холмики свежих могил. Здесь похоронили тех, кто умер по пути следования предыдущих караванов. Возле Хопкинсвилла на деревянном памятнике, раскрашенном под мрамор, висел белый флаг. Здесь похоронили престарелого вождя по имени Белый Путь. Когда процессия поравнялась с могилой, Темпл и ее отец остановились, чтобы помолиться за усопшего. А заодно и за себя.

Многие переселенцы пали духом, отчаялись. Мало кто верил, что федеральные власти выплатят компенсацию за утраченное и оставленное имущество. Белые наверняка снова обманут индейцев, обведут их вокруг пальца.

Но караван преодолел уже более двухсот миль, о возвращении назад не могло быть и речи. И люди шли дальше, то утопая в грязи, то дрожа от холода. И злой ветер беспрестанно дул им в лицо.

29

Берег Миссисипи

Январь 1839 г.

Прислушиваясь к мерным ударам кирки о мерзлую землю, Элайза думала, что этот звук похож на рокот траурного барабана. Клинок, Дье и Шадрач рыли могилу в заснеженной земле. Рядом лежало завернутое в одеяло мертвое тело. Черная Кэсси стояла на коленях возле тела своего мужа, горестно раскачиваясь. Фиби пыталась утешить мать, но безуспешно. Кэсси стонала, и ее заунывные причитания сливались с воем ветра.

Кузнец Айк умер. Этот большой, сильный мужчина умер от воспаления легких. За время пути многие из переселенцев скончались, но именно эта смерть почему-то подействовала на Элайзу особенно сильно. Она закуталась в одеяло, завернулась по самые глаза.

Возможно, на нее так угнетающе подействовала не смерть кузнеца, а общая безысходность ситуации, в которой оказался караван. Десять дней назад он добрался до берега Миссисипи, и тут выяснилось, что дальнейшее продвижение невозможно. Река покрылась льдом, который был слишком толст для переправы на пароме и слишком тонок для повозок. На узком клочке земли, зажатом меж реками Огайо и Миссисипи, застряло сразу несколько караванов. Люди оказались в плену метелей и снегопадов. Болели почти все, многие находились в критическом состоянии. К дизентерии, кашлю, ревматизму прибавились обморожение, простуды, воспаление легких, грипп.

На противоположном берегу застывшей Миссисипи виднелся мыс Жирардо, расположенный в штате Миссури. Никто не знал, как туда добраться. Больше половины пути до новой индейской территории было преодолено. Первоначально предполагалось, что перемещение займет девяносто дней, но девяносто дней миновали, а до пункта назначения оставалось еще четыреста миль.

Элайза не знала, сумеют ли они преодолеть этот отрезок пути. Что она вообще здесь делает? Но тут подошел Уилл, встал рядом с ней, чтобы защитить ее от ветра, и сомнения Элайзы исчезли бесследно. Вот причина, по которой она здесь, с этими людьми.

Подъехал Джед Пармели. Элайза с завистью посмотрела на его теплую шинель, шерстяной шарф и вязаные перчатки. Лейтенант спрыгнул на землю, подошел к могиле, молча тронул Шадрача за плечо и взял у него лопату. Подросток встал рядом, согревая дыханием озябшие пальцы. Потом отошел к матери и сестре. Вместо обуви его ноги были в обмотках.

Наконец могила была вырыта.

– Мама, пора, – прошептал Шадрач, глядя на заплаканное лицо Кэсси. – Надо зарывать.

Кэсси снова разрыдалась, а когда Шадрач попытался вытащить из-под отца одеяло, пронзительно вскрикнула:

– Что ты делаешь?

– Папе одеяло больше не понадобится, а нам оно пригодится.

– Нет! – схватила его за руку мать. – Нельзя, чтобы его клали в такую холодную землю как есть.

– Он холода все равно не чувствует. Ты же сама знаешь, он хотел бы, чтобы нам было тепло.

– Шад прав.

Фиби стучала зубами от холода, хотя Дье от-дал ей свои штаны, которые она надела прямо поверх платья.

– Папа хотел бы, чтобы мы забрали одеяло.

Кэсси заплакала еще громче, а Шадрач развернул одеяло, обнажив длинное неподвижное тело в драной рубашке и домотканых штанах на подтяжках.

Здесь были все члены семьи, кроме Виктории. Дье, Клинок и Джед осторожно опустили труп в могилу. Было слишком холодно, чтобы устраивать долгое прощание. Каждый по очереди подошел к вдове и детям, выразил соболезнование. Потом, сгибаясь под холодным ветром, все вернулись к кострам, остался лишь Дье, быстро забросавший комьями земли могилу.

Джед стоял возле огня, закутав лицо шарфом. Руки в перчатках он вытянул перед собой и рассеянно смотрел на языки пламени.

Летний зной теперь вспоминался как далекий сон. Жара, пот, нехватка воды. Если б генерал Скотт знал, на какие лишения и страдания обрекает индейцев, отправляя их в путь накануне зимы, он наверняка отсрочил бы переселение – лейтенант в этом не сомневался.

Смертность достигла двадцати процентов, и это не считая рабов вроде Айка. Когда же все это кончится? Сколько еще людей расстанутся с жизнью, прежде чем караван достигнет индейской территории?

Никогда еще Джед не чувствовал себя таким беспомощным. Он отдал всю лишнюю теплую одежду, какая только была у него с собой: рубашки, носки, кальсоны, брюки, сапоги, даже мундир. Пусть только попробуют потом предъявить ему претензии за разбазаривание казенного имущества. Нельзя же безучастно смотреть, как люди умирают от холода.

Льюис, брат Джона Росса, возглавлявший один из караванов, застрявший возле Джонсборо, отправился в Сент-Луис, чтобы на собственные средства купить теплую одежду и одеяла.

Поблизости кто-то зашелся в кашле. Сначала Джед подумал, что это Клинок, который в последнее время был сильно простужен. Но нет, кашель был детским.

Нахмурившись, лейтенант обернулся и увидел, что двухлетний сын Темпл задыхается, широко разевая ротик. Обычные симптомы хронического кашля, которым страдали многие из переселенцев.

– Доктор у него был? – спросил Джед.

Темпл покачала головой, прижимая к себе плачущего сына.

– Еще вчера кашель был совсем слабым.

– Я разыщу врача и приведу его.

Джед вернулся только через час, приведя с собой измученного, едва державшегося на ногах доктора. Тот быстро осмотрел ребенка, выпил кофе, немного обогрелся у костра.

– Обычный коклюш, – сказал он. – Я ничего особенного сделать не могу. Если начнется рвота, кормите его почаще, но малыми дозами. Лучше, чтобы ребенок побольше спал. Оставлю вам немножко лауданума, но не давайте ему больше четырех капель, и не чаще, чем три раза в день. Если мальчику станет хуже, начнутся затруднения с дыханием или что-нибудь в этом роде, присылайте за мной. Вот, собственно, и все… – Он пожал плечами, шумно отпил из кружки. – А как ваша мать? Раз уж я здесь, давайте-ка осмотрю ее. – Он тяжело вздохнул.

– Я с вами, – предложила Элайза. – Как раз собиралась подложить ей горячие камни под матрас.

– Горячие камни? Помню, когда мы с братом были детьми, мать клала нам в кровать нагретые кирпичи. Повернешься во сне, да как стукнешься! Не очень-то удобно.

Тут закашлялся Клинок. Врач нахмурился:

– Не нравится мне ваш кашель. Грудь не болит? Давайте я вас осмотрю.

– Нет, – коротко ответил Клинок.

– Ну как хотите. У меня пациентов и без вас хватает. Напомните, чтобы перед уходом я оставил вам лауданум.

Элайза разгребала снег в надежде разыскать сучья и ветки. В верхушках деревьев завывал северный ветер. Каждый день приходилось отходить все дальше и дальше от лагеря, чтобы раздобыть хвороста. Скоро собирать будет нечего, и тогда придется рубить деревья. Хорошо хоть, местность лесистая. Страшно подумать, что случилось бы с караваном, если б не было топлива.

Она ударилась о что-то твердое и, разбросав снег ногой, прибавила к охапке еще один сук. Потом выпрямилась, чтобы посмотреть, как дела у Ксандры и Киппа. Вокруг не было ни души – лишь обледеневшие стволы деревьев. Вдали что-то шевельнулось. Элайза пригляделась и увидела, что это Ксандра, прислонившаяся к дереву. Кипп же куда-то запропастился.

Элайза с тревогой посмотрела на свинцовые тучи. Вечерело, того и гляди начнется метель. Куда же подевался Кипп? Нужно было держаться всем рядом.

Она направилась к Ксандре.

– Где Кипп? Ты его видела?

Никакого ответа. Ксандра медленно сползала на землю.

– Что с тобой?

Элайза перешла на бег, глотая ртом обжигающе холодный воздух. Сердце у нее чуть не выскакивало из груди. Опустившись на колени рядом с Ксандрой, Элайза с испугом спросила:

– Что с тобой? Что случилось?

Она бросила хворост, откинула свое одеяло и заглянула Ксандре в лицо. Оно было искажено от боли, залито смертельной бледностью. Глаза Ксандры были полны ужаса. Рот приоткрылся, но не раздалось ни звука. Внезапно девушка согнулась пополам и мучительно застонала. Только теперь Элайза заметила, что Ксандра обеими руками держится за живот.

– Господи, только не это! – прошептала Элайза.

Неужели ребенок? Слишком рано.

– Сейчас отведу тебя в лагерь. Пойдем, Ксандра. Помоги мне.

Обхватив девушку за талию, Элайза повела ее за собой и вдруг увидела, что по снегу за Ксандрой тянется кровавый след.

– Кипп! – истошно закричала Элайза, но терять время было нельзя, и она не стала ждать юношу.

Поддерживая Ксандру под мышки, Элайза спиной стала пятиться к лагерю, таща девушку волоком. Та вырывалась и корчилась от боли, что затрудняло и без того нелегкую задачу. Элайза уже валилась с ног от усталости, когда из кустов внезапно выскочил Кипп.

Дрожа от холода, Элайза нервно прохаживалась возле палатки доктора. Здесь же, возле костра, стоял Уилл Гордон с окаменевшим от волнения лицом. Элайза упрекала себя за то, что в поисках хвороста увлеклась и оставила девушку одну. Не надо было вообще брать с собой в лес беременную! Во всяком случае, следовало спросить Ксандру, хорошо ли она себя чувствует. Элайза зажмурилась, чувствуя себя бесконечно виноватой. Перед глазами у нее вновь встал кровавый след, тянущийся по снегу.

Клинок ждал, облокотившись о кузов фургона. Элайза подошла к нему, думая, что в последнее время индейцы перестали обращать на Клинка внимание. Сейчас у всех хватало забот, так что старые обиды были забыты.

Неужели Ксандра умрет? Слишком уж много крови она потеряла. Элайза взглянула на парусиновый вход в палатку.

– Что-то врач очень долго с ней возится, – прошептала она.

– Да, – кивнул Клинок и закашлялся.

– Темпл, должно быть, сходит с ума от беспокойства. Может быть, сходите к ней?

– Пусть Пармели идет. Он с удовольствием воспользуется этой возможностью.

Эта реплика должна была бы прозвучать зло, если бы не бесстрастный тон, которым она была произнесена.

Грустно было видеть, как Клинок и Темпл отдаляются друг от друга все больше и больше. Ведь Элайза помнила, как горячо и страстно любили они друг друга. Любовь сквозила в каждом их слове, каждом жесте, каждом взгляде.

Из палатки вышел доктор, и все обернулись к нему. Несколько секунд доктор молчал, потом красноречиво отвернулся.

– Мне очень жаль. – Он вздохнул и подошел к костру. – Спасти ее не удалось.

– А ребенок? – с надеждой спросил Уилл.

– Мальчик. У него не было ни единого шанса.

– О Господи, – всхлипнула Элайза. – Почему только я не подошла к ней раньше?

– Даже если это случилось бы в моем присутствии… – начал доктор. – В общем, я все равно вряд ли сумел бы ее спасти.

Возможно, это было правдой, но Элайза знала: ей никогда не избавиться от чувства вины. Когда Уилл медленно направился к ней, она хотела убежать, скрыться с его глаз, уверенная, что он будет смотреть на нее с осуждением. Но в его взгляде читалась лишь боль утраты. Он поднял обмотанную тряпкой руку и стер слезу с ее щеки.

– Я знаю, вы тоже ее очень любили, – тихо сказал он.

Элайза припала к его груди и разрыдалась.

Наутро Ксандру и ее мертворожденного младенца похоронили.

30

Сначала сын, потом слуга, потом дочь с еще не рожденным внуком… Уилл сидел на земле у огня, накрывшись с головой одеялом. Он старался ни о чем не думать, просто смотрел на яркое пламя. От холода онемело тело, от горя онемела душа. Плакать Уилл больше не мог.

Он услышал хруст чьих-то шагов по снегу, но не обернулся. Когда рядом с ним села Темпл, даже не взглянул в ее сторону. Дочь держала в руках миску с едой. От миски поднимался пар.

– Мама отказывается есть. Все спрашивает, где Ксандра. – Темпл ждала, что отец скажет хоть что-нибудь, но Уилл молчал. – Скрывать от нее больше нельзя. Она и так догадывается. Лучше сказать.

Уилл устало закрыл глаза, желая только одного – чтобы его оставили в покое. Ни о чем не говорить, ни о чем не думать, ничего не чувствовать. Отупение, охватившее его еще утром, во время похорон, вполне его устраивало.

Откуда-то издалека донесся тихий голос Элайзы:

– Я сама ей скажу.

– Нет.

Кто это сказал? Неужели он? Мозг пробудился от спячки. Нельзя допустить, чтобы о смерти Ксандры матери рассказала Элайза. Во-первых, она чувствует себя виноватой. А во-вторых, это его долг, ведь Ксандра – его дочь. Была его дочерью. Внезапно Уилл почувствовал и жар костра, и холод земли, а еще острее – терзавшую его изнутри боль.

– Я схожу к ней.

Он поднялся на ноги. Мускулы затекли, каждый шаг давался с трудом. Фургон заскрипел под тяжестью его тела. Согнувшись в три погибели, Уилл подобрался к Виктории и сел рядом с ней на бочонок.

– Темпл говорит, что ты отказываешься есть.

Он смотрел на женщину, долгие годы бывшую его женой. Она лежала, закутанная в одеяла, напоминая египетскую мумию. Бескровное лицо с запавшими глазами, острый запах болезни. В этих чертах читались лишь безмерная усталость, отчаяние, боль. Как сказать ей о Ксандре?

– Тебе холодно? Я скажу Черной Кэсси, чтобы она подогрела камни.

– Где Ксандра? – слабым голосом спросила Виктория.

Уилл отвернулся, чтобы не видеть ее наполненных страданием глаз.

– Она умерла, да?

– Да. Мы похоронили ее сегодня утром.

Уилл собрал все свое мужество, зная, что теперь последует.

Но Виктория лишь судорожно вздохнула.

– Я догадалась, – прошептала она. – Прошлой ночью Ксандра мне приснилась. У нее в руках была кукла, и Ксандра плакала, говорила, что кукла сломана, а она не знает, как ее починить…

Внутри у Уилла все сжалось от невыносимой боли. Не было никакой возможности вздохнуть. А Виктория смотрела на парусиновую крышу фургона, слегка колеблемую ветром.

– Уилл, я хочу, чтобы меня похоронили рядом с ней. Обещаешь?

Он молча кивнул, потом до него внезапно дошел смысл ее слов.

– Не говори так, – раздраженно прошептал он. – Ты ведь не умираешь.

– Обещаешь? – повторила она, пытаясь приподняться. Глаза ее вспыхнули огнем.

В следующую секунду неистовый приступ кашля сотряс все ее тело. Уилл прижал жену, дожидаясь, пока кашель кончится. Зачем он только стал спорить? Лучше бы сразу согласился.

Приступ отнял у Виктории последние силы. Она откинулась на подушку, говорить уже не могла, но бледные губы продолжали шептать: «Обещай мне, обещай».

– Обещаю.

Тогда она закрыла глаза и удовлетворенно улыбнулась. Гордон долго сидел с ней молча, а когда она уснула, тихо вышел наружу.

Виктория умерла во сне той же ночью. Когда Уилл сказал, что ее нужно похоронить в одной могиле с Ксандрой, Темпл возмутилась:

– Нет, это неправильно!

– Этого хотела твоя мать, и я обещал ей.

– Она знала? – поразилась Темпл. – Она знала, что сегодня умрет?

Уилл грустно покачал головой.

– Я думаю, она просто не выдержала смерти еще одного своего ребенка. Ксандра, перед ней Джонни, а еще раньше твои маленькие братишки и сестренки.

– Но почему? Я не понимаю.

– Ты ведь сама мать. Для женщины важнее всего дети. Во всяком случае, так всегда считала Виктория.

В его голосе звучали горечь и боль.

Темпл поняла, что он имел в виду: Виктория любила своих детей больше, чем мужа. Они всегда были для нее важнее, и Уилл был глубоко этим уязвлен.

В ярко-синем небе сияло яркое солнце, но воздух трещал от мороза. Темпл жалась к костру, прижимая к груди своего кашляющего сына. Главной задачей было сохранить тепло – об этом она думала, просыпаясь и ложась спать. Это было важнее, чем пища и вода. От холода тело и душа утрачивали чувствительность, сердце лишалось надежды. Три дня назад, едва закопав Викторию в землю, все снова потянулись к огню.

Костер стал центром их жизни.

Тщетно пыталась Темпл вспомнить мирные вечера в Гордон-Глене, когда солнце клонилось к закату, а воздух дышал летним зноем. Все это ушло в небытие. Остался только холод. Холод да могилы, протянувшиеся вдоль скорбного пути. И еще многим суждено было умереть, прежде чем этот путь закончится.

Темпл крепче обняла Элиджу. Тот заворочался, захныкал, и она разжала объятия, шепча утешительные слова.

В снежном безмолвии раздался перестук копыт. Темпл равнодушно оглянулась и увидела, как Джед Пармели спрыгивает с седла и привязывает поводья к оглобле фургона. Лейтенант опустился на корточки возле костра, протянул руки к огню. Из его рта вырывались белые струйки пара. Лицо Джеда было все обмотано шерстяным шарфом, виднелись только голубые глаза.

– Как Лиджа?

– Все так же.

Мальчику не стало хуже, но и улучшения не было. Его состояние внушало матери серьезное беспокойство – особенно после того, как умерли трое членов семьи, даже четверо, если считать Айка.

– И то неплохо. Врач сказал, что коклюш продолжается недели две, а потом проходит.

Если не будет пневмонии, мысленно добавил Джед. Об этом не стоило и думать, и так слишком много несчастий.

– Я ездил к реке. Кажется, лед трескается. Через пару дней, возможно, восстановится паромная переправа.

– Мисс Темпл! – К костру подбежала Фиби. – Мисс Темпл! Идемте скорей!

– Что такое? Что случилось? – вскочила на ноги Темпл.

– Мастер Клинок! Совсем плохой! Не дает позвать доктора, а у самого в груди такой хрип! Прямо не знаю, что делать! – скороговоркой зачастила служанка. – Помогите ему, мисс Темпл. Он в палатке. С ним Дье…

Увидев, как в глазах Темпл появился ужас, Джед ощутил приступ жгучей ревности. Значит, она все-таки неравнодушна к мужу. То, что Клинок ее по-прежнему любит, было видно и со стороны, но лейтенант надеялся, что Темпл… Ладно, не важно. Ее реакция красноречивей любых слов.

– Пригляди за Лиджей, – попросила Темпл Элайзу. – Джед, позовите доктора.

– Но мастер Клинок сказал… – начала Фиби.

– Мне плевать, что он сказал! – Нетерпение, раздражение и страх смешались в этом возгласе. – Джед, скорее за доктором!

– Хорошо, – пробурчал Джед.

Темпл уже неслась со всех ног к палатке Клинка.

– Она все еще любит его, – прошептала Элайза.

Джед ответил ей свирепым взглядом. Лицо у Элайзы было мечтательное, губы чуть тронуты улыбкой.

Порывисто встав, Джед направился к лошади.

– Приведу доктора.

За доктором ехать ему совсем не хотелось, и гордиться тут было нечем.

Первое, что услышала Темпл, ворвавшись в палатку, – хриплый, надсадный кашель. Клинок лежал на мокрой холодной земле, положив голову на колени своему слуге.

– Вы пришли? – вскинулся Дье. – А я боялся, что не придете…

– Как он? – Темпл опустилась на колени рядом с больным.

– Плохо. Я уж старался, старался…

Темпл на миг взглянула негру в глаза и поняла, что Дье любит Клинка, пожалуй, не меньше, чем она. Собственно, Темпл знала, что Клинок никуда без своего Дье ни шагу, но все же не подозревала, что их связывает чувство более сильное, чем естественная привязанность хозяина к слуге и слуги к хозяину. Однако сейчас они были похожи на братьев. Темпл была потрясена этим открытием.

– Сейчас придет доктор.

Она дотронулась до лба больного, и ей обожгло пальцы жаром.

Клинок пошевелился, приоткрыл затуманенные глаза.

– Темпл? – прошептал он.

– Да, я здесь.

Она попробовала улыбнуться, но ей было очень страшно. Она вспомнила, как Клинок копал могилу Айка, потом могилу Ксандры, а три дня назад помогал хоронить ее мать. Вдруг он тоже умрет?

Клинок нахмурился, в его глазах мелькнуло раздражение.

– Дье, я же запретил тебе… – Он снова зашелся кашлем.

Охваченная паникой, Темпл приказала:

– Дье, немедленно подогрей камни. Нужно согреть его. Я буду здесь, пока не придет доктор.

– Мисс Темпл, – с колебанием произнес Дье. – Нужно держать ему голову повыше. Иначе ему трудно дышать.

– Ничего, я положу его голову себе на колени.

Именно этого ей и хотелось. Слишком долго была она лишена возможности дотронуться до него.

Когда кашель утих, Темпл и Дье поменялись местами. Теперь она видела лицо мужа совсем близко.

– А как же Лиджа? – пробормотал он.

– О нем заботится Элайза.

Этот ответ успокоил Клинка. А может быть, у него просто не было сил спорить. Как бы то ни было, Темпл знала, что сейчас она нужна мужу больше, чем сыну.

Доктор поставил диагноз: воспаление легких. Два дня и две ночи Темпл не отходила от Клинка, поила его горячим бульоном, ставила на грудь компрессы, а в остальное время просто сидела, обхватив его руками. Лишь изредка ее сменял Дье – Темпл боялась уснуть, опасаясь, что Клинок умрет, если ее не будет рядом.

Еще три года назад она допускала мысль, что ей суждено стать вдовой. Но теперь, когда опасность надвинулась вплотную, Темпл смертельно испугалась, что потеряет Клинка. Она сама не понимала своего страха – ведь два с половиной года назад она самостоятельно приняла решение оставить его, предоставить собственной судьбе. Теперь те доводы утратили всякий смысл для нее.

К концу третьих суток Темпл изнемогла от холода и усталости. Вошел Дье, протянул ей кружку бульона.

– Дайте-ка я покормлю его сам, – предложил он, увидев, что Темпл едва жива от усталости.

Он передвинул Клинка в сторону, и Темпл чуть не упала – так затекли у нее мускулы.

– Лучше бы вам малость отдохнуть, – сказал Дье.

Темпл кивнула, но у нее даже не было сил, чтобы лечь. Так и сидела, глядя на лицо мужа.

Веки больного чуть дрогнули. Он попытался отодвинуться от кружки, поднесенной к его губам.

– Выпейте немножко бульончика, хозяин, – хлопотал над ним Дье. – Фиби специально для вас сварила. Знаете, как она расстроится, если вы откажетесь. Ну, совсем чуть-чуть, а?

Клинок нахмурился, отодвинул кружку подбородком.

– Темпл… Я думал, здесь Темпл…

– А я здесь. – Она с трудом приподнялась и подползла к нему поближе, чтобы он мог ее видеть. – Видишь, я здесь.

Клинок с трудом приоткрыл глаза.

– Не покидай меня… Никогда больше…

Она едва расслышала его слова.

– Не уйду. Я буду рядом с тобой.

Стоило ей произнести это обещание, как на душе стало легко и спокойно. Да, она его не покинет – ни пока он болен, ни когда выздоровеет. Темпл поняла это окончательно и бесповоротно. Ах, если б можно было вернуть месяцы, проведенные в разлуке! Она жестоко обидела мужа и причинила боль им обоим.

В ту пору она считала, что так будет лучше для сына. Теперь же, видя, как Клинок во время долгого и мучительного пути играет с Элиджей, возится с ним или же просто позволяет малышу ползать по себе, Темпл поняла – ребенку нужен отец. Пусть даже мальчику нашептывают про отца всякие гадости – не важно, правда это или нет. Да, Клинок совершил страшную ошибку, но ошибку совершила и Темпл, оставив мужа. Теперь она ясно видела это и молила Бога только об одном: лишь бы прозрение не пришло к ней слишком поздно.

– Выпей бульон, – сказала она дрожащим голосом. – Ты должен поправиться. Пожалуйста, поправляйся.

Она припала головой к его животу и тихо заплакала, надеясь, что толстое одеяло заглушит звук рыданий.

Вскоре она прикрыла глаза. Ей показалось, что всего на минутку, но когда Темпл проснулась, была уже ночь. Молодая женщина сразу же почувствовала какое-то изменение. Приподнявшись на колени она заглянула в лицо Клинку и увидела, что оно приобрело выражение странной безмятежности.

– Нет! – в отчаянии вскричала Темпл и схватила мужа за плечи, но тут чьи-то руки оттащили ее в сторону.

– Тише, мисс Темпл, пусть поспит, – шепнул ей на ухо Дье.

– Но ведь…

– Да тише вы! Видите, как ровно он дышит? И в легких больше хрипа нет.

Темпл прислушалась.

– Так он пошел на поправку? – с надеждой спросила она.

– Через недельку-другую будет как новенький. А вы ложитесь лучше спать, иначе теперь ему придется за вами ухаживать.

Темпл расплакалась от облегчения. Дье уложил ее рядом с мужем, накрыв обоих одним одеялом.

– Ни о чем не тревожьтесь. Я буду тут всю ночь.

Паром, нагруженный повозками, отошел от берега и медленно начал пересекать реку, круша льдины. Джед Пармели стоял на берегу и наблюдал, как караван после вынужденной остановки снова трогается в путь.

Вечером в дневнике он подробно отметил все обстоятельства этого события. Индейцы простояли лагерем на берегу замерзшей Миссисипи целый месяц. Джед все записывал для дальнейшего доклада – такие он получил инструкции. Но все ведь в рапорт не включишь. Например, то, как Темпл помогала слуге усадить Клинка на лошадь и привязывала его к седлу. В глубине души, сам себе в том не признаваясь, Джед надеялся, что Стюарт умрет. Лейтенант сам презирал себя за столь низменные чувства, но сердцу ведь не прикажешь. Впрочем, Клинок все еще очень болен, а до конца путешествия далеко…

Переправившись через реку к северу от мыса Жирардо, индейцы узнали, что южный путь через Арканзас для них закрыт: из-за холодов оттуда улетела дичь да и корма для скота не достать. Пришлось идти северным путем, через штат Миссури.

Холодный арктический ветер дул над замерзшей прерией, температура с каждым днем понижалась. Усталые и больные, индейцы брели по заснеженной равнине.

Иногда у Джеда так немели от холода ноги, что он едва удерживался в седле. Приходилось то и дело останавливаться у костров, которые охрана разжигала по пути следования каравана. Немного обогревшись, лейтенант снова садился на лошадь и ехал дальше, мимо едва бредущих индейцев.

Каждый день кирки вырубали в мерзлой земле новые могилы. Утром непременно кто-то замерзал, засыпал, чтобы больше не проснуться. Но Клинок снова и снова оказывался жив. Он сидел привязанный к седлу, а Темпл садилась сзади и не давала ему упасть.

Редко удавалось преодолеть пятнадцать миль за день. Обычно караван продвигался не более чем на десять миль. День за днем одно и то же – ледяное небо, холодный ветер. Джед уже не разбирал, то ли воет вьюга, то ли стонут больные и умирающие. Эти унылые звуки сопровождали его от мыса Жирардо до Джексона, потом Фармингтона, Потоси, Роллы и Лебанона до Спрингфилда, что в штате Миссури. Там караван повернул на юго-запад. Снег сменился дождями, с небес лилась ледяная вода, и легче от этого не стало.

Жители мест, через которые проходил караван, почти не помогали индейцам провизией, не пускали их обогреться и переночевать в тепле. Джед не мог винить жителей в жестокосердии. Индейцы, оборванные и изможденные, больные, без гроша в кармане, могли испугать кого угодно.

Миссури считался приграничным штатом, далее начинались территории, принадлежавшие воинственным индейским племенам, поэтому слово «индеец» у фермеров ассоциировалось с кровожадными дикарями. Никто из местных не верил, что чероки – народ мирный, что они такие же фермеры, возделывавшие кукурузу, хлопок, табак, а некоторые из чероки даже владели собственными плантациями, как Уилл Гордон.

Незнание порождало недоверие, и поделать с этим Джед ничего не мог.

Темпл, вымокшая насквозь, сидела за спиной у Клинка, дрожа всем телом. В такую погоду нечего было надеяться на скорое выздоровление мужа. Ему все время становилось то чуть лучше, то хуже. Еще одна ночь в мокрой одежде на холодной земле, и неизвестно, что с ним будет.

Сзади раздался чей-то кашель. Темпл оглянулась и увидела Элайзу, которая брела по грязи, таща на спине какой-то сверток, замотанный в одеяло. То был маленький Лиджа, которому тоже никак не удавалось выздороветь. Ему нужна сухая одежда, теплый ночлег. Без этого мальчик не поправится…

Дье, ведший лошадь в поводу, оглянулся и сказал:

– Смотрите, мисс Темпл, впереди уже лагерь разбивают. Я вижу палатки.

Темпл огляделась по сторонам и увидела неподалеку фермерский дом. Из трубы вился белый дым. Рядом с домом стоял приземистый амбар. Решительно соскользнув с крупа в грязь, она забрала у слуги поводья и потянула лошадь за собой к дому.

– Ты куда? – крикнула ей вслед Элайза.

– Идите все за мной, – сказала Темпл, даже не оглянувшись.

У нее не было сил пускаться в объяснения. Она слишком замерзла, слишком устала, слишком промокла.

У крыльца она выпустила поводья и порылась в седельной сумке. Где-то там был маленький сверток… Навстречу выскочила собака, заливаясь яростным лаем. Темпл остановилась, не зная, сумеет ли она подобраться к двери. Собака лаяла все злее, и сзади подошли Уилл и Элайза.

– Темпл, ничего из этого не выйдет, – сказал отец.

– Там посмотрим, – мрачно ответила она.

На крыльцо вышел мужчина, прикрикнул на пса, и тот, завиляв хвостом, жалобно взвизгнул. Но стоило Темпл шагнуть вперед, как пес вновь грозно зарычал и преградил ей дорогу.

– Вы из этих индейских оборванцев? – сурово спросил хозяин, насупив кустистые брови.

У него были черные с проседью волосы, изрезанное глубокими морщинами лицо, задубевшая от ветров кожа. В руках фермер держал ружье.

– Если надеетесь чем поживиться, то зря. Идите своей дорогой, здесь вам ничем не разжиться. Прочь! А то собаку спущу.

– Умоляю вас… Мой муж и сын тяжело больны. Им нужно хоть бы одну ночь переночевать под крышей. Может быть, вы позволите нам остановиться на ночлег в амбаре?

Темпл лихорадочно развязывала мокрый узел на свертке.

– Я вам заплачу.

С этими словами она порылась в узелке и достала оттуда серебряную заколку.

– Вот, смотрите. – Она протянула ему раскрытую ладонь.

Мужчина поколебался, подозрительно нахмурился, но все же спустился по ступенькам. Он увидел серебро, посверкивавший пурпуром большой аметист, окруженный жемчужинами.

Элайза ахнула:

– Ты что! Разве можно это отдавать?

Но было поздно. Фермер уже взял заколку, повертел ее и так, и этак. Темпл старалась не думать о том, что собственными руками отдает семейную реликвию, переходившую в их семье от поколения к поколению. Пусть. Лишь бы обсушиться и согреться.

– И много вас? – угрюмо спросил фермер.

– Десять человек, – ответила Темпл. – Мой отец, мой брат, моя… двоюродная сестра. – Она покосилась на Элайзу. – Я сама, мой сын, мой муж и четверо негров. Позвольте нам переночевать в амбаре. Мы у вас ничего не украдем.

Фермер задумчиво разглядывал заколку.

– Ладно уж, не жалко. А то вы похожи на каких-то мокрых собак. Не могу видеть, как кто-то дрожит от холода. – Он насупился еще больше. – Идите в амбар, располагайтесь.

У Темпл от облегчения чуть не подкосились колени. Она хотела поблагодарить хозяина, но он еще не закончил:

– Красивая штучка. Моей старухе понравилась бы. Да жалко, померла она. Три года как померла. А мне это ни к чему. Так что забирай обратно.

Он положил заколку Темпл в руку, резко развернулся и скрылся в доме. Потом снова высунулся из двери и сказал:

– Там в амбаре корова с теленком. Можете для малыша немножко молока надоить.

– Благодарю вас.

Буркнув что-то неразборчивое, фермер хлопнул дверью.

Час спустя он зашел в амбар со стопкой сухих одеял и корзиной свежих яиц.

– Это тряпье мне без надобности, – буркнул он и тут же вышел.

Темпл бросилась за ним, схватила за руку.

– Скажите, как ваше имя?

Фермер качнул головой, с широкополой шляпы сбежала струйка дождевой воды.

– Косгроув. Хайрам Косгроув.

– А я миссис Стюарт. – Она протянула ему свою обмотанную тряпьем руку. Фермер осторожно пожал ее и кивнул:

– Миссис Стюарт.

– Спасибо, мистер Косгроув. Я должна была знать ваше имя, чтобы сказать сыну, когда он вырастет, кто нас спас. Спасибо.

– Идите-ка вы лучше под крышу, – грубовато произнес фермер. – Чего под дождем-то стоять.

Темпл посмотрела на него долгим взглядом, потом обернулась и убежала в амбар.

Темпл и Клинок лежали в сухом сене, завернутые в теплые одеяла. Свою одежду они развесили сушиться. Темпл с наслаждением вдыхала сладкий запах сена, безуспешно пытаясь вспомнить, когда в последний раз она проводила ночь с таким комфортом. Клинок спал беспокойно, ворочался, то и дело просыпался.

– Тебе что, холодно? – шепотом спросила Темпл и прижалась к нему всем телом. – А так лучше?

– Лучше уже не бывает, – осипшим голосом ответил он. – Прямо хоть не выздоравливай.

– Не надо так говорить.

– Почему? – Он обернулся к ней. – Мы оба знаем: как только я поправлюсь, ты уже не будешь лежать со мной по ночам. Зачем же мне выздоравливать, если я снова тебя потеряю?

– Ты ошибаешься. – Она погладила его по щеке. – Я никуда не денусь. Выздоравливай, я снова хочу быть твоей женой.

Он взял ее за руку и нежно сжал.

– Не говори так, если на самом деле этого не думаешь.

– Я говорю правду.

Клинок ничего на это не ответил. Он молча прижал ее ладонь к своим губам. Темпл чувствовала, как дрожит его тело – но не от холода и не от лихорадки, а от с трудом сдерживаемых эмоций. Ее и саму била дрожь. Значит, он действительно ее любит!

Потом Клинок отпустил ее руку и глубоко вздохнул:

– Как же мне тебя не хватало. Боже, как же мне тебя не хватало… Наверно, нужно было бы благодарить Бога за то, что ты возвращаешься, и не задавать лишних вопросов. Но я не могу. Объясни, Темпл. Почему ты передумала?

– Ты нужен сыну. А главное, ты нужен мне. Я тебя люблю, – тихо сказала она и положила голову ему на грудь.

Она слышала, как бьется его сердце, слышала хрипы в легких.

– Мы оба совершили достаточно ошибок, хоть каждый и был уверен в своей правоте. Когда ты подписал договор, ты считал, что действуешь правильно, но ты ошибался. Когда я уходила от тебя, я думала, что действую в интересах нашего сына, но я тоже ошибалась. Многое изменилось за два года. Лишь мои чувства к тебе остались неизменными.

Она закрыла глаза, чувствуя исходящий от его тела жар.

– Обними меня.

Он поцеловал ее в волосы, но тут у него начался новый приступ кашля, и Клинок отвернулся.

Еще более осипшим голосом он сказал:

– К сожалению, у меня хватает сил лишь на то, чтоб тебя обнимать. Но я люблю тебя, Темпл. Я не хотел, чтоб ты меня покинула, но я не мог тебя об этом просить.

– Я знаю.

Она сама должна была принять решение, без принуждения и упрашиваний. Иначе у нее на душе остался бы осадок. Темпл отлично это понимала.

Дождь колотил по крыше амбара, но внутри было тепло и сухо. Супруги прижались друг к другу потесней и уснули.

31

Форт Гибсон,

индейская территория

Конец февраля 1839 г.

Гнедая недовольно мотала головой, все норовя перейти на рысь. Джеду было жалко застоявшуюся лошадь, которой хотелось резво пробежаться по дороге, соединяющей форт Гибсон с фортом Смит. Но торопиться не было необходимости, хотелось как следует рассмотреть палаточный лагерь, раскинувшийся вдоль реки Арканзас. Это был не армейский бивак, а индейский караван, наконец достигший пункта назначения.

Возле Файетвилла караван, с которым следовал Пармели, повернул на запад, к форту Гибсон, а остальные караваны двинулись на юг к форту Смит. Долгий путь закончился два дня назад.

Джед проспал почти сутки – в теплой постели, под сухим одеялом, на тощем армейском матрасе, который все же был значительно мягче, чем холодная жесткая земля. От долгого сна все тело ломило. Он принял горячую ванну, побрился, переоделся в чистый мундир, съел полноценный обед и стал чувствовать себя значительно лучше.

Однако его недавние спутники по-прежнему ночевали в палатках, у костров, питались солониной, переодеться им было не во что. Еще разительней было различие в атмосфере: за завтраком в офицерской столовой все смеялись, шутили, громко говорили; в лагере же индейцев царила тишина.

Когда караван закончил свой мучительный путь, никто из чероки не улыбнулся, никто не вздохнул с облегчением. Выжившие разбрелись по берегу и с безучастным видом стали разбивать свои палатки.

Из куста выпорхнула птица, и гнедая испуганно шарахнулась в сторону. Джед натянул поводья, тихо обругав норовистую лошадь. Лучше бы он взял своего прежнего коня, чем эту драгунскую шалунью, но его конь выбился из сил, пришлось оставить его в конюшне.

Джед направил лошадь в самый центр лагеря. Осталось написать последний рапорт. Лейтенант надеялся, что после двух дней отдыха индейцы воспрянут духом, но повсюду он видел те же лица: напряженные, мрачные, полные отчаяния.

Хотя чему удивляться? Исход закончен, но какой ценой? Сотни людей умерли – сначала в лагерях, потом в пути. Чероки прозвали этот путь «Дорога Слез». Казалось, ветер до сих пор разносит стоны и плач.

Что же ждало индейцев в конце пути? Новые разочарования, новые обиды.

Земля, правда, была хороша: леса, полные дичи, с крепкими высокими деревьями, которые годны и для строительства, и для топлива. В долинах – плодородная почва, на которой хорошо выращивать урожай. В остальном же договор, навязанный индейцам, соблюден не был. Вскоре Джед понял, что народ чероки снова оказался обманут. Возможно, ответственность за это лежала не на армии, но все же лейтенант решил, что внесет в рапорт свои соображения по этому поводу.

Немного в стороне он увидел группу людей и подъехал. Индейцы тут же стали расходиться, осталось лишь с полдюжины слушателей, внимающих светловолосому мужчине в тяжелом плаще и широкополой шляпе. Джед взглянул на книгу, которую держал в руках говоривший, – кажется, это была Библия.

У проповедника было тощее костлявое лицо, однако сразу было видно, что тяготы тысячемильного пути его миновали: теплая одежда, прочная обувь, здоровый цвет лица, упитанный конь, привязанный к соседнему фургону. Должно быть, этот человек переехал сюда раньше, в более благополучные времена. Интересно, кто он – торговец или миссионер? Джед подождал, пока разбредутся последние слушатели, и приблизился к проповеднику.

Незнакомец улыбнулся, взглянул на эполеты офицера и сказал:

– Добрый день, лейтенант.

Джед присмотрелся и увидел, что в руках он держал Библию. Значит, действительно проповедник.

– Здравствуйте, преподобный. Вы ведь священник?

– Да. Преподобный Нэйтан Коул из миссии Дуайт.

– Из миссии Дуайт? Но ведь она расположена на полдороге к форту Смит, не так ли? – спросил Джед. – Издалека же вы приехали.

– Да, путь неблизкий. Но с востока прибывает столько караванов, что я просто не имею права сидеть на месте. Приходится выслушивать столько горестных историй. Люди нуждаются в духовной поддержке.

Джед рассмеялся:

– Прошу прощения, преподобный, я вовсе не хочу сказать дурное о религии, но, по-моему, переселенцы сейчас нуждаются не столько в молитвах, сколько в нормальной, не червивой муке, в свежем мясе, в корме для скотины. Вы только посмотрите, каких коров им выдало правительство! Обещали стадо самой лучшей породы, а вместо этого выдали больных и костлявых коров, которые ни на что не годны. Лучше помолитесь за правительственных чиновников, которые хорошо поживились на несчастных индейцах. Эти люди, которых вы здесь видите, прежде всего нуждаются в теплой одежде, в крыше над головой, в уходе за больными. Если они все это получат, тогда поверят и в Бога, и в Библию. – Джед невесело улыбнулся. – Ну вот, я и сам превратился в проповедника. Прошу извинить.

– Ничего. Ваши упреки вполне справедливы.

– Кто я такой, чтобы вас упрекать? Вы уж занимайтесь своей работой, а я своей. Нужно кое с кем попрощаться.

Он направил коня в тот конец лагеря, где, как ему было известно, разбило свои палатки семейство Гордонов.

Элайза, готовившая обед у костра, прикрыла рукой глаза от солнца, чтобы посмотреть, кто это подъехал. Вид у нее был изможденный, под глазами залегли черные круги, грязные волосы спутаны, одежда в лохмотьях. Джед в своем свежем мундире чувствовал себя рядом с ней неловко.

– Лейтенант Пармели! Вы сбрили бороду? Я вас едва узнала. Садитесь, обогрейтесь. Правда, сегодня не так уж холодно. Нам бы такую погоду, пока мы шли через прерию.

– Это уж точно. – Он спешился и осмотрелся по сторонам. Кроме цветной служанки и ее сына – никого.

– А где остальные?

– Уилл и Кипп отправились за пайком. – Элайза помолчала. – А Темпл утром уехала. Они отправились к отцу Клинка. Он переехал сюда больше года назад и построил дом к северу отсюда, на Гранд-Ривер.

– А почему же вы все туда не поехали?

– Клинок и его отец – сторонники партии переселения. Они ведь подписали договор. Жить у них, даже короткий срок… – Элайза запнулась, подыскивая слова.

Для Уилла Гордона это было бы слишком тяжело – после всех утрат и лишений долгого пути. И это не говоря о ненависти, которую питал к «изменникам» Кипп.

– Ничего хорошего из этого не вышло бы, – сказала она.

Джед помолчал, не зная, о чем с ней говорить. Он приехал сюда ради Темпл, а она, оказывается, покинула лагерь. Уехала – и даже не попрощалась.

– Жаль… Жаль, что я не знал… Я хотел пожелать Темпл счастья и удачи.

– Она знает, что вы желаете ей добра.

– Я и сам сегодня уезжаю. Поплыву пароходом. А перед отъездом хотел со всеми вами попрощаться.

Так-то оно так, но без Темпл ему тут делать было нечего.

– Я передам остальным ваши слова. Уилл расстроится, что вы его не застали. Ведь вы наш друг. Спасибо вам, Джед.

– Удачи вам.

Джед сел на лошадь и отправился в обратную дорогу.

Всю дорогу Джед твердил себе, что так оно и к лучшему. Все кончено. Темпл сделала свой выбор. У него в кармане лежало письмо от Сесилии, написанное еще до Рождества. Джед получил его, приехав в форт. Невеста предлагала устроить свадьбу весной. Почему бы и нет, с мрачной решительностью подумал он.

Элайза положила выстиранную рубашку Уилла на одеяло просушиться и увидела, что рукав разорван. Тяжело вздохнула, рассмотрела прореху. Наверно, можно будет сделать заплату из юбки. Юбка все равно вся в лохмотьях, и носить ее уже нельзя.

– Мисс Элайза, – позвал ее Шадрач.

– Ну что там еще?

Она была раздражена, чувствовала себя бесконечно усталой и одинокой. А ведь Темпл уехала всего несколько часов назад. Времени соскучиться вроде бы не было, но без Темпл стало так пусто и тихо. Без Клинка, без маленького Элиджи, без Дье, без Фиби.

– Всадник едет, – сказал Шадрач.

– Сейчас выйду.

Элайза свернула рубашку и вышла наружу из палатки – должно быть, кто-нибудь приехал к Уиллу. Руки ныли после стирки, все тело болело. Вздохнув, Элайза без всякого интереса взглянула на всадника.

– Здравствуйте, – сказал он. – Вы говорите по-английски?

Элайза, нахмурившись, кивнула. Голос вроде бы знакомый. Или это ей мерещится?

Солнце находилась у всадника за спиной, поэтому лица не было видно. Он спешился и представился:

– Я преподобный Коул из миссии Дуайт.

– Нэйтан! – потрясенно воскликнула она и шагнула вперед. – Нэйтан, это вы?

В просторном пальто миссионер преобразился до неузнаваемости. А где его соломенные волосы? Должно быть, под шляпой.

– Нэйтан Коул, это вы? – повторила она.

– Да. – Он недоуменно прищурился. – Извините, разве мы знакомы? Элайза! – ахнул он.

– Да, это я. Она с трудом подавила приступ нервного смеха. Можно себе представить, как она выглядит: грязные растрепанные волосы, драное платье, плечи прикрыты одеялом, кожа красная, обветренная, круги под глазами, а как тоща – кожа да кости!

– Должно быть, я мало похожа на ту Элайзу, которую вы знавали, и тем не менее это я.

– Но как, почему? – Нэйтан смотрел во все глаза, все никак не мог опомниться. – Что вы здесь делаете? Я был уверен, что вы вернулись в Новую Англию. Какими судьбами?

– Я приехала с Гордонами, – ответила Элайза, чувствуя, что сейчас разревется.

– Через прерию? – недоверчиво спросил Нэйтан.

– Да.

– Но почему? Как?

– Я сказала, что я их кузина. Хотя никто особенно не интересовался, кто я такая. – Элайза заметила, как странно он на нее смотрит, и сочла нужным пояснить: – Я не могла бросить их в беде. Без меня они бы сюда не дошли. Они нуждались во мне. Понимаете?

Голос ее опустился до шепота, по щекам потекли слезы.

Нэйтан ласково обнял ее, она прижалась щекой к его плащу и, глотая слезы, продолжила:

– Маленький Джонни умер еще в лагере. Потом, в дороге, умерли Ксандра и Виктория. Айк, отец Шадрача, тоже…

Она горько плакала по всем тем, кто не добрался сюда. Плакала о страданиях, о загубленном поместье Гордон-Глен, о своей бревенчатой школе, о своих вещах и книгах, которые пришлось бросить. Все осталось в прошлом. В безвозвратном прошлом.

– Какое несчастье, – прошептал Нэйтан.

– Мы всего лишились.

Элайза вытерла слезы.

– Знаете, Нэйтан, я и забыла, как легко и приятно с вами разговаривать. Мне не хватало вас.

– А я… я часто о вас думал.

– Ой, я даже не спросила, как у вас дела, – виновато произнесла Элайза.

– Все в порядке, – махнул рукой Нэйтан.

– Хотите кофе? Я скажу Кэсси, чтобы приготовила. Правда, должна предупредить, что там в основном цикорий.

– Нет, спасибо, – нетерпеливо ответил он. – Элайза, я не могу допустить, чтобы ваш маскарад продолжался. Так жить невозможно. – Он обвел рукой ободранную палатку, костер, всю жалкую обстановку лагеря.

– Едемте со мной в миссию. Наши женщины вам помогут.

– Нет.

– Но это неправильно! Вы совершаете ошибку. Через пару недель я еду в Теннесси. Вы можете поехать со мной.

– Спасибо, Нэйтан, но я никуда отсюда не уеду. Я столько всего вынесла, чтобы сюда добраться.

– Что же вы намерены делать?

В это время Элайза увидела Уилла и Киппа, приближавшихся к палатке.

– Уилл, у нас гость! – крикнула она.

Гордон неуверенно остановился, потом двинулся дальше. Элайза впервые заметила, как ссутулились его плечи, как много седины в его волосах.

– Ты ведь помнишь Нэйтана Коула?

– Да, конечно. Здравствуйте, преподобный.

Уилл протянул священнику руку в драной перчатке.

– Мистер Гордон, – кивнул Нэйтан. – Давненько не виделись.

– Давненько, – согласился Уилл и с нежностью посмотрел на Элайзу. – Мистер Коул, несколько лет назад вы свершили брачный обряд для моей дочери. Могу ли я попросить вас сделать то же самое для нас с Элайзой? – Не обращая внимания на исказившееся лицо Нэйтана, Уилл взглянул на Элайзу. – Ты ведь не возражаешь, дорогая?

Спрашивать было ни к чему.

– Конечно, – ответила она.

Они ни разу не говорили о браке, хотя Элайза понимала, что теперь, после смерти жены, Уилл свободен. Вопрос женитьбы казался незначительным по сравнению с главной задачей – выжить. Элайза верила, что они поговорят о своем будущем потом, когда холод и голод останутся позади. И вот этот день настал.

Бедняжка Нэйтан, для него эта новость грянула как гром среди ясного неба. Но Элайза не думала о чувствах миссионера, хотя его голос, произносивший слова брачного ритуала, время от времени подрагивал.

Так Элайза стала миссис Гордон.

32

Индейская территория

Июнь 1839 г.

За столом царило напряженное молчание. Щебет птиц казался поистине оглушительным. Элайза увидела краешком глаза, как Черная Кэсси накладывает Нэйтану зеленого горошка из глиняной миски. Эту миску Элайза вылепила и обожгла сама. А ложка, которой пользовалась Кэсси, была произведением Киппа – он лично вырезал ее из дерева.

Никогда еще Элайза не чувствовала себя до такой степени неловко. Она не отрываясь смотрела на неструганые доски стола. Скатерти не было, да и какой смысл накрывать скатертью эту неровную поверхность – только материю о щепки испортишь. И зачем только ей пришло в голову устраивать обед снаружи, где при ярком свете дня убожество трапезы и сервировки особенно бросается в глаза? Впрочем, принимать Нэйтана в палатке было бы еще хуже – ведь там и мебели-то нет.

Элайза смущенно дотронулась до узла на затылке, по-детски стянутого ярко-синей лентой. И причесаться-то времени как следует не было. Нэйтан приехал так неожиданно – она едва успела сдернуть с головы платок и кое-как расчесать густые кудри гребнем.

Переодеваться Элайзе все равно было не во что. Она носила рубаху Уилла, перешитую на себя, а юбку скроила из каких-то старых тряпок. Спасибо хоть Кэсси помогла – удалось покрасить этот «наряд» в синий цвет. Фартук был еще ничего – его подарила Темпл. Ноги Элайза прятала под стул, чтобы не привлекать внимания к грубым кожаным мокасинам, которые теперь были единственной доступной для нее обувью.

Когда Кэсси подала последнее блюдо, Элайза отпустила ее. Взялась было за еду, но тут же отложила вилку и спрятала руки под стол, чтобы Нэйтан не видел, какими они стали красными и мозолистыми. Она сделала вид, что с интересом прислушивается к разговору, а сама все думала, что участвует в каком-то нелепом фарсе: сидит за скудно накрытым столом, изображает из себя хозяйку дома, а на самом деле…

Зачем ей понадобилось убеждать Нэйтана, будто у нее все в порядке? Ведь дела обстоят хуже некуда.

Как и положено владельцу поместья, Уилл сидел во главе стола, методично ел, медленно жевал, но рта почти не раскрывал. Он сам выбрал этот участок земли, расположенный в нескольких милях от усадьбы Стюартов. Элайза надеялась, что теперь они начнут новую жизнь, последуют примеру Стюартов.

За три месяца было сделано не так уж мало, но Элайза знала, что главная работа еще впереди. Теперь у них есть крыша над головой, есть стулья, есть огород, но поля не засеяны, скотина не закуплена. Хуже всего то, что Уиллу ни до чего нет дела.

Он изменился, и это больно ее ранило. Он и раньше улыбался не часто, но теперь улыбка вообще перестала появляться на его лице. В прежние времена приезд гостя непременно сопровождался живой, заинтересованной беседой. Уилл любил задавать гостю вопросы, спрашивал о новостях, о политической и экономической ситуации. Сегодня же, сидя напротив Нэйтана, он не произнес и десяти слов.

Поначалу Элайза считала, что это просто усталость, физическая и эмоциональная – со временем пройдет. Конечно, ужасные воспоминания о пережитых страданиях останутся, но раны со временем заживут.

Элайза старалась быть терпеливой и понимающей. Кэсси и Шадрач помогли ей вспахать и засеять огород, выполоть сорняки. Уилл и пальцем о палец не ударил. Лес заготовили Шадрач и Кипп, они же вытесали бревна, соорудили нехитрую мебель. Элайза ничего не требовала от мужа, ни разу не пожаловалась на то, что он часами просто сидит и смотрит в пространство, а все домашние в это время трудятся не покладая рук.

Но терпение ее было на исходе. Элайза никогда не предполагала, что может очутиться в кабале домашнего хозяйства, и вот теперь с ней произошло именно это. Что проку от образования и начитанности, если с утра до вечера стираешь, латаешь, варишь, жаришь – причем не только для мужа, но также для его взрослого сына и двух слуг?

– Как дела у Темпл?

Элайза не сразу расслышала обращенный к ней вопрос Нэйтана.

– Хорошо, – коротко ответила она, боясь, что Кипп снова вспылит и разразится гневной речью, направленной против «предателей».

– Я проезжал мимо их полей. Кажется, у них созревает неплохой урожай, – заметил Нэйтан.

– Чему ж тут удивляться? – вскинулся Кипп. – Изменники захватили себе все лучшие земли.

– Кипп, – строго сказала ему Элайза, но он не слушал.

– Это сущая правда, – с горечью сказал юноша. – Они продали нашу родину, а потом поскорее приехали сюда и разобрали все лучшие участки. Это они убили мать, брата, сестру. Убили! С тем же успехом они могли бы воткнуть им сразу нож в сердце! Из-за предателей мы лишились всего, живем как свиньи!

Кипп отшвырнул стул в сторону и выбежал из-за стола.

Элайза взглянула на Уилла, но тот молчал – не велел сыну вернуться, не заставил его извиниться за грубость.

– Кипп считает, что сторонники переселения виновны во всех смертных грехах, – извиняющимся голосом сказала Элайза. – Он весь трясется от ненависти.

– Я понимаю, – мягко улыбнулся Нэйтан.

А вот Элайза Киппа понять не могла.

Едва закончился обед, как Уилл, извинившись, встал и куда-то удалился. Наверное, снова будет сидеть и смотреть в пространство, подумала Элайза. Нэйтан осторожно взял ее за руку, взглянул с участием и прошептал:

– Элайза…

Она хотела расплакаться, но сдержалась. Вокруг и без того хватает любителей пожалеть себя.

– Вы насытились? – спросила Элайза, не слишком заботясь о том, что ее вопрос может показаться невежливым. – Тогда пойдемте прогуляемся. Кэсси уберет со стола.

Элайза по-прежнему продолжала играть роль светской дамы, единственная забота которой – развлекать гостя.

– С удовольствием.

– Помните, как мы с вами гуляли в саду Гордон-Глена?

Едва произнеся эти слова, Элайза поняла, что и сама все еще пытается цепляться за безвозвратно ушедшее прошлое.

– Да, помню, – сконфуженно ответил священник.

– Удачно ли вы съездили на восток? Вы совсем об этом не рассказываете. – Она хотела сменить тему, но, судя по выражению его лица, такой поворот беседы был ему не по нраву. – Или там что-нибудь было не так?

– Нет, все было хорошо.

– Говорите правду, – проницательно взглянула на него Элайза. – Можете быть со мной откровенным.

– Я не хотел об этом упоминать… Но раз уж вы сами заговорили…

– Упоминать о чем?

– Я ездил в свою прежнюю миссию помогать доктору Батлеру и его семье собираться в путь. Доктор Батлер тоже собирается сюда приехать… – Преподобный снова запнулся.

– Это мне известно, Нэйтан. Продолжайте.

– Из чистого любопытства я решил проехаться по знакомым местам, заглянуть в Гордон-Глен. – Он отвел глаза, его кадык судорожно дернулся. – Господи Боже, что я там увидел!

– Что? – насторожилась Элайза.

– Я сам не знаю, зачем туда поехал, что надеялся там увидеть… – Он покачал головой. – Полнейшее запустение. Поля заросли сорной травой. Дом пуст и полуразвалился. Весь поселок тоже разгромлен. Там никто не живет. Джорджийцы согнали вас с земли, но сами ею не пользуются. Вы только вспомните, сколько упорства и жестокости они проявили. И все ради чего? Это просто какое-то безумие!

Элайза потрясенно вспомнила то жаркое, засушливое лето, когда всех их насильно выгнали из родных домов и собрали в лагере. Вспомнила она и долгий, мучительный путь, который им пришлось преодолеть.

– Что же все это значит? – прошептала она.

– Говорят, многие из джорджийцев собирают вещи и хотят перебраться на запад. Прошел слух, что индейцам здесь выделили богатые и плодородные земли.

– Не может быть! – простонала она.

– Увы.

А Элайза все вспоминала дом таким, каким он был прежде, пыталась представить, как он выглядит теперь: дом с выбитыми стеклами, заросшие сорняками газоны.

Вспомнилась ей и строка из Уордсворта:

О Боже, жилища как будто уснули,

И мощное сердце стучать перестало!

– Зря я вам все это рассказал, – вздохнул преподобный.

– Какая несправедливость, какая жестокость! Но что сделано, то сделано. Тут уж ничего не переменишь. – Она стряхнула слезы с ресниц. – Бессмысленно плакать по тому, чего не вернешь. Мы должны жить дальше.

– Значит, все-таки «мы»?

– Да.

После паузы Нэйтан сказал:

– Ой, совсем забыл. Собирался отдать вам с самого начала. – Он порылся в кармане и вынул оттуда сверток. – Вот, купил вам на востоке. Подарок к свадьбе. К сожалению, совсем не практичный.

– Книга! – ахнула Элайза.

– Да, это Эмерсон. Говорят, неплохо написано.

Элайза торопливо разорвала оберточную бумагу, и когда ее пальцы коснулись кожаного переплета, на душе у нее стало теплей.

– Книга… Как давно я не держала в руках книги… – Она посмотрела на Нэйтана с бесконечной благодарностью. – Чудесный подарок, Нэйтан. Самый драгоценный на свете. Спасибо. – Голос ее дрогнул.

– Я… Я хотел бы подарить вам что-нибудь более ценное… – Он оглянулся на лачугу, в которой Элайза теперь жила.

Но она не дала ему договорить:

– Уилл будет счастлив. Я скажу ему, что это первый том в нашей будущей библиотеке.

Нэйтан очень сомневался, что у них когда-нибудь будет библиотека, но вслух сказал лишь:

– Разумеется.

Потом, поколебавшись, осторожно сказал:

– Боюсь, я вам надоел. Мне пора ехать.

– Да, пожалуй, пора.

Элайза старалась не смотреть на него, она тоже мучительно ощущала возникшую между ними неловкость.

– Если вам понадобится какая-нибудь помощь, дайте знать в миссию…

– Спасибо. Я буду это помнить.

Когда они вернулись к дому, Элайза послала Шадрача за лошадью священника. Поблизости не было видно ни Уилла, ни Киппа, и Нэйтан уехал, так с ними и не попрощавшись.

Глядя ему вслед, Элайза вспоминала тот далекий день, когда он сделал ей предложение. Выйди она за него замуж, ее жизнь сложилась бы совершенно иначе. Сейчас она преподавала бы в школе, а не хлопотала бы по хозяйству с раннего утра до позднего вечера. Слезы горечи и обиды выступили у нее на глазах.

– Это что, книга? – спросил Шадрач, глядя на томик Эмерсона.

– Да. – Элайза рассеянно погладила переплет. – Давно я не держала в руках книги. Целую жизнь. Что с нами всеми случилось, Шадрач?

– Вы просто устали. Вам бы отдохнуть, – тихо сказал он.

Душа и тело жаждали отдохновения, но Элайза тряхнула головой:

– Нет, слишком много работы. Где Уилл? Я хочу, чтобы он заделал дыру в курятнике, пока туда опоссумы не забрались.

– По-моему, он пошел на реку.

– Пойди и скажи ему… Нет, лучше я сама. А ты отнеси книгу в дом.

Она сунула ему томик и направилась к реке, вся дрожа от гнева.

Уилла она нашла на берегу. Он сидел, прислонившись спиной к дереву и безжизненно свесив руки, смотрел тусклым взором на мутные воды реки. Когда Элайза подошла, он мельком взглянул на нее и отвернулся.

– Нэйтан уехал. Просил передать поклон.

Услышав свой нарочито участливый голос, Элайза разозлилась на саму себя. Ей надоело быть терпеливой и всепрощающей.

– Ты должен был починить курятник. Если уж сидишь на реке, то по крайней мере поймал бы хоть рыбы на ужин.

– Курятник? Совсем забыл. Пускай Кипп… хотя нет, он уехал.

– Уехал? Куда?

– На заседание Совета в Такатоку.

– А разве ты туда не собираешься?

– Нет.

– Почему? Ведь раньше ты не пропускал ни одного заседания.

– Это было раньше.

Его безразличный голос окончательно вывел ее из себя:

– Но ведь это первое совместное заседание с западными чероки. Первое за тридцать лет! Неужели ты можешь пропустить такое?

– Все это не имеет значения. – Он по-прежнему смотрел куда-то вдаль.

– Как ты можешь так говорить? Это очень важно.

– Ничего, обойдутся без меня, – с ноткой раздражения ответил он.

– Но там будет много таких, как Кипп, – полных ненависти и злобы. Ты ведь знаешь не хуже меня, как много зла накопилось в людях. Сможет ли Джон Росс противостоять такому давлению? Что с тобой происходит, Уилл?

– Ничего. Просто я устал.

– Я тоже устала! Мне надоело смотреть, как ты себя жалеешь, упиваешься жалостью. Или ты один пострадал? Тысячи людей похоронили родственников на этом скорбном пути. Наш вождь Джон Росс потерял жену. Она умерла от воспаления легких после того, как отдала свое одеяло больному ребенку. Неужели ты не видишь, Уилл, что время слез кончилось? – гневно воскликнула она. – Пора начинать новую жизнь, строить новый дом…

– Строить дом? – Он наконец взглянул на нее, его карие глаза были полны боли. – Для кого? Для маленького Джонни? Он похоронен. Могила Ксандры возле Миссисипи. Там же и Виктория. Для кого же мне строить дом?

– Для нас! Для нашего ребенка!

В первый миг он изумился, но изумление быстро сменилось грустью.

– Только не это, – прошептал он.

Элайза, потрясенная его реакцией, обернулась и бросилась бежать прочь. Она все надеялась, что Уилл побежит за ней, остановит ее, скажет, что рад ребенку. Но все было тихо, лишь шумела высокая трава да щебетала на лугу сойка.

Элайзе было очень больно, но она не позволила себе расклеиться. Плач – знак слабости. А она сильная. Она родит ребенка и добьется, чтобы у ребенка был хороший дом. Если Уилл не хочет помогать – не надо.

Подойдя к лачуге, она увидела, что Шадрач сидит на крыльце и читает книгу, подаренную Нэйтаном. Это окончательно добило ее: в доме столько работы, а мальчишка смеет бездельничать!

– Это еще что такое? Я же велела тебе отнести книгу в дом! Кто тебе разрешил читать? – Она вырвала у него книгу, не обращая внимания на обиженное, удивленное выражение его лица. – Отправляйся чинить курятник. А потом надо будет прополоть огород. Хватит бить баклуши!

Оттолкнув Шадрача, она влетела в хижину и увидела, что Кэсси стоит над тазом с грязной посудой.

– Ты все еще возишься? До чего мне надоели лентяи и лежебоки! Неужели я все должна делать сама?

Она швырнула книгу на стул и, засучив рукава, встала к тазу.

– Ты так до ужина провозишься. Дай я сама.

Элайза выдернула из рук Кэсси глиняную миску, но та выскользнула у нее из пальцев и грохнулась на пол, разлетевшись на множество осколков.

– Моя миска! – ахнула Элайза, упав на колени.

– Я все соберу, миз Лайза, – запричитала Кэсси.

– Мне ничего от тебя не нужно! – закричала Элайза. – Мне вообще никто не нужен! Идите все отсюда! Оставьте меня одну!

Уилл был уже на подходе к хижине и слышал каждое слово. Никогда еще Элайза ни с кем не говорила в таком тоне, и каждое ее слово ударяло его словно ударом кнута. Он не хотел ее обидеть, а все-таки обидел. Она ждет ребенка, его ребенка. Но он похоронил уже столько своих детей…

Уилл медленно поднялся на крыльцо, остановился в дверях. Черная Кэсси ползала на четвереньках, собирая осколки. Уилл знаком велел ей удалиться. Кэсси опрометью кинулась за дверь, а Элайза, опустив голову, села на пол и затихла. Уилл смотрел на ее склоненную шею. Что он сделал с этой бедной женщиной?

Услышав его шаги, Элайза встрепенулась и снова стала собирать осколки.

– Уронила миску, – виновато сказала она. – Самую лучшую. Я сама ее вылепила. Ничего, Шадрач нароет еще глины, и я сделаю другую.

После короткого колебания Уилл сказал:

– Не стоит. На обратном пути с заседания я заеду в лавку, куплю посуду и все, что нам нужно.

Элайза кинула на него быстрый взгляд, но по поводу заседания ничего не сказала.

– Но ведь у нас нет денег.

– Ничего, откроют кредит. Составь список вещей, которые нам нужны.

– Хорошо.

Тут он заметил книгу в кожаном переплете.

– Что это?

– Подарок от Нэйтана.

– Очень мило с его стороны.

– Да, – коротко ответила она.

– Надо тебе было выходить за него замуж, Элайза. Ты избавилась бы от стольких бед и лишений.

– Разве я когда-нибудь жаловалась, Уилл Гордон?

– Нет, но…

– И не намерена жаловаться. Я не жалею о том, что было. И не жалею, что отказала Нэйтану. Ведь я не люблю его. – Она взволнованно комкала подол фартука. – Когда ты едешь на заседание?

– После обеда.

– Начну составлять список. Скажи Кэсси, чтобы закончила мыть посуду.

На заседании Совета в Такатоке собралось почти шесть тысяч человек. Это было первая официальная встреча западных чероки с вновь прибывшими. В первые несколько дней все просто знакомились, искали родственников и старых друзей. Для Уилла это стало мучительным испытанием – ведь он не хотел вспоминать о прошлом. Поэтому он обрадовался, когда Джон Браун, вождь западных чероки, объявил о начале заседания. Сначала вождь произнес приветственную речь:

– Добро пожаловать на нашу землю. Вы можете селиться где пожелаете. Единственное ограничение – не нарушайте прав тех людей, кто осел здесь раньше. Все вы – полноправные избиратели. Можете участвовать в выборах местных органов самоуправления, можете и сами быть туда избранными. Согласно нашему закону, в октябре следующего года истекает срок полномочий наших вождей, и тогда любой из вас может занять освободившиеся места. В июле следующего года будут выборы в обе палаты нашего парламента, а также выборы судей и шерифов. Вы опять-таки можете не только участвовать в выборах, но и быть избранными. На нашей земле уже давно существует свод законов и свое правительство, все это создано для того, чтобы мы жили в мире и процветании. Поэтому я надеюсь, что вы будете соблюдать наши законы и повиноваться нашему правительству – до тех пор, пока законодательство не будет изменено в конституционном порядке. Уверен, что вы проявите себя добрыми и законопослушными гражданами.

Однако Джон Росс в ответной речи заявил, что законодательство западных чероки недостаточно разработано, а потому необходимо поскорее принять новый свод законов и создать новую конституцию. Начались споры, дебаты и дискуссии. В это время приехали сторонники партии переселения – Шавано и Клинок Стюарты, оба Риджа, Элиас Будино и прочие. Их появление вызвало всеобщий ропот.

– Что здесь делают эти изменники? – громко крикнул Кипп. – Пусть Джон Росс скажет, чтобы они убирались.

– Джон Росс хочет, чтобы народ чероки жил в мире и согласии, – ответил ему Уилл. – Он был всегда сторонником терпимости.

Джон Росс и в самом деле ни разу не поступился своими принципами, хотя ему пришлось перенести немало горя.

– А как же наши законы? – вспылил Кипп и скрылся в толпе.

Глядя вслед сыну, Уилл думал, что злоба и ненависть превратились для мальчика в единственный смысл существования. Он всегда был вспыльчив и агрессивен, но в последнее время ненависть стала для него навязчивой идеей. К сожалению, многие из индейцев были одержимы той же жаждой мести, что и Кипп.

33

Плантация Гранд-Вью, индейская территория

21 июня 1839 г.

Тяжело переваливаясь, беременная Фиби подошла к креслу и с трудом опустилась в него. Теперь она сидела рядом со своей госпожой, наслаждаясь легким прохладным ветерком. Увидев, что служанка прижимает руку к своему разбухшему животу, Темпл встревоженно спросила:

– С тобой все в порядке?

Ее руки тем временем продолжали шелушить бобы. Она знала, что Фиби должна родить через два месяца, но роды ведь бывают и преждевременными.

– Все хорошо, – ответила Фиби, тоже принимаясь за работу. – Наверно, это мальчик – уж больно брыкается. Маленький Лиджа тоже был такой?

– Да, он был ужасно активный.

Темпл с улыбкой посмотрела на сына, сосредоточенно раскачивавшегося на деревянной лошадке, которую сделал для него Шавано Стюарт.

С крыльца, где они сидели, было хорошо видно, как идет строительство нового дома. Первый этаж был уже почти закончен. Дом строился на холме, прикрытый с севера небольшой рощицей. Это будет большой дом, еще больше, чем тот, который они оставили в Джорджии.

Через несколько дней после приезда Клинок уже начал рисовать план своего будущего жилища, а еще месяц спустя нанял в Арканзасе архитектора.

В первые месяцы Темпл все поражалась тому, как переменился ее муж. Раньше он совершенно не интересовался хозяйством, всецело полагаясь на отца, теперь же старался во все входить и все делать самостоятельно. Надо признать, что он многого достиг: построил поселок для негров, разбил яблоневые и персиковые сады, посадил хлопок и кукурузу. Раньше Клинок вел себя совершенно иначе. Должно быть, рождение сына заставило его по-новому взглянуть на роль главы семьи.

Темпл снова улыбнулась, глядя на малыша, понукавшего своего деревянного скакуна. У мальчика были такие же черные волосы, как у родителей, а от отца он унаследовал синие глаза и своенравный характер.

Сзади раздался шорох, Темпл обернулась, а Фиби испуганно вскрикнула, уронив миску с бобами.

– Кипп! – с облегчением воскликнула Темпл. – Мы и не слышали, как ты подъехал. Где твоя лошадь?

Почему-то коня поблизости видно не было.

– Оставил там, в деревьях. Ты одна? – Он подозрительно огляделся по сторонам.

Лиджа подбежал к матери и спрятался за ее юбку. Увидев, что ребенок испуган, Темпл раздраженно сказала:

– Нет, я не одна. Со мной Фиби и Лиджа.

– Я имел в виду не их.

– Мужчин нет, – резко ответила Темпл, понимая, что он имеет в виду Клинка и Шавано.

– Лиджа, помоги Фиби собрать бобы, – мягко сказала она сыну, а потом, обернувшись к брату, снова повысила голос: – Не смей впредь подкрадываться исподтишка и пугать ребенка!

– Я не хотел его пугать.

– Не хотел, а испугал. Что тебе нужно?

– Хотел с тобой повидаться. – Он переминался с ноги на ногу. – Ехал домой, дай-ка, думаю, загляну. Заседание сегодня закончилось. – Он недобро прищурился. – По-моему, твой муж задержался там не надолго.

– Да, он быстро вернулся.

Клинок провел в Такатоке всего один день. Судя по всему, встретили его там не слишком дружелюбно.

– Ничего, он успел-таки в очередной раз заварить кашу. Все видели, как твой муж и Риджи разговаривали с Брауном. Это они уговорили западных чероки покинуть заседание, даже не приняв участия в голосовании по новой конституции и новым законам.

– Мне об этом ничего не известно.

С холма доносился деловитый перестук молотков.

– Твой новый дом?

– Да.

– Хорошо живете – новый дом, сады, поля. А мы ютимся в лачуге, да такой, что в Гордон-Глене и негров селить постеснялись бы.

– Кто вам мешает построить что-нибудь получше?

– На какие деньги? – усмехнулся Кипп. – Нам-то ведь правительство никакой компенсации не заплатило. А когда заплатит, то уж, конечно, поменьше, чем твоему отцу и мужу, хотя наше поместье было куда как богаче.

– Откуда ты знаешь, сколько вам заплатят? – возмутилась Темпл. – Лучше уходи. Мне надоело слушать, как ты нападаешь на моего мужа.

– Я приехал не за этим. Хочу попросить, чтобы завтра ты навестила Элайзу. Что-то она заскучала. Ей одиноко. Да и отец будет рад тебя видеть.

Темпл была застигнута врасплох. Непохоже на Киппа проявлять такую заботу о родственниках.

– Так ты завтра приедешь? – требовательно спросил он.

– Не уверена. Клинок сказал, что, возможно, завтра вернется.

– А где он сейчас?

Темпл ответила не сразу, встревоженная такой настойчивостью.

– Поехал в Арканзас покупать негров.

– Значит, завтра вернется? А когда?

– После обеда, я думаю. А что?

Кипп пожал плечами.

– Значит, ты можешь навестить нас утром, пообедать, а потом вернуться сюда.

– Что ж, может быть.

– А старик утром торчит на лесопильне?

– Да. – Темпл подозрительно прищурилась. – Откуда такая осведомленность?

– Люди рассказывали. Говорят, что по нему можно часы проверять. Каждый день в половине двенадцатого отправляется домой обедать.

– Да, если на лесопильне все спокойно, он приезжает обедать, – кивнула Темпл. – Почему ты задаешь мне все эти вопросы?

– Хочу убедиться, что ты завтра приедешь.

– Почему именно завтра?

– А что такого? Ты у нас почти два месяца не была.

– Да, знаю.

У Темпл было множество хлопот – строительство нового дома, весенний сев, а тут еще некстати буря налетела.

– Послушай, Темпл, разве я тебя часто о чем-нибудь прошу? Но мне очень хочется, чтоб ты к нам завтра приехала. Это важно. Иначе я бы не настаивал. – Вид у Киппа был сосредоточенный, черные глаза зловеще поблескивали. – Приедешь ты или нет? Мне что, на колени встать?

– Ладно, приеду.

Темпл увидела, что он разнервничался не на шутку.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Кипп.

Он побыл еще несколько минут и уехал. Темпл сидела на крыльце, смотрела ему вслед и думала, какой же он скрытный, опасный. Странно было употреблять такие эпитеты применительно к собственному брату, но именно такое впечатление производил на нее Кипп.

Он уже не мальчик, мужчина – широкие мускулистые плечи, гордая осанка, разве что ростом не вышел. Пожалуй, Киппа можно назвать красивым, хоть Темпл, будучи сестрой, вряд ли могла об этом судить.

Она давно привыкла к его вспыльчивости и злопамятности. Бедняжка Кипп очень переживал из-за смерти Ксандры и матери. Для него семья – самое главное в жизни. При всей своей ненависти к Клинку он простил сестре то, что она вернулась к этому «изменнику». Он не отвернулся от нее, не разорвал отношения. Стоит ли удивляться, что он так волнуется из-за Элайзы и отца. Видимо, этим и объясняется его настойчивость.

Достигнув зарослей, где был привязан конь, Кипп быстро вскочил в седло. Темпл заметила, что бока коня в мыле. Интересно, почему? К чему была такая спешка? И снова поведение брата показалось ей подозрительным.

Черная туча прикрыла лик луны, полуночные сумерки сгустились. Пламя факелов металось под ветром, словно танцуя в такт беззвучному барабанному бою. Багровые отсветы пламени освещали лица мужчин. Впрочем, большинство из них были в масках. По контрасту с огнем ночь казалась еще черней, и в ней терялись силуэты сотен конных и пеших.

Был здесь и Кипп – губы пересохли, кровь бешено пульсирует по жилам, нервы сжаты в комок. Юноша дышал быстро и часто. На шее его был черный платок, которым при необходимости можно было прикрыть нижнюю часть лица. На верхней губе – капельки пота, но Кипп их не вытирал, не хотел привлекать к себе лишнего внимания. Он весь дрожал от возбуждения и нетерпения. Это было дурманящее, острое чувство, в котором смешивались страх и возбуждение. Должно быть, то же самое ощущали древние воины, готовясь к набегу на врага.

В центр круга вышел мужчина, поднял лист бумаги и ровным, лишенным выражения голосом, прочитал:

– «Много лет существует закон, неписаный, но известный всякому: каждый гражданин народа чероки, уступающий часть нашей земли чужому без особого разрешения старейшин, подлежит смерти».

Речь шла о кровном законе.

Прочитав текст закона до конца, оратор назвал имена обвиняемых: майор Ридж, в свое время сам следовавший кровному закону и приведший в исполнение приговор над отступником вождем Двойная Голова; его сын Джон Ридж, автор текста кровного закона; двоюродные братья Джона – Элиас Будино и Стэнд Уэти; Джон Белл; Джордж Адэр; Джеймс Старр; Шавано Стюарт; Клинок Стюарт… – далее следовал перечень всех, кто подписал договор о переселении.

Здесь же, в полночь, состоялся заочный суд. Судьи выслушали обвинение в адрес каждого из выше названных людей. Приговор был один и тот же: виновен. Наказание – смерть.

Далее состоялась жеребьевка. Присутствующих пересчитали, бросили в корзину соответствующее число бумажек. Двенадцать из них были помечены крестиком. Таким образом, те двенадцать человек, кто вытянет жребий, должны привести приговоры в исполнение.

Каждый подходил и тянул жребий по очереди. Не участвовал лишь сын верховного вождя Аллен Росс. Он должен был находиться дома и следить за тем, чтобы его отец не узнал о готовящемся ударе.

Кипп шагнул вперед, облизнул пересохшие губы, вынул бумажку и увидел крестик. Кровь билась у него в виски оглушительными толчками. Но в следующую секунду на юношу снизошло странное спокойствие. Он вспомнил кровь, пропитавшую юбку Ксандры, вспомнил, какой горячей и липкой была эта жидкость. А Виктория! Она кашляла кровью. И еще маленький брат. Теперь у него будет возможность отомстить за них за всех, и Кипп был этому рад. От души рад.

На следующее утро после завтрака негритянка-повариха опрокинула чайник и обварила кипятком поваренка. Темпл и Лиджа уже сидели в карете, готовые отправиться в путь, когда раздался душераздирающий вопль. Темпл бросилась на кухню и увидела, что двенадцатилетний негритенок вопит от боли: обе ноги обварены, на коже уже выступили волдыри.

Целый час все бегали сломя голову, таскали взад-вперед свежие бинты, мази, лекарства. Темпл смазала обваренные ноги поваренка бальзамом, потом велела принести носилки, на которых хнычущего мальчишку унесли в негритянский поселок. Чтобы ослабить боль, пострадавшему дали хорошую дозу лауданума.

А когда Темпл покончила с этим делом, то выяснилось, что Лиджа времени не терял: сидел в луже вместе с двумя полуголыми негритятами и самозабвенно плескался. Лицо, одежда, волосы – все было покрыто грязью. Пришлось купать малыша, мыть ему голову, переодевать. Потом в дверях появилась Фиби и сказала:

– Мисс Темпл, Дульсинея говорит, что в суматохе забыла поставить жаркое, и спрашивает, что же теперь приготовить на обед мастеру Стюарту?

– Она что, забыла? – Темпл быстро расчесывала сыну мокрые волосы, а тот недовольно морщился. – Хотя чему тут удивляться? Сегодня утром все не слава Богу. Сколько времени?

– Несколько минут назад часы пробили половину одиннадцатого.

– Как, уже? – Темпл вскочила на ноги. – Причеши мальчика, а я пойду на кухню, займусь обедом.

– Но ведь вы собирались…

– Уже поздно. Какой смысл? Не успею приехать – придется уезжать обратно. Съезжу к отцу и Элайзе завтра. Кипп поймет и не обидится.

Прошло больше часа, прежде чем кризис на кухне был преодолен: вместо жаркого в печь сунули окорок.

Темпл велела накрывать на стол и отправилась посмотреть, чем занимается Лиджа. Мальчик был занят – кормил травой свою деревянную лошадку.

– Мама, смотри, как ей нравится. Сейчас еще нарву. – Он побежал на лужайку, остановился и замахал руками. – Мама, смотри! Вон едет дедушка Стюарт. Бежим ему навстречу! Я хочу покататься на коляске.

Темпл улыбнулась, видя, как оживленно блестят синие глазенки малыша.

– Хорошо, но пойдем вместе. Не хватало еще, чтобы ты под лошадь попал.

– Мама, скорей! – Он вернулся за ней и крепко взял за руку.

Быстрым шагом они двинулись навстречу Шавано Стюарту. Вдали на дороге показалась двуколка, и Темпл помахала свекру рукой.

В следующую секунду из чащи на дорогу выскочили люди в масках – человек десять, а то и больше. Трое схватили лошадь под уздцы.

– Нет! – пронзительно крикнула Темпл, подхватывая ребенка на руки.

Шавано размахивал тростью с серебряной рукояткой, отбиваясь от нападающих.

– Фиби! – истошно закричала Темпл и спустила мальчика на землю. – Беги к Фиби, не отходи от нее. Быстрей!

Потом она бросилась к Шавано, громко крича:

– Остановитесь! Что вы делаете?

Люди в масках не обращали на нее внимания. Они выволокли Шавано из коляски. Тот дрался как лев. Должно быть, в молодости он был первоклассным воином. Но тут в спину ему вонзился клинок.

– Нет! – ахнула Темпл.

Кто-то преградил ей путь. Увидев черные глаза над платком, закрывавшим лицо, Темпл замерла. Она узнала эти глаза.

– Кипп, только не это, – простонала Темпл.

Его глаза горели жаждой мести. Он отвернулся и тоже набросился на старика.

Только теперь Темпл поняла, что происходит: Шавано Стюарт платит своей кровью за преступление, совершенное против народа чероки. И цена – смерть. Застыв от ужаса, Темпл смотрела, как ножи впиваются в неподвижное тело. Не выдержав этого зрелища, она закрыла глаза в ужасе.

– Дедушка Стюарт! Дедушка Стюарт! – раздался испуганный голос Лиджи.

Малыш бежал к матери, беременная Фиби не могла за ним угнаться. Темпл подхватила сына на руки и закрыла ему глаза, чтобы он не видел, как убивают его деда. Жаль только, нельзя было закрыть малышу уши – чтобы не слышал стонов и звука ударов.

По лицу Темпл текли слезы, она прижимала к себе отчаянно дергающегося сына. Вот он, день, которого она давно ждала и страшилась. Может быть, Клинок уже убит? Или его сейчас убивают? Молодая женщина осела на землю, не выпуская сына из рук.

Слыша стоны, она мысленно повторяла: «Клинок, Клинок». Надежды нет. Она давно знала, что Клинок, поставив подпись под договором, обрек себя на гибель. Он принес свою жизнь в жертву.

Наконец наступила тишина. Темпл подняла голову и увидела, что палачи – их было двенадцать – один за другим нагибаются над мертвым телом и, согласно ритуалу, по очереди попирают его ногами. Потом раздался стук копыт, и все стихло.

Сбежались слуги. Темпл взглянула на Фиби и приказала:

– Уведи ребенка.

Перепуганного, плачущего малыша увели прочь, чтобы он не видел труп деда.

– Он не должен этого видеть, не должен, – шептала Темпл.

Она хотела подойти к убитому, но ноги не слушались. С трудом приблизилась, опустилась на колени и увидела многочисленные раны, из которых хлестала кровь. Невидящие глаза смотрели прямо на солнце. Темпл медленно закрыла мертвые глаза пальцами.

Шавано убит.

– Шавано, – тихо произнесла она, приподнимая тяжелую голову. – Ты не думай, Лиджа ничего не видел. – Она погладила свекра по седым волосам. – Твой внук ничего не видел…

Кто-то увел лошадь, укатили коляску. Вокруг собралась целая толпа, но Темпл ничего не видела и не слышала, а только всхлипывала от горя и потрясения.

Какое-то время спустя снова раздался стук копыт. Рядом появились нервно переступающие ноги лошади, но Темпл не подняла глаз. Если это помощь – то слишком поздно.

– Отец, – сдавленно произнес чей-то голос.

Клинок? Темпл вскинулась, не веря своему счастью. Она-то уже не чаяла увидеть мужа живым. Но он здесь, и Темпл все никак не могла на него наглядеться.

– Ты жив, жив, – хрипло прошептала она. – А я боялась, что тебя тоже убили.

Его лицо было искажено яростью.

– Кто? Кто это сделал?

– Они поджидали его здесь, в чаще… Он ехал обедать.

Каждое слово давалось ей с трудом. Как рассказать Клинку о случившемся? К чему ему все эти мучительные подробности?

– Он убит. Какая разница, как это случилось? Ведь теперь ничего не исправить.

– Будь они прокляты! – Клинок взмахнул кулаком. – Прокляты!

Она понимала его гнев, его страдание. Но и он должен был ее понять – ведь трагедия произошла прямо у нее на глазах. Вот если бы она утром уехала… Тут Темпл вспомнила о вчерашнем разговоре с Киппом.

– Кипп… Я догадывалась…

– Как, ты знала?! – Клинок схватил ее за руку стальной хваткой. – Ты знала об этом и спокойно дала им убить его?

– Нет, я не знала…

Она увидела, что его руки обагрены кровью – кровью убитого.

Но ведь она и в самом деле не знала. Поведение Киппа показалось ей подозрительным, но разве могла она предполагать?

А если бы и знала, что бы она могла сделать? Ведь Шавано нарушил закон, его все равно убили бы. Промолчала бы она или нет? Темпл и сама не могла ответить себе.

Клинок вставил ногу в стремя.

– Ты куда? – недоуменно спросила она.

Холодно взглянув на нее, он ответил:

– Убийцам будет не так-то просто разыскать меня. Пусть как следует попотеют.

«Неужели он думает, что я его предам?» – подумала Темпл. Кажется, так оно и было. Во всяком случае, взгляд его был полон враждебности. Клинок вскочил в седло и поскакал по направлению к лесу.

34

– Хоть бы она плакать перестала, – пробормотал Уилл, когда зареванная Фиби вышла из комнаты. Она рыдала не переставая второй день подряд.

– Волнуется из-за своего Дье, – тихо сказала Элайза, чтобы Темпл не услышала. – Ведь он уехал вместе с Клинком.

– Знаю, – вздохнул Уилл.

Вполне естественно, что женщина, да еще беременная, не находит себе места из-за тревоги по своему мужчине, но рыдания Фиби заставляли всех снова и снова вспоминать вчерашнее убийство.

Одним убийством не обошлось. В тот же день на рассвете люди в масках ворвались в дом Джона Риджа, вытащили его из постели и зарезали на глазах у семьи.

Элиаса Будино заманили хитростью: он строил новый дом, когда его попросили навестить некоего больного. По дороге бывшему редактору проломили череп томагавком, а для верности еще и вонзили нож в спину.

Тело майора Риджа было найдено на дороге, уже по ту сторону границы с Арканзасом, с пятью пулями в груди.

Однако многим сторонникам переселения – Клинку, Стэнду Уэти и другим – удалось скрыться. Они ушли в горы, поклявшись, что отомстят за своих товарищей и первым, кто падет от их руки, будет верховный вождь Джон Росс, хотя Росс и сам был потрясен случившимся – он ничего не знал о готовящихся убийствах.

Весть о казнях моментально разнеслась по всей округе. Индейцы были взбудоражены, и Уилл знал, что кровопролитие еще только начинается. Знала это и его дочь.

Она стояла у окна гостиной, глядя туда, где свежий холмик земли вырос над могилой Шавано Стюарта. Лицо Темпл было мертвенно-бледным, словно застывшим. Казалось, она с минуты на минуту ждет какого-то трагического известия. Уилл понимал, в каком она сейчас состоянии, и это его пугало. Сильная, вспыльчивая, страстная, Темпл разом как-то съежилась и высохла. Ее огромные черные глаза были сухими – она не пролила ни единой слезинки.

Элайза прошептала мужу на ухо:

– Предложи ей погостить у нас. Не стоит ей сидеть здесь в одиночестве.

Уилл кивнул и подошел к дочери. Та даже не обернулась.

– Послушай, мы с Элайзой хотим, чтобы вы с малышом пожили у нас.

– Нет. – Она ответила бесстрастно, просто отказала и все.

– Мне кажется, что так будет лучше…

– Нет, – уже громче повторила Темпл. – Я никуда отсюда не уеду. Это дом моего сына. Это мой дом. Мы строим новое здание, нужно готовиться к сбору урожая, следить за работой лесопильни. Что бы ни случилось, мы отсюда не уедем.

Уилл подумал, что ее спокойствие обманчиво, но решимость Темпл не вызывала сомнений, и он испытал чувство гордости за эту сильную, храбрую женщину. Ведь она – его дочь! Да, он многое потерял, но многое у него еще и осталось.

– Если ты так решила, я хотел бы тебе чем-нибудь помочь. Например, мне не нравится, что в доме нет мужчины. Я мог бы прислать Киппа…

– Нет!

Яростный огонь, вспыхнувший в ее глазах, застал отца врасплох.

Хотя чему тут удивляться? Ведь Кипп люто ненавидел всех, кто подписал договор о переселении. Когда юноша сообщил отцу о смерти обоих Риджов, Будино и Шавано, его глаза сияли радостью. Да, пожалуй, не стоило предлагать дочери в помощники Киппа. Уилл решил больше не заговаривать на эту тему.

Когда они вечером ехали домой, заходящее солнце красило горы в багрово-красные оттенки. Да, подумал Уилл, красный цвет, цвет крови, окрасил не только эту землю, но и сердца людей. Время от времени он поглядывал на Киппа, который выехал верхом встречать отца и мачеху. В руках Кипп держал ружье, примостив длинный ствол на локоть левой руки.

Почему юность так опрометчива, почему совсем не думает о последствиях своих поступков? Сейчас на земле индейцев воцарились страх и ненависть. Но Уилл понимал, что винить во всем только молодых было бы неправильно. Судя по всему, в этом безумии участвовали и мужчины постарше, которым пора бы уже набраться ума.

Причастен ли Кипп к убийствам? Что означают его постоянные отсутствия? Может быть, он лишь соучастник? Или его руки обагрены кровью? Эти вопросы мучили Уилла, но он не хотел ни о чем расспрашивать его. Что бы Кипп ни совершил, сын есть сын.

Уилл с самого начала с резким осуждением отнесся к тем, кто подписал договор о переселении. Он считал, что никакие мотивы, даже самые благородные, не могли их оправдать. Они нарушили закон. Но в то же время Гордон, как и Джон Росс, понимал, что нельзя в столь критический момент делить народ на две части. Нужно держаться вместе. После переезда на запад единство стало еще более насущной необходимостью. Заседание Совета продемонстрировало, что сторонники переселения и западные чероки – союзники. Теперь, когда пролилась кровь, запахло гражданской войной. И семья Уилла – его сын и дочь – оказались в самом эпицентре этого конфликта.

Домой доехали в молчании. Уилл вылез из коляски и помог Элайзе спуститься, но Кипп остался в седле.

Когда Гордон обхватил жену, чтобы помочь ей спуститься на землю, он почувствовал, как увеличилась в объеме ее талия. Интересно, какими будут глаза у ребенка? Хорошо бы такими же золотисто-карими, как у матери. Уилл внезапно понял, что впервые думает о будущем ребенке как о живом существе.

– Я приготовлю ужин, а ты распряги коляску, – сказала Элайза.

Уилл смотрел ей вслед, хотел поделиться с ней своим открытием. Они давно уже не разговаривали друг с другом по душам. Но сначала нужно было разобраться с Киппом.

– Помоги мне управиться с лошадьми, – сказал Уилл.

– Пусть тебе Шадрач поможет. – Конь Киппа нетерпеливо переступал ногами. – А я уезжаю. Вернусь через несколько дней.

– Куда ты едешь?

Кипп отвел глаза.

– В Парк-Хилл, к Джону Россу. Говорят, Уэти собрал целую банду. Хочет отомстить Россу за смерть брата.

– И ты поедешь охранять вождя?

– Да. Там уже человек двадцать наших, но мы не знаем, сколько воинов собрал Уэти, а генерал Арбакл из форта Гибсон отказывается прислать солдат для охраны. Он хочет, чтобы Росс сам приехал в форт, но делать этого нельзя, потому что там его сразу арестуют.

– Ведь Росс непричастен к этим убийствам? – осторожно спросил Уилл, боясь узнать лишнее.

– Нет.

Этого ответа было достаточно, чтобы Уилл понял: Кипп все знает.

– Так я и думал, – лаконично заметил Уилл и взялся за поводья.

Кипп ускакал прочь, в багровые сумерки, а Уилл стал распрягать лошадей.

Черная Кэсси кончила резать яйца и дикий лук. Элайза скептически осмотрела стол и решила, что теперь ужин готов. В кастрюле дымилась кукурузная каша, стояли соленья и мед. Сияла новая, только что купленная посуда.

Довольная, Элайза громко позвала мужа. Когда он не отозвался, она выглянула наружу и увидела, что он сидит на ступеньке и смотрит в небо, где слабо мерцала первая звезда.

Элайза почувствовала, что сейчас расплачется. Когда Уилл вернулся с заседания Совета, ей показалось, что он наконец выбрался из плена отрешенности и меланхолии. У нее даже возникла надежда, что он вновь готов ее любить. И вот теперь Уилл снова сидит и смотрит в пространство, ничего не видя перед собой. Убийство Шавано снова ввергло Гордона в бездну отчаяния.

– Уилл. – Ее голос дрогнул. – Ужин готов…

Он встал, и Элайза с грустью отвернулась, чтобы не видеть его лица.

– И это все?

Удивленная этим странным вопросом, она нахмурилась.

– И ты не собираешься прочитать мне нотацию за леность? – продолжил он.

Было темно, и ей показалось, что он улыбается. Не может быть! Она сделала шаг вперед. Действительно, улыбается!

– Уилл!

Она дотронулась рукой до его лица, все боясь ошибиться.

Но Уилл нежно взял ее за руку и притянул к себе.

– Я и забыл, какая ты красивая.

Он поцеловал ее в губы сладостно и страстно. Уже несколько месяцев не целовал он ее так, и Элайза растаяла, смущенная и счастливая.

– Ничего не понимаю, – прошептала она.

– Я тоже… – Он обхватил ее лицо руками, погладил по волосам. – Понимаешь, во время долгого, мучительного пути я утратил веру в будущее. А тут вдруг поверил в него вновь. Сам не знаю, отчего это произошло. Может быть, из-за ребенка, которого ты вынашиваешь. А может быть, из-за Темпл, которая во что бы то ни стало хочет построить для своего сына новый дом. Или, возможно, меня разбудила слепая ненависть, которой охвачен мой сын. А вернее всего все дело в тебе – в твоей любви. В общем, я не знаю, что и сказать. Но внезапно слово «завтра» вновь обрело для меня смысл.

– И для меня тоже.

Элайза улыбнулась сквозь слезы, чувствуя, как ее сердце разрывается от любви.

Он обнял ее за плечи, и они вместе оглядели землю, где отныне им предстояло жить.

– В этом году сеять уже поздно. Но ничего, у нас хорошие травы. Можно продать фургон и купить скотину, корма хватит. Я умею строить. Ты не смотри на эту убогую лачугу, я способен на большее. Я ведь сам построил половину здания в Гордон-Глене. А здесь нам нужны и дома, и амбары, и мельницы, и школы. Если Темпл одолжит мне парочку своих строителей, я без труда смогу получить сколько угодно контрактов. Сначала будет нелегко, но потом все наладится.

– Да, все будет хорошо, – кивнула Элайза, веря ему всем сердцем.

– Видишь вон тот холм? – Уилл показал на темный силуэт, поднимавшийся к западу от хижины. – Когда правительство выплатит нам компенсацию за Гордон-Глен, мы построим там новый дом.

– Да, построим, – улыбнулась она.

– Миз Лайза, ужин остывает! – крикнула Кэсси.

Элайза засмеялась, и Уилл тоже расхохотался. Кэсси недоуменно посмотрела на них и покачала головой.

35

Первые дни после смерти Шавано были самыми страшными. Темпл все вспоминала эту ужасную сцену. Она не могла без содрогания смотреть на кухонные ножи. Хуже всего было то, что от Клинка не поступало никаких известий. Ходили слухи, что он присоединился к Уэти, но наверняка этого никто не знал. Единственным утешением было то, что в случае смерти Клинка весть об этом разнеслась бы со скоростью ветра. Вот почему всякий раз, когда вдали показывался какой-нибудь всадник, Темпл замирала от страха.

Маленький Лиджа постоянно сыпал ей соль на раны. Он спрашивал, где папа, куда подевался дедушка Стюарт. Малыш еще не понимал, что такое смерть.

Все были взбудоражены, ходили слухи один ужаснее другого. Рассказывали, что Уэти и его люди рыщут по всей округе, горя жаждой мщения. С другой стороны, сторонники кровного закона, объединившись в отряды, продолжали поиск «изменников». Хаос еще более усилился, когда из форта Гибсон прибыли драгуны для проведения следствия и задержания убийц.

Вождь Росс заявил протест, утверждая, что это внутренняя индейская проблема, в которой чероки разберутся сами. И тем не менее Темпл со дня на день ждала, что Киппа арестуют.

Первого июля состоялось заседание Национального Совета. Цель была одна – примирить враждующие группировки. Но первый шаг был неудачен: Совет объявил амнистию всем, кто участвовал в убийствах. Таким образом, Кипп и его сообщники, убившие Шавано Стюарта, были помилованы. Но Совет на этом не остановился, заклеймив убитых как предателей и объявив всех, кто подписал договор, вне закона.

Отныне Темпл была замужем за человеком, объявленным вне закона. Правда, Совет выразил готовность простить любого из «изменников», кто публично признает свою неправоту, но Клинок, разумеется, ни за что не воспользовался бы этой милостью. Он наверняка по-прежнему считал, что действовал правильно, а все беды народа чероки вызваны слепотой Джона Росса.

Ситуация казалась безнадежной. Чтобы не предаваться горестным мыслям, Темпл с утра до вечера занималась работой. Дел у нее хватало: помимо обязанностей хозяйки, она еще должна была следить за строительством нового дома, за работой лесопильни, за сбором урожая. Раньше этим занимались Шавано и Клинок, теперь весь груз их обязанностей свалился на плечи Темпл.

В один из дней в середине августа к дому подъехал фургон, в котором сидело белое семейство. Сзади шли скованные цепью шесть негров – четверо мужчин и две женщины. Темпл внимательно оглядела рабов. Все были молоды и вроде бы здоровы. На поле не хватало рабочих рук, и Темпл подумала, не согласится ли хозяин уступить ей негров по сходной цене.

– Вы, наверно, миссис Стюарт, – сказал глава семейства.

– Да.

Тогда он сунул руку в карман и протянул письмо.

– Меня зовут Харв Джейкобс. Это моя жена Моди и трое наших детей.

Темпл сразу узнала почерк Клинка и быстро пробежала глазами письмо, руки у нее дрожали. Но в письме лишь говорилось, что Харв Джейкобс нанят на должность управляющего. И ни слова о самом Клинке.

– Мой муж… здоров? Вы знаете, где он?

– Нет, мэм. Он нанял меня в Арканзасе, велел переехать сюда с семьей, дал мне этих негров и купчую на них. Вот и все.

– Понятно, – разочарованно вздохнула Темпл.

Она так надеялась, что Клинок пришлет хоть какую-то весточку. Пусть не ради нее, хотя бы ради сына.

Уже почти два месяца от него не было никаких известий. В их отношениях снова возник разрыв. Конечно, хорошо, что Клинок прислал управляющего, теперь с работой будет легче, но на душе от этого спокойнее не стало. Она сложила письмо и спрятала в карман платья.

Неделю спустя, в жаркий августовский день, у Фиби начались роды. Темпл сидела рядом с роженицей, держа ее за руку и утирая пот, ручьем лившийся с ее коричневого лица. Прошло уже восемь часов, а Фиби все никак не могла разродиться. В углу сидела черная повивальная бабка, мурлыкая что-то под нос и орудуя вязальными спицами. Казалось, происходящее не имеет к ней ни малейшего отношения. Темпл ужасно злилась на бездельницу, но от усталости и жары не было сил даже накричать на нее как следует. Единственное, что Темпл могла сделать, – смачивала тряпку и протирала Фиби лицо.

Во время схваток Фиби громко стонала и крепко стискивала руку хозяйки. Иногда Темпл казалось, что сейчас у нее хрустнут кости. Чтобы хоть как-то успокоить бедняжку, она шептала ей какие-то ласковые, бессмысленные слова. Потом схватка кончалась, и Фиби, хватая воздух ртом, откидывалась на подушку.

– Дье, где мой Дье, – все повторяла она. – Почему его нет?

– Мужчине при родах присутствовать не положено, сама знаешь.

Темпл нахмурилась, снова вспомнив о Клинке.

– Я хочу, чтобы Дье был рядом, – всхлипнула Фиби. – Где он?

– Ты ведь знаешь, что он не может сюда приехать.

– Но почему? Ведь раньше он приезжал, хотя вы с мастером Клинком тоже были в ссоре.

– Тогда все было по-другому. Теперь приезжать нельзя. За ним могут проследить. Он не сделает этого. Он умный.

– Но у нас рождается ребенок!

– Не у вас, а у тебя, – разозлилась Темпл. – И, по-моему, ты не особенно торопишься.

Примерно через час повивальная бабка отложила в сторону вязанье, склонилась над стонущей Фиби и улыбнулась:

– Ну вот, мисси, теперь уже скоро.

А еще через двадцать минут Темпл держала в руках крошечного мокрого негритенка.

– Фиби, это мальчик. – Темпл улыбнулась, сразу же забыв об усталости. – Да какой крепкий, здоровенький.

Фиби устало улыбнулась и закрыла глаза:

– Дье будет им гордиться.

Темпл выкупала младенца, завернула его в мягкие пеленки и дала матери покормить. Забавно было смотреть, как жадно новорожденный сосет грудь.

– Он такой большой. Назовем его Айком в честь твоего отца. По-моему, малыш на него похож.

Темпл воспользовалась давним правом хозяйки самой давать имя своим рабам.

– Мне нравится это имя, миз Темпл. – Фиби любовно смотрела на своего сына, поглаживая его по мокрой головенке. – Очень хорошее имя.

Жара не спадала даже ночью, и Темпл уже четвертые сутки подряд почти не спала. В конце концов она велела вынести свою кровать на крыльцо, но и там было не легче. В воздухе – ни малейшего ветерка. Темпл лежала, обливаясь потом, и лениво отмахивалась от назойливого комара. Она ужасно устала, но сон никак не шел. В небе то и дело вспыхивали зарницы, маня ложной надеждой на дождь. Темпл вздохнула, закрыла глаза и завистливо прислушалась к ровному сонному дыханию сына.

Внезапно раздался шорох шагов, и Темпл сразу же приподнялась на локте.

– Кто там?

– Это я, Дульси, – раздался шепот поварихи. – Меня прислала Фиби. Говорит, чтоб вы скорей шли.

– Что-нибудь с ребенком? – Темпл быстро накинула халат. – Маленький Айк заболел?

– Не знаю. Говорит только, чтоб вы скорей шли.

– Побудь здесь с Лиджей. Я сейчас вернусь.

– Хорошо, мэм.

Темпл зашла в дом, взяла корзинку с лекарствами и быстрым шагом отправилась к негритянскому поселку, временами переходя на бег. Дверь домика Фиби, несмотря на жару, была плотно заперта.

Темпл открыла ее и заглянула внутрь.

– Ну что там такое? Айк заболел?

Увидев мужчину, который стоял рядом с Фиби и держал на руках младенца, она вся похолодела.

– Клинок, да? – сразу севшим голосом прошептала она. – Он убит?

– Нет, миз Темпл, – улыбнулся Дье. – Он жив, можете не сомневаться.

От облегчения ее начала бить дрожь. Вспомнив о двери, она поспешно захлопнула ее и сказала:

– Зря ты приехал, Дье. За плантацией могут следить.

– Там никого нет, миз Темпл. Мы как следует все проверили.

– Мы? – Она резко обернулась. – И Клинок здесь?

– Он в укрытии. Сказал, чтобы вы его не искали.

– Но почему? – Темпл запнулась. – Ладно, не важно.

Он не пришел, потому что не хочет ее видеть. Он уверен, что она знала о готовящемся убийстве Шавано и не предупредила старика.

– Хозяин хочет знать, хорош ли управляющий.

– Вроде бы неплох. – Сейчас ей не хотелось говорить о плантации, урожае и хозяйстве. – Хорошо разбирается в сельском хозяйстве, строг, но в меру. Что касается дома, то в сентябре, думаю, закончим.

– Еще хозяин спрашивает, не нужно ли чего-нибудь вам и Лидже.

Нужно! Он мне нужен! Вот что хотела бы она сказать, но не могла.

– Нет, у нас все хорошо. Скажи ему… – Она замолчала, боясь, что расплачется. – Скажи, что сын по нему скучает. И я… я тоже. Береги его, Дье. Ради меня.

– Хорошо.

Слезы все-таки выступили у нее на глазах. Темпл обернулась и быстро вышла из хижины. Она постаралась идти ровной, спокойной походкой. Вдруг за ней следят чужие глаза?

А может быть, Клинок сейчас смотрит на нее? Вполне вероятно. Где бы он ни спрятался, он наверняка выбрал такое место, чтобы оттуда была хорошо видна хижина Дье. Например, он может находиться вон там, на лесистом склоне. Темпл оглянулась, посмотрела на пригорок, но деревья и кусты сливались в сплошную черную массу.

Клинок вздрогнул – ему показалось, что она смотрит прямо на него. Он осторожно положил руку на морду коня, чтобы тот ненароком не заржал. Но, разумеется, с такого расстояния, да еще ночью увидеть его Темпл не могла. И все же откуда она узнала, где он? Наверно, Дье проболтался. Надо будет спустить с него за это шкуру.

Внезапно гнев его прошел. Он смотрел на тоненькую женскую фигурку, залитую лунным светом. Белая ночная рубашка, черные волосы, тонкий стан. В позе Темпл было что-то бесконечно печальное, беззащитное. Клинок едва сдержался, чтобы не выйти из укрытия.

Делать этого ни в коем случае нельзя. Повсюду подстерегает опасность. И к тому же – эта мысль особенно мучила его – неизвестно, можно ли ей доверять. Вряд ли она выдаст его своему братцу, но можно ли надеяться на ее помощь? Ведь он объявлен вне закона, любой может убить его безнаказанно. Захочет ли Темпл защитить его? Ведь она считает, что он виновен и кара заслужена.

Как она могла допустить, чтобы отец угодил в засаду? Ведь она сама сказала, что догадывалась о ловушке. А потом заявила, будто ничего не знала. Где же правда? Одним из убийц был Кипп, это Клинок выяснил достоверно. Но как быть с Темпл? Знала она или не знала? Он все вспоминал окровавленное тело отца, ее странное поведение, и сомнения вновь терзали его сердце.

– Почему, Темпл, почему? – прошептал он вслух.

36

Форт Гибсон,

индейская территория

20 января 1840 г.

Джед Пармели подошел к фургону и ободряюще улыбнулся жене. Сесилия чуть раздвинула губы в ответной улыбке, но от этого ее осунувшееся личико лишь приобрело еще более испуганный вид. Светлые волосы были прикрыты вельветовым чепцом, из-под которого выбивались вьющиеся пряди, шея укутана меховым воротником.

– Командир моего драгунского эскадрона капитан Коллинз и его супруга пригласили нас выпить чаю. Тем временем приготовят нашу квартиру, и потом капитан проводит нас туда.

– Как же так? – переполошилась Сесилия. – У меня платье измято, я вся в пыли. Нельзя ли нам сначала зайти на квартиру, чтобы я могла освежиться и переодеться?

– Понимаешь, сначала квартиру должен освободить младший лейтенант, который там сейчас живет.

– Мы что же, выставляем этого человека на улицу?

– Ну почему же на улицу. Он, в свою очередь, тоже перейдет в чью-то квартиру. В армии так принято. Это называется «уважение к старшему по званию», – терпеливо, как всегда, объяснил Джед. Несмотря на девять месяцев жизни в армейской среде, его жена так и не освоила всех тонкостей воинского этикета. – Надеюсь, нас из этой квартиры никто не выставит.

Сесилия с тоской смотрела на бревенчатые стены форта, на остроконечные башни.

– Я думала, что это будет выглядеть как-то иначе, – сказала она, стараясь, не выдать обуревавших ее отчаяния и отвращения.

В углу томились трое проштрафившихся солдат в колодках. Сесилия поморщилась, увидев их прикованных железом к массивным деревянным колодам с проделанными в них отверстиями для головы и рук.

– Это граница, Сесилия. Я предупреждал тебя, что жизнь здесь грубая.

Впрочем, Джед понимал, что никакие предупреждения не могли подготовить его жену к суровой прозе Дикого Запада. Загрохотал барабан, дежурный капрал привел еще одного наказанного. У него на спине висела доска, где было написано «Я продавал виски».

В армии форт Гибсон называли просто «Могила». Но зато здесь, на границе, легче было сделать карьеру, чем на востоке. Большинство товарищей Джеда по военной академии все еще ходили младшими лейтенантами, а он уже получил следующее звание, и в его планы не входило еще десять лет ждать капитанских эполет. В армии лейтенант мог получить повышение лишь в том случае, если капитана, прежде занимавшего вакансию, произвели в майоры. Правда, можно было получить повышение и вне очереди, если отличишься в бою. Джед твердо собирался сделать карьеру, поэтому и попросился на Дикий Запад.

Имелась и еще одна причина. Целых восемь месяцев он прослужил в скучнейшей должности квартирмейстера, занимаясь перекладыванием бумажек. После войны с семинолами и экспедиции на территорию чероки Джед привык к действию. Самое мучительное для него было – просиживать штаны в штабе, писать бесконечные отчеты про изношенные подковы и ржавые гвозди. Ради Сесилии он честно терпел восемь месяцев, а потом его терпение кончилось, и Джед написал рапорт с просьбой о переводе на границу.

Был и другой вариант: уволиться из армии и устроиться на работу в каком-нибудь гражданском ведомстве. В стране был бум железнодорожного строительства, и выпускники Вест-Пойнта всюду были нарасхват. Джед мог получить прекрасную должность, потребовать любое жалованье. Сесилия хотела именно этого. Да и какой жене понравится жить на двадцать пять долларов в месяц, которые полагались армейскому лейтенанту. К тому же высокооплачиваемая работа в фирме означала престиж и соответствующее социальное положение. Но Джед мечтал о карьере офицера, и Сесилия примирилась с этим. Но одно дело смириться, и совсем другое – увидеть, в какой глуши родится их первенец. А ведь до родов оставалось всего два с половиной месяца.

– Ты себя хорошо чувствуешь? – виновато спросил Джед. – Тут есть врач. Если хочешь…

– Со мной все в порядке.

Она упрямо вскинула подбородок, но глаза по-прежнему смотрели по сторонам с испугом.

Джед вздохнул:

– Лучше бы ты осталась в Бостоне до рождения ребенка. Мы же сначала так и собирались сделать.

– Я твоя жена, и мое место здесь, – заявила она твердо.

Джед и ее родители решительно возражали против того, чтобы она, беременная, отправлялась в столь долгое и утомительное путешествие, но новоиспеченная миссис Пармели сумела настоять на своем. Решение возникло у нее в тот миг, когда выяснилось, что Джед отправится служить не куда-нибудь, а на индейскую территорию.

Еще бы! Ведь в тех местах жила та женщина. Сесилия кипела от ярости, вспоминая прошлое лето, когда Джед свалился с приступом малярии. Всю ночь она сидела с ним рядом, обтирая мокрым платком его воспаленный лоб. Малярию Джед подцепил три года назад, когда воевал в болотах Флориды. Сесилия чуть не умерла от ужаса и ревности, слушая, как в горячечном бреду он все повторяет имя той женщины.

Темпл!

Сесилия ненавидела и это имя, и ту, которая украла любовь ее мужа. Что ж, если суждено умереть при родах в этой забытой Богом глуши, быть посему. Но никакая сила не заставила бы Сесилию остаться дома, когда Джед в одиночестве едет в эти проклятые места. Что угодно, только не риск потерять мужа, которого наверняка уведет коварная индианка. Какая унизительная, какая кошмарная мысль! Оставалось только надеяться, что эта самая Темпл Стюарт за минувшие годы превратилась в толстую, уродливую скво. Говорят, индейские женщины быстро и некрасиво стареют. Очень хотелось бы в это верить.

– Тебе не холодно?

Сесилия не сразу поняла, почему Джед задал ей этот вопрос. День выдался нехолодный, солнце пригревало довольно сильно. Она взглянула на свои руки и увидела, что пальцы подрагивают от сжигающей ее злости.

– Все хорошо, – сухо сказала Сесилия и спрятала руки в муфту.

Чтобы избежать дальнейших вопросов, она отвернулась, делая вид, что заинтересовалась приближающейся двуколкой. Двуколка остановилась возле фургона, кучер спрыгнул с козел и помог спуститься на землю какой-то даме. Сесилия пригляделась и ахнула – это была та женщина!

Онемев от ревности, миссис Пармели разглядывала ненавистную соперницу. Все такие же полные, сочные губы, черные глаза, черные волосы, экзотически прекрасные черты. Откуда эта мерзавка узнала, что Джед приехал? Неужели он посмел написать ей письмо?

– Извините, – сказала индианка, оглядываясь по сторонам. – Не мог бы мне кто-нибудь помочь?

– Темпл! – удивленно воскликнул Джед.

Неужели прикидывается?

– Джед? Вы? – Злодейка изумленно смотрела на лейтенанта, который со всех ног бросился к ней. – Что вы здесь делаете?

Он замер перед ней, схватил за руки, уставился, словно на какое-то божество.

– Меня приписали к драгунскому эскадрону, расквартированному в форте Гибсон. Завтра приступаю к служебным обязанностям. – Тут он виновато оглянулся на жену, и Сесилия поняла, что встреча действительно была случайной. Но от этого почему-то стало еще тяжелей на душе. – Позвольте представить вам мою жену…

– Мы с миссис Стюарт уже знакомы, Джед, – процедила Сесилия, видя, что муж по-прежнему держит эту особу за руки. – Мы встречались в Бостоне на каком-то рауте несколько лет назад. Еще до нашей свадьбы.

Индианка чуть нахмурилась, потом улыбнулась.

– Ах да. Вспомнила. Сколько всего произошло с тех пор… – Она на миг помрачнела, потом снова улыбнулась своей фальшивой (так хотелось думать Сесилии) улыбкой. – Добро пожаловать, миссис Пармели. И вы тоже, – обернулась она к Джеду.

– Как у вас дела?

– Очень хорошо.

Но Сесилия злорадно отметила, что Темпл Стюарт одета куда хуже, чем в Бостоне: плащ из грубой шерсти, а юбка, судя по всему, вообще домотканая.

– Ровно год назад мы пересекли Миссисипи и взяли курс на Миссури, – вспомнил Джед. – А ведь я так и уехал, не попрощавшись с вами.

– Я помню. – Темпл высвободила руки.

– Вы так и не объяснили, зачем приехали в форт.

– Мне сказали… что здесь мой муж. У нас тут были всякие… неприятности. Возможно, вы об этом слышали.

– Вы имеете в виду те убийства? Да, я слышал об этом.

– Кажется, самое страшное позади, – сказала Темпл, на самом деле, не очень-то в это веря.

Враждующие стороны по-прежнему пылали жаждой мести. Мира и покоя на этой земле, судя по всему, не предвидится, однако оставалась надежда на перемирие.

– Мы построили новый дом. Надеюсь, вы с женой приедете к нам в гости.

– Да-да, с удовольствием. Только придется подождать лета. Видите ли, Сесилия ждет ребенка.

– Очень за вас рада, – доброжелательно улыбнулась Темпл, глядя на Сесилию.

Но та не нуждалась в ее сочувствии. Сесилия буквально кипела от ярости. Лишь неимоверным усилием воли она сдерживалась, чтобы не закатить истерику. Слава Богу, Джед усадил свою индианку в двуколку, и супруги остались вдвоем.

Едва коляска отъехала, как Сесилия зло прошипела:

– Надеюсь, ты пошутил? Может быть, здесь и Дикий Запад, но я не намерена ездить в гости к индейцам. Это понятно, Джед Пармели?

Лейтенант расправил плечи, открыл было рот, но предпочел промолчать.

Первым делом Темпл наведалась в магазин, где обычно встречались все, кто приезжал в форт. Здесь она нашла Дье и попросила его найти Клинка. Несколько человек бродили по просторному помещению, приглядываясь к товарам. Они с любопытством поглядывали на Темпл, а она изо всех сил пыталась справиться с волнением.

Вскоре в магазине появился Клинок, по-прежнему высокий и поджарый, словно горная кошка. Прищурившись, он быстрым взглядом посмотрел по сторонам. Темпл слышала, что три месяца назад во время потасовки один из сторонников Росса ранил его ножом. Тогда Клинок сумел скрыться. Подробности этой схватки ей были неизвестны. Она не знала даже, насколько серьезной была рана.

Клинок взглянул на двуколку – это была двуколка его покойного отца.

– Дье сказал, что ты хотела меня видеть.

– Нам нужно поговорить. Наедине, – добавила она, чувствуя устремленные на них взгляды.

Немного поколебавшись, он сказал:

– Мы можем пройтись по берегу реки.

Из коляски она выбралась сама – руки Клинок ей не предложил. Его упорное стремление избегать прикосновений подчеркивало возникшую между ними пропасть. Ведь было время, когда им все время хотелось дотронуться друг до друга, наслаждаясь каждым прикосновением. Теперь же между ними словно возникла невидимая стена. Можно ли разрушить ее словами?

Темпл шла по берегу, Клинок следовал чуть поодаль. С чего же начать? Она давно готовилась к этому разговору, но сейчас все мысли куда-то улетучились.

– Как Лиджа? – спросил Клинок, нарушив молчание.

Темпл взглянула на него с благодарностью.

– Хорошо. В октябре переехали в новый дом.

– Да, я слышал.

– Правда, мебели пока нет. Комнаты стоят пустые. – «И моя кровать без тебя тоже пустая», – подумала она. – Я заключила контракт с отцом на строительство двух складских помещений. Мы собрали отличный урожай, и мне удалось продать его по цене, о которой мы с мистером Джейкобсом даже не мечтали.

– Да, я слышал.

– Хочу расширить лесопилку. У нас столько заказов на строительный лес, что мы уже не справляемся. Если бы ты заглянул в бухгалтерские книги, то увидел бы, что прибыли вполне позволяют нам расширить производство. – Она говорила не о том, о чем хотела, но остановиться уже не могла. – Еще у меня родилась маленькая сестренка. В декабре Элайза разрешилась от бремени. Девочку назвали Сюзанной.

– Да, я слышал.

– Я пришла сюда не для того, чтобы говорить обо всех этих вещах. – Темпл смотрела на унылый зимний пейзаж… Такой же унылой и бесприютной стала их семейная жизнь. Но ничего, весной земля проснется. Нужно в это верить.

– Я хотела поговорить с тобой о смерти твоего отца. Я ведь действительно не знала, что так будет. Я помню, что я сказала про Киппа. Понимаешь, он приезжал накануне и очень настойчиво приглашал меня к ним в гости. Мне еще тогда это показалось немного странным. Потом, уже позже, я поняла: Кипп просто не хотел, чтобы я присутствовала при убийстве. – Темпл горестно вздохнула. – Я уже собралась было ехать, даже коляску запрягли, но потом на кухне поваренка обварили кипятком, Лиджа вымазался в грязи, и, в общем, я так и не уехала. Я видела, как напали на Шавано, и только тогда обо всем догадалась.

– Ты стояла и смотрела?

– Не совсем так! – Она увидела, что он смотрит на нее с осуждением и страданием. – Но рядом был Лиджа. Я не могла допустить, чтобы он видел, как убивают его деда. Шавано и сам этого не хотел бы.

– Но ты не предупредила моего отца об опасности.

– Я же не знала о ней! Я крикнула ему, но было слишком поздно.

Она не спрашивала, верит он ей или нет. Клинок знал, что эта гордая женщина не опустится до лжи. Она рассказала ему правду, а уж его дело решать, верит он ей или нет.

Темпл была такой бледной, напряженной. Она ждала его решения. Все эти месяцы Клинок думал о ней, сомневался в ее преданности, в ее любви. Оказывается, она тоже страдала. Черт подери, он любит ее, терзается от неутоленной страсти.

– А если бы ты знала о готовящемся покушении, что бы ты сделала? Ты бы предупредила моего отца?

Темпл опустила голову.

– Не знаю, – прошептала она. – Я и сама часто об этом думала. Скорее всего я попыталась бы отговорить Киппа от затеи. Ночные заговоры и убийства – это мерзость. Шавано имел право знать, кто и за что отнимает у него жизнь.

– Это верно.

Впервые его взгляд смягчился. Значит, Темпл тоже осуждает убийц отца. Конечно, Стюарты знали, что, подписывая договор, подвергают себя смертельной опасности, но разве существует оправдание для подлого, коварного убийства из-за угла?

– Несколько дней назад в нашей новой столице Талеква состоялось заседание Совета, – сказала Темпл, глядя ему в глаза. – Указ, согласно которому вас объявили вне закона, отменен. Возвращайся домой… если хочешь.

Она отвернулась и хотела уйти. И тут Клинок не выдержал. Боль разлуки, долгие месяцы страданий – сколько это может продолжаться?

– Темпл!

Он схватил ее за руку, ощутив пальцами ответное пожатие. Притянул жену к себе, взглянул на ее запрокинутое лицо, на подернутые влагой черные глаза.

– Я больше не могу без тебя. – Его голос звучал хрипло. – Я возвращаюсь домой.

В этот миг воды Гранд-Ривер вспыхнули солнечными бликами. Клинок и Темпл обнялись и поцеловались, и все их сомнения и размолвки отступили. Они снова вместе и навсегда.

notes

Примечания

1

1 фут = 30,5 см.

Table of Contents

Джанет Дейли Гордые и свободные

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая

18

19

20

21

22

Часть третья

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Примечания

1