- Алексей Константинович Толстой

- notes

- 1

Алексей Константинович Толстой

Зачинается песня от древних затей. (Баллады, былины, притчи)

ВОЛКИ

Когда в селах пустеет,

Смолкнут песни селян

И седой забелеет

Над болотом туман,

Из лесов тихомолком

По полям волк за волком

Отправляются все на добычу.

Семь волков идут смело.

Впереди их идет

Волк осьмой, шерсти белой;

А таинственный ход

Заключает девятый.

С окровавленной пятой

Он за ними идет и хромает.

Их ничто не пугает.

На село ли им путь,

Пес на них и не лает;

А мужик и дохнуть,

Видя их, не посмеет:

Он от страху бледнеет

И читает тихонько молитву.

Волки церковь обходят

Осторожно кругом,

В двор поповский заходят

И шевелят хвостом,

Близ корчмы водят ухом

И внимают всем слухом,

Не ведутся ль там грешные речи?

Их глаза словно свечи,

Зубы шила острей.

Ты тринадцать картечей

Козьей шерстью забей

И стреляй по ним смело,

Прежде рухнет волк белый,

А за ним упадут и другие.

На селе ж, когда спящих

Всех разбудит петух,

Ты увидишь лежащих

Девять мертвых старух.

Впереди их седая,

Позади их хромая,

Все в крови… с нами сила Господня!

1840-е годы

* * *

Где гнутся над омутом лозы,

Где летнее солнце печет,

Летают и пляшут стрекозы,

Веселый ведут хоровод.

«Дитя, подойди к нам поближе,

Тебя мы научим летать,

Дитя, подойди, подойди же,

Пока не проснулася мать!

Под нами трепещут былинки,

Нам так хорошо и тепло,

У нас бирюзовые спинки,

А крылышки точно стекло!

Мы песенок знаем так много,

Мы так тебя любим давно —

Смотри, какой берег отлогий,

Какое песчаное дно!»

1840-е годы

КУРГАН

В степи, на равнине открытой,

Курган одинокий стоит:

Под ним богатырь знаменитый

В минувшие веки зарыт.

В честь витязя тризну свершали,

Дружина дралася три дня,

Жрецы ему разом заклали

Всех жен и любимца коня.

Когда же его схоронили

И шум на могиле затих,

Певцы ему славу сулили,

На гуслях гремя золотых:

«О витязь! делами твоими

Гордится великий народ,

Твое громоносное имя

Столетия все перейдет!

И если курган твой высокий

Сровнялся бы с полем пустым,

То слава, разлившись далеко,

Была бы курганом твоим!»

И вот миновалися годы,

Столетия вслед протекли,

Народы сменили народы,

Лицо изменилось земли.

Курган же с высокой главою,

Где витязь могучий зарыт,

Еще не сровнялся с землею,

По-прежнему гордо стоит.

А витязя славное имя

До наших времен не дошло…

Кто был он? венцами какими

Свое он украсил чело?

Чью кровь проливал он рекою?

Какие он жег города?

И смертью погиб он какою?

И в землю опущен когда?

Безмолвен курган одинокий…

Наездник державный забыт,

И тризны в пустыне широкой

Никто уж ему не свершит!

Лишь мимо кургана мелькает

Сайгак, через поле скача,

Иль вдруг на него налетает,

Крилами треща, саранча.

Порой журавлиная стая,

Окончив подоблачный путь,

К кургану шумит подлетая,

Садится на нем отдохнуть.

Тушканчик порою проскачет

По нем при мерцании дня,

Иль всадник высоко маячит

На нем удалого коня,

А слезы прольют разве тучи,

Над степью плывя в небесах,

Да ветер лишь свеет летучий

С кургана забытого прах…

1840-е годы

КНЯЗЬ РОСТИСЛАВ

Уношу князю Ростиславу

затвори Днепр темне березе.

«Слово о полку Игореве»

Князь Ростислав в земле чужой

Лежит на дне речном,

Лежит в кольчуге боевой,

С изломанным мечом.

Днепра подводные красы

Лобзаться любят с ним

И гребнем витязя власы

Расчесывать златым.

Его напрасно день и ночь

Княгиня дома ждет…

Ладья его умчала прочь —

Назад не принесет!

В глухом лесу, в земле чужой,

В реке его приют,

Ему попы за упокой

Молитвы не поют;

Но с ним подводные красы,

С ним дев веселых рой,

И чешет витязя власы

Их гребень золотой.

Когда же на берег Посвист

Седые волны мчит,

В лесу кружится желтый лист,

Ярясь, Перун гремит,

Тогда, от сна на дне речном

Внезапно пробудясь,

Очами мутными кругом

Взирает бедный князь.

Жену младую он зовет —

Увы! его жена,

Прождав напрасно целый год,

С другим обручена.

Зовет к себе и брата он,

Его обнять бы рад —

Но, сонмом гридней окружен,

Пирует дома брат.

Зовет он киевских попов,

Велит себя отпеть —

Но до отчизны слабый зов

Не может долететь.

И он, склонясь на ржавый щит,

Опять тяжелым сном

В кругу русалок юных спит

Один на дне речном…

1840-е годы

ВАСИЛИЙ ШИБАНОВ

Князь Курбский от царского гнева бежал,

С ним Васька Шибанов, стремянный.

Дороден был князь. Конь измученный пал.

Как быть среди ночи туманной?

Но рабскую верность Шибанов храня,

Свого отдает воеводе коня:

«Скачи, князь, до вражьего стану,

Авось я пешой не отстану».

И князь доскакал. Под литовским шатром

Опальный сидит воевода,

Стоят в изумленье литовцы кругом,

Без шапок толпятся у входа,

Всяк русскому витязю честь воздает;

Недаром дивится литовский народ,

И ходят их головы кругом:

«Князь Курбский нам сделался другом».

Но князя не радует новая честь,

Исполнен он желчи и злобы;

Готовится Курбский царю перечесть

Души оскорбленной зазнобы:

«Что долго в себе я таю и ношу,

То все я пространно к царю напишу,

Скажу напрямик, без изгиба,

За все его ласки спасибо».

И пишет боярин всю ночь напролет,

Перо его местию дышит,

Прочтет, улыбнется, и снова прочтет,

И снова без отдыха пишет,

И злыми словами язвит он царя,

И вот уж, когда занялася заря,

Поспело ему на отраду

Послание, полное яду.

Но кто ж дерзновенные князя слова

Отвезть Иоанну возьмется?

Кому не люба на плечах голова,

Чье сердце в груди не сожмется?

Невольно сомненья на князя нашли…

Вдруг входит Шибанов в поту и в пыли:

«Князь, служба моя не нужна ли?

Вишь, наши меня не догнали!»

И в радости князь посылает раба,

Торопит его в нетерпенье:

«Ты телом здоров, и душа не слаба,

А вот и рубли в награжденье!»

Шибанов в ответ господину: «Добро!

Тебе здесь нужнее твое серебро,

А я передам и за муки

Письмо твое в царские руки».

Звон медный несется, гудит над Москвой;

Царь в смирной одежде трезвонит;

Зовет ли обратно он прежний покой

Иль совесть навеки хоронит?

Но часто и мерно он в колокол бьет,

И звону внимает московский народ,

И молится, полный боязни,

Чтоб день миновался без казни.

В ответ властелину гудят терема,

Звонит с ним и Вяземский лютый,

Звонит всей опрични кромешная тьма,

И Васька Грязной, и Малюта,

И тут же, гордяся своею красой,

С девичьей улыбкой, с змеиной душой,

Любимец звонит Иоаннов,

Отверженный Богом Басманов.

Царь кончил; на жезл опираясь, идет,

И с ним всех окольных собранье.

Вдруг едет гонец, раздвигает народ,

Над шапкою держит посланье.

И спрянул с коня он поспешно долой,

К царю Иоанну подходит пешой

И молвит ему, не бледнея:

«От Курбского князя Андрея!»

И очи царя загорелися вдруг:

«Ко мне? От злодея лихого?

Читайте же, дьяки, читайте мне вслух

Посланье от слова до слова!

Подай сюда грамоту, дерзкий гонец!»

И в ногу Шибанова острый конец

Жезла своего он вонзает,

Налег на костыль – и внимает:

«Царю, прославляему древле от всех,

Но тонущу в сквернах обильных!

Ответствуй, безумный, каких ради грех

Побил еси добрых и сильных?

Ответствуй, не ими ль, средь тяжкой войны,

Без счета твердыни врагов сражены?

Не их ли ты мужеством славен?

И кто им бысть верностью равен?

Безумный! Иль мнишись бессмертнее нас,

В небытную ересь прельщенный?

Внимай же! Приидет возмездия час,

Писанием нам предреченный,

И аз, иже кровь в непрестанных боях

За тя, аки воду, лиях и лиях,

С тобой пред судьею предстану!»

Так Курбский писал к Иоанну.

Шибанов молчал. Из пронзенной ноги

Кровь алым струилася током,

И царь на спокойное око слуги

Взирал испытующим оком.

Стоял неподвижно опричников ряд;

Был мрачен владыки загадочный взгляд,

Как будто исполнен печали;

И все в ожиданье молчали.

И молвил так царь: «Да, боярин твой прав,

И нет уж мне жизни отрадной,

Кровь добрых и сильных ногами поправ,

Я пес недостойный и смрадный!

Гонец, ты не раб, но товарищ и друг,

И много, знать, верных у Курбского слуг,

Что выдал тебя за бесценок!

Ступай же с Малютой в застенок!»

Пытают и мучат гонца палачи,

Друг к другу приходят на смену:

«Товарищей Курбского ты уличи,

Открой их собачью измену!»

И царь вопрошает: «Ну что же гонец?

Назвал ли он вора друзей наконец?»

«Царь, слово его все едино:

Он славит свого господина!»

День меркнет, приходит ночная пора,

Скрыпят у застенка ворота,

Заплечные входят опять мастера,

Опять зачалася работа.

«Ну, что же, назвал ли злодеев гонец?»

«Царь, близок ему уж приходит конец,

Но слово его все едино,

Он славит свого господина:

«О князь, ты, который предать меня мог

За сладостный миг укоризны,

О князь, я молю, да простит тебе Бог

Измену твою пред отчизной!

Услышь меня, Боже, в предсмертный мой час,

Язык мой немеет, и взор мой угас,

Но в сердце любовь и прощенье,

Помилуй мои прегрешенья!

Услышь меня, Боже, в предсмертный мой час,

Прости моего господина!

Язык мой немеет, и взор мой угас,

Но слово мое все едино:

За грозного, Боже, царя я молюсь,

За нашу святую, великую Русь,

И твердо жду смерти желанной!»

Так умер Шибанов, стремянный.

1840-е годы

КНЯЗЬ МИХАЙЛО РЕПНИН

Без отдыха пирует с дружиной удалой

Иван Васильич Грозный под матушкой-Москвой.

Ковшами золотыми столов блистает ряд,

Разгульные за ними опричники сидят.

Вечерни льются вины на царские ковры,

Поют ему с полночи лихие гусляры,

Поют потехи брани, дела былых времен,

И взятие Казани, и Астрахани плен.

Но голос прежней славы царя не веселит,

Подать себе личину он кравчему велит:

«Да здравствуют тиуны, опричники мои!

Вы ж громче бейте в струны, баяны-соловьи!

ебе личину, други, пусть каждый изберет,

Я первый открываю веселый хоровод,

За мной, мои тиуны, опричники мои!

Вы ж громче бейте в струны, баяны-соловьи!»

И все подъяли кубки. Не поднял лишь один;

Один не поднял кубка, Михайло князь Репнин.

«О царь! Забыл ты Бога, свой сан ты, царь, забыл!

Опричниной на горе престол свой окружил!

Рассыпь державным словом детей бесовских рать!

Тебе ли, властелину, здесь в машкаре плясать!»

Но царь, нахмуря брови: «В уме ты, знать, ослаб

Или хмелен не в меру? Молчи, строптивый раб!

Не возражай ни слова и машкару надень —

Или клянусь, что прожил ты свой последний день!»

Тут встал и поднял кубок Репнин, правдивый князь:

«Опричнина да сгинет! – он рек, перекрестясь. —

Да здравствует во веки наш православный царь!

Да правит человеки, как правил ими встарь!

Да презрит, как измену, бесстыдной лести глас!

Личины ж не надену я в мой последний час!»

Он молвил и ногами личину растоптал;

Из рук его на землю звенящий кубок пал…

«Умри же, дерзновенный!» – царь вскрикнул, разъярясь,

И пал, жезлом пронзенный, Репнин, правдивый князь.

И вновь подъяты кубки, ковши опять звучат,

За длинными столами опричники шумят,

И смех их раздается, и пир опять кипит,

Но звон ковшей и кубков царя не веселит:

«Убил, убил напрасно я верного слугу,

Вкушать веселье ныне я боле не могу!»

Напрасно льются вины на царские ковры,

Поют царю напрасно лихие гусляры,

Поют потехи брани, дела былых времен,

И взятие Казани, и Астрахани плен.

1840-е годы

* * *

В колокол, мирно дремавший, с налета тяжелая бомба

Грянула; с треском кругом от нее разлетелись осколки;

Он же вздрогнул, и к народу могучие медные звуки

Вдаль потекли, негодуя, гудя и на бой созывая.

5 декабря 1855

* * *

Ходит Спесь, надуваючись,

С боку на бок переваливаясь.

Ростом-то Спесь аршин с четвертью,

Шапка-то на нем во целу сажень,

Пузо-то его все в жемчуге,

Сзади-то у него раззолочено.

А и зашел бы Спесь к отцу, к матери,

Да ворота некрашены!

А и помолился б Спесь во церкви божией,

Да пол не метён!

Идет Спесь, видит: на небе радуга;

Повернул Спесь во другую сторону:

Не пригоже-де мне нагибатися!

1856

* * *

Ой, каб Волга-матушка да вспять побежала!

Кабы можно, братцы, начать жить сначала!

Ой, кабы зимою цветы расцветали!

Кабы мы любили да не разлюбляли!

Кабы дно морское достать да измерить!

Кабы можно, братцы, красным девкам верить!

Ой, кабы все бабы были б молодицы!

Кабы в полугаре поменьше водицы!

Кабы всегда чарка доходила до рту!

Да кабы приказных побоку, да к черту!

Да кабы звенели завсегда карманы!

Да кабы нам, братцы, да свои кафтаны!

Да кабы голодный всякий день обедал!

Да батюшка б царь наш всю правду бы ведал!

1856

* * *

У приказных ворот собирался народ

Густо;

Говорит в простоте, что в его животе

Пусто!

«Дурачье! – сказал дьяк, – из вас должен быть всяк

В теле:

Еще в Думе вчера мы с трудом осетра

Съели!»

На базар мужик вез через реку обоз

Пакли;

Мужичок-то, вишь, прост, знай везет через мост,

Так ли?

«Вишь, дурак! – сказал дьяк, – тебе мост, чай, пустяк,

Дудки?

Ты б его поберег, ведь плыли ж поперек

Утки!»

Как у Васьки Волчка вор стянул гусака,

Вишь ты!

В полотенце свернул, да поймал караул,

Ништо!

Дьяк сказал: «Дурачье! Полотенце-то чье?

Васьки?

Стало, Васька и тать, стало, Ваське и дать

Таску!»

Пришел к дьяку больной, говорит: «Ой, ой, ой,

Дьяче!

Очень больно нутру, а уж вот поутру

Паче!

И не лечь, и не сесть, и не можно мне съесть

Столько!»

«Вишь, дурак! – сказал дьяк, – ну не ешь натощак;

Только!»

Пришел к дьяку истец, говорит: «Ты отец

Бедных,

Кабы ты мне помог – видишь денег мешок

Медных, —

Я б те всыпал, ей-ей, в шапку десять рублей,

Шутка!»

«Сыпь сейчас, – сказал дьяк, подставляя колпак, —

Ну-тка!»

1857

ПРАВДА

Ах ты гой еси, правда-матушка!

Велика ты, правда, широка стоишь!

Ты горами поднялась до поднебесья,

Ты степями, государыня, раскинулась,

Ты морями разлилася синими,

Городами изукрасилась людными,

Разрослася лесами дремучими!

Не объехать кругом тебя во сто лет,

Посмотреть на тебя – шапка валится!

Выезжало семеро братиев,

Семеро выезжало добрых молодцев,

Посмотреть выезжали молодцы,

Какова она, правда, на свете живет?

А и много про нее говорено,

А и много про нее писано,

А и много про нее лыгано.

Поскакали добры молодцы,

Все семеро братьев удалыих,

И подъехали к правде со семи концов,

И увидели правду со семи сторон.

Посмотрели добры молодцы,

Покачали головами удалыми

И вернулись на свою родину,

А вернувшись на свою родину,

Всяк рассказывал правду по-своему:

Кто горой называл ее высокою,

Кто городом людным торговыим,

Кто морем, кто лесом, кто степию.

И поспорили братья промеж собой,

И вымали мечи булатные,

И рубили друг друга до смерти,

И, рубяся, корились, ругалися,

И брат брата звал обманщиком.

Наконец полегли до единого

Все семеро братьев удалыих:

Умирая ж, каждый сыну наказывал,

Рубитися наказывал до смерти,

Полегти за правду за истину;

То ж и сын сыну наказывал,

И доселе их внуки рубятся,

Все рубятся за правду за истину,

На великое себе разорение.

А сказана притча не в осуждение,

Не в укор сказана – в поучение,

Людям добрым в уразумение.

1858

СТАРИЦКИЙ ВОЕВОДА

Когда был обвинен старицкий воевода,

Что, гордый знатностью и древностию рода,

Присвоить он себе мечтает царский сан,

Предстать ему велел пред очи Иоанн.

И осужденному поднес венец богатый,

И ризою облек из жемчуга и злата,

И бармы возложил, и сам на свой престол

По шелковым коврам виновного возвел.

И, взор пред ним склонив, он пал среди палаты,

И, в землю кланяясь с покорностью трикраты,

Сказал: «Доволен будь в величии своем,

Се аз, твой раб, тебе на царстве бью челом!»

И, вспрянув тот же час со злобой беспощадной,

Он в сердце нож ему вонзил рукою жадной.

И, лик свой наклоня над сверженным врагом,

Он наступил на труп узорным сапогом

И в очи мертвые глядел, и с дрожью зыбкою

Державные уста змеилися улыбкой.

1858

* * *

1

– Государь ты наш батюшка,

Государь Петр Алексеевич,

Что ты изволишь в котле варить?

– Кашицу, матушка, кашицу,

Кашицу, сударыня, кашицу!

2

– Государь ты наш батюшка,

Государь Петр Алексеевич,

А где ты изволил крупы достать?

– За морем, матушка, за морем,

За морем, сударыня, за морем!

3

– Государь ты наш батюшка,

Государь Петр Алексеевич,

Нешто своей крупы не было?

– Сорная, матушка, сорная,

Сорная, сударыня, сорная!

4

– Государь ты наш батюшка,

Государь Петр Алексеевич,

А чем ты изволишь мешать ее?

– Палкою, матушка, палкою,

Палкою, сударыня, пылкою!

5

– Государь ты наш батюшка,

Государь Петр Алексеевич,

А ведь каша-то выйдет крутенька?

– Крутенька, матушка, крутенька,

Крутенька, сударыня, крутенька!

6

– Государь ты наш батюшка,

Государь Петр Алексеевич,

А ведь каша-то выйдет солона?

– Солона, матушка, солона,

Солона, сударыня, солона!

7

– Государь ты наш батюшка,

Государь Петр Алексеевич,

А кто ж будет ее расхлебывать?

– Детушки, матушка, детушки,

Детушки, сударыня, детушки!

1861

ЧУЖОЕ ГОРЕ

В лесную чащу богатырь при луне

Въезжает в блестящем уборе;

Он в остром шеломе, в кольчатой броне

И свистнул беспечно, бочась на коне:

«Какое мне деется горе!»

И едет он рысью, гремя и звеня,

Стучат лишь о корни копыты;

Вдруг с дуба к нему кто-то прыг на коня!

«Эй, кто за плечами там сел у меня?

Со мной, берегись, не шути ты!»

И щупает он у себя за спиной,

И шарит, с досадой во взоре;

Но внемлет ответ: «Я тебе не чужой,

Ты, чай, об усобице слышал княжой,

Везешь Ярослава ты горе!»

«Ну, ври себе! – думает витязь, смеясь, —

Вот, подлинно, было бы диво!

Какая твоя с Ярославом-то связь?

В Софийском соборе спит киевский князь,

А горе небось его живо?»

Но дале он едет, гремя и звеня,

С товарищем боле не споря:

Вдруг снова к нему кто-то прыг на коня

И на ухо шепчет: «Вези ж и меня,

Я, витязь, татарское горе!»

«Ну, видно, не в добрый я выехал час!

Вишь, притча какая бывает!

Что шишек еловых здесь падает вас!»

Так думает витязь, главою склонясь,

А конь уже шагом шагает.

Но вот и ступать уж ему тяжело,

И стал спотыкаться он вскоре,

А тут кто-то сызнова прыг за седло!

«Какого там черта еще принесло?»

«Ивана Васильича горе!»

«Долой вас! И места уж нет за седлом!

Плеча мне совсем отдавило!»

«Нет, витязь, уж сели, долой не сойдем!»

И едут они на коне вчетвером,

И ломится конская сила.

«Эх, – думает витязь, – мне б из лесу вон

Да в поле скакать на просторе!

И как я без боя попался в полон?

Чужое, вишь, горе тащить осужден,

Чужое, прошедшее горе!»

1866

ПАНТЕЛЕЙ-ЦЕЛИТЕЛЬ

Пантелей-государь ходит по полю,

И цветов и травы ему по пояс,

И все травы пред ним расступаются,

И цветы все ему поклоняются.

И он знает их силы сокрытые,

Все благие и все ядовитые,

И всем добрым он травам, невредныим,

Отвечает поклоном приветныим,

А которы растут виноватые,

Тем он палкой грозит суковатою.

По листочку с благих собирает он,

И мешок ими свой наполняет он,

И на хворую братию бедную

Из них зелие варит целебное.

Государь Пантелей!

Ты и нас пожалей,

Свой чудесный елей

В наши раны излей,

В наши многие раны сердечные;

Есть меж нами душою увечные,

Есть и разумом тяжко болящие,

Есть глухие, немые, незрящие,

Опоенные злыми отравами, —

Помоги им своими ты травами!

А еще, государь, —

Чего не было встарь —

И такие меж нас попадаются,

Что лечением всяким гнушаются.

Они звона не терпят гуслярного,

Подавай им товара базарного!

Всё, чего им не взвесить, не смеряти,

Всё, кричат они, надо похерити;

Только то, говорят, и действительно,

Что для нашего тела чувствительно;

И приемы у них дубоватые,

И ученье-то их грязноватое,

И на этих людей,

Государь Пантелей,

Палки ты не жалей,

Суковатыя!

Февраль 1866

УШКУЙНИК

Одолела сила-удаль меня, молодца,

Не чужая, своя удаль богатырская!

А и в сердце тая удаль-то не вместится,

А и сердце-то от удали разорвется!

Пойду к батюшке на удаль горько плакаться,

Пойду к матушке на силу в ноги кланяться,

Отпустите свое детище дрочёное,

Новгородским-то порядкам неученое,

Отпустите поиграти игры детские:

Те ль обозы бить низовые, купецкие,

Багрить на море кораблики урманские,

Да на Волге жечь остроги басурманские!

Осень 1870

…Прочел новое, еще нигде не напечатанное стихотворение графа А. К. Толстого «Песня о Потоке-богатыре»; рукопись его принес Николай от автора и списал себе; по форме оно напоминает древнерусские былины и представляет аллегорически народ русский, в нем много ума и язвительности, несколько напоминающей его «Целителя Пантелея».

Н. С. Лесков [1]

(6 апреля 1871 года)

ПОТОК-БОГАТЫРЬ

1

Зачинается песня от древних затей,

От веселых пиров и обедов.

И от русых от кос, и от черных кудрей,

И от тех ли от ласковых дедов,

Что с потехой охотно мешали дела;

От их времени песня теперь повела,

От того ль старорусского краю,

А чем кончится песня – не знаю.

2

У Владимира Солнышка праздник идет,

Пированье идет, ликованье,

С молодицами гридни ведут хоровод,

Гуслей звон и кимвалов бряцанье.

Молодицы что светлые звезды горят,

И под топот подошв, и под песенный лад,

Изгибаяся, ходят красиво,

Молодцы выступают на диво.

3

Но Поток-богатырь всех других превзошел:

Взглянет – искрами словно обмечет:

Повернется направо – что сизый орел,

Повернется налево – что кречет;

Подвигается мерно и взад и вперед,

То притопнет ногою, то шапкой махнет,

То вдруг станет, тряхнувши кудрями,

Пожимает на месте плечами.

4

И дивится Владимир на стройную стать,

И дивится на светлое око:

«Никому, – говорит, – на Руси не плясать

Супротив молодого Потока!»

Но уж поздно, встает со княгинею князь,

На три стороны в пояс гостям поклонясь,

Всем желает довольным остаться —

Это значит: пора расставаться.

5

И с поклонами гости уходят домой,

И Владимир княгиню уводит,

Лишь один остается Поток молодой,

Подбочася, по-прежнему ходит,

То притопнет ногою, то шапкой махнет,

Не заметил он, как отошел хоровод,

Не слыхал он Владимира ласку,

Продолжает по-прежнему пляску.

6

Вот уж месяц из-за лесу кажет рога,

И туманом подернулись балки,

Вот и в ступе поехала баба-яга,

И в Днепре заплескались русалки,

В Заднепровье послышался лешего вой,

По конюшням дозором пошел домовой,

На трубе ведьма пологом машет,

А Поток себе пляшет да пляшет.

7

Сквозь царьградские окна в хоромную сень

Смотрят светлые звезды, дивяся,

Как по белым стенам богатырская тень

Ходит взад и вперед, подбочася.

Перед самой зарей утомился Поток,

Под собой уже резвых не чувствует ног,

На мостницы как сноп упадает,

На полтысячи лет засыпает.

8

Много снов ему снится в полтысячи лет:

Видит славные схватки и сечи,

Красных девиц внимает радушный привет

И с боярами судит на вече;

Или видит Владимира вежливый двор,

За ковшами веселый ведет разговор,

Иль на ловле со князем гуторит,

Иль в совете настойчиво спорит.

9

Пробудился Поток на Москве на реке,

Пред собой видит терем дубовый;

Под узорным окном, в закутном цветнике,

Распускается розан махровый;

Полюбился Потоку красивый цветок,

И понюхать его норовится Поток,

Как в окне показалась царевна,

На Потока накинулась гневно:

10

«Шеромыжник, болван, неученый холоп!

Чтоб тебя в турий рог искривило!

Поросенок, теленок, свинья, эфиоп,

Чертов сын, неумытое рыло!

Кабы только не этот мой девичий стыд,

Что иного словца мне сказать не велит,

Я тебя, прощелыгу, нахала,

И не так бы еще обругала!»

11

Испугался Поток, не на шутку струхнул:

«Поскорей унести бы мне ноги!»

Вдруг гремят тулумбасы; идет караул,

Гонит палками встречных с дороги;

Едет царь на коне, в зипуне из парчи,

А кругом с топорами идут палачи, —

Его милость сбираются тешить,

Там кого-то рубить или вешать.

12

И во гневе за меч ухватился Поток:

«Что за хан на Руси своеволит?»

Но вдруг слышит слова: «То земной едет бог,

То отец наш казнить нас изволит!»

И на улице, сколько там было толпы,

Воеводы, бояре, монахи, попы,

Мужики, старики и старухи —

Все пред ним повалились на брюхи.

13

Удивляется притче Поток молодой:

«Если князь он, иль царь напоследок,

Что ж метут они землю пред ним бородой?

Мы честили князей, но не эдак!

Да и полно, уж вправду ли я на Руси?

От земного нас бога господь упаси!

Нам Писанием велено строго

Признавать лишь небесного бога!»

14

И пытает у встречного он молодца:

«Где здесь, дядя, сбирается вече?»

Но на том от испугу не видно лица:

«Чур меня, – говорит, – человече!»

И пустился бежать от Потока бегом;

У того ж голова заходила кругом,

Он на землю как сноп упадает,

Лет на триста еще засыпает.

15

Пробудился Поток на другой на реке,

На какой? не припомнит преданье.

Погуляв себе взад и вперед в холодке,

Входит он во просторное зданье,

Видит: судьи сидят, и торжественно тут

Над преступником гласный свершается суд.

Несомненны и тяжки улики,

Преступленья ж довольно велики:

16

Он отца отравил, пару теток убил,

Взял подлогом чужое именье

Да двух братьев и трех дочерей задушил —

Ожидают присяжных решенья.

И присяжные входят с довольным лицом:

«Хоть убил, – говорят, – не виновен ни в чем!»

Тут платками им слева и справа

Машут барыни с криками: браво!

17

И промолвил Поток: «Со присяжными суд

Был обычен и нашему миру,

Но когда бы такой подвернулся нам шут,

В триста кун заплатил бы он виру!»

А соседи, косясь на него, говорят:

«Вишь, какой затесался сюда ретроград!

Отсталой он, то видно по платью,

Притеснять хочет меньшую братью!»

18

Но Поток из их слов ничего не поймет,

И в другое он здание входит;

Там какой-то аптекарь, не то патриот,

Пред толпою ученье проводит:

Что, мол, нету души, а одна только плоть

И что если и впрямь существует Господь,

То он только есть вид кислорода,

Вся же суть в безначалье народа.

19

И, увидя Потока, к нему свысока

Патриот обратился сурово:

«Говори, уважаешь ли ты мужика?»

Но Поток вопрошает: «Какого?»

«Мужика вообще, что смиреньем велик!»

Но Поток говорит: «Есть мужик и мужик:

Если он не пропьет урожаю,

Я тогда мужика уважаю!»

20

«Феодал! – закричал на него патриот, —

Знай, что только в народе спасенье!»

Но Поток говорит: «Я ведь тоже народ,

Так за что ж для меня исключенье?»

Но к нему патриот: «Ты народ, да не тот!

Править Русью призван только черный народ!

То по старой системе всяк равен,

А по нашей лишь он полноправен!»

21

Тут все подняли крик, словно дернул их бес,

Угрожают Потоку бедою.

Слышно: почва, гуманность, коммуна, прогресс.

И что кто-то заеден средою.

Меж собой вперерыв, наподобье галчат

Все об общем каком-то о деле кричат

И Потока с язвительным тоном

Называют остзейским бароном.

22

И подумал Поток: «Уж, Господь борони,

Не проснулся ли слишком я рано?

Ведь вчера еще, лежа на брюхе, они

Обожали московского хана,

А сегодня велят мужика обожать!

Мне сдается, такая потребность лежать

То пред тем, то пред этим на брюхе

На вчерашнем основана духе?»

23

В третий входит он дом, и объял его страх:

Видит, в длинной палате вонючей,

Все острижены вкруг, в сюртуках и в очках,

Собралися красавицы кучей.

Про какие-то женские споря права,

Совершают они, засуча рукава,

Пресловутое общее дело:

Потрошат чье-то мертвое тело.

24

Ужаснулся Поток, от красавиц бежит,

А они восклицают ехидно:

«Ах, какой он пошляк! как он неразвит!

Современности вовсе не видно!»

Но Поток говорит, очутясь на дворе:

«То ж бывало у нас и на Лысой Горе,

Только ведьмы хоть голы и босы,

Но, по крайности, есть у них косы!»

25

И что видеть и слышать ему довелось:

И тот суд, и о боге ученье,

И в сиянье мужик, и девицы без кос —

Всё приводит его к заключенью:

«Много разных бывает на свете чудес!

Я не знаю, что значит какой-то прогресс,

Но до здравого русского веча

Вам еще, государи, далече!»

26

И так сделалось гадко и тошно ему,

Что он наземь как сноп упадает

И под слово прогресс, как в чаду и дыму,

Лет на двести еще засыпает.

Пробужденья его мы теперь подождем;

Что, проснувшись, увидит, о том и споем,

А покудова он не проспится,

Наудачу нам петь не годится.

Начало 1871

…Федор Михайлович (Достоевский) прочел «Власа» Некрасова – и как прочел! Зала дрожала от рукоплесканий, когда он кончил чтение. Но публика не хотела еще расстаться с знаменитым чтецом и просила его еще что-нибудь прочесть. Федор Михайлович и на этот раз не заставил себя долго просить; он сам, видимо, был сильно наэлектризован энтузиазмом публики и не ощущал еще усталости. Он прочел маленькую поэму графа А. К. Толстого «Илья Муромец» и при этом очаровал своих слушателей художественною передачею полной эпической простоты воркотни старого, заслуженного киевского богатыря-вельможи, обидевшегося на князя Владимира Красное Солнышко за то, что тот как-то обнес его чарою вина на пиру, покинувшего чрез это его блестящий двор и уезжавшего теперь верхом на своем «чубаром» в свое родное захолустье, чрез дремучий лес. Когда Федор Михайлович читал финальные стихи поэмы:

И старик лицом суровым

Просветлел опять,

По нутру ему здоровым

Воздухом дышать;

Снова веет воли дикой

На него простор,

И смолой и земляникой

Пахнет темный бор…

одушевление его, казалось, достигло высшей степени, потому что заключительные слова «и смолой и земляникой пахнет темный бор…» были произнесены им с такою удивительною силою выражения в голосе, что иллюзия от истинно художественного чтения произошла полная: всем показалось, что в зале «Благородки» действительно запахло смолою и земляникою… Публика остолбенела, и, благодаря этому обстоятельству, оглушительный гром рукоплесканий раздался лишь тогда, когда Федор Михайлович сложил книгу и встал со стула.

М. А. Александров

ИЛЬЯ МУРОМЕЦ

1

Под броней с простым набором,

Хлеба кус жуя,

В жаркий полдень едет бором

Дедушка Илья;

2

Едет бором, только слышно,

Как бряцает бронь,

Топчет папоротник пышный

Богатырский конь.

3

И ворчит Илья сердито:

«Ну, Владимир, что ж?

Посмотрю я, без Ильи-то

Как ты проживешь?

4

Двор мне, княже, твой не диво!

Не пиров держусь!

Я мужик неприхотливый,

Был бы хлеба кус!

5

Но обнес меня ты чарой

В очередь мою —

Так шагай же, мой чубарый,

Уноси Илью!

6

Без меня других довольно:

Сядут – полон стол!

Только лакомы уж больно,

Любят женский пол!

7

Все твои богатыри-то,

Значит, молодежь;

Вот без старого Ильи-то

Как ты проживешь!

8

Тем-то я их боле стою,

Что забыл уж баб,

А как тресну булавою,

Так еще не слаб!

9

Правду молвить, для княжого

Не гожусь двора;

Погулять по свету снова

Без того пора!

10

Не терплю богатых сеней,

Мраморных тех плит;

От царьградских от курений

Голова болит!

11

Душно в Киеве, что в скрине,

Только киснет кровь!

Государыне-пустыне

Поклонюся вновь!

12

Вновь изведаю я, старый,

Волюшку мою —

Ну же, ну, шагай, чубарый,

Уноси Илью!»

13

И старик лицом суровым

Просветлел опять,

По нутру ему здоровым

Воздухом дышать;

14

Снова веет воли дикой

На него простор,

И смолой и земляникой

Пахнет темный бор.

Май 1871

* * *

1

Порой веселой мая

По лугу вертограда,

Среди цветов гуляя,

Сам-друг идут два лада.

2

Он в мурмолке червленой,

Каменьем корзно шито,

Тесьмою золоченой

Вкрест голени обвиты;

3

Она же, молодая,

Вся в ткани серебристой;

Звенят на ней, сверкая,

Граненые мониста,

4

Блестит венец наборный,

А хвост ее понявы,

Шурша фатой узорной,

Метет за нею травы.

5

Ей весело, невесте,

«О милый! – молвит другу, —

Не лепо ли нам вместе

В цветах идти по лугу?»

6

И взор ее он встретил,

И стан ей обнял гибкий.

«О милая! – ответил

Со страстною улыбкой, —

7

Здесь рай с тобою сущий!

Воистину все лепо!

Но этот сад цветущий

Засеют скоро репой!»

8

«Как быть такой невзгоде! —

Воскликнула невеста, —

Ужели в огороде

Для репы нету места?»

9

А он: «Моя ты лада!

Есть место репе, точно,

Но сад испортить надо

Затем, что он цветочный!»

10

Она ж к нему: «Что ж будет

С кустами медвежины,

Где каждым утром будит

Нас рокот соловьиный?»

11

«Кусты те вырвать надо

Со всеми их корнями,

Индеек здесь, о лада,

Хотят кормить червями!»

12

Подняв свои ресницы,

Спросила тут невеста:

«Ужель для этой птицы

В курятнике нет места?»

13

«Как месту-то не быти!

Но соловьев, о лада,

Скорее истребити

За бесполезность надо!»

14

«А роща, где в тени мы

Скрываемся от жара,

Ее, надеюсь, мимо

Пройдет такая кара?»

15

«Ее порубят, лада,

На здание такое,

Где б жирные говяда

Кормились на жаркое;

16

Иль даже выйдет проще,

О жизнь моя, о лада,

И будет в этой роще

Свиней пастися стадо».

17

«О друг ты мой единый! —

Спросила тут невеста, —

Ужель для той скотины

Иного нету места?»

18

«Есть много места, лада,

Но наш приют тенистый

Затем изгадить надо,

Что в нем свежо и чисто!»

19

«Но кто же люди эти, —

Воскликнула невеста, —

Хотящие, как дети,

Чужое гадить место?»

20

«Чужим они, о лада,

Не многое считают:

Когда чего им надо,

То тащут и хватают».

21

«Иль то матерьялисты, —

Невеста вновь спросила, —

У коих трубочисты

Суть выше Рафаила?»

22

«Им имена суть многи,

Мой ангел серебристый,

Они ж и демагоги,

Они ж и анархисты.

23

Толпы их все грызутся,

Лишь свой откроют форум,

И порознь все клянутся

In verba вожакорум.

24

В одном согласны все лишь:

Коль у других именье

Отымешь и разделишь,

Начнется вожделенье.

25

Весь мир желают сгладить

И тем внести равенство,

Что всё хотят загадить

Для общего блаженства!»

26

«Поведай, шуток кроме, —

Спросила тут невеста, —

Им в сумасшедшем доме

Ужели нету места?»

27

«О свет ты мой желанный!

Душа моя ты, лада!

Уж очень им пространный

Построить дом бы надо!

28

Вопрос: каким манером

Такой им дом построить?

Дозволить инженерам —

Премного будет стоить;

29

А земству предоставить

На их же иждивенье,

То значило б оставить

Постройку без движенья!»

30

«О друг, что ж делать надо,

Чтоб не погибнуть краю?»

«Такое средство, лада,

Мне кажется, я знаю:

31

Чтоб русская держава

Спаслась от их затеи,

Повесить Станислава

Всем вожакам на шеи!

32

Тогда пойдет все гладко

И станет все на место!»

«Но это средство гадко!» —

Воскликнула невеста.

33

«Ничуть не гадко, лада,

Напротив, превосходно:

Народу без наклада,

Казне ж весьма доходно».

34

«Но это средство скверно!» —

Сказала дева в гневе.

«Но это средство верно!» —

Жених ответил деве.

35

«Как ты безнравствен, право! —

В сердцах сказала дева, —

Ступай себе направо,

А я пойду налево!»

36

И оба, вздевши длани,

Расстались рассержёны,

Она в сребристой ткани,

Он в мурмолке червленой.

37

«К чему ж твоя баллада?» —

Иная спросит дева.

– О жизнь моя, о лада,

Ей-ей, не для припева!

38

Нет, полн иного чувства,

Я верю реалистам:

Искусство для искусства

Равняю с птичьим свистом:

39

Я, новому ученью

Отдавшись без раздела,

Хочу, чтоб в песнопенье

Всегда сквозило дело.

40

Служите ж делу, струны!

Уймите праздный ропот!

Российская коммуна,

Прими мой первый опыт!

Июнь 1871

…Особенной любовью Есенина пользовался А. К. Толстой, даже во всех своих оперных, костюмерных балладах на былинные русские темы. Помнится, однажды завязался у нас по этому поводу дружеский спор.

– Нет! – кричал Есенин. – Не прав Чехов, когда говорит, что Толстой как надел боярскую шубу на маскараде, так и забыл ее снять, выйдя на улицу. Это не шуба, это душа у него боярская. Он своей Руси не выдумывал. Была, должно быть, такая.

Широкого он сердца человек! Ему бы тройку, да вожжи в руки, да в лунную ночь с откоса, по Волге, – так, чтобы только колокольчики да снежная пыль кругом!

Есть такая штучка у Толстого, «Сватовство»:

По вешнему по складу

Мы песню завели,

Ой ладо, диди-ладо!

Ой ладо, лель-люли!

– так я за эту штучку сердце отдам! А «Алеша Попович»! А «Садко»! Помнишь, там на дне, у царя водяного, готов Садко от всех сокровищ отказаться

…за крик перепелки во ржи,

За скрып новгородской телеги!

А то, что он был выдумщик и мечтатель, это совсем не плохо. Поэту надо тосковать по несбыточному. Без этого он не поэт.

Вс. Рождественский

СВАТОВСТВО

1

По вешнему по складу

Мы песню завели,

Ой ладо, диди-ладо!

Ой ладо, лель-люли!

2

Поведай, песня наша,

На весь на русский край,

Что месяцев всех краше

Веселый месяц май!

3

В лесах, в полях отрада,

Все вербы расцвели —

Ой ладо, диди-ладо!

Ой ладо, лель-люли!

4

Затем так бодр и весел

Владимир, старый князь,

На подлокотни кресел

Сидит облокотясь.

5

И с ним, блестя нарядом,

В красе седых кудрей,

Сидит княгиня рядом

За пряжей за своей;

6

Кружась, жужжит и пляшет

Ее веретено,

Черемухою пашет

В открытое окно;

7

И тут же молодые,

Потупившие взгляд,

Две дочери княжие

За пяльцами сидят;

8

Сидят они так тихо,

И взоры в ткань ушли,

В груди ж поется лихо:

Ой ладо, лель-люли!

9

И вовсе им не шьется,

Хоть иглы изломай!

Так сильно сердце бьется

В веселый месяц май!

10

Когда ж берет из мочки

Княгиня волокно,

Украдкой обе дочки

Косятся на окно.

11

Но вот, забыв о пряже,

Княгиня молвит вдруг:

«Смотри, два гостя, княже,

Подъехали сам-друг!

12

С коней спрыгнули смело

У самого крыльца,

Узнать я не успела

Ни платья, ни лица!»

13

А князь смеется: «Знаю!

Пусть входят молодцы,

Не дальнего, чай, краю

Залетные птенцы!»

14

И вот их входит двое,

В лохмотьях и тряпьях,

С пеньковой бородою,

В пеньковых волосах;

15

Вошедши, на икону

Крестятся в красный кут,

А после по поклону

Хозяевам кладут.

16

Князь просит их садиться,

Он хитрость их проник,

Заране веселится

Обману их старик.

17

Но он обычай знает

И речь заводит сам:

«Отколе, – вопрошает, —

Пожаловали к нам?»

18

«Мы, княже-господине,

Мы с моря рыбаки,

Сейчас завязли в тине

Среди Днепра-реки!

19

Двух рыбок златоперых

Хотели мы поймать,

Да спрятались в кокорах,

Пришлося подождать!»

20

Но князь на это: «Братья,

Неправда, ей-же-ей!

Не мокры ваши платья,

И с вами нет сетей!

21

Днепра ж светлы стремнины,

Чиста его вода,

Не видано в нем тины

От веку никогда!»

22

На это гости: «Княже,

Коль мы не рыбаки,

Пожалуй, скажем глаже:

Мы брыньские стрелки!

23

Стреляем зверь да птицы

По дебрям по лесным,

А ноне две куницы

Пушистые следим;

24

Трущобой шли да дромом,

Досель удачи нет,

Но нас к твоим хоромам

Двойной приводит след!»

25

А князь на это: «Что вы!

Трущобой вы не шли,

Лохмотья ваши новы

И даже не в пыли!

26

Куниц же бьют зимою,

А ноне месяц май,

За зверью за иною

Пришли ко мне вы, чай!»

27

«Ну, княже, – молвят гости, —

Тебя не обмануть!

Так скажем уж попрости,

Кто мы такие суть:

28

Мы бедные калики,

Мы старцы-гусляры,

Но петь не горемыки,

Где только есть пиры!

29

Мы скрозь от Новаграда

Сюда с припевом шли:

Ой ладо, диди-ладо!

Ой ладо, лель-люли!

30

И если бы две свадьбы

Затеял ты сыграть,

Мы стали распевать бы

Да струны разбирать!»

31

«Вот это, – князь ответил, —

Другой выходит стих,

Но гуслей не заметил

При вас я никаких;

32

А что с припевом шли вы

Сквозь целый русский край,

Оно теперь не диво,

В веселый месяц май!

33

Теперь в ветвях березы

Поют и соловьи,

В лугах поют стрекозы,

В полях поют ручьи,

34

И много, в небе рея,

Поет пернатых стай —

Всех месяцев звончее

Веселый месяц май!

35

Но строй гуслярный, други,

Навряд ли вам знаком:

Вы носите кольчуги,

Вы рубитесь мечом!

36

В мешке не спрятать шила,

Вас выдал речи звук:

Пленкович ты Чурило,

А ты Степаныч Дюк!»

37

Тут с них лохмотья спали

И, светлы как заря,

Два славные предстали

Пред ним богатыря;

38

Их бороды упали,

Смеются их уста,

Подобная едва ли

Встречалась красота;

39

Их кровь от сил избытка

Играет горячо,

Корсунская накидка

Надета на плечо;

40

Коты из аксамита

С камением цветным,

А бёрца вкрест обвиты

Обором золотным;

41

Орлиным мечут оком

Не взоры, но лучи;

На поясе широком

Крыжатые мечи.

42

С притворным со смущеньем

Глядят на них княжны,

Как будто превращеньем

И впрямь удивлены;

43

И взоры тотчас тихо

Склонили до земли,

А сердце скачет лихо:

Ой ладо, лель-люли!

44

Княгиня ж молвит: «Знала

Я это наперед,

Недаром куковала

Кукушка у ворот,

45

И снилось мне с полночи,

Что, голову подняв

И в лес уставя очи,

Наш лает волкодав!»

46

Но, вид приняв суровый,

Пришельцам молвит князь:

«Ответствуйте: почто вы

Вернулись, не спросясь?

47

Указан был отселе

Вам путь на девять лет —

Каким же делом смели

Забыть вы мой запрет?»

48

«Не будь, о княже, гневен!

Твой двор чтоб видеть вновь,

Армянских двух царевен

Отвергли мы любовь!

49

Зане твоих издавна

Мы любим дочерей!

Отдай же их, державный,

За нас, богатырей!»

50

Но, вид храня суровый,

А сам в душе смеясь:

«Мне эта весть не нова, —

Ответил старый князь. —

51

От русской я державы

Велел вам быть вдали,

А вы ко мне лукаво

На промысел пришли!

52

Но рыб чтоб вы не смели

Ловить в моем Днепру,

Все глуби я и мели

Оцепами запру!

53

Чтоб впредь вы не дерзали

Следить моих куниц,

Ограду я из стали

Поставлю круг границ;

54

Ни неводом вам боле,

Ни сетью не ловить —

Но будет в вашей воле

Добром их приманить!

55

Коль быть хотят за вами,

Никто им не мешай!

Пускай решают сами

В веселый месяц май!»

56

Услыша слово это,

С Чурилой славный Дюк

От дочек ждут ответа,

Сердец их слышен стук.

57

Что дочки им сказали —

Кто может, отгадай!

Мы слов их не слыхали

В веселый месяц май!

58

Мы слов их не слыхали,

Нам свист мешал дроздов,

Нам иволги мешали

И рокот соловьев!

59

И звонко так в болоте

Кричали журавли,

Что мы, при всей охоте,

Расслышать не могли!

60

Такая нам досада,

Расслышать не могли!

Ой ладо, диди-ладо!

Ой ладо, лель-люли!

Июнь 1871

notes

Примечания

1

Н. С. Лесков (1831 – 1895) – русский писатель.

Table of Contents

Алексей Константинович Толстой Зачинается песня от древних затей. (Баллады, былины, притчи)

Примечания

1