Annotation

… Около харчевни толпились люди, и оттуда слышались крики, смех и задорное улюлюканье. Командир подошел к толпе и, протиснувшись вперед, увидел светло-бурого, курчавого, с коротким коренастым туловищем медведя, привязанного к столбу цепью. Ребятишки бросали в него камешки и смеялись. Медведь сердито рычал и рвался с цепи, чтобы схватить своих обидчиков, но ошейник его душил, зверь хрипел и грыз цепь. Взгляд его был угрюм, маленькие карие глаза метались из стороны в сторону.

— Ребята, не надо дразнить зверя, опасно, — сказал командир и, вынув из кармана шинели кусочек чёрного хлеба, показал его медведю. Тот встал на задние лапы и потянулся за хлебом, но человек вёл свою руку по кругу над мордой зверя, и медведю в погоне за хлебом пришлось обернуться вокруг себя.

В толпе послышался смех. Кто-то крикнул:

— Э, гляди, танцует! Учёный!..

- Василий Дмитриевич Великанов

- СЛУЧАЙ В ТОРОПЦЕ

- МИШУК УЧИТСЯ

- БАНДИТСКИЙ НАЛЁТ

- МИШУК НА ЭСТРАДЕ

- ГОРЯЧАЯ КАРТОШКА

- ХОРОШАЯ ВСТРЕЧА

- НОВАЯ ПРОГРАММА

- ПОЖАРНАЯ ТРЕВОГА

- БЕГЛЕЦ

- МИШУК — КИНОАРТИСТ

- КАК ВОЛКА НИ КОРМИ…

- СТО ЛЬВОВ

- ФАТИМА

- КРОШКА

- НЕУДАЧНАЯ ПОКУПКА

- ТРУДНАЯ СЕМЕЙКА

- ЗВЕРИ НАЧИНАЮТ РАБОТАТЬ

- ВАНИНА ЛЮБОВЬ

- ПЕРВОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

- СХВАТКА

- РУССКИЙ СТИЛЬ

- МИШУК В ОТСТАВКЕ

- РАДОСТНЫЙ ДЕНЬ

- ВОЙНА

- СТРАННЫЙ ЧЕЛОВЕК

- НОВАЯ РАБОТА

- ИСТРЕБИТЕЛИ ТАНКОВ

- ГОРОД В ОГНЕ

- РАССТРЕЛ

- ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ

- В СИБИРСКОМ ГОРОДЕ

- СМЕРТОНОСНОЕ ПОЛЕ

- СПОСОБНЫЙ УЧЕНИК

- ПИСЬМО

- НОВЫЙ УКРОТИТЕЛЬ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

Василий Дмитриевич Великанов

ПОВЕСТЬ ОБ УКРОТИТЕЛЕ

СЛУЧАЙ В ТОРОПЦЕ

Стоял погожий осенний день. С поля тянул ветерок и нёс на город длинные шёлковые паутинки — верный признак доброго бабьего лета

На обширной площади, утоптанной, как ток, раскинулась сельскохозяйственная выставка-ярмарка: в кособоких дощатых ларьках, на длинных столах и просто на земле стояли туго перевязанные снопы ржи, пшеницы и льна; в широких корзинах лежала крупная картошка, лиловая свёкла, морковь и брюква; большими кучами были навалены пузатые тыквы; твёрдо-упругие кочаны сизоватой капусты так поблескивали, словно их только что обмыл дождь; в стороне, у неоструганных коновязей, стояли коровы и лошади; на подводах, в ящиках, гоготали гуси, крякали прожорливые утки и тихо сидели присмиревшие куры.

Много понаехало в уездный городок крестьян, рабочих и красноармейцев. С криком и звонким смехом бегали по площади вездесущие ребятишки, без которых, как известно, нигде ничего не обходится.

На середине площади волчком вертелась красочно убранная карусель. На высоких качелях ребята и девчата взлетали в небо. Девушки тоненько взвизгивали, а ребята ухарски покрикивали: «И-эх!»

Бойкий дед-зазывала, наигрывая на гармошке, громко кричал:

Наши качели и карусели

Для праздничного веселья!

Ну, шевелись, веселись,

У кого деньги завелись!

В пёстрой толпе крестьян и горожан выделялся широкоплечий, коренастый, с мускулистой шеей краском, одетый в длинную шинель с красными нашивками на груди. На голове краскома торчал остроконечный шлем-будёновка с большой алой звездой. Ходил командир неторопливо, вразвалку, и ко всему внимательно присматривался с каким-то особым любопытством.

Вернувшись в родные места, где прошло его детство, командир испытывал радостное и вместе с тем грустноватое чувство. Вроде и люди кругом другие, и городок стал какой-то маленький, серый…

Около харчевни толпились люди, и оттуда слышались крики, смех и задорное улюлюканье. Командир подошел к толпе и, протиснувшись вперед, увидел светло-бурого, курчавого, с коротким коренастым туловищем медведя, привязанного к столбу цепью. Ребятишки бросали в него камешки и смеялись. Медведь сердито рычал и рвался с цепи, чтобы схватить своих обидчиков, но ошейник его душил, зверь хрипел и грыз цепь. Взгляд его был угрюм, маленькие карие глаза метались из стороны в сторону.

— Ребята, не надо дразнить зверя, опасно, — сказал командир и, вынув из кармана шинели кусочек чёрного хлеба, показал его медведю. Тот встал на задние лапы и потянулся за хлебом, но человек вёл свою руку по кругу над мордой зверя, и медведю в погоне за хлебом пришлось обернуться вокруг себя.

В толпе послышался смех. Кто-то крикнул:

— Э, гляди, танцует! Учёный!..

— За хлеб затанцуешь… — с усмешкой проговорил небольшой, в лаптях и сермяге старичок.

Командир строго взглянул на старика и сказал: — Для зверя, может, и так, а у человека душа есть.

— Да это смотря какой человек и какая душа, — заметил старичок.

— Народ за хлеб не купишь, — продолжал командир, — пробовали некоторые, да не вышло.

Показывая на медведя, он спросил старика:

— Чей?

— Мельник привел из Семёновки, Тоже живность, а только без толку она.

— А где ж его хозяин? — Ушёл куда-то, видно, горилку пить. Старичок помолчал и вдруг с восхищением воскликнул:

— Вот зверина какой! Облапит — не вырвешься. Командир отошёл от толпы и неторопливо зашагал к карусели.

Взглянув на медведя, он вспомнил свое детство. Когда-то медвежата были его друзьями…

Пять лет было Коле, когда умер отец, и матери, оставшейся с двумя детьми, трудно стало жить. Она и отдала Колю на воспитание деду. Дед был лесником и постоянно держал у себя медвежат, лисят и волчат, выловленных в лесу. Маленький Коля по целым дням возился со зверятами, кормил их, играл с ними. Особенно запомнился ему медвежонок Мишутка. Он так привязался к Коле, что холил за ним повсюду, как собака. И Коля его полюбил. Прожил Мишутка у людей год и вроде совсем одомашнился, но стал озоровать: гонял животных и птиц. И насмерть задушил поросёнка. Дед так рассердился, что даже хотел пристрелить зверёныша, но Коля повис у деда на руке и вымолил своему любимчику прощение. Посадили Мишутку на привязь в сарае, а он перегрыз верёвку и задрал ягнёнка. «Ну, теперь-то я с ним расправлюсь по-своему…» — сказал дед. Украдкой от Коли отвёл медвежонка в лес верст за десять, привязал его к дереву верёвкой и ушёл. Узнав о пропаже своего питомца, Коля заплакал, а дед успокаивал его: «Не горюй, Коля, Мишутка приживётся на воле, родичей найдёт… Там ему лучше будет». Прошло несколько дней. Дед ушёл на облаву волков, а дома остались бабка Анастасия Ивановна и Коля. Глубокой ночью, когда старый да малый крепко спали, бабушка проснулась: кто-то ломился в дверь, стучал, царапал и ворчал. Испугалась бабка, вскочила с постели и закрестилась: «Господи, сохрани нас и помилуй…» Думала она, что бандиты к ним лезут. Разбудила Колю, а тот прислушался и воскликнул радостно: «Бабушка! Да это же наш Мишутка!» Открыли дверь, и в избу ввалился медвежонок, худой, грязный, весь в репьях, и обрывок верёвки у него на шее мотается. Сопит, стонет, лезет к Коле и руки ему лижет — словно жалуется на кого-то и есть просит. От радости Коля заплакал. Дали медвежонку поесть, а он уткнулся носом в миску, и видно, что никак не может насытиться. Бабушка тоже растрогалась. «Домой пришёл — родных нашёл, — сказала она, — на воле был, в лесу, а пришел голодный. Видно, без людей трудно ему пришлось…» Так и остался Мишутка. А потом его в зверинец продали.

Дед, Егор Алексеевич, ростом был высок и слыл необыкновенным силачом. Недаром народ прозвал его Корнем.

Как-то в Торопец приехала цирковая труппа, во главе которой стоял русский атлет Лапиадо. Он поднимал большую бронзовую штангу, будто шутя подбрасывал вверх двухпудовики и в такт музыке «играл» тугими мышцами рук, ног и спины. В цирке были акробаты, фокусник и клоуны. Всё пленило маленького Колю, но особенно ему понравились дрессированные лошади, «учёные» собачки и сам Лапиадо, человек мощного, красивого телосложения. Коля готов был не выходить из цирка день и ночь, но денег на билет у него не было. Он залез на крышу цирка-балагана и, прорезав брезент, стал глядеть на представление сверху через дырочку. Когда же сторож отхлестал его хворостиной, Коля со своим закадычным другом Васей Почёнкиным сделал подкоп и проник в цирк через вырытую нору.

Вскоре цирк уехал из Торопца. Четырнадцатилетний Коля достал где-то два пудовика и стал заниматься спортом…

Всё это как-то мгновенно промелькнуло в голове Ладильщикова, когда он шагал к карусели. Ладильщиков уже полез в карман за деньгами, чтобы купить билет и прокатиться на карусели, как вдруг замер от пронзительного детского крика:

— А-а-а!..

Ладильщиков оглянулся. Он увидел, как люди бросились от медведя врассыпную, и побежал на крик.

— Ах ты батюшки мои!.. Сынок! Сынок! Загрыз!..

Спасите, люди добрые! Помоги-ите! — метался над площадью крик женщины.

Подбежав ближе, Ладильщиков увидел, что, сорвавшись с привязи, медведь насел на мальчика и придавил его к земле. Мальчик кричал, а неподалеку от него металась женщина. Ладильщиков подбежал в медведю сзади и ухватил его за шею руками, как стальными клещами. Медведь рванулся, но Ладильщиков удержал его. Медведь яростно зарычал и ударом лапы разорвал рукав шинели и гимнастерки. На обнажённой руке показалась кровь. Медведь приподнялся на задние лапы и хотел навалиться всей тяжестью своего тела на Ладильщикова, но тот ухватился за цепь и изо всей силы дернул медведя назад, зверь опрокинулся на спину. Женщина подхватила мальчика и закричала:

— Да помогите же вы ему, мужики! Чего стоите?!

— Не подходите! — крикнул Ладильщиков.

Он быстро обмотал цепь вокруг столба и, притянув голову медведя к земле, отстранился от него, не выпуская из рук конец привязи. Где же зажим! «Усики» зажима разогнуты. Вот почему медведь и сорвался с привязи! Ладильщиков ухватился пальцами за железные концы-«усики» и сильным нажимом согнул их, затем пропустил «усики» через кольцо и отскочил в сторону.

Медведь рвался с цепи, грыз её, хрипло рычал, скрёб когтями землю, крутился вокруг столба, но вырваться не мог.

К месту происшествия подбежал, запыхавшись, высокий чернобородый мужчина, красный от волнения и хмеля,

— Ах ты, господи, беда-то какая! — воскликнул он. — Никак он повредил тебя, окаянный зверь…

— Меня-то чуть поцарапал, а мальчишку, наверно, здорово помял… Привязывать надо покрепче!

— Да я только на минутку и отошёл.

— А чего ты его сюда привёл? — сердито спросил старичок в лаптях. — Это ж тебе не корова!

Толпа окружила командира и мальчика.

— С медведем дружись, а за ружье держись, — проговорил моложавый старичок.

— Судить его надо за такие дела! — резко произнес чей-то бас. — Или штрафом огреть.

— Вот зверюга какой! — оправдывался мельник перед народом. — Маленьким был — играл, слушался, а как подрос, озоровать стал, озверел: то курицу распотрошит, а то и поросёнка задушит. Сладу с ним никакого не стало! Привёл, думаю, может, цыгане купят. Убить его не жалко, гада такого! Товарищи, посудите сами…

— Какие мы тебе товарищи, — сердито проговорил моложавый старичок,

К толпе, опасливо поглядывая на медведя, подошла женщина, ведя за собой мальчишку с поцарапанными руками. На растрёпанной голове у нее кое-как держался белый платок.

— Дай я тебе, родимый, помогу, — обратилась она к Ладильщикову, — спас ты моего сынка от зверя. Спасибо тебе. Дай бог тебе здоровья и много лет жизни… — Женщина слегка ткнула мальчика в затылок. — Серёжка, кланяйся, паршивец, дяде военному в ноги. Неслух. Лезешь куда не следует…

— Ладно, тетка, будет тебе сынка шпынять, — сказал моложавый старичок в лаптях, — ему и так досталось. Видишь, с перепугу онемел мальчишка.

Сопровождаемые толпой, Ладильщиков и женщина отошли к харчевне и сели на скамейку. Ладильщиков снял шинель. Женщина перевязала ему раненую руку головным платком и, достав откуда-то иглу с ниткой, стала зашивать разорванный рукав.

Окружив Ладильщикова плотным кольцом, толпа оживлённо обсуждала происшествие.

— Как он его схватил, а!

— И железо согнул пальцами… Вот это сила! Бородатый мельник куда-то исчез, но вскоре опять появился, на этот раз с ружьём в руках. Подавая ружьё командиру, сказал:

— На-ка, служивый, застрели зверя, а то я с ним ещё беды не оберусь…

— Зачем же его убивать? Он не виноват. Его дразнили. Зверь есть зверь.

— А куда же мне его теперь девать?.

— Продай мне.

— Да на что он тебе?

— Заниматься буду с ним, учить.

— Вряд ли из него толк будет. Перестарок.

— Попробую.

— Не стоит с ним возиться, покалечить может, А ты чей будешь-то, откудова?

— Здешний.

— Что-то я тебя в наших местах не примечал.

— Ладильщиков я, Николай.

— Погоди! — воскликнул мельник, — Да ты не внук ли нашего покойного лесника Егора Алексеевича?

— Он самый.

В разговор вмешался моложавый старичок в лаптях.

— Батюшки! — воскликнул он. — Колька! Николай Павлович! Чего же ты раньше-то молчал? А я гляжу-гляжу на тебя и думаю: на кого-то он смахивает? Да мы с покойным Егором Алексеевичем вместе на облаву волков ходили, рыбу ловили. Так ты, значит, нашенский, лесовик! То-то как ты здорово медведя обуздал. Хватка у тебя борцовская. Зверя не побоялся, врукопашную пошел. Весь в Корня!

— И я твоего деда знал, — перебивая старика, сказал мельник, — хороший был мужик. Бери Мишука задаром, коли надо.

— Спасибо.

— Только магарыч, чур, твой,

— Ладно.

— Ишь, бедняк какой… — насмешливо сказал старичок в лаптях, — столько гарнцу за помол дерешь с народа, да еще с солдата магарыч сорвать хочешь. Живодёр!

— Да чего ты ко мне пристал, Петух! — сердито проговорил мельник. — Это уж наше дело, кто кого угощать будет.

— Намордник на него надо надеть, — сказал Ладильщиков.

— На кого? — с ухмылкой спросил старичок, — На медведя.

— А-а, разве уж на медведя, а я думал…

Все вокруг засмеялись, поняв, на кого намекает Петухов.

Наложил мельник на челюсти медведя двойную петлю из веревки, отвязал его и конец цепи передал Ладильщикову.

— На, веди.

Повел Ладильщиков медведя, а за ним повалила толпа любопытных.

— Гляди, идет! Слушается!..

Медведь шёл за новым хозяином медленно, неохотно. Иногда он останавливался и, глядя исподлобья на Ладильщикова, глухо ворчал. Ладильщиков дёргал за цепь, и зверь опять шёл вразвалку. Заметно было, что медведь боится Ладильщикова. В короткой схватке человек оказался сильнее, и зверь покорился ему.

МИШУК УЧИТСЯ

Мечта! Какая огромная жгучая сила заключается в ней! Нередко она захватывает человека ещё в детстве и не покидает до тех пор, пока человек не превратит её в живое любимое дело.

Пылкая мечта стать цирковым артистом зародилась у Ладильщикова ещё в детстве, когда он увидел цирк Лапиадо. Но дед вскоре умер, и семнадцатилетний Коля поехал в Петроград пытать своё счастье. Шла война с Германией. Николай поступил на завод и по вечерам ходил в спортивную школу известного атлета Лебедева, по прозвищу дядя Ваня.

Призвали Николая Ладильщикова на службу в армию и направили в запасный полк, в Старую Руссу. С утра до вечера шла в полку изнурительная военная муштра, и Николай с нетерпением думал: «Хоть бы скорей на фронт…» Но тут произошёл такой случай. Приехала в город группа борцов, поставили балаган и устроили чемпионат по французской борьбе. Это было не спортивное соревнование по борьбе, а особый борцовский «спектакль», который разыгрывался по заранее составленному плану-сценарию, в котором всё было предусмотрено: у кого и когда будет и ничья, кто и когда выиграет схватку, то есть кто, кого и когда, в какой день и на какой минуте, каким приёмом положит на лопатки. Были тут и две загадочные маски, чёрная и красная, которых никто не мог положить…

Солдат водили в балаган поротно. Попал туда и Николай Ладильщиков. В конце представления вышел на арену главный судья чемпионата Авдеенко и сказал:

— Уважаемые зрители! Кто из вас желает померяться силой и ловкостью с молодым борцом Дротянко, победителю в схватке — приз сто рублей.

Николай вышел на арену и на двадцатой минуте положил борца Дротянко на лопатки. «Молодец, Ладильщиков, — похвалил его ротный командир, — не посрамил солдатской чести». После этого Ладильщикова назначили полковым инструктором по физической подготовке.

Летом семнадцатого года Временное правительство Керенского объявило войну с Германией до победного конца. Ладильщикова зачислили в «батальон смерти» и бросили на фронт, под ураганный огонь немецкой артиллерии. Целый год пролежал Ладильщиков в госпитале после тяжёлой контузии, а когда вышел оттуда, шла уже гражданская война.

В Красную Армию он пошёл добровольцем. Каждый раз, как их эскадрон останавливался где-нибудь на отдых, краском Ладильщиков устраивал борьбу, перетяг на палке, упражнения с гирями.

Бои отгремели, и кончилась военная служба краскома Ладилыцикова.

Вернувшись в родной город, Николай задумался о своей жизни. Кем же теперь быть? Чем заниматься? За что взяться, чтобы в труде найти свое счастье?..

Поступил Ладильщиков на службу в уездный военкомат инструктором по спорту. Паёк ему выдали скудный: немного овсянки, селёдки и коровий ливер, зато денег дали кучу — три миллиона рублей в месяц! Но деньги тогда не в цене были: за этот оклад можно было купить лишь несколько коробков спичек.

Вот почему, когда Ладильщиков привёл медведя домой, мать, Клавдия Никандровна, всполошилась:

— Зачем ты, Коля, привёл этого нахлебника! Он нас совсем объест.

— Ничего, мама, обойдёмся как-нибудь.

— Да как так обойдемся, когда сами еле концы с концами сводим, а тут ещё такая обуза.

— Я, мама, достану ему чего-нибудь. А морковь и свекла у нас на огороде свои.

Каждый день ранним утром Ладильщиков занимался гимнастикой, упражнялся с гантелями, гирями, крутился на перекладине — ломе, укрепленном между двух берез на заднем дворе, и растягивал резиновые шнуры, приобретенные им у одного старого атлета в Петрограде. Шнуры были разной толщины, с кольцами по концам.

Никому не поведал Ладильщиков свою затаённую мысль.

Ладильщиков знал, что, прежде чем начать дрессировку, надо приручить медведя. А чем приручишь? Конечно, сладкой едой и лаской, Медведь, выросший у мельника на вольных харчах, очень любил хлеб, но хлеба Ладильщиков получал мало.

В первый же день своего знакомства с медведем Ладильщиков накрошил в миску свеклы, брюквы, моркови и поставил перед медведем, а тот отошёл в угол и недоверчиво, подозрительно стал следить за каждым движением «опасного» человека.

— Что, Мишук, не нравится? Хлебца хочешь? Ничего, брат, привыкай.

Медведь с угрюмой опаской смотрел на нового хозяина и фыркал. Ладильщиков вышел из амбарушки и, закрыв дверь, притулился к щёлочке. Интересно, будет он всё-таки есть? Мишук подошел к миске и, пугливо озираясь на дверь, стал неторопливо есть крошёнку, выбирая сладковатую морковь,

День за днём медведь привыкал к новому хозяину и стал уже есть и при нём. Обхватив передними лапами, словно руками, миску, сопел и ел, а потом протягивал хозяину пустую посуду, прося добавки. Особенно нравилась медведю морковь. Ладильщиков давал ему морковь из рук, и пока тот жевал лакомую пишу, поглаживал медведя по загривку, чесал за ухом и тихо приговаривал: «Мишук… Мишук…»

— А ты, Коля, угости его журавиной, — сказала мать, — медведи любят ягоды.

И верно, медведь очень любил клюкву. Николай после очередного угощения клюквой взял Мишука за лапу и потряс её, словно поздоровался. А потом, показывая медведю ягоды, говорил: «Мишук, лапу, лапу…» Медведь садился, обхватывал передними лапами руку хозяина и, облизываясь, сильно тряс её. Так дрессировщик научил Мишука здороваться.

Ладильщиков зажимал меж пальцев морковку и, ухватившись за длинные когти медведя, тянул лапу к себе и приговаривал: «Тяни, Мишук, тяни…» Медведь, видя приманку, притягивал руку к своей морде и губами осторожно выхватывал морковку. В медвежьих лапах Ладильщиков почувствовал большую силу, и подумал: «А что если устроить с ним перетяг на палке и потом показать это на представлении?..» Ладильщиков взялся двумя руками за палку и, зажав меж пальцев морковь, сказал: «Мишук, тяни, тяни…» Медведь ухватился передними лапами за палку и притянул её к себе.

Приближалась зима. Мишук привык к новому хозяину и каждый раз встречал его тихим урчаньем. Временами же медведь становился вялым, скучным, ложился на бок и, посасывая лапу, впадал в полудремоту. Нет, нет, нельзя ему позволить впасть в зимнюю спячку! Надо работать, учиться. Ладильщиков шевелил медведя, щекотал и тряс его за загривок. Медведь сердито ворчал и, встав на задние лапы, пытался обхватить хозяина передними лапами. Видно, у него силушка по жилушкам переливалася. Ладильщиков надел ему на челюсти кожаный намордник. Он знал, что медведь по своей природе борец. В диких условиях медведь валит на землю свою жертву, и, обхватив лапами, душит её. При этом стремится когтями скальпировать животное — содрать кожу с головы и ослепить врага.

Ладильщиков натягивал на голову кожаный шлём до самых глаз и одевался в короткую кожаную куртку. Она не связывала движений и предохраняла его от царапин. В борьбе Мишук входил в раж и особенно злился, когда хозяин, сделав подножку, опрокидывал его на спину. Медведь сердито ворчал и, обхватив человека, валил его навзничь. Ладильщиков становился «на мост». Мишук, громко посапывая, дожимал его до пола и, припечатав на обе лопатки, долго не отпускал человека, наслаждаясь своей победой. Ладильщиков потихоньку, незаметным движением руки, доставал из кармана морковь и угощал победителя. Получив подачку, медведь отпускал человека,

— Смотри, сынок, как бы он тебе спину не сломал, — сказала мать.

— Что ты, мама, чай, она у меня не стеклянная.

— Может, Коля, ты на его дружбу надеешься?

— У нас, мама, с Мишуком не дружба, а временный союз. Приходится всё время следить за тем, чтобы он не почувствовал себя сильнее меня.

— А ты, Коля, брось с ним возиться, раз это дело ненадежное. Никогда ведь не угадаешь, что у зверя на уме.

— Не бойся, мама, все равно я покорю его.

Однажды Ладильщиков пригласил к себе домой допризывников, которых он обучал спорту, и показал им борьбу с медведем. Парням очень понравилась борьба, но один из них сказал о медведе:

— Силён чертила, и злой. Того и гляди, хребет переломит.

После борьбы Николай устроил перетяг на палке. Сели они, десять человек, в обхват один за другим, и получилось как в русской сказке: «Дедка за репку, бабка за дедку…»

— Тяни, Мишук! — крикнул Ладильщиков.

Медведь ухватился передними лапами за палку и потянул. В первое мгновение силы как будто уравновесились. Десять сильных парней покраснели от натуги. Почувствовав большое сопротивление, Мишук заворчал и прибавил силы. Толстые мышцы лап сократились, и вся цепочка людей, сидевшая на земле, сдвинулась с места. Парни засмеялись и вскочили с земли, отряхивая брюки.

— Вот это буксир! — воскликнул высокий белокурый парень. — Ему бы только пни выкорчёвывать…

— Или землю орать[1], — заметил другой допризывник, — двухлемешный плуг, небось, потянет.

Вскоре после этого Ладильщиков поехал в губернский город и вернулся оттуда весёлый, оживлённый. Обняв мать, он приподнял её, как пёрышко, и, покружив, бережно поставил на пол.

— Тише ты, сынок… Медведь… — задыхаясь, промолвила Клавдия Никандровна.

— Ну, мама, поздравь меня! Мы с Мишуком едем на гастроли!

— На какие такие гастроли? Да ты, сынок, никак ополоумел…

— На, читай мандат.

— Да где уж мне там разобраться в бумагах. Сам почитай.

Николай прочел матери о том, что ему, инструктору по спорту, Ладильщикову Николаю Павловичу, Губвоенкомат и Губнаробраз разрешают с воспитательной целью проводить в городах и селах Псковской губернии лекции на тему: «Как стать здоровым и сильным человеком». Лекции разрешалось проводить с демонстрацией силы и ловкости.

БАНДИТСКИЙ НАЛЁТ

Снегу в эту зиму нанесло много, и народ радовался. «К урожаю», — говорили старики.

Во дворе, где жил Ладильщиков, стояли широкие сани-розвальни, в которые был запряжён немудрящий конёк Серко. В санях на сене лежал несложный реквизит начинающего артиста: борцовские ботинки, пара двухпудовиков, цепь, верёвка и резиновые шнуры. В поездку Ладильщиков оделся тепло, в полушубок и валенки, а на голове был суконный шлём.

Николай вывел из амбара Мишука, и тот охотно зашагал за хозяином: видно, засиделся на привязи — и рад был размяться. Но когда Николай подвёл медведя к саням и стал понукать его к тому, чтобы тот залез в сани, медведь попятился и зафыркал. А Серко, кося глазом на лохматое чудовище, задрожал, захрипел и рванулся к закрытым воротам.

— Погоди, Коля, — сказала Клавдия Никандровна, — я журавины принесу.

Привязав лошадь к воротам, Клавдия Никандровна пошла в дом и принесла оттуда миску с клюквой.

— Кушай, Мишук, — сказала она, поставив миску с клюквой в передок саней.

Медведь потянулся за любимым лакомством и залез в сани.

Николай пристегнул цепь к передней перекладине, надел рукавицы и, взяв в руки вожжи, сел в сани позади медведя.

— Открывай, мама, ворота! — крикнул он.

— Ты уж там смотри, сынок, остерегайся зверя. Да по ночам не езди, а то ещё не перевелись в лесу злодеи… Они хуже волков. Береги себя, Коля. Помни, ты ведь у меня один.

— Не беспокойся, мама, всё хорошо будет. Клавдия Никандровна открыла ворота и сказала на прощанье:

— Ну, с богом, сынок.

— До встречи, мама!

Николай слегка тронул коня вожжами, и Серко сразу понёсся крупной рысью, пугливо озираясь назад, на медведя. «Ишь, какой добрый конек… Не надо и погонялки…» — подумала Клавдия Никандровна, довольная тем, что её сыну дали в исполкоме такую добрую лошадь.

За околицей дорога пошла неровная, с ухабами, возле которых снег намело волнообразными гребнями. Блестели скользкие, натёртые санями следы. Сани скользили в ухабах и ударялись в снежные стены. В такие минуты Мишук приседал и сердито ворчал. Может быть, ему казалось, что это лошадь мотает их из стороны в сторону. Медведь злился и пытался лапами достать до Серко, но мешала цепь, и хозяин строго покрикивал: «Мишук, на место!»

Вдали виднелся тёмной стеною лес. По обеим сторонам дороги шло жидкое мелколесье; молодые сосенки и елочки, тонкий осинник и кустарник. Там же, где были пустыри заболоченных лугов, из снега торчали рыжие метелки осоковых трав.

Белое как снег небо у горизонта сливалось с землей.

Ладильщиков въехал в густой смешанный лес. Конь устал, вспотел и шёл шагом. Узкая дорожка петляла меж деревьев, и впереди ничего не было видно, кроме серых и белых стволов сосен и берёз. И вдруг Ладильщиков услышал впереди негромкий окрик:

— Стой!

Ладильщиков придержал коня и взглянул вперед, откуда послышался голос. Никого не видно. Он оглянулся но сторонам. Тоже никого нет. В сердце шевельнулась тревога. Если человек честный, то зачем ему прятаться? Придерживая левой рукой вожжи, Ладильщиков схватил правой рукой чугунные гантели. Ими с размаху можно уложить и быка.

— Поосторожнее… Тише, — услышал он сиплый тенорок и увидел впереди невысокого человека в ушанке. Он выглядывал из-за сосны, направив на Ладильщикова короткий ствол обрезанной винтовки, острое лицо его обросло рыжей щетиной.

— Твои штуки против наших не сдюжат… — сказал другой человек хриплым басом,

Ладильщиков оглянулся и за березой увидел долговязого бородатого мужика в полушубке. Ствол его обреза тоже был направлен на Ладильщикова. Оба неизвестных, выйдя из-за укрытий, осторожно приближались к саням, направив оружие на Ладильщикова,

— А-а, никак знакомый комиссар… — проговорил долговязый бородач, — куда путь держишь?..

— По сёлам еду, с медведем.

— Видим, комиссар. Значит, не жирно живешь, коли на народе хочешь подкормиться… Оружие есть?

— Нет.

— А ну, слезай. Да не вздумай гнать лошадь. Пуля-дура все равно догонит.

— Лошадь убежать может.

— Неважно. Ни конь, ни медведь нам не нужны. Нам ты, комиссар, нужен…

Год тому назад Ладильщиков был командиром конного отряда по ликвидации кулацких банд в Псковской губернии. Многие шайки тогда были разгромлены и пойманы, но ещё до сих пор рыскали, как волки, по лесам недобитые бандиты, грабили крестьян и убивали коммунистов.

Надо как-то выиграть время и придумать защиту. Может быть, кто-нибудь из крестьян появится на дороге. Ладильщиков неторопливо стал привязывать вожжи к саням.

— А ну, комиссар, поживее, а то нам ждать некогда, — басовито сказал бандит. — Что у тебя из харчей есть?

— Ничего нет.

— Эх, комиссар, — ехидно проговорил остроносый мужичок, — продразверстку, небось, с нас собирал, а сам впроголодь живешь…

— Ну, ладно, раздевайся, — сказал басовитый, — с комиссара хоть шерсти клок… Отойди от саней. Уж если действовать, так действовать без промаха, наверняка.

— Что, комиссар, вжахнулся[2]? — ехидно спросил тенорок. — Видно, кишка у тебя на расплату тонка…

Ладильщикову не хотелось отходить от саней, с дороги. Здесь под ногами тверже и рядом, в санях, гантели…

— Ну, иди, иди… — пробасил долговязый бородач, тыча стволом в спину Ладильщикову.

Николай отошел от саней назад по дороге и стал медленно расстегивать полушубок, Ладильщиков силился и как будто никак не мог стянуть с себя одежду,

— Нате, тяните за рукава.

— Тяни, Хорёк, справа, а я слева помогу, — сказал долговязый.

Придерживая обрезы одной рукой под мышкой, бандиты другой рукой уцепились за рукава полушубка, чтобы потянуть их на себя, В этот момент Ладильщиков ткнул в глаза Хорьку пальцами так сильно, что тот, ослеплённый резкой болью, упал на снег и закричал: «А-а-а!» В тот же миг левой рукой Ладильщиков схватил долговязого и, дёрнув на себя, с большой силой наотмашь ударил бандита локтем в челюсть. Бандит повалился как сноп, выронив из-под мышки обрез. В это время позади, где барахтался в снегу Хорек, раздался выстрел, и пуля засвистела над деревьями. Ладильщиков подхватил обрез долговязого и, обернувшись, ударил им по голове Хорька.

От выстрела медведь взревел, и лошадь с места понеслась галопом. Оглушив Хорька, Ладильщиков направил обрез на долговязого, который очнулся от удара и, поднимаясь на ноги, сжимал в руке финский нож.

— Руки вверх! — крикнул Ладильщиков. — Твое оружие не сдюжит против моего.

Долговязый сник, а потом вдруг заорал во весь голос:

— Братцы, помоги-и-те-е!..

И где-то недалеко послышался ответ:. — Слы-ы-шу-у!..

«Наверно, не одни они тут!.. — подумал Ладильщиков. Пятясь, он подхватил из снега другой обрез и встал за толстый ствол сосны. — Буду драться до конца…»

Из-за поворота показались сани, в которых сидел моложавый старик, нахлёстывая крупную рыжую лошадь. «Может, подмога…» — подумал Ладильщиков и крикнул:

— Стой! Не подъезжай близко!

Дед вздрогнул и, придержав лошадь, с испугом посмотрел на длинного мужика с финкой в руке, на лежащего в снегу оглушённого щуплого мужичонка и на Ладильщикова с двумя обрезами в руках. Старик растерянно проговорил:

— А-а… землячок… Николай…

Ладильщиков крикнул бандиту: — Брось нож! Руки вверх!

Бандит взмахнул рукой, и нож глубоко нырнул в снег.

— Сдаюсь на милость советской власти, — сказал он, поднимая руки. — Мы не хотели, комиссар, твоей жизни… Нам харчи нужны и одежда…

— Ладно, там разберутся… Давай, дед, верёвку!

Прикрутив морду лошади вожжей к оглобле, старик снял кожаный чересседельник и подошел к бандиту.

— Уж я завяжу морскими узлами, у меня не вырвешься, — сказал старик.

Пока дед увязывал бандита, Ладильщиков держал обрез на взводе. Старик поднял Хорька и поволок его к саням. Бандит очнулся и стал что-то бормотать, ругаться,

— Данила, куда ты меня волокешь?.. Пусти. Я сам…

Глаза у него резало, словно в них был песок, они слезились, и предметы он видел смутно.

— Какой я тебе Данила, — сердито проговорил дед, — Данила твой вон связанный сидит.

Хорек сразу протрезвел, и красные глаза его забегали, заметались.

— Пусти меня, дед, пусти. Я тебе денег много дам. Бога буду молить… Пусти Христа ради…

— Ишь, бога вспомнил, зелёный черт… — выругался дед.

Увидев Ладильщикова с двумя обрезами, Хорек смолк, и хитрые глаза у него перестали метаться, потухли.

Сели в сани, Данилу и Хорька положили рядом лицом вниз.

Моложавый старичок взглянул на Ладильщикова и спросил:

— Что, не признал меня? Ананий я, Петухов. Помнишь, как в Торопце ты медведя-то замордовал…

— Помню, помню, — улыбнулся Ладильщиков, — погоняй скорее, а то беда будет…

— Какая теперь беда? Беда миновала.

— Медведь уехал на моей подводе.

— Да чего ж ты молчал? Э-э! — крикнул Петухов и взмахнул высоко кнутом. — Рыжуха, самый полный вперёд!

Сильная лошадь помчалась широкой рысью, выбрасывая из-под копыт комья снега. Комья летели в сани, били людей, рассыпались и порошили глаза. Но ни Ладильщиков, ни старик не обращали на это внимания. Надо было торопиться.

МИШУК НА ЭСТРАДЕ

Село Семёновка было широко разбросано по склону пологой высоты и по низине около речушки, перегороженной плотиной, на которой стояла побуревшая от времени водяная мельница. Все дома и домишки были рубленые, бревенчатые, и по одним крышам можно было судить о достатке их хозяев. Больше всего тут было крыш соломенных, из щепы и дранки, поменьше — тесовых и лишь несколько домов — под железной крышей.

На самом высоком месте, в стороне, стояла белая церковь, окруженная большими березами.

И как раз тогда, когда на селе показался взмыленный Серко с необычным седоком в санях, на колокольне зазвонили.

Это было случайное совпадение, а в селе поднялся переполох, словно при пожаре.

Крестьяне торопливо запирали ворота и закрывали калитки. Дворовые собаки визгливо лаяли, испуганно прижимаясь к подворотням.

Мишук, хватаясь лапами за хвост лошади, яростно рычал. Вслед за подводой бежали ребятишки и кричали:

— Генерал Топты-ыгин едет! Генерал Топты-ыгин!.. Обессиленный Серко свернул с дороги в сторону и с ходу врезался грудью в забор. Плетень затрещал и рухнул. Серко остановился и, тяжело качая потными пахами, дрожал, а медведь, натягивая цепь, тянулся к лошади, стараясь лапами сорвать с себя намордник.

В это время на улице показалась другая подвода. Старик нахлёстывал свою Рыжуху, и она мчалась во весь дух.

Ладильщиков на ходу спрыгнул с саней и подбежал к медведю.

— Мишук, Мишук! — закричал он и с силой дёрнул за цепь.

Глаза у медведя бегали, изо рта текла слюна, смешанная с кровью. Разъярённый медведь бросился на хозяина, но Ладильщиков увернулся от его лап и ударил кулаком по носу. Оглушённый медведь хлюпнул и уткнулся мордой в солому, потирая лапами ушибленный нос.

Первый раз Ладильщиков так наказал своего Мишука, но иначе он поступить не мог: медведь озверел, и надо было силой привести его к повиновению.

В селе Ладильщиков сразу же нашёл себе верных помощников. Помимо Анания Матвеевича Петухова, который помог ему привезти бандитов в село и сдать их в милицию, Ладильщикову охотно помогали подростки. Среди ребят особенно выделялся своим рвением рослый, крепкий подросток Ваня Петухов, внук Анания Матвеевича.

Самым большим зданием в селе была школа, в ней и решили провести представление.

Ребята вымыли в школе полы, принесли туда из избы-читальни скамейки, заправили лампы, а потом стояли у дверей контролерами,

Билеты продавались и за деньги, и за натуру. Крестьяне несли в кассу брюкву, свёклу, морковь, жмых, овёс и куски хлеба. Всё принимал Ладильщиков: надо же было чем-то кормить четвероногого артиста.

Народу в школу набилось полно, а ребятишки облепили снаружи все окна и, расплавив ледок на стекле тёплым дыханием, с приплюснутыми носами прильнули к «глазкам».

На переднем ряду сидели подростки — помощники артиста, и как самого дорогого гостя здесь же посадил Ладильщиков Анания Матвеевича Петухова. Рядом с ним уселся и мельник Варюгин. Кто-то позади сказал:

— Сидор Кузьмич, ты ведь не стеклянный. Ишь, спинища-то какая. Назад бы подался.

Мельник, не оборачиваясь, пробасил:

— Всякому свое место положено.

Ананий Матвеевич обернулся к народу и многозначительно проговорил;

— Его мельница не по ветру, а против ветра мелет! Варюгин покосился на Анания Матвеевича и сказал важно:

— Кто чего заслужил, то и получил.

Мельник считал себя первым человеком на селе, благодетелем крестьян и поэтому на всяких собраниях и представлениях садился в первом ряду. А сегодня тем более Варюгин чувствовал себя гордо: Мишук-то ему принадлежал, он подарил его Ладильщикову. Пусть все знают, какой добрый Варюгин. Вот и сегодня он принес Мишуку буханку хлеба и моркови.

Для музыкального сопровождения программы был приглашён лучший гармонист Миша Сметанкин, слепой от оспы, которую он перенёс в детстве, Миша согласился играть бесплатно, учитывая, как он сказал, «культурное значение вечера для трудового народа».

Эстраду наскоро сколотили из неоструганных досок, а занавес сделали из трёх байковых одеял. Управление занавесом Ладильщиков поручил Ване Петухову.

Ваня сдвинул занавес руками в одну сторону и спрятался за складками одеял. На сцене, посредине, стоял полуобнажённый приземистый, широкоплечий человек в трико. У него была объемистая выпуклая грудь и мускулы выпирали округлыми буграми. Бритая круглая голова надежно сидела на мускулистой шее.

«Красивый крепыш, — подумал Ананий Матвеевич, — и ладно скроен и крепко сшит…»

— Вот, товарищи граждане, посмотрите на меня, — начал Ладильщиков тихим мягким голосом, который как-то странно не вязался с его сильным телом, — в детстве я был обыкновенный, как и все, но с четырнадцати лет я стал заниматься спортом и вот теперь я борец, атлет, Я здоров, а здоровье и сила очень нужны человеку и на войне и в труде. Революция открыла нам новую жизнь, и человек у нас должен быть новый — здоровый и сильный.

По ходу беседы Ладильщиков показывал упражнения с гантелями и гирями, как будто играя двухпудовиками. Он гнул подковы и рвал голыми руками цепь.

— Вот, — сказал Ладильщиков, обращаясь к зрителям, — у меня в руках вы видите три резиновых шнура разной толщины. Если кто-нибудь из вас их растянет, получит от меня приз.

Ухватившись за кольца, Ладильщиков один за другим растянул над головой все шнуры.

— Дай-ка я попробую, — первым вызвался Варюгин.

Он поднялся на подмостки и около Ладильщикова показался всем великаном. Но шнуры ему поддались не все: два он растянул, а третий, самый толстый, как ни силился, растянуть не мог. В зале поднялся смех и кто-то крикнул:

— Видно, мало каши ел!

— И борода не помогает!

— А что борода! — воскликнул Ананий Матвеевич с насмешкой. — Не в бороде сила и честь — борода-то и у козла есть!..

Зрители шумно рассмеялись.

Сконфуженный, покрасневший Варюгин осмотрел шнур, пощупал его — нет ли в нем каких-нибудь тайных пружин — и, не найдя ничего секретного, сошёл с под-мостков.

— Простая штуковина, а на силу тяжёлая, — проговорил Варюгин, как будто оправдываясь перед зрителями.

По сигналу Ладильщикова Ваня задернул занавес и крикнул по-школьному:

— Перемена!

Пока Ладильщиков отдыхал и готовился к борьбе с медведем, Миша Сметанкин играл старинные вальсы и русские народные песни. Крестьяне оживлённо разговаривали и курили. В помещении было сизо от дыма, а когда открывали дверь наружу, оттуда врывались в класс волны морозного воздуха.

Ваня Петухов помог Ладильщикову одеться и зашнуровать борцовские ботинки. Николай оделся в кожаную куртку и короткие штаны из «чёртовой кожи», а на голову натянул кожаный шлём. Ладильщикова тревожила мысль: снимать с медведя намордник или оставить? В последнее время дома Ладильщиков боролся с медведем без намордника и Мишук ни разу не тронул его зубами. Но сегодня, после всех передряг, Мишук возбуждён, нервничает. Вот он все время переступает с ноги на ногу, покачивается и глаза у него бегают. Пожалуй, сегодня лучше бы не снимать намордник…

Перед выходом на сцену Ладильщиков сказал своему юному помощнику:

— Ваня, следи за борьбой, будь на страже. Если что, я тебе дам сигнал. Понял?

— Понял, Николай Павлович.

На сцену Ладильщиков вывел медведя на цепи. Поклонился публике, а Мишука поманил морковкой, зажатой в руке. Медведь мотнул головой за приманкой, и вышло так, будто он тоже поклонился публике. В зале раздался смех и кто-то захлопал в ладоши, но Ладильщиков поднял руку — хлопки и смех оборвались.

— Товарищи, — сказал Ладильщиков, — я прошу во время борьбы соблюдать тишину. Мой Мишук шума не любит.

Ладильщиков отстегнул от ошейника цепь и протянул медведю правую руку. Мишук по выработанной привычке ухватился за неё двумя лапами и потряс. В публике раздался сдержанный смешок, а Ананий Матвеевич вполголоса проговорил:

— Ишь ты, договариваются по-товарищески бороться.

Человек и медведь обхватили друг друга, и единоборство началось. Ладильщиков и Мишук были одного роста, но медведь казался вдвое толще и массивнее. Человек применял несложные приемы вольной борьбы, а медведь старался их повторить. От резкой подножки Мишук упал на спину, быстро замотал лапами, вскочил и, обхватив хозяина, стал высоко задирать заднюю лапу, пытаясь тоже сделать подножку. Но Ладильщиков ускользнул от этого приёма, и медведь разозлился, ворча и встряхиваясь всем телом.

— Ишь ты, черт косолапый, — проговорил Ананий Матвеевич, — тоже норовит лапу подставить.

Борясь, медведь становился активнее и сопел всё громче, напряжённее. Иногда Мишук открывал рот и показывал зубы, но не трогал хозяина. Стремясь во что бы то ни стало повалить противника, Мишук опустился на четвереньки и, схватив лапами за ноги, дернул их на себя. Это была «подсечка», при которой устоять невозможно. Падая на спину, Ладильщиков успел на мгновенье удержаться «на мосту», но медведь навалился на него всем телом и прижал к полу. Ладильщиков хотел перевернуться на живот, но медведь заворчал и сильно сдавил зубами правую руку.

— Мишук… Мишук… — тихо произнес Ладильщиков, опасаясь, что медведь в припадке ярости забудет его.

Ладильщиков хотел достать из кармана морковь, чтобы подачкой отвлечь медведя от себя, но левую руку Мишук придавил лапой. Оставалось лишь одно: ждать с надеждой на то, что медведь, не встречая сопротивления, постепенно успокоится и отпустит его. Но время шло, а Мишук не отпускал хозяина и при малейшем его движении усиливал нажим зубами и сердито ворчал. Что же делать? Как же выйти из этого затруднительного, опасного положения? Просить помощи? Стыдно. Да медведь и схватить может чужих людей. Позор! Нельзя провалить номер. Тогда нигде не показывайся. Засмеют. А если никто не выручит, то зверь может повредить руку…

— Занавес… Занавес… — тихо прошептал Ладильщиков, но Ваня не расслышал его слов.

— Что, Николай Павлович? — опросил он тоже шёпотом.

— Помани его морковкой, — громче сказал Ладильщиков.

Почувствовав опасность, Ваня, не закрывая занавеса, кинулся за «кулисы», в соседний класс, и, ухватив миску с морковью, побежал обратно, на сцену. Суетливо торопясь, он споткнулся на пороге и упал. Миска выпала из рук и морковь рассыпалась по полу. От знакомого стука миски медведь вздрогнул и поднял голову. Заметив любимое лакомство, Мишук отпустил хозяина и потянулся к моркови. Напряженная тишина в зале сменилась громким смехом, который ещё больше усилился, когда с передней скамьи вскочил Ананий Матвеевич и крикнул во весь голос:

— Ванька, с-сукин сын, беги за дверь, а то зверь задерёт!..

Ладильщиков вскочил с пола, схватил цепь и побежал к медведю. Зацепив цепь за ошейник и подобрав морковь в миску, он увёл Мишука за «кулисы», когда скрылся Ваня, напуганный криком своего деда.

Привязав медведя и сунув ему под морду морковь, Ладильщиков выбежал на сцену и поклонился публике. Но он почувствовал, что поклоны у него не выходят, они какие-то неуклюжие, словно медвежьи, и весь он будто скован. Ладильщиков перестал кланяться, стоял и смущённо улыбался. Лицо у него было красное, потное. И вот такой простой, застенчивый и сильный, он пришёлся по душе крестьянам. Они восторженно шумели, смеялись, хлопали в ладоши.

Народ расходился медленно. Многим хотелось заглянуть «за кулисы» и поближе посмотреть на медведя, но Ананий Матвеевич никого туда не пустил.

— Братцы, — сказал он, обращаясь к любопытным, — медведь в расстройстве… Не надо его беспокоить, а то может кого и зацепить.

Варюгин же прошёл «за кулисы» беспрепятственно, как хозяин.

— Николай Павлович, — обратился он к Ладильщикову, — ночевать, конечно, ко мне. У меня и для вас и для Мишука найдется хорошее угощение.

— Да нет уж, спасибо, — ответил Ладильщиков, — я иду к Ананию Матвеевичу.

— А что у него хорошего, теснота, да затируха на ужин, а у меня и просторно и сытно.

Вошедший в класс Ананий Матвеевич услышал слова Варюгина и, ухмыльнувшись, промолвил;

— Добрый друг лучше ста богачей.

— Сдержи язык, а то зубы сломаешь, — угрюмо пробасил Варюгин, сердито покосившись на Петухова.

— Богачи-то редко имеют друзей, — проговорил Ананий Матвеевич и повернулся спиной к Варюгину. — Пойдём, Николай Павлович. В тесноте, да не в обиде.

В этот вечер долго не ложились спать. Дед вспоминал русско-японскую войну и как он участвовал в Цусимском бою, а Ладильщиков рассказывал о том, как он воевал с немцами и с «беляками». Ваня жадно слушал разговор взрослых, забыв, что ему давно пора спать. Дарья Ивановна, высокая сухощавая женщина, сказала:

— Ваня, спать пора.

— Да погоди ты, мама, — отмахнулся сын.

— Мёдом его не корми, а о войне расскажи. Это только в рассказах она интересная, а так — только погибель людям. Отец вот сложил там голову, а я майся одна.

Потом втроём они ходили проведывать Мишука. В тёплой бане, развалившись на соломе, медведь сладко спал.

— Тоже, небось, устал, — промолвил дед.

— Ананий Матвеевич, а почему, как ты думаешь, Варюгин даже не пошевелился, когда медведь придавил меня? Ведь он мог бы помочь — Мишук ещё помнит его…

— Эх, Николай Павлович, что от птицы молока, ждать добра от кулака. Он ведь до сих пор жалеет, что отдал тебе медведя. Шкура! Народа тогда побоялся. А потом досадовал.

Ладильщиков в этот вечер заснул не скоро. В голову лезли то бандиты, то Мишук с его дикой выходкой… «А все-таки напрасно я снял с него намордник…» — подумал он.

Рано утром, стряпая у печки, Дарья Ивановна сказала:

— С ума свели вы моего Ванюшку, Николай Павлович. До свету ещё вскочил и — к медведю.

Ананий Матвеевич умывался в углу из глиняного рукомойника, похожего на чайник и подвешенного к потолку на верёвочке.

— Хочет с вами поехать, да не смеет спросить, — сказал дед, — а я ему говорю — мал ещё, слаб.

В это время вошел в дом со связкой дров Ваня и, поняв, что речь идет о нём, потупился и покраснел.

— Вот так кормилец, — сердито сказала мать, — от матери бежать хочет. Отец на войне голову потерял, а он хочет под медведя попасть.

— Ну, так уж и под медведя, — проговорил Дед, — бабам всегда страхи кажутся.

Когда же мать вышла в сени, Ладильщиков сказал:

— Пока не могу тебя, Ваня, взять, а вот как заведу ещё зверей, так уж без помощника мне не обойтись…

Провожать Ладильщикова высыпали все ребятишки села. Длинной гурьбой они долго бежали вслед за санями и кричали;

— Приезжайте к нам еще! Приезжайте-е!..

Ваня, проехав с Ладильщиковым километра два, слез с саней и, прощаясь, сказал:

— Пишите, дядя Коля.

— Непременно напишу. А ты спортом занимайся, а то не возьму.

В тот же день Ваня притащил из кузницы ржавую цепь, пудовую гирю и стал упражняться. Каждый день он щупал свои бицепсы и думал, что они растут у него не по дням, а по часам.

Ваня хотел быть таким же сильным, как Николай Павлович, и вместе с ним укрощать зверей.

ГОРЯЧАЯ КАРТОШКА

Мартовская ночь была холодная, сырая. Встречный ветер посвистывал в узенькие щели товарного вагона, Поезд шёл почти «шагом» и часто останавливался. Лязгали буфера, вагоны толкались и вздрагивали. Казалось, что этому нудному движению не будет конца.

Так в те времена ходили поезда.

В теплушке вокруг раскалённой докрасна чугунной печи сидели плотным кольцом демобилизованные красноармейцы, курили махорку и рассказывали интересные житейские истории и побасенки. Здесь же, рядом с матросом Федей, сидел и Ладильщиков,

В углу на привязи стоял Мишук, Ночью он обыкновенно спал, а сейчас не ложится. Топчется на месте, качается из стороны в сторону и временами со стоном мычит «у-у-у». Он голоден. Едут уже вторые сутки, а хозяин дал ему лишь небольшой кусок жмыха. Только раздразнил аппетит. Да и холодно в углу, продувает.

На печке стоит солдатский котелок, из которого курится пар и несется запах картошки.

Ладильщиков знает, что его Мишук страдает от голода, но что он может сделать? У него у самого-то осталась маленькая корка хлеба.

Красноармейцы угостили медведя кто чем мог, но это угощение лишь разожгло аппетит, У самих-то красноармейцев было по две воблы, по фунту чёрного хлеба и по куску сахара. Скуден был солдатский сухой паёк в те годы,

Но вот все интересные истории рассказаны, парная картошка съедена и в вагоне разлилась приятная теплота, Люди разомлели и, прильнув головой к своим тощим вещевым мешкам, задремали.

Ладильщиков подошёл к медведю и, разрезав на тонкие кусочки две картофелины, стал угощать Мишука, Медведь втягивал губами кусочки в рот и жадно глотал. Съев картошку, медведь высунул кончик чёрного языка, схватил лапами руку хозяина и потянул её ко рту. Но в руке уже ничего не было. Медведь глухо хрюкнул и отпустил руку.

— Эх, — вздохнул Ладильщиков, — плохо мы с тобой живём, Мишук… Потерпи, будем жить лучше.

Ладильщиков прилёг на пол возле матросов и вскоре уснул.

Колеса однообразно отстукивали: тек-так… тек-так… тек-так…

Печка постепенно затухала: угли меркли и меркли сначала до тёмно-красного цвета, потом до бурого и пепельно-тёмно-серого. А запах варёной картошки не исчезал, хотя на печке давно уже стоял котелок только с водой.

Медведь крутился на привязи и тянулся, рвался к печке, дёргая цепь. Вагон вдруг сильно стукнуло, качнуло, и вместе с движением вагона Мишук дёрнулся от стены, Кольцо не выдержало. Теперь он на свободе. Медведь зашагал к печке. Матрос Федя, на которого наступил Мишук, спросонья выругался:

— Кой черт там лезет, как медведь…

И, перевернувшись на другой бок, закрыл голову бушлатом.

Добравшись до печки, Мишук сунулся носом в котелок и тут же отпрянул — в морду ударил горячий пар. Медведь присел и сунул в котелок лапу. Её обожгло кипятком. Медведь выхватил лапу и ударил по котелку. Горячие брызги обожгли медведю нос. Разъярённый зверь зарычал и пихнул лапами печь, С громом и стуком рухнула на пол длинная железная труба, и рассыпались красноватые угли. Разбуженные стуком и рычанием зверя, красноармейцы вскочили и заметались во мраке по вагону, не понимая, что же произошло. Вагон сильно толкнуло, и люди повалились на пол. Поезд остановился. Кто-то крикнул: «Пожар!», а матрос закричал: «Полу-ундра!» и, открыв дверь, выпрыгнул из вагона. За ним запрыгали наружу и другие.

Проснувшись, Ладильщиков тоже не сразу понял, что случилось, но, присмотревшись, увидел своего Мишука, который сидел посредине вагона и с ворчанием мял лапами жестяную трубу. Ухватившись за цепь, Ладильщиков изо всей силы потянул медведя в угол.

— Мишук! Мишук! На место!

К вагону подбежал высокий железнодорожник и, размахивая фонарем, крикнул:

— Что тут случилось?!

— Авария! — ответил матрос Федя. — Уберите от нас косолапого черта!

Ладильщиков собирал по полу угли.

— А какая это станция? — спросил он.

— Бологое.

— Во, как раз сюда мы и ехали с Мишуком на гастроли.

— Отчаливай, браток, со своим зверем!.. — крикнул матрос Федя.

Кое-как опять установили повреждённую печь. Труба была сильно помята.

— Без инструмента её не выправишь, — сказал Ладильщиков.

Железнодорожник осмотрел печь и сердито сказал:

— Пожар могли сделать… Придётся вам, гражданин, штраф уплатить за порчу казённого имущества.

— Я признаю, но… у меня нет денег.

— Мы сами всё исправим, — сказал матрос Федя.

— Это не имеет значения, — продолжал железнодорожник, — пройдёмте к начальнику станции.

— Сейчас, я только отвяжу Мишука.

Пока Ладильщиков выводил из вагона медведя, железнодорожник исчез.

— Сдрейфил! — засмеялся матрос. — И о штрафе, небось, забыл!

Рассветало. Пахло сыростью, весной. На путях снег был тёмный от масел и угольной пыли. Село начиналось прямо от станции деревянными серыми домиками.

Медведь, внюхиваясь в воздух, спокойно зашагал за хозяином.

Кто-то из дорожных друзей-красноармейцев на прощанье посоветовал Ладильщикову:

— Корми его получше.

А матрос Федя вслед ему весело крикнул:

— Счастливого плаванья, браток!

ХОРОШАЯ ВСТРЕЧА

Прошло полгода. За это время немало поколесил Ладильщиков со своим Мишуком по городам и селам Псковской, Новгородской и Тверской губерний.

И вот Ладильщикова пригласили в Москву, в летний театр первой Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Но когда он познакомил со своими номерами директора театра Аменицкого, тот сказал:

— Видите ли, товарищ Ладильщиков, всё это неплохо, но не совсем то, что нам надо. Силовые номера у нас уже есть, а борьба с медведем хоть и азартное зрелище для простого народа, но несколько примитивно и не несёт в себе значительной идейной нагрузки. Не можете ли вы, Николай Павлович, представить нам что-нибудь тематическое на злобу дня, как делает это Владимир Дуров?

— Не знаю… Надо подумать… — промолвил Ладильщиков.

— Да, да, подумайте, Николай Павлович. Посмотрите выставку. Может быть, она вам навеет что-нибудь новое, творческое.

Такого приёма Ладильщиков никак не ожидал. До сих пор ему казалось, что всё у него идет хорошо, с успехом, и вдруг оказывается — его номера устарели. А воспитание силы и ловкости — разве это не полезно? Но, очевидно, этого мало.

В старину вожаки-медвежатники ходили по деревням и с участием обученного медведя разыгрывали разные сценки, высмеивая человеческие пороки и недостатки. Это была народная «медвежья комедь». Но как это сделать на злобу дня сейчас?

Ладильщиков ходил по выставке и рассеянно смотрел на экспонаты. У него не выходила из головы мучительная мысль: какой же придумать идейно-тематический номер? Он вспоминал выступления Владимира Дурова с обезьянами и слоном, свиньей и морскими львами, с белыми мышами и собачками. У Дурова это выходит чудесно! Но как сделать сценку с медведем? «Надо сходить на Божедомку, в уголок Дурова, — решил Ладильщиков, — посмотреть и посоветоваться».

Выставка, раскинувшаяся на берегу Москвы-реки, была похожа на зеленый городок, в котором легкие, из дерева и стекла, павильоны с колоннадами, башенками и острыми шпилями.

Кроме экспонатов, находившихся в павильонах, были здесь и живые посевы разных хлебов, трав и овощей. В конюшнях стояли резвые орловские рысаки и могучие тяжеловозы, в овчарниках — шубные романовские овцы и тонкорунные мериносы, а в коровниках — черно-пестрые ярославки и холмогорки.

Кто-то всунул в руку Ладилыцикова жёлтый листок, на котором было напечатано: «Гражданин, не уезжай с выставки, не посмотрев «Новую деревню» и тамбовских коров!»

Размышляя о своем, Ладильщиков неторопливо зашагал в «Новую деревню».

Во всю ширину арки-входа висел лозунг, написанный крупными красивыми буквами: «Да здравствует коллективный труд!» Тут же за аркой стояло небольшое белое здание — сельская электростанция, работавшая на нефтяном движке.

Возле Ладильщикова стоял моложавый старичок в старых солдатских ботинках и в сермяге из самотканого сукна. На голове у него притулился чёрный потёртый картузик. В правой руке старичок держал ведро, покрытое мешковиной.

— Да-а, вот сила! — восхищенно проговорил старичок, ни к кому не обращаясь. — И светит, и греет, и машины разные крутит.

Ладильщиков внимательно взглянул на старичка,

— Никак, Ананий Матвеевич? Здравствуй. Старичок просиял в улыбке:

— А-а, земляк, нашенский, Николай Павлович… Вот где довелось встретиться!

— Как же ты сюда попал, Ананий Матвеевич?

— Да как и все. Сюда весь мир съехался. Народ меня послал. Езжай, говорят, посмотри, ты ведь у нас дошлый, и привези нам хороший опыт. Картошку я привез на выставку— по пятьсот пудов с десятины набрали, да ведь это на огородах, а в поле у нас неважно. Понимаешь, земляк, организовали мы ТОЗ [3], а урожай зерновых не поднимается, и как поднять его — не знаем. Одни говорят, что надо вводить многополку, другие — побольше удобрений, а третьи уверяют, что из нашей земли не будет никакого толку, потому что она, дескать, болотная, кислая, и в нее надо много извёстки сыпать. А где её столько-то, извёстки, возьмёшь? Во, погляди землицу-то…

Петухов приоткрыл ведро, и Ладильщиков увидел в нём кусок серовато-рыжей земли, пронизанной корнями и покрытой, как волосами, сухой осокой.

— А ты был, Ананий Матвеевич, в павильоне Тимирязевской академии?

— Нет, ещё не дошел.

— Зайди. Там учёные есть, профессора. Они посоветуют тебе.

В павильоне Тимирязевской сельскохозяйственной академии профессора на месте не оказалось. Землю принял студент и сказал:

— Заходите дня через два. Мы сделаем анализ вашей почвы, и Василий Робертович будет на месте, поговорит с вами.

Земляки осмотрели павильон академии недовольные, пошли дальше.

В светлом чистом коровнике коммуны «Луч» стояли ровными рядами крупные рыже-пёстрые коровы. В среднем проходе коровника толпились крестьяне, рабочие, студенты. Смуглая сухощавая женщина в сером халате говорила, обращаясь к посетителям:

— Наши коровы дают по пятьсот ведер молока, но могли бы давать больше, если бы корма… Нашу коммуну два раза разоряли банды Антонова, а мы все-таки поднялись…

— Вот видишь, — сказал Ананий Матвеевич, обращаясь к Ладильщикову, — нас не убьёшь. Корни у нас крепкие.

— Ну, а как Ваня живет? — спросил Ладильщиков, — Чего ему! Растёт. Всё с гирями возится и ждёт, когда ты его к себе возьмешь. Глупый мальчишка. Просился со мной, да я не взял.

— А кто ещё тут из наших мест?

— Мельник Варюгин. Силён мужик и хитё-ёр.

— Интересно, с чем он приехал?

— Бугая привез и корову. Если хочешь, зайдём к нему, посмотрим.

— Зайдём. А где ты остановился, Ананий Матвеевич?

— На «Дукате», в общежитии. Как собирался в Москву, мужики пугали меня: бери, говорят, всё с собой, а то плохо там народ живет, голодно. Ну, я и набрал с собой хлебца, и сухариков, и пшенца, и ложку, и плошку, а приехал — на все готовое определили бесплатно: и щи с говядиной, и постелька с простыночкой, да и папиросами угощают. Все это рабочие устроили. Вот она настоящая-то смычка города с деревней!

Зашли в обширный павильон животноводства индивидуальных культурных хозяйств. В отдельных стойлах стояли коровы и быки. Мельника Ладильщиков сразу приметил: он выделялся высоким ростом, чёрной широкой бородой и мясистым красным лицом. За этот год Варюгин потучнел и, кажется, стал ещё крупнее. Одет по-праздничному: в чёрном костюме, в синей сатиновой косоворотке и в жилете, на ногах — новые смазные сапоги, на голове — суконный картуз.

Мельник стоял около тучной коровы бланжевой масти. Рядом с ней, через перегородку, находился длинный массивный бык с бугристой шеей.

Варюгин встретил земляков приветливо. Поздоровались. Показывая на корову и быка, мельник с гордостью сказал:

— Мои. Сименталы. Ламанш весит семьдесят пудов, а Зорька дает четыреста ведер молока. А как мой Мишук поживает?

— Ничего, работает.

— Все боретесь?

— Да, боремся и ещё кое-что показываем. — Значит, мой дар впрок пошел?

— Способный медведь оказался,

— Посмотреть бы его.

— Скоро увидите в театре.

Когда отошли от Варюгина, Ананий Матвеевич сказал:

— Что ж тут удивительного! С его хлебом как хочешь можно откормить скотину. К нему на мельницу хлеб-то везут со всей округи. С миру по фунту — кулаку целый амбар. А тут ещё то на распыл, то на усушку, кругом обман — себе в карман.

На выставке общество друзей воздушного флота устроило авиационный праздник. Это был всенародный ответ на ноту-ультиматум министра иностранных дел Англии лорда Керзона, угрожавшего Советской России разрывом торгового договора и новой интервенцией.

Тысячи людей заполнили обширную площадь Ленина. На одной стороне площади стояли рядами молотилки, жатки, сеялки, маленький трактор «Гном» и мощный «Запорожец», электроплуги и грузовик «Амо», а на другой стороне — сохи, цепы и старые однолемешные плуги. На той стороне, где были сохи, висело красное полотнище с крупной надписью «Так было», а на другой, где стояли машины, — «Так будет».

Посредине площади на тридцатиметровой вышке работал ветряной электродвигатель. Рядом с вышкой стояла модель двукрылого аэроплана с надписью на крыльях: «Самолет имени Ильича», а возле него из живых цветов — красочный портрет Ленина. Рядом с портретом была трибуна.

На трибуну взошел пожилой человек с клинообразной бородкой. Поднялась шумная овация.

— Вот он какой, наш всероссийский староста Михаила Иваныч, — тихо проговорил Ананий Матвеевич, — самый обнаковенный.

— Товарищи рабочие и крестьяне! — негромко начал говорить Калинин, и все сразу замерли. — Вы кровью своей отстояли кормилицу-землю. Вы своими руками выпололи с неё помещичьи сорные травы. Вы освободили её от пут и оков капитализма. Теперь вы должны покорить природу и заставить её служить вам. Тяжелый труд, чело-века надо переложить на плечи машин, а для них нужны большие поля. Сама жизнь подсказывает, что надо обрабатывать землю коллективно. Коллективизация — путь к социализму. Рабочие и крестьяне Республики кладут кирпичик к кирпичику, выстраивая здание, имя которому коммунизм. Праздник урожая — праздник труда. Продолжая мирную политику, мы твёрдо помним, что живём среди мировых разбойников, и порох должны держать сухим.

Фронтов сейчас нет, но есть опасность. Порадуем своего больного Ильича хорошим подарком — самолётом его имени.

После того как буря аплодисментов стала постепенно затихать, Ананий Матвеевич сказал на ухо Ладильщикову:

— Простой, нашенский. Так и хватает за сердце, когда говорит.

— Он тверской, — поправил его Ладильщиков.

— Всё равно нашенский.

Ладильщиков и Петухов подошли к столику, за которым сидела девушка, стриженая по-мальчишески под «польку», и торговала металлическими жетонами. На столе стоял почтовый ящик, на котором было крупно написано: «На воздушный флот». Земляки купили по жетону и прикололи их на левой стороне груди. Ананий Матвеевич вынул из внутреннего кармана сермяги десятирублевую бумажку и сказал:

— Вроде и мало рублей в червонце, а теперь он надёжный.

— Может, разменять тебе? — спросил Ладильщиков.

— Нет, зачем менять. Пусть весь в дело идет, — ответил Петухов и, сложив червонец пополам, бережно опустил его в ящик.

— Ну, что ж, Ананий Матвеевич, теперь полетаем, что ли?

— Полетаем. Только я на шаре. Он вроде спокойнее для стариков.

— Как хочешь. А я — на гидросамолете.

— Валяй на ероплане, ты молодой и смелый. Дай бог, чтобы довелось опять встретиться на земле.

— Встретимся. Не бойся, Ананий Матвеевич.

На Москве-реке чайкой сидел гидросамолет и ревел мотором, а недалеко от реки покачивался над поляной аэростат, пришвартованный пеньковым тросом к причальной мачте.

Через полчаса земляки встретились на земле.

— Ну как? — спросил Ладильщиков.

Ананий Матвеевич почему-то зажмурился и воскликнул:

— Аж дух захватывает!.. — Открыл глаза и взмахнул широко рукой. — И вся Москва как на ладони. Большая, матушка! Теперь у меня есть чего рассказать односельчанам.

Всё, что увидел и услыхал Ладильщиков на выставке, сильно взволновало его. Столько сделал трудовой народ, и за такой короткий срок после войны и тяжёлых голодных годин. Нет, нельзя перед народом-героем выступать с примитивной программой. Надо создать что-то новое, интересное и главное — связанное с жизнью самого народа.

НОВАЯ ПРОГРАММА

Поселился Ладильщиков в Доме крестьянина, тут же на выставке, а Мишука поместил в театральной пристройке, в которой хранились декорации и разная хозяйственная утварь.

Днём Ладильщиков ходил в читальню и, просматривая газеты, журналы и книги, выискивал в них ту злободневную «живинку», которую можно было претворить в интересное эстрадное представление. Когда же наступала глубокая ночь и все засыпали, Николай садился за столик и при свете слабой ночной лампочки что-то писал и рисовал. Это были наброски будущего представления. «Надо бы дать какой-нибудь номер о происках международной буржуазии… — думал он, — о кулаках и что-нибудь антирелигиозное… Вон как интересно пишет газета «Безбожник» и «Библия для верующих и неверующих»!.. Надо показать картинно, выразительно и остроумно. И чтобы во всех сценах Мишук действовал, как человек…»

Через несколько дней Ладильщикову удалось, наконец, написать сценарий, и поехал он на Божедомку, к Владимиру Дурову.

Уголок Дурова помещался в двухэтажном каменном особнячке с готической башенкой. К дому примыкал небольшой дворик, в котором вдоль забора стояли клетки и решетчатые вольеры с различными животными и птицами. В этот год Владимир Дуров уже редко выступал на арене цирка со своими четвероногими и пернатыми питомцами. Получив помощь от государства, он почти целиком посвятил себя работе на «фабрике рефлексов», как в шутку он называл свой уголок. В это же время он писал книгу о дрессировке животных и увлекался гипнозом.

Придя в «уголок», Ладильщиков попал на репетицию «железной дороги», в которой все должности — от машиниста до стрелочника — выполняли белые мыши, крысы, ворона, собака и гуси.

Владимир Дуров был статен, седоволос, с пронзительными глазами. Во время репетиции взор Дурова был сосредоточенно-строгим, лоб нахмурен. В сторонке сидел на табурете небольшой тучноватый мужчина в сером костюме, с чёрной бородкой, в роговых очках. Он пристально следил за ходом репетиции и временами что-то записывал в блокнот.

Репетиция кончилась. Ладильщиков подошел к Дурову и подал ему свой сценарий. Прочитав сценарий и посмотрев неуклюжие рисунки, Дуров улыбнулся.

— План номера хорош, — сказал он, — особенно с лордом, но жаль, что всё у вас идёт пантомимой. Цирк-это трибуна для общения с массами. Наш народ любит острое слово. Только надо подобрать короткие, броские фразы. Почитайте стихи на злобу дня Маяковского и Демьяна Бедного. Может, что-нибудь подберёте.

— Хорошо, Владимир Леонидович, я посмотрю, подумаю.

— Работайте, Николай Павлович, у вас должно получиться интересно. Медведь в роли человека — очень весёлое зрелище.

— Что у вас тут такое? — спросил мужчина в очках, подойдя к разговаривающим и с любопытством заглядывая в раскрытую тетрадь Ладильщикова.

— Позвольте вас, профессор, познакомить с новым молодым дрессировщиком, — сказал Дуров.

— Очень рад, — проговорил профессор, протягивая Ладильщикову мягкую белую руку, — Левкович, Василий Александрович. У вас много зверей?

— Нет, пока один медведь.

— А что вы с ним делаете?

— Буду готовить сатирические пантомимы.

— Это интересно! Очень интересно! — воскликнул профессор. — А где вы живете?

— Пока на Выставке.

— Я к вам непременно загляну. — Пожалуйста, профессор.

— Только помните, Николай Павлович, всегда о гуманных методах, — проговорил Дуров, — сласти для зверя сильнее кнута.

— Да, да, — подтвердил Левкович, — поощрительный рефлекс прежде всего, но не надо забывать и о наказании, когда зверь настроен агрессивно. Надо всегда помнить, что зверь есть зверь.

Уходя из зооуголка, Ладильщиков думал: «Как это у Дурова странно живут животные: лиса с петухом, кошка с мышами и собака с волком… Враги стали как будто друзьями. Интересно было бы создать смешанную группу зверей и птиц и с ними выступать на арене! Медведи, львы, тигры, собаки, волки… Ведь ни у кого еще такой смешанной группы не было».

Репетиции новых номеров пришлось проводить ночью. Так спокойнее — никто не мешает. Да и сцена днем все время занята. С утра до ночи, через короткие промежутки, шли в театре различные представления: пели и плясали артисты из народа — русские, украинцы, узбеки, чуваши и якуты. Выступали в театре и столичные артисты. Мастера цирка показывали народу силу и ловкость. А в промежутках между этими представлениями читали лекции седые профессора, академики и видные партийные деятели. Ученые рассказывали народу о происхождении Вселенной и о жизни на Земле, о севооборотах и племенном животноводстве, а партийцы говорили о капитализме и социализме, о религии и науке, о семье, браке и любви. Ладильщиков любил слушать эти лекции. Только теперь он почувствовал, какая огромная сила заключается в словах и мыслях: от них становилось как-то светлее и радостнее.

Днём у Ладильщикова было много свободного времени. Однажды он пошёл в зоопарк. Хотелось посмотреть птиц и животных. Запавшая в голову мысль о создании смешанной группы зверей не давала ему покоя.

В зоопарке он примкнул к группе экскурсантов, которую водила высокая девушка с короткими волосами. При разговоре она иногда встряхивала головой, от этого движения белокурые волосы переливались шелковистым блеском. У неё был орлиный нос с горбинкой, и все ее белое лицо имело порывисто-энергичное выражение. Казалось, она вот-вот сорвется с места и побежит куда-то ветерком. На ней была белая блузка и чёрная короткая юбка, открывавшая красивые, сильные ноги. Объясняла она кратко, чётко и очень серьёзно. «Почему она ни разу не улыбнется? — досадовал Ладильщиков. — Тогда бы она была красивее, милее. Ее называют Марией Петровной. Какая же она Мария Петровна, если ей не больше двадцати лет! Нет, это не идет ей. Может быть, поэтому она так слишком и серьёзничает. Хорошо бы называть ее просто Машей, Марусей…»

На другой день Ладильщиков снова пошел в зоопарк и опять примкнул к группе Марии Петровны. А на третий день — опять… Мария Петровна заметила Ладильщикова. «Чего он ходит каждый день?..» — подумала она. Маше приглянулся Николай. Красиво сложен и, наверное, очень сильный. Может, борец или боксер? В гимнастерке ходит, чистый и подтянутый, — наверно недавно военным был. Симпатичный, но какой-то уж очень смирный, молчаливый. Даже вопроса не задаст. Или ему всё ясно и так, или он просто тюфяк. Смотрит — глаз не сводит и каждое слово её ловит и как будто впитывает в себя. Когда вся группа разошлась, Николай задержался. Они стояли около клетки пятнистого оленя и любовались красивым тонконогим животным.

— Вы почему каждый день ходите в зоопарк? — спросила Маша.

— Просто люблю, — ответил Николай.

— Кого?

— Животных.

— Я тоже их люблю. А почему вы ходите к моей группе? Есть же другие экскурсоводы.

— Мне нравится у вас… Вы хорошо объясняете… — Только и всего?

— Да.

— Спасибо. А вы кто?

— Да как вам сказать… Вроде артиста, что ли…

— А что вы представляете? Где играете?

— С медведем выступаю.

— О, это, должно быть, очень интересно! А где вас можно посмотреть?

— Пока нигде. Я сейчас готовлю новый номер.

— Репетируете, значит, может, вы совсем и не артист, а так просто…

— Что «просто»? — насторожился Николай.

— Извините, мне надо идти, — резко оборвала его Маша и пошла прочь быстрыми энергичными шагами.

Николай смотрел ей вслед и думал: «Сильная и с характером… Хорошая. Но что ее обидело?..» А Маша, уходя от Николая, думала: «Наверно, смотрит вслед. Все равно не обернусь, сколько ни смотри. И разговаривать-то как следует не умеет, а ещё говорит, что артист. Наверно, хотел произвести впечатление… Много вас таких «артистов», любителей до красивых оленей… Но что-то в нём есть симпатичное, солидное, медвежье. И даже курносый нос и толстые губы идут ему. Наверно, добрый…»

Пять лет тому назад осиротела Маша: отец погиб в бою под Уральском от шашки белоказака, а через год умерла от тифа мать. Оба они много лет работали в зоопарке, и Маша с малых лет пристрастилась к их скромному труду: чистила клетки, кормила животных. Особенно ей нравились малыши-зверята, и с ними она больше всего возилась. После смерти матери Машу приютила семья ветеринарного врача Добросмыслова, который вот уже много лет, обслуживал зоопарк. Маша им нравилась, и они взяли её к себе, приголубили, но Маша не согласилась жить, как она выражалась, на их «хлебах». «Тебе, Маша трудно будет учиться…» — сказал Роман Алексеевич, «Я буду работать и учиться,» — твердо заявила она.

Шестнадцатилетнюю Машу зачислили уборщицей, а через два года, когда она окончила школу второй ступени, ей доверили работу экскурсовода. Сначала она робела, а потом привыкла и посмелела — вряд ли кто лучше её знал всех обитателей зоопарка, разве только Роман Алексеевич.

…Сначала Ладильщикову никак не удавались новые номера. Мишук, привыкший бороться, трудно усваивал новые трюки и не хотел их выполнять. Каждый раз он пытался обхватить хозяина и повалить его наземь. Легче было бы готовить заново другого медведя, чем переучивать Мишука. Не сразу удался трюк с львиной головой. Как только Ладильщиков надел эту громоздкую страшную маску, медведь зарычал и попятился от хозяина. А потом привык. Подойдет, понюхает и, узнав хозяина, начинает «работать».

Особенно трудным оказался номер со стрельбой из пистолета. Медведь должен был стрелять в буржуя. Ладильщиков учил Мишука хвататься зубами за дощечку, соединенную веревочкой с курком пистолета. При первом же выстреле медведь испуганно шарахнулся в сторону и сбил с ног Ладильщикова. Пришлось стрелять без патрона. Но даже и в этом случае медведь не хватался за дощечку: боялся выстрела. Ладильщиков веревку удлинил, чтобы пистолет находился подальше от медведя, а дощечку смазал медом. Соблазнительная приманка! Мишук осторожно облизал дощечку, — выстрела не последовало. Потом он уже смело забирал дощечку в рот и обсасывал ее. Щелканье курка его не пугало. «Ладно, пусть пока будет так. вхолостую, — подумал Ладильщиков.

На генеральную репетицию был приглашен Владимир Дуров.

— Ну, как ваше мнение, Владимир Леонидович? — с почтением спросил Аменицкий после того, как они посмотрели номера.

— Хорошо. И для ума и для сердца. И главное — современно.

— Чудесно! — воскликнул Аменицкий. — Включаю вас, Николай Павлович, в программу.

Дуров подошел к Ладильщикову и пожал ему руку.

— Молодец. У вас талант дрессировщика. У меня есть вам одно предложение, Николай Павлович.

— Какое, Владимир Леонидович?

— Переходите ко мне в «уголок» помощником. Вместе с учёными будете изучать животных. Это очень нужно и интересно.

— Я понимаю, Владимир Леонидович, но… Я выступать люблю перед народом.

Дуров нахмурился, задумался. «Наверно, обиделся…» — мелькнула мысль у Ладильщикова, А Дуров вздохнул и сказал:

— Да, я понимаю вас, Николай Павлович. Я тоже, когда был молодым и сильным, любил выступать. Встречи с народом поднимают силы, окрыляют. А теперь я редко стал выступать. Другим увлекся. Хочется оставить людям после себя труд. А у вас всё впереди. Работайте и не застревайте на одних и тех же номерах. Творите.

Дуров ещё раз пожал Ладильщикову руку и уехал домой.

Обрадованный Ладильщиков тут же поехал в зоопарк. Разыскав Марию Петровну, возбужденный и раскрасневшийся, он сказал:

— Мария Петровна, завтра я выступаю в летнем театре на Выставке. Приходите. Вот вам пригласительный билет,

— Непременно приду, — с улыбкой ответила Маша, принимая билет. Николай смело посмотрел ей в лицо и только сейчас заметил, что глаза у нее зеленоватые. «Только бы не провалить мне завтра, не опозориться», — подумал Николай.

— Ну, так я буду ждать вас, Маша, — сказал он и, пожав ей крепко руку, круто повернулся и быстро зашагал к воротам.

Маша посмотрела ему вслед: «А он не такой, как мне показался вначале… Энергичный, смелый».

Она проводила Николая глазами до ворот и досадливо проговорила про себя:

— И не обернулся ни разу, противный!

Летний театр выставки был переполнен. На переднем ряду, посредине, сидели рядышком массивный черный Варюгин, тщедушный Ананий Матвеевич и Маша в новом синем платье. Белокурые завитки волос топорщились у нее на голове. Идя на концерт, она сделала завивку. Ей хотелось быть красивее, но если бы она знала о том, что Николаю больше нравится гладкая прическа, она не сделала бы этого. На щеках у неё играл румянец, а зеленоватые глаза блестели, искрились.

Оркестр заиграл плавную мелодию песни «Уж ты сад, ты мой сад», и на сцену вышел Ладильщиков, уцепив за лапу медведя. Грузно покачиваясь из стороны в сторону, Мишук шёл на задних лапах рядом с хозяином. Ладильщиков поклонился, и вслед за ним это же сделал и Мишук. Зрители засмеялись. Улыбнулась и Маша. Николай заметил её улыбку, и ему стало радостно. Он волновался. Как бы не провалить. Он хотел, чтобы его новые номера понравились зрителям и Маше. Увидев её на представлении, он улыбнулся и почувствовал вдруг в себе большую силу и уверенность. Только бы Мишук не подвёл…

— А ну, покажи, Мишук, как дьякон евангелие читает, — громко сказал Ладильщиков, подавая медведю толстую книгу. Медведь схватил лапами книгу и, перелистывая её, глухо заурчал.

Публика рассмеялась.

— Ишь ты, грамоте медведя научил, — усмехнулся Ананий Матвеевич.

Варюгин улыбнулся и, довольный, промолвил:

— Мой Мишук. Артист.

Маша с любопытством взглянула на Варюгина. Она не знала ни его, ни истории с медведем в Торопце.

— А ну-ка, Мишук, покажи нам теперь, что делает дьякон после обедни, — сказал Ладильщиков.

Вынув из кармана бутылку, на которой было написано: «Вино», Ладильщиков подал её медведю. Мишук схватил бутылку передними лапами, всунул горлышко в рот и, запрокинув голову, стал жадно глотать сладкую подкрашенную воду. Зрители дружно расхохотались. Выпив всю воду до капли, Мишук бросил бутылку на пол и заурчал, закачавшись, словно пьяный.

Хохот взорвался ещё более. Когда смех затих, Ладильщиков громко сказал:

— А ну, Мишук, покажи-ка нам теперь, как мельник-кулак гарнцы с крестьян собирает: то на развес, то на распыл, кругом обман — себе в карман.

Варюгин побагровел и пробасил угрюмо:

— К чему это?

— Кто чего заслужил… — с хитроватой ухмылкой промолвил Ананий Матвеевич и так взглянул на Машу, словно был с ней в сговоре против Варюгина.

Пока оркестр играл старинный вальс «Берёзка», Ладильщиков переоделся и вскоре на сцене появились те же артисты, но в других костюмах: Мишук в жилетке и чёрном картузе, а Ладильщиков, одетый в посконную рубаху, нёс на плечах большой мешок с зерном. На средине сцены он сбросил груз на пол, и мешок с зерном опустился в люк, под сцену, будто бы на мельничные жернова. Через несколько секунд из люка показался маленький пудовичок муки. Ладильщиков-крестьянин покачал головой, схватил его за махор и, вскинув на плечо, понёс за кулисы, а за ним заковылял и Мишук, толстый, важный и смешной.

Зрители засмеялись и захлопали в ладоши, а Варюгин заёрзал на сиденье и пробурчал про себя что-то невнятное. Ананий Матвеевич смеялся от души и даже крикнул, искоса поглядывая на Варюгина:

— Не в бровь, а в глаз, сукиного сына! Маша наклонилась к Варюгину и спросила:

— А правда интересно? Почему же вы не хлопаете? Варюгин не ответил ей. Он порывисто встал и пошёл к выходу.

Ананий Матвеевич усмехнулся и, обращаясь к Маше, сказал:

— Это ведь про него, дочка. Видно, до печёнки достало…

Ладильщиков вышел на сцену во фраке с массивной львиной головой-маской и надменно, важно подал медведю лист бумаги. Мишук схватил бумагу лапами, повертел ее, понюхал, словно прочитал и, положив на пол, сел на нее. Ладильщиков сбросил с себя львиную маску и крикнул:

— Мишук, что ты делаешь?! Это же нота лорда Керзона!

Медведь схватил бумагу лапами и порвал её в клочки.

В этот момент откуда-то сверху опустился на сцену большой лист картона, на котором зрители увидели толстую морду с широким открытым ртом. На голове — шляпа-цилиндр. Показывая на портрет, Ладильщиков громко, с подъемом продекламировал:

И глотка хороша.

Из этой глотки

это не голос,

а медь,

Но иногда

испускает

фальшивые нотки,

Если на ухо наш наступает медведь[4].

Мишук влез на тумбу, стоявшую в стороне, и, уцепившись зубами за маленькую дощечку, дернул её. Грянул пистолетный выстрел, и портрет буржуя упал на пол, на его месте, где он только что висел, развернулся красный флаг с надписью: «Руки прочь от Советской России!»

Испуганный и обозлённый медведь бросился к поверженному портрету лорда и с громким ворчанием стал его рвать зубами и когтями — как будто мстил ему за произведённый выстрел.

В зале поднялся шквал рукоплесканий. Зрители смеялись и выкрикивали:

— Так его, лорда! Кроши!

— Вот так морда!

— Долой буржуев!

— Давай еще!

На мгновение Ладильщиков замер, растерялся. Мишук повёл себя не по сценарию… Но его поведение играет на номер… Вот и хорошо!

Угостив медведя медовым пряником, Ладильщиков долго кланялся зрителям, и вместе с ним кланялся и Мишук. Публика аплодировала и кричала. Улыбаясь, подняв руки выше головы, хлопала в ладоши и Маша. Ей хотелось, чтобы Николай видел и её восторг. А он и без того не спускал с неё глаз и радовался, что и ей понравилось его выступление.

На сцену вышел директор театра Аменицкий и поднял руку:

— Товарищи, прошу внимания! — крикнул он высоким тенорком. — Жюри конкурса на новые художественные номера вынесло решение наградить Николая Павловича Ладильщикова за отличную выучку медведя почетной грамотой. Как ваше мнение?

— Награди-ить! — крикнул весь. зал, словно одной мощной грудью. — Награди-ить!..

— Мишук, возьми, — сказал Ладильщиков, показывая на цветную толстую бумагу, которую держал в руках Аменицкий.

Медведь осторожно взял лапами грамоту, повертел её, понюхал и подал её своему хозяину. Ладильщиков сунул ему в рот леденец и повёл со сцены.

За кулисами толпились любопытные. Пришли сюда Ананий Матвеевич и Маша. Улыбаясь и гордясь своей близостью к артисту, Петухов похлопал Ладильщикова по плечу и сказал:

— Молодец, земляк. Здорово ты их всех протащил! А Мишук-то, как он этого лорда, а?.. В клочки!

— И мне понравилось, — с улыбкой проговорила Маша.

— А что же Сидор Кузьмич не зашёл посмотреть Мишука? — спросил Ладильщиков, хотя и чувствовал, что Варюгин ему совсем не нужен.

— Осерчал, не по шерсти пришлось, — ответил Ананий Матвеевич. — А зачем ему и заходить-то? Мишук теперь все равно его не признает.

ПОЖАРНАЯ ТРЕВОГА

Ладильщиков познакомил Анания Матвеевича с Машей. С лукавой улыбкой посмотрел старик на девушку и подумал: «Наверно, невеста… Под стать молодцу».

Николай пригласил своих друзей пообедать.

Чайная находилась недалеко от театра. В ней стоял веселый гул мужских голосов и висел дым от курева. Народу — битком набито. Расторопный сухопарый официант, заметив Ладильщикова, откуда-то мигом принес столик, подставил к нему три стула и, поклонившись, любезно сказал:

— Прошу садиться, товарищи артисты. Что прикажете?

— Пару чая, — сказал Ладильщиков..

— А мне что-нибудь покрепче, — усмехнулся Ананий Матвеевич.

— Пожалуйста, папаша. Официант исчез.

— Видите, почет и уважение вам, Николай Павлович, — сказал Петухов,

— Ну что вы, Ананий Матвеевич…

— А что, по заслугам и честь.

Ладильщиков всегда неловко себя чувствовал, когда его хвалили, но Ананий Матвеевич не обращал внимания на его смущение. В присутствии Маши ему особенно хотелось расхваливать своего друга.

— Вот опять же и водку не пьешь, не куришь, — продолжал старик, — это хорошо.

Маша молчала. Ей было как-то неловко сидеть среди мужчин одной. В чайную она пошла ради Николая Павловича. Ведь у него сегодня такой радостный день. Ей хотелось побыть с ним, да и он ради нее даже изменил своей привычке: обычно после представления Николай кормил медведя, как бы награждая его за выполненные номера, а сегодня он не сделал этого. «Пока провозишься с ним, а Маша уйдет…» — подумал Николай. У него было веселое, бодрое настроение.

А голодный медведь, оставленный на привязи в сарае, нервничал. Набегала слюна. Медведь переступал с ноги на ногу, покачивался и дергал цепь. Потом стал скрести землю лапами. Около сарая собрались ребятишки и прильнули к щелям.

— Э-э, гляди, что делает! — крикнул один из них. Ладильщиков не обратил внимания на этот крик. Он знал, что когда Мишук нервничает, то копает землю. «Покопает и перестанет», — подумал Ладильщиков. Но все-таки поторапливался. Обжигая губы, он пил горячий чай и посматривал то в окно, то на Машу.

И вдруг снаружи послышался какой-то сильный топот, звон колокола и крики. Тревога! Кто-то в чайной крикнул: «Пожар!», — и все хлынули наружу, опрокидывая стулья.

— Где горит? Что горит? — спрашивали люди друг друга, глядя по сторонам. Но никто нигде не видел ни огня, ни дыма. Почему же пожарная тревога?

По широкой главной аллее на больших повозках, око-ванных железом, мчались пожарники. В повозки были запряжены попарно могучие рыжие лошади. На повозках стояли красные насосы. Пожарники, одетые в брезентовые куртки, в блестящих медных касках, ехали стоя, строгие и решительные, сильные и смелые. Казалось, что это мчатся колесницы с воинами-богатырями в атаку, на смертный бой с врагом.

Отовсюду из павильонов выбегали люди и тревожно спрашивали:

— Где пожар? Что горит?

Пожарники круто осадили коней около чайной, и кто-то крикнул в толпе:

— Чайная горит! Театр горит!

Ладильщиков побежал к сараю. Он хотел увести Мишука подальше от опасности. Вбежав в сарай, Ладильщиков крикнул:

— Мишук! Что ты наделал?!

Медведь возился в выкопанной яме и, зацепившись когтями за какие-то провода, злобно рычал и конвульсивно весь подергивался. «Наверно, зацепил электрические провода…» — мелькнула у Ладильщикова тревожная мысль. Он схватил стоявшую в углу палку и ею отделил провод от лап медведя. Мишук выскочил из ямы и, пугливо озираясь, рванулся в сторону. Ладильщиков отвязал медведя и, сунув ему в рот медовый пряник, повёл из сарая. В дверях он столкнулся с группой пожарников и директором театра Аменицким.

— Что вы тут делали, товарищ Ладильщиков? — спросил взволнованный Аменицкий.

— Ничего.

— Как ничего? А это кто яму выкопал?

— Мишук.

— Кто это Мишук? Ваш помощник, что ли? — спросил пожарник.

— Да, медведь.

— Вот косолапый черт, — сказал пожарник, — обнажил сигнальный кабель и вызвал пожарную тревогу, Сколько нам беспокойства задал, а!

— Извините, я не знал… — оправдывался Ладильщиков, — недосмотрел… Моя оплошность… Голодным его оставил…

— А вам, товарищ Ладильщиков, сегодня грамоту вручили за отличную дрессировку медведя, — сказал недовольно директор театра. — Вот вам и дрессировка! Придется у вас грамоту отнять и оштрафовать за ложную тревогу.

— Но зато, товарищ Аменицкий, — перебил его высокий пожарник, — эта тревога дала хорошую проверку нашей боевой готовности. Спасибо тебе, Мишук.

Все улыбнулись.

— Я сам все закопаю, — сказал Ладильщиков, — не беспокойтесь.

Когда же все разошлись, Николай поглядел по сторонам и спросил Петухова:

— Ананий Матвеевич, а где Маша?

— Убежала, Пожара испугалась. Да ты не волнуйся, придет.

— А ты почему знаешь?

— Знаю. По глазам вижу. Хорошая женка будет.

— Да это просто вроде как знакомая, — смущенно проговорил Ладильщиков.

— Я чую… Меня, старого воробья, не проведешь,

БЕГЛЕЦ

Прошло два года. За это время Ладильщиков много поездил со своим Мишуком по разным городам страны, а как только наступало лето, он приезжал в Москву и выступал в парках и летних театрах столицы. Но влекло его в Москву не только желание выступать. Он стремился к Маше. Находясь в разлуке, они переписывались, но ему хотелось быть рядом с ней, смотреть ей в глаза, слышать её голос. В Москве они бродили по паркам, купались в реке и ездили на дачи собирать ягоды и грибы. Николай и Маша полюбили друг друга и поженились.

Поселились они на окраине Москвы, недалеко от Тимирязевской сельскохозяйственной академии, рядом с усадьбой профессора Левковича, который заинтересовался работой Ладильщикова, Это он и посоветовал Ладильщикову купить жилье возле своей усадьбы. Домик хоть и небольшой, но удобный: сбоку притулился теплый «приделок», а на дворе были сарай с погребом, теплый хлев и молодой садик.

На новоселье к сыну приехала из Торопца Клавдия Никандровна. Правда, сначала она не хотела к нему ехать, так как обиделась на сына за то, что он выбрал себе жену сам, без ее материнского «глазу», но потом поехала. Скучно одной жить, тоскливо. Пожила немного, пригляделась к невестке и сказала сыну:

— Деловая у тебя Маруся-то и крепкая. Так у неё в руках все и горит. Я сама такая была смолоду.

А когда увидела Клавдия Никандровна, как Маруся скучает о муже, как волнуется, ожидая его с гастролей, наводит чистоту и порядок в доме, готовит его любимые кушанья, — окончательно убедилась в том, что ее сын выбрал себе жену подходящую. «Любит моего Колю, ухаживает… — думала она, — а что ж его и не любить. Он у меня орел. И животных любит, как и мой Коля. Это хорошо. Сироткой росла. Ласки не видала. А кто сироту осчастливит, сам будет счастливый».

Однажды Мария Петровна вышла во двор и увидела возле хлева высокого смуглого подростка в просторном картузе и ватной телогрейке. Стояла осень, и было холодновато. За плечами у подростка висел серый мешочек с какими-то вещичками. Приоткрыв дверь, подросток смотрел в сарай, на Мишука, привязанного к столбу. Мария Петровна знала всех ребятишек, приходивших к ним глазеть на медведя, но этого видела впервые. Подросток шагнул в сарай.

— Ты куда?! — крикнула Мария Петровна. Подросток вздрогнул и повернулся к ней.

— Что ты тут делаешь? Чего тебе здесь надо? — недружелюбно спросила Мария Петровна, подходя к подростку.

— Здравствуйте, — поклонился смущенный паренек, — я на Мишука глядел… Какой он стал большо-ой…

— А ты разве его знаешь?

— Знаю.

— Ты чей, откуда?

— Из Семёновки. Петухов я, Ванюшка. К нам Николай Павлович приезжал два года тому назад.

— А-а, мне он говорил о тебе, Ваня. Ну, иди, иди в дом, гостем будешь. Николай Павлович скоро придет.

Вошли в кухню. Ваня разделся. Через закрытую дверь из зала кто-то произнес гортанной скороговоркой;

— Маша! Маша! Маша!

— Да, да, Гаврик, — ответила с улыбкой Мария Петровна. Но опять кто-то загалдел:

— Маша! Маша!

Вошли в зал. Ваня, осмотрелся вокруг. Никого нет-Кто же спрашивал?

— Это попка кричал, Гаврик, — пояснила Мария Петровна.

Только теперь Ваня заметил в углу клетку, в которой сидел красивый зеленоватый попугай. Ваня подошел к клетке.

— Осторожнее, — предупредила Мария Петровна, — а то он чужих не любит.

Она поставила на стол самовар:

— Садись, Ваня, попей чайку с дороги.

Ваня достал из своего мешочка масленые лепешки и положил на стол.

— Не надо, Ваня, у нас все есть.

— Это мне дедушка на дорогу положил.

— А у тебя что, мамы разве нет?

— Есть… — почему-то смущенно проговорил он и потупился.

— А ты в Москву приехал один?.

— Один.

— Как же ты нашёл нас?

— Дедушка сказал, что язык до Киева доведет… А у меня ваш адрес был.

— По делам, что ли, каким? Или учиться?

— Учиться. К вам я приехал… — робко ответил Ваня,

— Зачем?

— За зверями буду ухаживать. Дяде Коле помогать.

— Да ты ещё мал, Ваня. Работа эта тяжёлая, опасная,

— Мне уж исполнилось пятнадцать. Я все по хозяйству делал и люблю всяких животных.

— А почему же ты решил к нам поехать сейчас? Ведь у нас, кроме Мишука, никаких больше зверей пока нет.

— Мне дядя Коля письмо написал.

— Я не знала, что он тебя пригласил. А тебе мама-то разрешила поехать?

— Мне дедушка разрешил. Он у нас в семье главный.

— Николай Павлович собирается на гастроли в Крым, — сказала Мария Петровна.

— Вот бы я с ним поехал.

— Не знаю как. Вряд ли. Это уж он сам решит, как с тобой быть.

Вскоре пришел домой Николай Павлович и очень удивился приезду Вани.

— Я ведь тебе, Ваня, не писал, чтобы ты приезжал сейчас.

— Вы, дядя Коля, написали мне, что дом купили с сараями и теперь есть где зверей держать. Вот я и приехал. Боялся, вы другого себе помощника возьмете, а меня забудете.

— Ну, ладно, оставайся пока, а там видно будет. Через два дня Николай Павлович и Ваня уехали на гастроли в Крым, а на другой день после их отъезда пришло письмо от Ваниной матери, Дарьи Ивановны.

«Здравствуй, мой дорогой сыночек Ваня!

Зачем ты, самовольник, оставил свою родную мать и уехал в Москву, к чужим людям. Это вы все с дедом надумали и от меня скрыли. Дед старый — нынче жив, завтра помер, — а я тогда одна-одинешенька останусь. Как жить-то буду? Не будет у меня на старости лет кормильца. Тебе, Ванюша, надо бы к земле поближе держаться и хлеб сеять, как твой отец и дед хлебопашеством занимались, а ты вон что удумал — со зверями бороться. Беду себе ищешь. И нашлись же такие бессовестные люди, уманили тебя, глупого и малолетнего, на погибель твою. И меня не спросили, похитили сына у родной матери, которая тебя вспоила и вскормила.

Сыночек мой родной, Ванюшенька, отвечай мне поскорее и приезжай обязательно. Я места себе не нахожу, ночами не сплю. А ну как случится с тобой что-нибудь… Хожу в ликбез, а грамота на ум мне не идёт. Все думаю о тебе, сыночек мой. Приезжай скорей, успокой свою мать. Ты одна у меня надежа. Жду тебя, Ванюша, домой с нетерпением.

Письмо писала сама, и если, уж что не так — не обессудь меня, сыночек.

Поклон тебе от деда.

Остаюсь жива и здорова твоя родная мать Дарья Ивановна».

В письме было много ошибок, буквы написаны неровно, неуклюже, но Мария Петровна ничего этого не заметила. Письмо Дарьи Ивановны ее сильно разволновало.

— Во всем Николай виноват, — сказала она сердито, — наобещал мальчишке златые горы, вот он и прикатил. Что теперь с ним делать? И в Крым увёз…

— А ты, Маруся, не больно расстраивайся, — успокаивала невестку Клавдия Никандровна. — Конечно, мальчишка ещё глупый, а сердце материнское жалостливое. Как вернутся из Крыма, так надо взять его, паршивца, и отправить домой. А ты, Маруся, сядь и напиши Дарье Ивановне письмо, успокой материнское сердце.

Маша села за письменный стол и написала Дарье Ивановне тёплое письмо. Маша извинялась перед ней, успокаивала её тем, что её Ваня жив и здоров, и, как вернется из поездки, так сейчас же приедет к ней, в родное село.

Через месяц Николай Павлович вернулся с гастролей, и в доме Ладильщиковых произошёл крупный разговор.

— Как же ты, Ваня, приехал? — спросил Николай Павлович. — Ведь мама-то, оказывается, против.

Ваня густо покраснел и потупился.

— Если б я сказал маме, она не пустила бы меня.

— А зачем же ты нас обманул? — сердито спросила Мария Петровна,

— Тогда бы вы меня не приняли.

— Зачем ты все это сделал? — спросила Клавдия Никандровна.

— Я хочу работать с дядей Колей… И зверей люблю… — Придется тебе вернуться к матери, — резко сказала

Мария Петровна.

— Я не поеду.

Голос у Вани дрогнул, и на глазах показались слезы,

— Ну как же теперь быть? — мягко спросил Николай Павлович.

— Я лучше ей письмо напишу.

— Ну, ладно, давай напишем, — согласился Николай Павлович, — а там посмотрим, что она нам ответит.

Конечно, получилось не совсем хорошо — Ваня уехал из дому без ведома матери, но Николаю Павловичу не хотелось отпускать его домой. Мальчик полюбился ему. За месяц совместной жизни на гастролях Николай Павлович убедился в том, что Ваня не боится никакой работы. Он даже стирал себе белье и готовил обеды. И за медведем ухаживал старательно: чистил клетку, кормил его, угощал сластями, играл с ним, боролся в шутку. Правда, мальчишка слишком доверчиво относится к зверю и не раз Николай Павлович предупреждал Ваню, чтобы он не «шутил» с медведем, но паренек не принимал всерьез его предостережений.

— Смотри, Ваня, это только в сказках про медведя много хорошего насочиняли, а на самом деле это весьма ненадежный, недоверчивый и злобный «друг».

На досуге они вместе читали только что вышедшую книгу Владимира Дурова «Дрессировка животных». С каким жадным любопытством Ваня схватывал все, что касалось поведения животных и их дрессировки! Нет, нельзя Ваню отпускать. Со временем из него получится надежный помощник, хороший дрессировщик.

Опечаленный письмом матери и тем, что из-за него произошла ссора в семье Ладильщиковых, Ваня пошел к Мишуку в хлев. Он подошел к медведю и обнял его за шею. За время гастролей они свыклись друг с другом и, кажется, подружились. А сейчас у Вани такая тоска на душе и хочется поделиться с Мишуком, рассказать ему о своем горе, о том, что, может быть, им придется разлучиться…

Через некоторое время Николай Павлович спросил:

— А куда ушел Ваня? Письмо надо бы писать.

— Кажется, он к Мишуку пошел жаловаться, — сочувственно сказала Клавдия Никандровна.

Николай Павлович вышел во двор и крикнул:

— Ваня, где ты? Иди сюда!

В ответ он услышал из хлева какой-то странный, придушенный крик:

— Я т-ута-а!..

Ускоренным шагом Николай Павлович подошел к хлеву и порывисто открыл дверь. Подмяв под себя и обхватив Ваню всеми лапами, медведь катал его по земле, мял и громко сопел. Ваня пытался вырваться из его лап и не мог.

— Мишук! На место! — строго крикнул Николай Павлович.

Медведь выпустил Ваню и отошел в угол.

Ваня встал, весь испачканный землею, с порванными штанами и рубашкой. На обнаженном теле были свежие царапины. Волосы у него разлохматились. Тяжело дыша, он отряхивался от земли.

— Ты что с ним делал? — спросил Николай Павлович.

— Я сначала играл с ним, а он бороться стал. И повалил меня. Я хотел вырваться, а он не пускает.

— Пойдем. Переоденься и умойся. Будь с Мишуком осторожнее, не панибратствуй с ним. Зверь всегда остается зверем.

Клавдия Никандровна, узнав о случившемся, сказала сыну:

— Коля, отправь мальчишку домой, а то еще беды наживешь с ним. Уж больно он небоязливый. Такие своей смертью не помирают.

— Ладно, мама, я подумаю, — уклончиво ответил сын. Вечером того же дня Ваня написал матери письмо.

«Дорогая моя мама!

В первых строках моего письма шлю вам свой чистосердечный привет и низко кланяюсь тебе и дедушке Ананию Матвеевичу и сообщаю, что я жив, здоров, чего и тебе, мама, и дедушке моему желаю. Не ругай меня, мама, что я самовольно уехал, и не вини Николая Павловича. Он не звал меня, я сам к нему приехал. Дорогая мама, ты не беспокойся за меня, люди они хорошие, добрые, а дядя Коля жалеет меня, как родной отец. Я его полюбил, но и тебя, мама, никогда не забуду и буду помогать. Жизнь у нас интересная. Вот мы ездили в Крым на гастроли, и я повидал там, мама, и синее море, и высокие горы, и много разных людей.

А Мишук ко мне так привык, что во всем слушается меня, что я ему ни прикажу. А скоро дядя Коля накупит еще разных зверей — и волков, и львов, и тигров, — и мы с ним вместе будем их обучать разным номерам. Не плачь обо мне, мама, меня звери не тронут. Во мне сила такая обозначается, какая есть у дяди Коли, и звери будут мне подчиняться.

И живу я хорошо: ем часто колбасу и чай пью с вареньем. У них свой садик и огород есть. Если сумлеваешься в моей жизни, приезжай к нам в Москву и сама увидишь. Москва большая и сильно бойкая. Мы с дядей Колей иногда в театры ходим и в цирк. Очень интересно представляют! Вот бы тебе, мама, повидать все это!

Посылаю тебе, мама, пока десять рублей. Это мои. Я заработал. И буду посылать тебе, мама, еще больше, и каждый месяц.

Хоть я и скучаю по дому, по тебе и по дедушке, но пока меня не ждите. Как выйду в укротители, тогда и приеду. А ты, мама, в милицию на меня не заявляй, потому как я по своей воле уехал. А скоро мы опять поедем на гастроли.

Целую, мама, тебя и дедушку и желаю вам всего хорошего в вашей жизни.

С тем и до свидания, мама. Остаюсь твой родной сын Ванюшка Петухов».

МИШУК — КИНОАРТИСТ

Несколько лет ездил Ваня вместе с Ладильщиковым на гастроли и стал надежным поводырем Мишука.

За эти годы Николай Павлович не один раз снимался со своим Мишуком в художественных фильмах, и каждый раз с какими-нибудь приключениями.

При съемках кинокартины «Сон телеграфиста» Мишук так испугался шума и яркого света юпитеров, что вместо того, чтобы лезть в окно, как его учили на репетициях, двинулся в стенку и сломал декорацию.

В кинокартине «Золотой запас» Ладильщиков дублировал роль белого генерала. По ходу действия партизаны натравливали на генерала прирученного медведя. Мишук сначала не узнал своего хозяина — в парике, с седыми усами, в папахе и бурке — и сбил его с ног. Режиссер был очень доволен: получилось натурально.

В фильме «Медвежья свадьба» Мишук оборвал у артистки хвост платья — шлейф, и она наотрез отказалась сниматься вместе с медведем. Как же быть? Где найти дублершу? Одели Ваню в женское платье, надели парик с косами, подвели ему брови и губы и получилась чудесная, миловидная девушка, весьма похожая на артистку, игравшую в фильме главную роль. Так Ваню и сняли в сцене с медведем, и получилось очень удачно, но Ваня жалел, что его никто не узнавал в этой роли.

Самое же опасное приключение произошла при киносъёмках в Сокольниках.

В двадцатых годах этот парк был совсем дикий, с густыми и даже непроходимыми зарослями кустарников. В самой Москве — и такие чудесные лесные дебри!

Московская киностудия облюбовала это место для съемок кинокартины «Северная любовь». В картине должна была сниматься сцена охоты на медведя, но где взять медведя, да ещё дрессированного, который бы подчинялся режиссеру и кинооператору?

Вспомнили, что в саду «Аквариум», на Садовой, выступает Ладильщиков с дрессированным медведем.

Пригласили Ладильщикова в киностудию, и режиссер, тучный человек с львиной гривой волос на голове, начал разговор:

— Помогите нам, Николай Павлович, снять лесную сценку с медведем.

— Как-бы Мишук чего-нибудь не натворил…

— Ну, что вы, Николай Павлович, — сказал режиссер, — вы же рядом будете. Мы учитываем ваш опыт укротителя, вашу силу и ловкость. Мы никак не можем выпустить картину без сцены с медведем. В этой сцене — кульминация, высший драматизм. Вы должны нас выручить. Ведь другого такого медведя, как у вас, ни у кого нет.

— Да, но Мишук не любит шума, суеты и яркого света, — сказал Ладильщиков, постепенно сдаваясь уговорам.

В разговор вмешался кинооператор, подвижной молодой человек с белым лицом и чёрными усиками.

— Будьте покойны, Николай Павлович, мы обеспечим полную тишину, съёмки будем производить без юпитеров, при солнечном свете.

— Я гарантирую вам образцовый порядок, — пробасил режиссёр.

— Ну ладно. Попробуем.

По ходу кинокартины медведь должен бросаться в кусты, где будут находиться женщина с ребенком, а охотник будет стрелять в зверя и ранит его в ухо.

Съемки надо было произвести раздельно: сначала снять женщину с мальчиком, собирающих ягоды, а потом снять медведя, бросающегося в кусты и якобы нападающего на людей. Но как же заставить медведя проделывать это действие, да еще на свободе? «На приманку пойдет», — решил Ладильщиков. В кусты поставил миску с медом и повел туда медведя. Покушав несколько раз мед, Мишук охотно бросался в кусты. Создавалось полное впечатление, что медведь кидается на людей, находящихся в кустах.

Но надо было еще показать, что охотник ранил медведя. Как же это сделать? Ладильщиков придумал маленькую хитрость: перед тем как пустить медведя в кусты, он ущемил его ухо бельевой прищепкой и держал ее так несколько минут, а потом прищепку снимал с уха и пускал медведя. В этот момент охотник стрелял в зверя и тот, потирая больное ухо лапой, будто раненый, сердито ворчал и лез в кусты. Выстрел производился условно, без звука. Да это и не имело тогда особого значения, так как кино было еще немым.

Все были на своих местах: кинооператор стоял за треногой киноаппарата, нацелив его на медведя, актер-охотник с ружьем в руках спрятался в отдалении за дерево, а Ладильщиков и Ваня придерживали медведя за ошейник, обшитый для маскировки бурой шерстью. Стоявший в стороне режиссер повелительно крикнул:

— Начали!

Ладильщиков снял прищепку с уха медведя и проговорил:

— Мишук, мёд, мёд…

Медведь торопливо зашагал в кусты, потирая лапой больное ухо.

— Камера! — крикнул кинооператор и стал быстро крутить ручку киноаппарата, застрекотавшего, как трещотка.

В этот миг неожиданно раздался выстрел и громовым эхом раскатился по роще. Медведь вздрогнул, зарычал и, замотав башкой, взмахнул передними лапами, словно проверяя, есть ли на нем цепь. Цепи нет! Почувствовав полную свободу и забыв про мед, разъяренный медведь бросился на кинооператора.

— Мишук! Мишук! Стой! — крикнул Ладильщиков и, взмахнув палкой, встал на его пути,

— Бейте его, бейте! — кричал побледневший кинооператор, свалив свой аппарат и удирая в кусты. Мгновенно исчезли и актер, стрелявший в медведя, и кинорежиссер с львиной головой.

Ладильщиков замахнулся и хотел ударить медведя по голове, но, боясь повредить ему глаза и череп, скользнул палкой по спине. Мишук толкнул хозяина лапой и, свалив его на спину, впился зубами в плечо.

Ваня схватил миску с медом и, показывая ее медведю, закричал:

— Мишук! Мёд! Мёд!

Но медведь не обращал внимания на приманку. Изо рта у него текла слюна и показался черноватый влажный Язык. Дыхание тяжелое, горячее, сопящее, Ладильщиков ухватил язык и, вытянув его на сторону, сильно перекрутил. От резкой боли медведь взревел и выпустил плечо.

— Ваня, давай цепь! — крикнул Ладильщиков.

Ваня подбежал с цепью в руках и пристегнул ее к ошейнику.

— Крути к дереву! — крикнул Ладильщиков.

Ваня быстро замотал цепь вокруг березы и щелкнул карабинчиком. Ладильщиков встал. На плече просочилась кровь. У Вани дрожали руки.

— Давайте, дядя Коля, я перевяжу. Здорово он вас помял?

— Чувствительно.

Из кустов показались кинорежиссёр со всклокоченной копной волос, бледнолицый оператор и актёр с ружьём, игравший роль охотника. Приклеенная борода у него наполовину оторвалась и висела клочками.

Режиссер закричал на актера:

— Какой чёрт вас угораздил стрелять? Кто вам позволил?!

— Я хотел, чтобы эта сцена была правдивее, жизненнее, — растерянно оправдывался актер.

— Умник! Ваша глупая выходка чуть не стоила человеку жизни! А вы — «жизненнее»!..

Кинооператор с перепугу не мог говорить. Белое лицо его покрылось розовыми пятнами, а черные усики подергивались. Он молча собирал с земли части своего киноаппарата, разбившегося при падении.

Ладильщикова отправили в больницу.

После того как Николай Павлович поправился, сцену в лесу все-таки засняли.

КАК ВОЛКА НИ КОРМИ…

— Маша, принимай подарок! — крикнул Николай Павлович, входя в дом. В руках у него была корзинка, покрытая мешком.

Николай Павлович приоткрыл мешковину, и Мария Петровна увидела на дне корзинки рыжевато-серого щенка. Уши у него были приподняты, а косо поставленные глаза диковато посверкивали.

Мария Петровна, довольная, улыбнулась.

— О, какой хороший!

Она хотела взять его на руки, но щенок испуганно прижался к корзине и щелкнул острыми зубками,

— У, злючка! А ну, вытряхни его.

Николай Павлович опрокинул корзинку. Щенок вывалился, прижался к стене и, дико озираясь, защелкал зубами.

— Какой худой! Где ты такого дикаря достал?

— У одного охотника.

— Какой-то странный щенок. И уши у него торчат не как у овчарки. Наверное, метис.

— Ничего, вырастет, хороший будет, — с улыбкой сказал Николай Павлович. — Приручим его, обучим, и он будет работать.

Мария Петровна любовно ухаживала за щенком, и ой у нее ел все: и молоко, и мясо, и картошку, и хлеб, и даже яблоки. Но сколько ни ел, по-прежнему был сухопарый, с втянутым животом.

— Коля, что же Абрек не поправляется? Больной он, что ли? — спросила Клавдия Никандровна.

— Нет, это у него такой экстерьер [5].

— А почему он не лает и хвост несет по полу, как волчонок?

— Не знаю.

Щенок был лобастый, морда втянуто-заостренная, а передние ноги как-то неестественно сближены.

— Чудной какой-то щенок… — сказал Ваня, — на волчонка смахивает.

Абрек так привязался к Марии Петровне, что не подпускал к ней других животных и даже людей.

Как-то Николай Павлович в шутку хлопнул жену по плечу. Абрек кинулся на него и порвал ему пальто.

— И злюка, как волк, — сказала Клавдия Никандровна.

Однажды Николай Павлович, Мария Петровна и Ваня ушли в цирк.

На город надвигалась огромная темно-синяя туча, и глухо рокотал гром. В комнате потемнело. Предвестник грозы — вихревой ветер — налетел вдруг и высоко поднял тучи серой пыли, закружил мусор. Торопливо закрывая окна, Клавдия Никандровна крестилась и приговаривала испуганно: «Ох, господи, сила небесная…» Засвистело, завыло в трубе и в окнах так, словно на дворе была снежная вьюга. Щенок поднял нос кверху и завыл протяжно, тоскливо: у-у-у-у…

— Поди прочь, паршивец! — крикнула Клавдия Никандровна, замахнувшись на него веником. — Беду накликаешь…

Клавдия Никандровна думала, что если собака воет, то быть в доме беде.

Когда же из цирка пришел Николай Павлович, Клавдия Никандровна сказала:

— Коля, а ведь ты нас обманул.

— Как?

— Да ты не щенка, а волчонка принес.

— Ну, если вам не нравится, отдадим его в зоопарк.

— Что ты, Коля, — возразила Маша, — Он уже прижился у нас. И я к нему привыкла. А почему ты мне сразу не сказал, что это волчонок?

— Боялся, что ты не примешь. Я и сам-то не особенно верю, что из него толк будет.

— Чудак ты, Коля! Я ведь сразу узнала звереныша.

Начали понемногу дрессировать волчонка. К тумбе, будущему исходному месту своей работы, волк привык довольно быстро, так как лишь на тумбе стали его кормить. Как только приходило время кормежки, Мария Петровна подавала команду:

— Абрек, на место!

Волк вспрыгивал на тумбу и глотал слюну, ожидая пищи. Но ничего другого он не хотел выполнять. По кругу он кое-как научился бегать, а прыгать через барьер и в обруч не хотел, и никакая приманка не соблазняла его.

Прошло полгода, наступила осень, и прежнего захудалого волчонка нельзя было узнать: ростом он стал с собаку овчарку.

Николай Павлович и Ваня с Мишуком были на гастролях. Дома хозяйничали Мария Петровна и Клавдия Никандровна.

Как-то вечером Мария Петровна возилась на огороде, выкапывая свеклу, а Клавдия Никандровна вывела Абрека на поводке погулять.

— Пусти его, мама, пусть побегает по двору, — сказала Мария Петровна.

— Как бы, Маша, не убежал.

— Куда он убежит, когда двор закрыт. Пусти. Спущенный с поводка волк побежал вдоль забора, посматривая на ходу в щели.

— Маша, как бы не махнул, — опасливо проговорила Клавдия Никандровна.

— Что ты, мама, такой заборище!

— Чего же он бегает около забора?

— Мы учим же его бегать по кругу. Вот он и привык к этому.

— Ой, Маша, боюсь, что-то у него не то на уме… Волк с разбегу прыгнул на забор. Уцепившись за край передними лапами и, царапая, цепляясь за доски задними лапами, Абрек подтянулся и, махнув хвостом, cиганул через забор.

— Ай, ай, убежит! — закричала Клавдия Никандровна, размахивая руками,

— Абрек! Абрек! Ко мне! — крикнула Мария Петровна, подбегая к забору.

Мария Петровна и Клавдия Никандровна выбежали на улицу.

— Ой, убежал! Убежал! — кричали они.

— Кто убежал? — спросил прохожий старик.

— Волк.

— О-о, как волка ни корми, он все в лес глядит.

До леса было недалеко, километра два, но это небольшое расстояние оказалось для волка трудно проходимым? всё оно было заселено дачниками. Бесконечно шли огороды, сады, палисадники с заборами из досок, кольев и колючей проволоки. Почти у каждого дачника была караульная собака.

С разных сторон бежали ребятишки, вооруженные палками, и кричали во весь голос:

— Волк! Волк!

Собаки залаяли и побежали впереди ребятишек. Кто-то пальнул из ружья, и Мария Петровна испуганно вскрикнула:

— Ой, как бы не убили Абрека!

Откуда-то, как из-под земли, появился милиционер с сумкой на боку.

— Кто стрелял?! Почему стрелял?! — строго спрашивал он всех, кого ни встречал, но ему в ответ кричали;

— Волк! Волк!..

Видя, что люди бегут к лесу, милиционер выхватил из кобуры наган и тоже побежал по тому же направлению.

Даже восьмилетний Леня Левкович выпустил из комнаты своего кучерявого пуделя Ральфа, остриженного под льва, с гривой и кисточкой на кончике хвоста. Науськивая его свистом и не обращая внимания на возгласы матери: «Леня, куда ты! Не бегай!», — Леня, вооруженный деревянным мечом, во весь дух помчался вместе с Ральфом к лесу.

Уже темнело, а волк как в воду канул. На улицах и в домах засветились электрические лампочки, Серафима Григорьевна забеспокоилась:

— Что-то долго нет Лени. И Ральфа увел с собой. Нарвется на бешеную собаку или чуму подхватит…

— Ничего с ним не случится, — успокаивал ее муж, — побегают и придут домой.

Леня возвращался с погони за волком усталый и разочарованный: не нашли. Вслед за ним плелся, высунув язык, Ральф.

Вошли во двор. Проходя мимо малинника, пёс вдруг остановился, понюхал кусты, заскулил и, поджав хвост, побежал к крыльцу дома.

Василий Александрович сидел в своей комнате-кабинете и читал книгу.

Леня слегка приоткрыл дверь кабинета и тихо спросил:

— Папочка, можно?

— Ну-ну, — не отрываясь от книги, проговорил отец, — где ты там пропадаешь?..

Василий Александрович не любил, когда ему мешали заниматься, но младшему сыну он все прощал: Леня был его любимцем. Старший, Володя, уже кончает Академию и от родительского сердца отходит.

— Папа, у нас в малиннике кто-то есть, — таинственно сообщил Леня, входя в комнату отца.

— Кто там может быть?

— Не знаю, папочка. Только даже Ральф испугался. Там что-то светится…

— Уж не мальчишки ли окурок бросили?

Василий Александрович встал с кресла и положил книгу на стол.

— Ну, пойдем, покажи, что там такое.

Подошли к кустам малинника, присели и присмотрелись. Да, действительно, сверкают два огонька. Василий Александрович шагнул к кустам, а оттуда вдруг высунулась волчья морда и клацнула зубами. Василий Александрович испуганно отпрянул.

— Ох! Леня, позови скорее Марию Петровну. Обрадованная Мария Петровна сейчас же прибежала в сад к соседям, но когда она шагнула в кусты, Абрек и ее встретил недружелюбно. Оскалив зубы, волк рычал. Мария Петровна вооружилась палкой и, присев на корточки недалеко от волка, заговорила тихо, ласково:

— Абрек, Абрек.

Волк перестал рычать. Наверное, узнал хозяйку. Мария Петровна подвинула палку к его морде. Абрек схватил её зубами и стал яростно грызть. Палка — его враг. Мария Петровна убрала палку и, поглаживая волка по спине рукой, сказала:

— Абрек, спокойно, Абрек. Волк лизнул ей руку.

Мария Петровна пристегнула поводок к ошейнику, Абрек послушно пошел с хозяйкой, прижимаясь к её ноге и испуганно озираясь по сторонам.

Василий Александрович о чём-то задумался и проговорил тихо:

— Интересно. Очень интересно…

На другой день утром на квартиру к Ладильщиковым явился участковый милиционер, подтянутый, чистый, вежливый.

— У вас, кажется, убежал вчера волк?

— Да, у нас, — ответила Мария Петровна, — но мы его поймали.

— Очень хорошо. Он мог нанести урон.

— Но Абрек никому ничего плохого не сделал.

— Это не имеет значения, — неумолимо продолжал блюститель порядка, — он нарушил общественный покой и порядок.

— Что же вы хотите?

— Штраф.

— За что штраф?

— За то, чтобы не распускали зверей. В моём участке я не допущу нарушения порядка.

Милиционер составил протокол, расписался в нем сам и, заставив расписаться Марию Петровну, выдал квитанцию и вежливо раскланялся.

— До свидания, гражданка Ладильщикова. Я вашего мужа знаю. Если еще что-нибудь случится, звоните мне.

— Благодарю, — недружелюбно промолвила Мария Петровна.

А когда милиционер ушел, Клавдия Никандровна сказала:

— Ещё когда улита едет, приедет, а нам Абрек уже убыток приносит. Нет, не будет из волка никакого толка. Продать его надо в зверинец, а то еще какой-нибудь беды наживем.

— Вот уж как Коля приедет, тогда решим… — уклончиво ответила Мария Петровна, а сама подумала: «Нет, никуда его не отдам, Сколько трудов мы в нею вложили…»

СТО ЛЬВОВ

На заборах были наклеены красочные кричащие афиши: «Сто львов на арене цирка! Единственный, неповторимый, заграничный аттракцион! Потрясающее зрелище! Непревзойденная отвага, хладнокровие и железная воля капитана Шредера! Смертельный риск! Капитан Шредер — повелитель свирепых львов, которые уже разорвали одного укротителя…»

Известный немецкий укротитель Адольф Шредер приехал в Советский Союз и начал свои выступления в Московском цирке. Кричащие афиши были им заготовлены еще в Германии, в знаменитой Лейпцигской типографии.

Львы принадлежали фирме Гагенбека, а Шредер состоял на службе у фирмы в должности укротителя-дрессировщика. Он получал хорошее месячное жалованье, а во время заграничных гастролей еще и проценты со сборов, чувствуя себя в этих поездках полновластным хозяином.

Николай Павлович и Мария Петровна пошли на его представление.

С тех пор, как Ладильщиков задумал создать смешанную группу зверей, он и Мария Петровна не пропускали ни одного случая, чтобы познакомиться с опытом работы иностранных укротителей, хотя те и выступали лишь с одним видом животных. Они уже видели знаменитого укротителя львов Петерсена, укротителя-гипнотизера То-Рама, индуса Тогаре. И вот теперь приехал Шредер.

Капитан Шредер вышел на манеж в короткой синей венгерке, черных, рейтузах и лакированных сапогах на толстых каблуках. Был он коренаст, сухощав и, как подобает бывшему кавалеристу, с кривыми, сухими ногами. За поясом у него торчали два пистолета: один с холостыми, а другой с боевыми патронами. В правой руке он держал бич, в левой — блестящую острую шпагу.

Вокруг клетки, снаружи, стояли его помощники в чёрных куртках и держали наготове брандспойты, трезубцы и чёрные незажжённые факелы,

По краям арены, около решетки, стояло двадцать тумб красного цвета.

Раздался свисток, и в решетчатом туннеле показались львы, могучие, гривастые. Шли они на манеж один за другим, гуськом, неторопливо, нехотя, пригибая головы к земле, глухо рыча и угрюмо озираясь по сторонам. Шредер звонко щелкнул, будто выстрелил бичом, и львы, испуганно посматривая на укротителя, рассыпались на манеже в стороны и вспрыгнули на тумбы. Здесь, на своих местах, они на мгновение успокоились и, отворотив морды от публики, стали вдруг безучастны и вялы. Но укротитель не дал им дремать. С сильным размахом Шредер стегал львов по спинам и заставлял их «работать» — прыгать через барьеры и обручи. Львы разевали клыкастые пасти и грозно рыкали — не слушались. Шредер колол их шпагой, они трясли гривой, рычали, угрожающе поднимали лапу и… шли на трюк. Вокруг клетки ходили помощники укротителя и, просунув между прутьями клетки трезубцы, кололи львов, заставляли их работать.

Но вот в туннеле показалась цепочка длинных львиц, Раздался выстрел, и львы, соскочив с тумб, побежали по кругу, а львицы устремились за ними. Львиная карусель! Иногда какой-нибудь лев вдруг останавливался и огрызался на укротителя, на львов. Шредер хлестал его бичом по морде. Озлобленные и запуганные звери поневоле бежали по кругу, а посредине манежа бесстрашно стоял маленький сухопарый человек и властно управлял их движением. Но странно! Зрители не аплодировали. «Чего им еще надо?» — недоумевал укротитель.

Потом Шредер встал около боковой железной дверцы и, принимая от служителя куски мяса, насаживал их на трезубец и бросал в толпу львов. Голодные львы на лету схватывали куски, вырывали их друг у Друга, рычали, грызлись и наступали на укротителя. Служители кололи их трезубцами, а Шредер защищался горящим факелом, тыча его в морды рассвирепевших львов. В цирке поднялся шум от рева зверей и крика зрителей: «Довольно! Хватит! Довольно!» Но Шредеру и этого показалось мало: он стал стрелять холостыми патронами в морды львов.

Открыли туннель, и испуганные, озлобленные львы устремились в него, тесня и сбивая друг друга с ног.

Зрители облегченно вздохнули. «Ох, как хорошо, что все хорошо кончилось!.. Какая жестокая игра с человеческой жизнью! Зачем это? Кому это нужно? Как будто воскрес римский цирк гладиаторов…» Но что это? У Шредера правая рука в крови и кровь на правой щеке! «Ах!» — крикнула какая-то нервная женщина из публики.

Улыбаясь, Шредер величественно поклонился зрителям, как победитель и «сверхчеловек», но в ответ раздались жидкие, обрывистые хлопки.

После представления Николай Павлович и Мария Петровна пошли за кулисы. Они поднялись на второй этаж, где были артистические уборные. Дверь в уборную Шредера полуоткрыта. Он был в синем ватном жилете, который надевал под венгерку, для страховки от звериных когтей. Наклонившись перед краном, капитан мыл жилистые белые руки и временами плескал воду на лицо.

— Чёрт знает, что еще надо русской публике?! — возмущался Шредер. — За границей везде был фурор, а эти не понимают настоящего циркового искусства. Пришлось показать номер с «кровью»…

Рядом с капитаном навытяжку стоял молодой ассистент Пауль Финк, высокий, светловолосый, с крупным горбатым носом, и, кивая головой, поддакивал: «я, я», то есть «да, да».

Николай Павлович подошел к приоткрытой двери и спросил:

— Можно?

Пауль Финк, придерживая дверь, высунул голову и сказал по-русски довольно чисто:

— Извините, господа, нельзя. Капитан занят туалетом. Айн минутен. — И прикрыл дверь.

Минут через десять Пауль Финк вышел в коридор и, поклонившись Ладильщиковым, спросил любезно:

— Прошу — кто вы? Ладильщиков назвал себя.

— Очень хорошо, — сказал Финк, — пожалуйста, проходите. Капитан вас примет.

Ладильщиковы вошли в маленькую уборную, сплошь увешанную красочными афишами с большими львиными мордами. Шредер был одет в черный сюртук.

Николай Павлович представился. Шредер сдержанно поклонился, но руки не подал. Взглянув на забинтованную кисть правой руки, сказал:

— Немного задели мои «котята»… А у вас какие звери?

— Пока выступаю только с медведем.

— О-о, это игрушка, — иронически проговорил Шредер, — настоящий укротитель только тот, кто работает со львами и тиграми. Укротителем надо родиться, иметь талант. Вы имеете талант?

— Не знаю. Мы хотим создать смешанную группу разных зверей, — сказал Николай Павлович.

— Это невозможно. Пустая мечта! — резко произнес Шредер.

— Господин капитан, разрешите нам побывать у вас на репетиции, — спросил Николай Павлович.

За Шредера ответил Пауль Финк:

— Мой шеф никому не разрешает. Его работа — его секрет. И звери при посторонних нервничают.

— А вы, господин Финк, скажите капитану Шредеру, что нам очень понравилась его работа и мы хотим у него поучиться, — с хитроватой улыбкой сказала Мария Петровна.

Пауль Финк перевел ее слова. Капитан Шредер поклонился и с улыбкой ответил:

— Благодарю, мадам. Я вижу, вы понимаете настоящее искусство укрощения.

Капитан Шредер, польщенный комплиментом Марии Петровны, разрешил Ладильщиковым присутствовать на репетиции, которая началась сразу же после вечернего представления.

Супруги Ладильщиковы уселись в опустевшем цирке на пятом ряду, откуда было хорошо обозревать арену.

— Коля, а ты заметил, что у Шредера щека совсем не поцарапана?

— Заметил. Он и руку-то сам себе расцарапал, а щеку намазал. Это у них называется: «играть на нервах публики».

— Как это отвратительно!

— Таков их стиль, Маша, — трагический.

На репетиции капитан Шредер жестоко избивал львов железными прутьями. От боли и страха звери высоко прыгали на решетку, стремясь уйти от страшного человека, но стена была очень высокая, и концы железных прутьев загнуты внутрь. У некоторых львов морда окрасилась кровью.

Трудно было усидеть на месте при таком зрелище. После репетиции Ладильщиковы подошли к Шредеру.

— Не слишком ли жестоко? — тихо спросил Николай Павлович.

Разгоряченный и усталый, капитан Шредер резко ответил:

— Нет. Не слишком. Злые звери — красивое волнующее зрелище.

— Но немецкая пословица гласит, что злому безопаснее быть одному, чем среди злых… — многозначительно проговорила Мария Петровна.

— Что сказала мадам? — спросил Шредер своего ассистента, который задержался в переводе слов Марии Петровны.

— Мадам Ладильщикова сказала… — начал Пауль Финк, с трудом подбирая слова, которые были бы и похожи на слова Марии Петровны и в то же время не выражали бы оскорбительный смысл. — Мадам сказала, что… как это сказать… зверя сразу видно, что он зверь, и его надо укротить.

Капитан Шредер улыбнулся.

— Да, да. Правильно, — подтвердил он, — благодарю, мадам. Вы меня хорошо понимаете.

— Но Владимир Леонидович Дуров применяет в дрессировке гуманные методы, — заметил спокойно Николай Павлович.

— Я знаю господина Дурова. Он бывал у нас в Германии. Да, у господина Дурова дрессировка мягкая, но у него в группе нет хищников. А львы и тигры — звери коварные, сильные. Их можно подчинить только силой, жесткой дрессировкой.

Ладильщиковы вернулись домой поздно ночью.

— Коля, давай попросим у Шредера львенка, — сказала Мария Петровна.

— Давай. Только вряд ли он продаст,

— Я попрошу.

— Попробуй. Только не груби ему.

— Знаешь, Коля, когда я смотрела, как он избивал львов, мне так хотелось вскочить с места и стукнуть его самого палкой.

— А для укротительницы, Машенька, нужна выдержка и спокойствие.

— Ну, ладно уж! Знаю, что у меня нет такой выдержки, как у тебя.

На другой день Мария Петровна поехала в цирк. За кулисами она встретилась с Паулем Финком.

— Здравствуйте, мадам Ладильщикова. Я очень рад вас видеть и предупредить… Не говорите, пожалуйста, при моем шефе очень резко. Он не любит. Он любит, когда его хвалят. Я тоже с ним не согласен, он бьет не только львов, но… вы понимаете меня. Он — шеф.

— Понимаю, понимаю. Буду сдерживаться. А скажите, Финк, вы можете уступить нам одного львенка?

— О, нет, мадам, мой шеф никому не продает — патрон не разрешает, Львы у нас долго не живут, Нужна замена.

— Пауль, нам только одного и малюсенького,

— Хорошо, мадам, я поговорю с шефом. Всматриваясь в лицо Пауля Финка, Мария Петровна

думала о том, какое странное, двойственное впечатление оно производит; «Нос длинный и горбатый, как у хищника, а кожа розовато-белая, нежная и глаза светло-голубые, добрые…»

Мария Петровна подошла к большой клетке и залюбовалась семейной сценкой: в клетке лежала крупная львица, а возле нее возились, играли, как котята, два рыжеватых львенка величиной с большую кошку. Они то залезали на спину матери и кусали ее за загривок, — львица чуть-чуть ощеривалась, но не прогоняла с себя озорных детенышей, — то прыгали и гонялись друг за другом, хватая за хвост. Мать смотрела на их забавы строго и любовно. Вот она встала и прошлась по клетке, сердито посматривая на Марию Петровну. Чужой человек! Львята забрались под мягкий отвисший живот и, ухватив за кожу, потянули. Больно! Львица глухо зарычала и, наклонив голову, лапой вышвырнула из-под себя озорников. Львята перевернулись несколько раз, вскочили и снова стали бегать, приседая и прыгая мягко, по-кошачьи. Мать опять легла, важная, серьёзная.

Мария Петровна долго не могла оторвать глаз от этого зрелища.

Шредер заметил её.

— Почему здесь мадам Ладильщикова? — спросил он своего ассистента.

— Ей очень нравятся наши львы, господин капитан, и ваша работа, Она просит маленького львенка.

— Никому и ни одного, — резко проговорил Шредер. Поздоровавшись с капитаном как можно любезнее, Мария Петровна с улыбкой сказала:

— У вас, господин Шредер, такие прелестные крошки. Покажите нашей публике своих львят. Это будет чудесное зрелище.

— Не понимаю, какое зрелище? Они не знают ни одного трюка.

— А вы, господин капитан, покажите львят без всяких трюков. Просто выпустите их на манеж, и пусть они резвятся, играют.

— Странно. Просто так играют? Что в этом интересного?

— Много интересного! Пусть так просто играют. Поверьте мне, нашей публике это очень понравится.

— Можно попробовать, — сказал Пауль Финк, которому понравилось предложение Марии Петровны.

В воскресенье на детском утреннике служители вынесли на арену несколько ящиков и открыли крышки. Львята высунули из ящиков мордочки и, ошеломленные ярким светом и множеством людей, юркнули обратно. Зрители весело засмеялись. «Трусишки! — кто-то крикнул. — А еще львы!..» Шредер, стоявший посредине манежа с бичом в руке, подал знак, и служители, опрокинув ящики, вытряхнули зверят на опилки. Львята сбились в кучу, испуганно посматривая на Шредера. Укротитель понял, что он своим присутствием сковывает малышей. Как только Шредер вышел из клетки, зверята быстро освоились, посмелели, и начались веселые детские забавы малышей: они гонялись Друг за другом и цеплялись зубами за хвосты, игриво резвились, мягко приседали и прыгали, сталкивались, падали и кувыркались; разбежавшись, они круто меняли направление — бросались в сторону; сцепившись, катались клубком по земле, сбивая с ног зазевавшихся товарищей; вот один малыш, упав на спинку, выбросил все лапы вверх, а другой насел на него и хочет схватить за шею, но это ему никак не удается. Временами львята издавали звуки, похожие не то на густое кошачье мяуканье, не то на тонкое рычанье. Когда же Пауль Финк пустил на манеж несколько деревянных шаров, тут началось настоящее столпотворение. Львята сначала отскочили от шаров, а потом стали катать их по манежу, срываясь и падая. Дети захлебывались от смеха.

Но ещё более чудесное зрелище произошло в конце Представления, когда Пауль Финк и служители стали хватать львят и сажать их в ящики. Разыгравшиеся зверята не хотели уходить домой и удирали от людей. Люди гонялись за львятами по арене, ловили их за хвосты, а маленькие хищники, отбиваясь, царапались и кусались. Служители с силой запихивали львят в ящики, но они открывали мордочками крышки и высовывались наружу.

В цирке стоял сплошной смех и веселый визг ребят. Долго и дружно аплодировали дети капитану Шредеру и звонко кричали:

— Ещё! Ещё! Ещё!

После утренника, на котором они присутствовали, Николай Павлович и Мария Петровна зашли за кулисы. Их встретил повеселевший от успеха Шредер.

— Я не совсем понимаю вашу публику, — сказал он. — Я делаю смертельный звериный номер — и ей не нравится, я ничего не делаю — ей нравится. Странно!

— Таков наш народ! — сказал Николай Павлович. — Он добродушный, не любит жестокости.

У капитана Шредера было приподнятое настроение и ему вдруг захотелось сделать «добрый жест». Поклонившись в сторону Марии Петровны, он сказал:

— Благодарю, мадам, за хороший совет. Затем обратился к своему ассистенту:

— Пауль, пусть мадам Ладильщикова выберет себе малыша.

— Зер гут. Мадам, прошу, — просияв улыбкой, сказал Пауль Финк.

Вчетвером они подошли к большой клетке-вольеру, в которой играло с десяток львят.

— Пожалуйста, мадам, выбирайте, — сказал Пауль Финк.

Шредер вошел в вольер с хлыстом в руке. Львята шарахнулись от него к дальней стенке и хрипло замяукали, зарычали.

— Молчать! — резко крикнул капитан.

Вслед за Шредером в вольер вошла Мария Петровна и, шагнув к львятам, сбившимся в кучу, ласково поманила одного львенка рукой:

— Иди ко мне, малыш, иди.

Тело его было покрыто волнистыми сероватыми волосами, а на этом песочно-сером фоне рассыпаны темноватые пятна и полосы, как у леопарда. Красивый львенок! И глаза у него добрые.

Львенок, пугливо озираясь на Шредера, настороженно подошел к Марии Петровне и, почувствовав ласковое прикосновение её руки, упал вдруг на спину и стал мягко хватать её лапками за ноги.

— Ишь ты, какой смелый, игрун, — улыбнулась Мария Петровна. — Вот его-то мы и возьмем.

— Можете ошибиться, мадам, — сказал Шредер, — С возрастом у них меняется характер.

— Ничего. Попробуем сами ему сделать характер, — тихо произнес Николай Павлович.

Шредер криво улыбнулся.

— Русские — самонадеянные люди.

— Какие уж есть, не взыщите, — отрезала Мария Петровна, и лицо ее стало вдруг розовым.

— Вы очень решительная женщина, — сказал капитан Шредер, — я уважаю таких.

Пауль Финк был очень рад, что разговор окончился благополучно. Хозяина он боялся, а чету Ладильщиковых уважал, особенно Марию Петровну. У себя в Германии он привык думать о женщине, как о матери и хозяйке дома. а эта, энергичная и разумная, работает со зверями наравне с мужем. О, такая женщина достойна уважения!

Пауль Финк посадил облюбованного львенка в корзинку и передал ее Марии Петровне.

— Прошу. Осторожно, пожалуйста, Мария Петровна, а то поцарапает.

— Спасибо, Пауль. Благодарю, капитан.

Мария Петровна бережно прижала корзину к груди И понесла. В это время готовилось второе дневное представление, и за кулисами столпилось много артистов и униформистов[6]. Идя впереди Марии Петровны и расчищая ей путь, Пауль Финк громко сказал:

— Прошу, господа артисты, открыть дорогу,

— Женщина «ребёнка» несет! — шутливо воскликнул клоун Жорж Паташон, маленький толстячок с наивным-детским лицом.

Артисты отходили в стороны и театрально шутливо кланялись.

— Пожалуйста, пожалуйста.

Вслед за Марией Петровной шел Николай Павлович и улыбался.

Смешно семеня короткими ножками, Жорж Паташон подбежал к Марии Петровне и шепеляво пролепетал:

— Разрешите посмотреть?

Клоун уцепился пухловатыми пальчиками за мешковину и чуть приподнял её. Из корзины высунулась мордочка львёнка и ощерилась.

— Ой! — притворно испуганно воскликнул клоун и отскочил в сторону. Взглянув на Шредера, стоявшего в раскрытой двери конюшни и самодовольно улыбающегося, Жорж добавил многозначительно: — Весь в хозяина!

Все артисты и униформисты засмеялись. Розовато-белое лицо Пауля заалело, и он потупился. Ему было стыдно, но в то же время в этой злой шутке Пауль чувствовал правду.

Проводив Ладильщиковых до выхода из цирка и любезно раскланявшись с ними, Пауль Финк вернулся в конюшню.

— Что сказал клоун? — спросил его Шредер,

— Так, господин капитан, глупая шутка…

— Какая шутка?

— Клоун сказал, что… львенок… весь в… отца.

ФАТИМА

Маленькую львицу назвали Фатимой. По внешнему виду она пока ничем не отличалась от львенка. В детстве все львята одинаковы.

Малышку оторвали от материнской груди, и первое время Фатима сильно тосковала: мяукала и бродила по комнатам в поисках своей матери. Но потом успокоилась: Мария Петровна досыта поила её молоком из резиновой соски, надетой на горлышко бутылочки. От удовольствия львица пожимала коготками руку кормилицы и щурила зеленоватые глаза. А когда спала, то и во сне причмокивала губами.

Мария Петровна ласкала Фатиму, гладила, приговаривала напевно:

— Крошечка моя, сиротинка.

Поместили Фатиму в спальне вместе с кошкой Муськой. Вдвоем веселее — есть с кем играть.

Маленькая львица оказалась очень подвижной игруньей. Вначале в играх она была неповоротливой и неуклюжей, но потом, когда стала подрастать, показала и ловкость, и быстроту, и силу. Муська сначала играла с Фатимой охотно, но потом, испытав на себе сильные удары её лап, стала избегать этих игр. Кошка попала в положение мышки: львёнку — игрушки, а кошке — слёзки.

Фатима, как собака, бегала за Марией Петровной всюду, по дому и по двору, и ласкалась: то трётся по-кошачьи около ног, а то упадёт на спину и мягко хватает лапками ноги хозяйки.

Спала Фатима на кровати, в ногах у Марии Петровны. Жилось львице очень хорошо, но было одно неприятное расхождение у Фатимы с людьми-хозяевами: днём они работали, а ночью спали; львице же, наоборот, днём хотелось спать, а ночью играть. Такова природа львов. Они — ночные хищники. Днём Фатима и чувствовала себя вялой, менее уверенной, несмелой, а как наступал вечер, она преображалась: в желтоватых глазах её загорались огоньки, она становилась оживлённой и смелой. Марии Петровне уже надо ложиться спать, она начинает стелить кровать, а Фатима лезет к ней со своими играми, хватает за ноги, царапает одеяло. Мария Петровна сердито гонит её от себя:

— Пошла прочь, Фатима!

Но разыгравшаяся львица не уходила.

— Ты ее приструнь хорошенько, — советовала Клавдия Никандровна, — а то она совсем разбалуется и не будет потом слушаться. Учи ребенка тогда, когда он поперек лавки укладывается.

В самом деле, Фатима становилась непослушной. Николай Павлович, уезжая на гастроли, предупреждал жену, что к Фатиме надо относиться по-доброму и в то же время требовательно. Иногда Мария Петровна применяла кнутик. Львица пугалась и злилась. Она убегала в другую комнату и, пошатавшись там, возвращалась в спальню и укладывалась спать в ногах хозяйки. Мария Петровна гладила ее и тихо говорила:

— Спать, Фатима, спать.

От ласки сразу проходил и страх и гнев. Но если бы львица могла подумать, она, наверное, размышляла бы примерно так: «Странные всё-таки люди! То наказывают, то ласкают, и спят тогда, когда совсем не хочется спать».

Когда Мария Петровна надолго уходила из дому, Фатима скучала, искала ее по комнатам и во дворе. Но вот появлялась её хозяйка. Фатима прыжками бежала ей навстречу и, присев, по-кошачьи вспрыгивала на плечи, Мария Петровна носила её на себе несколько минут, ласково говоря:

— У-у, шаловливая девчонка, озорница.

Подрастая и чувствуя свою силу, Фатима дразнила и пугала кошек и собак. В доме и во дворе она чувствовала себя королевой.

У Ладильщиковых был чёрно-пёстрый бульдог Пипо, на низких ногах, широкогрудый и мускулистый. К хозяевам своим был привязан, но ласкался редко и вел себя с достоинством, как и подобает сильной породистой собаке. Но с Фатимой он играл охотно. И Фатима с ним. Уцепив собаку за спину зубами, львица носила её по двору, как котёнка, или сваливала на землю и катала лапами. Пипо рычал, слегка хватал Фатиму зубами, но никогда не пользовался «мёртвой хваткой», свойственной бульдогам.

Иногда Пипо вспрыгивал на спину Фатимы и, уцепившись зубами за загривок, катался на ней верхом.

«Пожалуй, это можно будет использовать потом как трюк…» — подумал Николай Павлович.

Исполнилось Фатиме полгода, и стала она ростом почти с овчарку. Лапы у нее сделались толстые, сильные, а леопардовый узор на теле чуть потускнел. Вначале, когда Фатиму принесли от Шредера, она мяукала, теперь же её голос стал гуще, полнее и напоминал львиное рычание.

Мария Петровна кормила Фатиму всем, что они ели сами: хлебом и супом, вареным мясом, картошкой и молоком. Фатима, сидя на стуле за общим столом, ела из своей тарелки, ничем не нарушая установленного порядка и тишины. Однажды Мария Петровна выпустила Фатиму во двор погулять, а сама занялась в доме по хозяйству, посматривая иногда на львицу в открытое окно. В это время к ним во двор вошел профессор Левкович и направился в дом. Неожиданно на его пути появилась львица. Левкович на миг замер и, не зная, как себя вести, снял почему-то шляпу с головы и, поклонившись, тихо проговорил: «Здравствуйте».

Львица с любопытством рассматривала человека в белом костюме, и жёлтые глаза её от солнца золотисто блестели. Профессор знал, что бежать от зверя опасно. Неизвестно, сколько бы продолжалось это взаимное рассматривание человека и львицы, если бы вдруг не появился пудель Ральф. Воинственно задрав хвост и потряхивая гривой, он побежал к львице, чтобы защитить хозяина от рыжей длинной собаки. Но, ткнувшись носом в морду львицы и, получив увесистый удар лапой, пудель поджал хвост и, заскулив, пустился наутёк к забору. Львица прыгнула за ним, но, дотронувшись усами до досок, почувствовала, что ей не пролезть в ту дыру, куда только что скрылся чёрный пес, мелькнув кисточкой хвоста. Василий Александрович торопливо вошёл в дом и, вытирая пот со лба, проговорил:

— Ух, как у вас жарко, Мария Петровна,

— Не жарче, чем у вас, Василий Александрович, Солнце всех одинаково греет.

— Да, да, правильно. Я не то хотел сказать, Мария Петровна. Я хотел спросить — вы даете своей Фатиме сырое мясо?

— Нет, пока не даем.

— Это хорошо. Да, нет, впрочем, надо ей давать сырое мясо. Без него она не будет как следует расти.

— Понимаете, Василий Александрович, боюсь я это делать. Проснется у нее инстинкт хищника. Опасно.

— Как хотите, Мария Петровна, но я бы давал сырого мяса. Имейте в виду, запретный плод очень сладок.

Однажды Мария Петровна купила большой кусок телятины и, положив его в кухне на стол, вышла во двор. А в квартире в это время спала Фатима.

Вернувшись со двора, Мария Петровна удивленно оглянулась вокруг: куда делась телятина?

— Мама! — крикнула она в форточку (Клавдия Никандровна что-то делала во дворе), — Ты не убирала телятину?

— Не-ет!

— А куда же она делась?

— Не зна-аю!

— Вот странно. Уж не кошка ли стащила? Осмотрев кухню, Мария Петровна пошла в столовую, заглянула под стол, под буфет. Пол чистый, никаких следов мяса не заметно. Вошла в спальню. Услышала чавканье. Из-под кровати торчал кончик львиного хвоста с кисточкой.

— Фатима, иди сюда!

Львица подвинулась ещё глубже под кровать, и кисточка хвоста скрылась, Мария Петровна заглянула под кровать. Фатима, чавкая и урча, жадно пожирала телятину.

— Ах ты, блудливая кошка!.. — закричала Мария Петровна. — Вот я тебе сейчас дам!

Она выгнала Фатиму из-под кровати, отхлестала ее бичом и, сердито крича, прогнала во двор.

— Вон отсюда, воровка! Вон! Чтобы и глаза мои тебя не видели!

Фатима забилась в кусты и не выходила оттуда до тех пор, пока ее не поманила Клавдия Никандровна обедать. Но за общий стол её не посадили. Фатима понюхала суп и отошла. После сырой телятины суп показался ей невкусным.

У Ладильщиковых было четыре обезьяны-резуса — Мица, Ивашка, Максимка и Жанка, маленькие, как мартышки, но крепкого приземистого сложения, вертлявые, нервные и прокудливые. Мария Петровна готовила их к выступлению. Она закладывала в книгу меж листов изюм и учила обезьяну «читать». Мица в поисках изюма перевертывала листы и, довольная, мычала, как будто читала. Ивашка делал кульбиты, то есть переворачивался через голову, а Максимка ходил по канату. Только противная Жанка ничего не хотела делать и была особенно злой, вспыльчивой и любопытной. Она очень любила блестящие предметы и, вырвавшись из клетки, хватала туалетное зеркало, ложки, пуговицы и вертела их, облизывала. Часто бросалась на кошку и на собаку — царапалась, кусалась и пронзительно пищала. Иногда она кидалась и на Фатиму. Ударом лапы львица отбрасывала её от себя, а Жанка, перевернувшись, снова лезла. Приходилось её держать в клетке, но и из клетки она умудрялась вылезать, открывая пальцами задвижку.

Как-то вскоре после случая с телятиной произошло новое, более печальное событие. В квартире никого не было. В углу на коврике дремала Фатима. Жанка открыла клетку и бросилась на спящую львицу…

Когда Мария Петровна вошла в комнату, она увидела Фатиму под столом. Морда и лапы у неё были в крови…

Мария Петровна вывела Фатиму в сарай и посадила в клетку. Очутившись в тюрьме, Фатима зарычала, бросилась на решетку и вцепилась когтями в железные прутья. Дня три тосковала и неистовствовала Фатима, просясь на волю, но Мария Петровна была неумолима. «Теперь Фатиму нельзя выпускать на волю. Опасно. Она попробовала крови», — думала Мария Петровна,

Фатима озлобилась и затосковала, даже перестала есть. Посадили к ней в клетку Пипо, и львица успокоилась,

КРОШКА

В двадцатых годах в Ленинграде был зоомагазин немецкой фирмы Гагенбека. Огромный зоологический сад Гагенбека находился в Гамбурге, а своих торговых агентов фирма имела во многих странах мира. В ленинградском зоомагазине торговал Карл Шюлер, солидный, рыжеволосый, конопатый мужчина с большим горбатым носом и объемистым животом, охваченным жилетом, К взрослым посетителям Карл Шюлер относился весьма предупредительно и вежливо, а мальчишек не любил. Суетливой, шумной толпой они осаждали его магазин и мешали спокойно вести торговлю.

Николай Павлович приехал на гастроли в Ленинград и вместе с Марией Павловной пошел в зоомагазин.

Карл Шюлер сразу догадался, что к нему пришли надёжные покупатели, и любезно раскланялся:

— Прошу, господа, прошу.

И, обернувшись к ребятишкам, повысил голос:

— У меня не выставка, а торговля! Ви мешай мне работать. Прошу прочь!

Поклонившись Ладильщиковым ещё раз, Карл Шюлер продолжал с улыбкой:

— Пожалуйста, господа, проходите. Что вам угодно?

— Нам хотелось бы посмотреть удава, — сказал Николай Павлович.

— Пожалуйста, прошу пройти за меня.

Они вошли вслед за Шюлером в небольшую жарко натопленную комнату.

— Как в бане, — заметил Николай Павлович.

— Удавы любят жаркий климат, — пояснил Шюлер,

— Да-да, мы знаем, — проговорила Мария Петровна.

На полу, около стен, стояли дырчатые ящики, в которых, свернувшись кольцами, лежали светло- и темно-серые удавы разной толщины. Некоторые из них были толщиной даже в человеческое бедро. По их телу шли красивые узоры бурого, красного, жёлтого цвета с тёмной каймой, как будто кто-то нарочно их так разрисовал.

В родных джунглях такая природная раскраска хорошо маскирует их под листву, корни и цветы.

Все удавы были неподвижны, с закрытыми глазами.

— Они немного спят, — пояснил Шюлер, — а ночью шевелятся. Ночные хищники. Какого, господа, вы хотели бы купить?

— Надо посмотреть., — сказал Николай Павлович.

— Вот тигровый питон, самый красивый и самый могучий. Длиной четыре метра и два сантиметра, а вес его шестьдесят четыре с половиной килограмма. Четыре пуда! Хорошо живет в неволе и ест по десять кроликов один раз в месяц.

— Он, наверно, дорого стоит? — спросила Мария Петровна.

— Да, немного дорого. А вот обыкновенный удав, поменьше и подешевле. Извините, господа, для чего вам нужен удав?

— Для дрессировки, — сказал Николай Павлович.

— О-о, это очень трудная работа. Змея человека не понимает и не привыкает к нему. У нее, как сказать… ну, слабый мозг, пресмыкающееся.

— Да-да, — подтвердил Николай Павлович, — но все-таки я хочу попробовать с ним бороться,

— О, это очень интересно! — воскликнул Шюлер. — Пожалуйста, господа, я рекомендую вам мадагаскарского питона. Он ещё молодой, почти крошка— два метра семьдесят пять сантиметров и не очень тяжёлый — только пятьдесят килограммов, И кушает совсем мало: только пять кроликов!

Малагаскарским «крошкой» Ладильщиковы залюбовались. Блестящее тело его переливалось всеми цветами радуги. На кольцах тела покоилась треугольная головка.

— О, господа, — продолжал Карл Шюлер, — я восхищаюсь вами! Это будет очень оригинальный номер — борьба человека с удавом!..

— Откройте ящик, — попросила Мария Петровна.

— Нельзя, мадам, может укусить… — предупредил Карл Шюлер,

— Маша, будь осторожнее, — сказал Николай Павлович.

— Ничего, я привыкла к ним в зоопарке. Откройте. Карл Шюлер приоткрыл крышку, и Мария Петровна слегка дотронулась пальцами до головы удава. Питон мгновенно проснулся и пронзил ей палец острым зубом, словно иглой.

— Ой! — вскрикнула Мария Петровна, отдернув руку. Карл Шюлер хлопнул крышкой.

— Ай, мадам, я вас предупредил… Он нервный… Кнабен озорники, кричат… А вы неосторожны. Айн минутен!

— Маша, я говорил тебе… — с упреком сказал Николай Павлович, — больно?

— Ещё бы, — с обидой сказала Мария Петровна, зажимая палец другой рукой.

Удав зашевелился, в его открытых глазах темнели вертикальные зрачки, как у кошки.

— У, злюка… — промолвила. Мария Петровна.

Карл Шюлер принес бинт, ваты и йоду. Николай Павлович выдавил из ранки кровь и, пропитав место укуса йодом, забинтовал палец.

— Это не ядовито, но опасно, — сказал Карл Шюлер, — у питона грязные зубы и может заразить кровь… Какого же, господа, вы решили взять?

— Мадагаскарского, — ответила Мария Петровна.

— Но он вас, мадам, укусил. Он злой.

— Маша, может, другого подберем, — предложил Николай Павлович.

— Нет, именно этого. Он мне нравится. Красивый и не очень тяжелый.

Мария Петровна хотела еще сказать «и не очень дорогой», но воздержалась.

— Пожалуйста, мадам, вы очень настойчивый человек. Это очень хорошо. Куда прикажете доставить?

— Мы его сами возьмем, — сказала Мария Петровна. — Зер гут. Пожалуйста, мадам.

Передавая Марии Петровне белый пакет с узорчатым вензелем фирмы Гагенбека, Карл Шюлер сказал;

— Инструкция, как ухаживать за питоном, кормить, беречь.

— Спасибо, господин Шюлер, мы знаем… — попыталась отказаться Мария Петровна, но продавец настоял на своем.

— У нас, мадам, такой порядок — точность и аккуратность. Заходите, пожалуйста, еще. У нас большой выбор животных. Мы продаем с гарантией: не понравится товар — заменим, Ауфвидерзеен!

Ладильщиковы наняли извозчика, погрузили ящик с удавом и поехали на станцию. В тот же день вечером Мария Петровна уехала с живой покупкой в Москву, домой, а Николай Павлович остался в Ленинграде для выступлений на летней эстраде.

Мария Петровна назвала удава Крошкой, но этот «малютка» в первый же день у Ладильщиковых показал себя силачом. Зная, что удавы очень любят тепло, Мария Петровна и Клавдия Никандровна поставили ящик с Крошкой на горячую лежанку, придавив крышку ящика двумя двухпудовыми гирями. «Вот теперь уж не вырвется», — проговорила Клавдия Никандровна. Но через некоторое время они, находясь в гостиной, вздрогнули от сильного грохота, потрясшего весь пол в доме. Испуганные, они бросились в кухню. Ящик был открыт, гири валялись на полу, а Крошка лежал во всю длину около двери, открыв рот и шевеля лепесточками языка. «Ох, наверно, перегрелся, бедный…» — промолвила Мария Петровна. «Ну и силёнка у змея… — проговорила Клавдия Никандровна, — не приведи господь с таким заниматься…»

Крошка очень любил купаться. Мария Петровна ставила возле его ящика корыто с теплой водой и, открыв крышку, отходила. Удав выползал из ящика и с головой опускался в воду, оставляя снаружи только две маленькие дырочки-ноздри, через которые он дышал. От удовольствия удав высовывал раздвоенный лепесточками язычок и шевелил им в воде. Теплая ванна доставляла ему наслаждение, и он подолгу нежился в воде. Мария Петровна гладила его рукой, приговаривая: «Крошка, Крошка».

После ванны Крошка становился живее. Он ползал по комнате, а когда в окно светило солнце, удав заползал на подоконник и грелся. Снаружи около окна собирались ребятишки и, тыча пальцами в стекло, говорили с восхищением и страхом:

— Гляди, какой толстый! Такой, небось, схватит, и не никнешь.

— А он слова понимает? — спросил маленький мальчуган.

— Это ж тебе не собака, — авторитетно пояснил ему Леня Левкович, — та все понимает, а это — ползучая тварь.

Крошку раздражали зеваки. Он поднял голову и пополз по стеклу вверх, изгибая шею наподобие буквы S. Это было тревожным признаком, но об этом ребята не знали. Удав бросился на ребят. Стекло треснуло, и со звоном посыпались осколки. Ребята вскрикнули и отпрянули от окна. Поцарапав себя до крови, Крошка опустился на подоконник и притих.

После этого случая он уже не бросался и лежал спокойно, а ребята не прилипали к окну.

В ящик Мария Петровна поставила плоский закрытый бачок, наполненный тёплой водой. Крошка обвивался кольцами вокруг этой грелки и дремал, нежился.

Прошло две недели, и удав ни разу не попросил есть. Он был сыт. Кормить его надо было один раз в месяц.

И вдруг Крошка занемог. Кожа у него потемнела и зашелушилась, глаза помутнели, и весь он стал вялым, малоподвижным.

— Ой, Маша, как бы змей не пропал… — встревожилась Клавдия Никандровна, — такие деньги за него отдали.

— Нет, мама, это он так перед линькой.

Мария Петровна опустила удава в теплую ванну, после чего он стал ещё более скучным и на голове у него вздулась кожа. А на другой день ранним утром Клавдия Никандровна заглянула в ящик и замерла: рядом с Крошкой лежала другая змея! Откуда же она взялась? «Господи…» — проговорила Клавдия Никандровна и заспешила в спальню.

— Маша, Маша, — будила она невестку, — вставай! Там еще одна змея появилась…

Мария Петровна спросонья не совсем разобрала, что ей сказала свекровь. Обеспокоенная, Маша вскочила. Подбежала к ящику и… заулыбалась.

— Мама, да это он костюм сменил.

В ящике лежала длинная, чуть примятая, пустая кожа удава, а рядом с ней, свившись кольцом, лежал Крошка, сизовато, металлически поблескивая, красиво обновленный, преображенный. Глаза открыты. Временами Крошка открывал рот и высовывал раздвоенный язычок.

— Ах ты, мой милый Крошка, — ласково проговорила Мария Петровна, — кушать хочешь… Сейчас я тебя покормлю…

Мария Петровна принесла из сарая пять живых кроликов. Но чтобы не видеть мучений кроликов, когда их будет заглатывать Крошка, Мария Петровна оглушила их ударом по носу. Одного за Другим Крошка медленно заглотнул кроликов и, потолстевший, впал в сонное состояние.

Постепенно Крошка привык к Марии Петровне, и ей казалось, что он узнает её по голосу и по прикосновению рук. Она стала класть его к себе на плечи, как горжетку, и носить по комнате, ухватив его рукой около головы. Шея — самое уязвимое место у питона, и, держась за неё, можно предохранить себя от опасности сдавливания. Иногда Крошка обвивал тело хозяйки спиральными кольцами. Кажется, ему нравилось греться на тёплом теле человека, и он не пытался ни кусать, ни душить свою хозяйку. Мария Петровна знала, что нельзя выдрессировать удава так, как дрессируют собак, медведей, львов, но приучить его к определенным движениям, пожалуй, можно. Она делала плавные движения, похожие на танец, и Крошка вслед за её движениями то обвивал её, то разматывался, заползая на плечи.

Клавдия Никандровна смотрела на эти упражнения невестки с удавом и сокрушенно говорила:

— Ох, плохие игрушки со змеем, Маша… Дьявол! Того и гляди задушит.

Приехал с гастролей Николай Павлович и, «поработав» с удавом, сказал:

— Маша, надо бы Крошку приучить к другим животным. Он будет у меня в смешанной группе,

— Не знаю как. Животные боятся его. — Давай приучим пока к Тобику.

— Попробуем. Вряд ли что получится.

Действительно, все животные — кошка, собака, волк и даже Мишук — при первой встрече с удавом фыркали и уходили от него.,

Как-то раз Мария Петровна выпустила Крошку, и тот полез к окну. Щенок Тобик взвизгнул и спрятался за ноги хозяйки, словно прося у нее защиты от ползущего чудовища.

— Эх ты, трусишка… — сказала Мария Петровна, беря на руки беленького щенка, — привыкай, дурачок. Вместе выступать будете.

После нескольких таких встреч с Крошкой Тобик уже не боялся удава и спокойно расхаживал по комнате, когда змея грелась на подоконнике. Щенки глупы и доверчивы.

Копаясь как-то в огороде, Николай Павлович услышал крик мальчишек, заглядывавших в окно дома.

— Дядя Коля! Дядя Коля! Крошка Тобика схватил! Душит! Скорей!

Когда Крошка пополз на подоконник, Тобик, находившийся в комнате, прыгнул к удаву и залаял. Крошка мгновенно схватил зубами щенка за нос и, быстро закрутившись вокруг него, стал душить.

Николай Павлович вбежал в комнату с железной лопатой. У щенка глаза пучились, он хрипел, а лапки судорожно дергались, и все его тело стало вдруг вытянуто-длинным. Николай Павлович бросил лопату на пол и хотел ухватить удава за шею, но она была так спрятана в могучих кольцах, что добраться до нее было невозможно, Николай Павлович попытался уцепиться за толстые упругие кольца, стремясь их сдавить и ослабить, но руки скользили, а напряжение колец еще более усиливалось.

— Крошка! Крошка! — кричал Ладильщиков, но удав не слушался его, не понимал и медленно втягивал голову щенка в свою непомерно открытую пасть, Тобик уже не хрипел.

В комнату вбежала Мария Петровна,

— Коля! Ошейник! Ошейник! — закричала она, — Давай кусачки!

На шее щенка был медный ошейник, который угрожал удаву смертью.

Ухватившись за задние лапы щенка, Мария Петровна стремилась хоть на короткое время задержать Тобика, которого медленно и неумолимо заглатывал Крошка, Шея питона вздулась большим зобом. Николай Павлович подбежал с кусачками и сильным напряжением рук перекусил медный ошейник на шее уже задушенного щенка. Мария И Николай облегченно вздохнули: Крошка спасён!

НЕУДАЧНАЯ ПОКУПКА

Хищники — львы и медведи — находились в подвале зоомагазина, в тесных железных клетках. Спускаясь по каменным ступенькам в подвал, Карл Шюлер спросил:

— Как поживает мой питон, господин Ладильщиков? — Хорошо.

— О, у нас первоклассный товар. Фирму Гагенбека знает весь мир.

Они подошли к клетке, в которой мордой друг к другу лежали два молодых льва величиной с большую собаку.

Показывая на молодых львят, Шюлер продолжал расхваливать свой живой товар:

— Два брата — Султан и Цезарь. Малые ребята. Львы — зер гут. Особенно Султан — спокойный, послушный. Рекомендую.

— Поднимите их.

— Пожалуйста.

Шюлер взял железный крюк, стоявший в углу, и, снег-ка тыкая им львов, весело сказал:

— Ну, ну, майн киндер, господа львы, прошу встать. Покупателю — лицом товар.

Львята приоткрыли глаза, потянулись и, зарычав, нехотя поднялись. Ах, как сладко спалось, а тут беспокоят! Один из них вяло ударил лапой по железному крюку и отошел в угол.

— Это Цезарь, Злой. Не рекомендую. Трудно работать с ним.

Другой лев подошел к решетке и с видимым любопытством посмотрел на чужого человека.

— А это Султан. 3амечательный. Добрый. Рекомендую. Это чудесный лев для дрессировки. И недорогой. Прошу смело взять. Ви будете меня помнить…

— Хорошо, я его возьму.

— Будем довольны, господин Ладильщиков.

Попав в вагон, Султан всю ночь вел себя неспокойно, а утром, когда его привезли в Москву и покормили, лев еще более заволновался: топтался на месте, перебирал ногами, а то ложился и стонал как-то по-человечески.

— Коля, что с ним такое? — спросила Мария Петровна.

— Наверно, о братишке скучает. Они ведь в одной клетке жили.

К вечеру лев затих и задремал, положив голову на мягкие лапы. Но на другой день после кормежки Султан опять забеспокоился.

— Коля, что это у него за опухоль? — спросила Мария Петровна, показывая на живот,

— Не знаю.

— Надо было лучше смотреть, когда покупал, — с упреком сказала Мария Петровна.

— Этого не было у него тогда.

— Ох, сынок, — сказала Клавдия Никандровна, — нельзя верить торгашам. Все они одним миром мазаны. Им лишь бы деньги содрать, а там хоть трава не расти.

— Надо позвать Романа Алексеевича, — решил Николай Павлович.

Ветеринарный врач, осмотрев льва, как-то особенно серьезно сказал:

— Должен вас, Николай Павлович, огорчить: у Султана грыжа.

— Как же теперь быть?

— Попробуем пока обойтись без операции. Надо ему туго забинтовать живот. Сумеете?

— Суметь-то сумеем, Роман Алексеевич, — сказал Николай Павлович, — да будет ли он терпеть повязку?

— Попробуйте.

— Последние деньги на льва ухлопали, а будет ли из него толк… — сказала Клавдия Никандровна.

— Вот именно! — подхватила Мария Петровна. — И где у тебя, Коля, глаза-то были, когда ты покупал льва?!

— Ну, что же теперь делать? — смущенно проговорил Николай Павлович.

Клавдия Никандровна не любила, когда ее Коля ссорился с женой, и стремилась разрядить грозу.

— Маша, — сказала она, — вы написали бы этому Шюлеру письмо и пригрозили бы ему законом. Нельзя обманывать.

— Пусть Коля и пишет. После драки кулаками не машут.

Николай Павлович написал Шюлеру большое письмо и вскоре получил ответ. Карл Шюлер писал, что это «маленькое недоразумение, и все уладим, к нашему удовольствию. Мы очень ценим свою клиентуру. Если Султан не пойдет в работу, фирма может принять его обратно за половинную стоимость. Но у Султана хороший характер и, я думаю, вы, господа Ладильщиковы, захотите его оставить у себя».

— Каков гусь, а? — промолвил Николай Павлович. — Может принять за половинную стоимость. Коммерсант!

— Не коммерсант, а просто жулик! — сердито выпалила Мария Петровна. — Вот тебе и гарантия!

— Ну, будет тебе расстраиваться, Маша, — мягко сказал Николай Павлович. — Мне нравится Султан, и, может, все окончится хорошо.

Султан оказался спокойного нрава и позволил забинтовать ему живот, но, когда хозяева ушли от него, он зубами сорвал повязку и разодрал её когтями в клочья. Как же быть? Как заставить льва не трогать повязку? Забинтовали живот утром и тут же стали кормить льва, Отвлечённый кормом, Султан не тронул повязку. Обычно после кормления опухоль увеличивалась и боль усиливалась, а тут поел — и боли нет. Почувствовав облегчение, лев не тронул повязку. Он, наверно, «понял» связь между повязкой и болью: не было повязки — была боль, наложили повязку — нет боли.

Вскоре Султан привык к хозяевам и при встрече лизал им руки. Николай Павлович садился верхом на льва и бинтовал ему живот.

Прошел месяц. Николай Павлович уехал на гастроли. Султана снова осмотрел врач и многозначительно сказал:

— М-да, никакого улучшения. Придется делать операцию.

— Роман Алексеевич, а после операции он сможет работать? — спросила Мария Петровна.

— Не ручаюсь.

— Тогда пока не будем. Я позвоню Шюлеру. Мария Петровна пошла на междугородную телефонную станцию и связалась по телефону с Ленинградом, Еле сдерживая гнев, сказала в трубку:

— Господин Шюлер, Султану не легче.

— Ви, наверно, тяжело заставили его работать, прыгать. Он был совсем карош. Ваш муж сам смотрел товар.

— Лев ещё не работал, господин Шюлер. Вы обманули нас!

— Что ви, мадам, фирма Гагенбека никогда никого не обманывает. Если грыжа — не страшно для жизни. Сделайте операцию.

— Но доктор сказал, что он не ручается за хороший исход. Я прошу заменить льва. Вы же продавали с гарантией.

— Мадам, я прошу тихо, вежливо. Расходы на операцию мы можем принять на фирму. Но это наша любезность. Я рад вам помочь, мадам, но…

— Мне не нужна ваша любезность, господин Шюлер, — резко сказала Мария Петровна и бросила трубку на рычажок.

Мария Петровна вернулась домой сильно расстроенная.

— Ты только подумай, мама, какой обманщик и наглец этот Шюлер?!

— А ты, Маша, не больно расстраивайся. Все они шулера такие. Не обманешь — не продашь. Может, все обойдется, бог даст.

— Да что там бог даст, мама! Надо делать операцию. Роман Алексеевич сказал:

— Видите ли, Маша, хищники плохо переносят общий наркоз, слабеют, А без усыпления эту операцию сделать трудно.

Мария Павловна пригласила на дом плотника, и по указке ветврача он смастерил для льва хирургический стол с отверстиями по бокам. Поверхность стола сделали с углублением, вроде неглубокого корыта. Льву надели намордник и, сделав ему укол снотворного, положили его спиной на стол-корыто и привязали. Султан сначала беспокоился, но вскоре затих — действовал введенный морфий. Около него присела Мария Петровна и, поглаживая, приговаривала ласково:

— Султан, Султанушка, спокойно, спокойно. Ветврач сделал несколько уколов в больное место и «заморозил» его кокаином, чтобы Султан во время операции не чувствовал боли. Врач сделал операцию и туго забинтовал живот, а поверх повязки прикрепил металлическую сетку.

— Ну вот, — сказал Роман Алексеевич после работы, — операция прошла хорошо. Пациент вел себя примерно. Просто молодец. Признаться, я не ожидал. Теперь, Маша, подержите его с недельку на молочной диете и проследите за повязкой, чтобы не сорвал. Но я думаю, сетка надежно предохраняет шов от коготков…

Дежурили около Султана Мария Петровна и Клавдия Никандровна посменно круглые сутки. На льва надели намордник и снимали его лишь во время кормления. Но лев пытался сорвать повязку когтями. Строгий окрик, а иногда и хлыст останавливали его, Лев похудел, бока у него ввалились, живот подтянуло.

Прошло несколько дней. Трудно стало женщинам: и за другими зверями надо было ухаживать, и глаз не сводить с Султана. Недосыпали. И вот однажды, уже на седьмые сутки, когда врач должен был снять швы, случилась беда. Во второй половине ночи, в самые тяжелые часы для бдения — от трех до шести часов утра — дежурила Мария Петровна. Тяжелая, мягкая истома овладела ею. Она сопротивлялась сну: пробовала ходить, делала гимнастику, но как только присядет, прислонится к клетке, так и наваливается на нее сон, смыкает веки и, кажется, тянет ее в какую-то приятную тину и уже нет сил сопротивляться.

— Маша, Маша, ты спишь?! — кричала Клавдия Никандровна, тряся ее за плечо.

Мария Петровна вскочила и, протирая глаза, забормотала:

— Нет, нет, я не сплю, мама… Я только присела… — Ты гляди, что с Султаном-то случилось!

— Ай! Тихо, Султан, тихо! Нельзя!

За львом тащился кровавый бинт. Султан чесал лапами живот.

— Скорей, мама, позвони Роману Алексеевичу! — крикнула Мария Петровна и вошла в клетку.

Вскоре приехал ветврач Добросмыслов с кожаным изрядно потертым саквояжиком, в котором у него находилось в полной рабочей готовности все необходимое для оказания первой помощи.

— Ах, как же вы не усмотрели?! Я же вас предупреждал.

Добросмыслов оделся в белый халат и хотел войти в клетку, но Султан вдруг зарычал и, опустив голову, не сводя с врача сверкающих глаз, захлестал себя по бокам хвостом.

— Что с ним? — недоуменно спросил Добросмыслов, остановившись у дверцы.

— Он вас, Роман Алексеевич, запомнил в белом халате, когда вы делали операцию, — сказала Мария Петровна. Дайте инструмент, я сама, а вы мне скажите, как надо сделать.

— Нате.

Добросмыслов передал Марии Петровне маленький ящичек с инструментом, вату и бинты.

Мария Петровна осторожно сняла с Султана остатки бинта. Лев тихо рычал, но хозяйку не трогал.

— Смотрите, Роман Алексеевич, кажется, швы целы.

Добросмыслов присел на корточки возле клетки и заглянул под живот льву.

— Да, целы. Ну, слава богу. Заживает, зудит, вот он и почесал немного. А коготки-то у него стальные. И сетка не помогла. Хорошо, что сразу хватились.

Мария Петровна смазала царапину йодом и снова наложила повязку.

— Ещё денька два-три покараульте, — сказал Добросмыслов, — и все будет в порядке.

ТРУДНАЯ СЕМЕЙКА

Сначала все животные размещались в разных местах: теплолюбивые обезьяны и удав в квартире, львы — в приделке, медведь — в коровнике, а волк — в дровяном сарае. Все, кроме медведя, сидели в железных клетках.

Клетки Фатимы и Султана поставили рядом, и звери быстро подружились. Каждый из них спокойно поедал свою порцию мяса, и спали они около сомкнутых решеток почти рядом. Просунув ноги меж железных прутьев, они прислонялись бархатными подушками лап и, закрыв глаза, сладко дремали.

— Ишь ты, — сказала Клавдия Никандровна, — чуют родную кровь.

Увидев, что Фатима обрела себе нового друга, Мария Петровна выпустила Пипо из клетки, и он по-прежнему свободно, спокойно разгуливал по двору, если не было дома его соперника, могучего дога Боя.

Два года тому назад, будучи на гастролях в Крыму, Николай Павлович достал дымчатого щенка-дога, который за один год преобразился в крупного мускулистого пса с воинственным характером. Бой так привязался к Николаю Павловичу, что «ревновал» его ко всем, кто приближался и прикасался к хозяину.

— Зачем ты его завел? — с упреком сказала Мария Петровна. — Только драться будет с Пипо и мешать в работе со зверями.

— Это моя надежная охрана. Мишук боится его, как огня. А собаки между собой свыкнутся, не беспокойся.

Вечерами Николай Павлович, Мария Петровна и Ваня внимательно перечитывали книги Владимира Дурова и Карла Гагенбека, но не находили в них подробных и точных ответов на свои трудные вопросы. У Дурова в его смешанной группе не было львов, а Гагенбек хоть и пишет в своей книге кое-что о смешанной группе зверей, но на арену цирка он не выпустил ни одной такой группы. Карл Гагенбек хотел удивить мир и затмить все способы дрессировки — соединить самых различных животных, но это ему не удалось, А вот Владимир Дуров соединил кошку с мышами, лисицу с курами и собаку с кошкой…

В приделок, где находились львы, ввели медведя и привязали его недалеко от клеток. Султан сердито зарычал и заходил по клетке, шевеля хвостом и не сводя глаз с медведя. Мишук тоже заворчал и попятился к двери, А игривая Фатима просунула лапы меж прутьев и тут же отскочила в глубь клетки, словно испытывала — опасен ли этот бурый лохматый толстяк. Нет, он не так уж страшен, как кажется с первого взгляда. Он даже побаивается. Фатима ещё раз просунула лапы в решётку и выпустила острые когти. Медведь заворчал и потянулся к львице. Фатима молниеносно отдёрнула лапы. Страшно! Укусит!

Особенно злобно и настороженно ведут себя звери, когда едят. Им, наверно, чудится, что у них вот-вот отнимут пищу. В одно и то же время дали корм медведю и львам. Звери жадно набросились на еду и стали торопливо глотать куски, злобно рыча и дико кося глазами — львы на медведя, а медведь на львов.

— Мишук, Фатима, Султан, спокойно, — мягко, но повелительно сказал Николай Павлович.

Звери постепенно успокоились и уже ели не торопясь и не рыча.

Поставили на дворе, под березами, просторный решетчатый вольер и пустили в него Мишука, Фатиму и Пипо. На медведя надели намордник, львицу пустили свободно, а пса ввели на поводке. Известно, что медведи не любят собак. Как только все трое очутились в вольере, Мишук заворчал и попытался облапить Пипо, но тот увернулся от медвежьего объятия и впился ему зубами в ляжку. Медведь от боли взревел, а Фатима испуганно кинулась под ноги Марии Петровны, Строгим окриком и хлыстом разняли драчунов и вывели их из вольера.

— Звери — они звери и есть, — сказала Клавдия Никандровна, — у каждого своя натура. Напрасно мы труды свои вкладываем в них. Семью из них не слепишь.

— Давайте их поселим в одно помещение, — предложила Мария Петровна, — пусть обживутся вместе.

Все клетки с животными поставили в дровяной сарай около стен так, чтобы звери видели друг друга. Тут же повесили и клетку с попугаем Гавриком. Сначала животные заволновались: львы зарычали, собаки громко залаяли, заворчал медведь, а обезьяны запрыгали в своих клетках и тоненько запищали, испуганно посматривая на медведя и львов. Лишь Абрек от страха лишился голоса. Николай Павлович и Мария Петровна ходили возле клеток и успокаивали животных.

— Тихо, Султан. Спокойно, Мишук. Бой, Пипо, нельзя. Животные пригляделись друг к другу, принюхались и затихли. Их успокаивали мягкие голоса хозяев, да и железные решетки надежно предохраняли от вторжения врага.

Мария Петровна и Ваня готовили животным разные меню: львам и волку давали кусочками сырое мясо, очищенное от плевы, и молоко, медведю — хлеб, овощи и клюкву, собакам варили мясной суп, а обезьян угощали и винегретом, и яйцами, и творогом с сахаром, булками, печеньем, орехами, фруктами и даже давали по рюмочке сладкого виноградного вина, которое они особенно любили. Глядя на обезьян, Клавдия Никандровна сокрушенно качала головой:

— Привереды какие. Толку от них пока ни на грош, а едят, как господа.

— Они, мама, здоровьем неустойчивые. Наш климат для них тяжелый. Чахоткой могут заболеть, — сказала Мария Петровна.

— Ну, так нечего с ними, такими квелыми, и связываться.

— Для разнообразия программы, мама.

— Не разнообразие, а безобразие. Когда-то улита едет, приедет, а расход на них несём не по карману.

Зашел к Ладильщиковым Василий Александрович Левкович и, посмотрев на животных, сказал:

— Все они у вас, Николай Павлович, имеют: и уход, и ласку, и хороший корм.

— Да, Василий Александрович, всё, кроме свободы. Задумался Василий Александрович и проговорил:

— И это, наверно, их постоянно злит. Понимаете, Николай Павлович, мы, физиологи, еще плохо знаем зоопсихологию. В этой области — огромное поле деятельности.

Когда животные обвыклись в сарае, принесли туда и удава. Открыли клетку. Крошка вылез из клетки и пополз по земле. Заметались все животные в своих клетках, зарычали львы, завыл Абрек, запищали обезьяны, а могучий Мишук как-то смешно со свистом залаял. И все при этом не сводили с удава испуганных глаз. Встревоженный криками зверей, и попугай Гаврик громко залопотал гортанной скороговоркой:

— Тико-тико-тико!

Пришлось отнести Крошку в дом.

— Вот они кого больше всего боятся, — сказал Ваня. Он не любил удава и даже не дотрагивался до него, — брезговал и боялся. Это чувство разделяла с ним и Клавдия Никандровна.

— Недаром дьявола змеем рисуют, — сказала она.

Прошло две недели. Кажется, животные совсем свыклись, сжились. Теперь их надо приучать друг к другу на свободе, в вольере.

Выпустили в вольер Султана и Фатиму. Привыкшие жить по соседству, они и в вольере дружелюбно обнюхались и пошли вдоль решётчатой стенки рядышком, посматривая по сторонам и щурясь от солнца. Ух, как тут хорошо и просторно! Сколько воздуха и света! Можно походить, размяться, погулять и посмотреть на большой мир, о котором они часто по-своему, по-звериному, мечтали. Вот они ускорили шаг, побежали, столкнулись и, упав на землю, мягко шлёпали друг друга лапами и, глухо рыча, слегка хватали зубами за шею, бока и ноги. Они играли, как две большие кошки. Но вот в вольере показался медведь. У него толстая голова и мясистый зад. Противный и опасный зверь. Султан подскочил к Мишуку и ударил его лапой по уху. Это был весьма чувствительный «боксёрский» удар. Медведь по-свинячьи хрюкнул и, отпрянув от Султана, зачесал ушибленное ухо, глухо бормоча, словно ругаясь.

Николай Павлович щёлкнул бичом по воздуху и, ткнув кнутовищем льва в бок, крикнул строго:

— Султан! Нельзя!

Султан и Фатима легли рядышком и оскалились, хлопая по земле тяжёлыми хвостами, как канатами. Они приготовились защищаться вдвоём. Николай Павлович подошёл к львам и, с нажимом поглаживая Султана кнутовищем, проговорил тоном строгого воспитателя;

— Султан, надо быть повежливее.

Впустили в вольер волка. Он испуганно заметался, забегал около решетчатой стенки, посматривая вверх: нельзя ли сигануть через неё? Когда же впустили в вольер Пипо и Боя, они с хода набросились на медведя, а за ними кинулся и Султан. Началась общая свалка — самый опасный момент для укротителя. Николай Павлович хлестал их бичом, тыкал железной вилкой и громко, строго кричал:

— Пипо! Бой! Султан! Мишук! На место! Нельзя! На место!

А на какое же место? Где оно, это место? Сцепившиеся звери не слышали команды хозяина.

— Воды! Давайте воды! — крикнул Николай Павлович.

Около решетки снаружи стояли Мария Петровна, Ваня и Клавдия Никандровна. В руках у них были длинные железные вилы, а около ног стояли ведра с водой.

Мария Петровна схватила два ведра и вбежала с ними в вольер. Николай Павлович выхватил у нее одно ведро, и они разом выплеснули воду на звериный клубок. Султан первый отскочил в сторону, к Фатиме, и, глухо рыча, стал отряхиваться от воды. В разные стороны полетели брызги, и Фатима отошла от Султана. Фу, как неприятно от воды!

Драчунов развели на свои места в сарай. Зализывая царапины и ранки, они временами вздрагивали и, косо посматривая друг на друга, глухо рычали.

Смазывая ранки йодом, Мария Петровна успокаивала животных:

— Тихо! Тихо!

И попугай из клетки залепетал вслед за хозяйкой:

— Тико-тико-тико.

На другой день утром Николай Павлович поехал за добрым советом на Божедомку, к Владимиру Дурову. Вернулся он задумчивым.

— Знаешь, Маша, — сказал он, — Владимир Леонидович высказал очень интересную мысль: между человеком и животным вечное недоразумение — человек не понимает животного, а животное человека. И от этого человек не может добиться от животного того, чего он хочет.

— Ну, а что он посоветовал? — спросила Мария Петровна.

— Лучше изучать животных. Ошиблись мы: нельзя всех сразу сводить в вольер. Надо поодиночке приучить их к своему рабочему месту, а собак держать на привязи.

ЗВЕРИ НАЧИНАЮТ РАБОТАТЬ

Подержав животных в общежитии-сарае ещё неделю, начали выпускать их в вольер поодиночке и приучать к своему исходному рабочему месту — тумбе.

Тумба — это своеобразный табурет в виде усечённой пирамидки, тяжёлый, устойчивый и крепкий, но площадка его сделана так экономно, что зверь еле усаживается на ней. Неудобно для зверя, но зато неловко с тумбы сделать прыжок на укротителя — мала опора,

Фатима за мясной приманкой охотно вспрыгивала на тумбу и подолгу сидела на ней, получая кусочки сырого мяса.

Султан, недавно оперированный на хирургическом столе, вначале испугался тумбы, чем-то похожей на тот страшный стол, и даже мясная приманка его не соблазнила.

Наступая на льва и посылая его на тумбу, Николай Павлович щёлкнул по воздуху бичом и строго крикнул:

— Султан! На место!

Лев открыл клыкастую пасть и, рванувшись к хозяину, отрывисто рыкнул. Но человек не отступил. Щёлкнув льва хлыстом, Ладильщиков направил на него железную вилу, находившуюся у него в левой руке, и шагнул навстречу зверю.

— Султан! На место! На место! Султан! Глухо рыча, лев попятился и прижался к тумбе, Мария Петровна вошла в вольер,

— Постой, Коля, отойди.

Она подошла к Султану и, поглаживая его по шее, тихо, мягко проговорила:

— Спокойно, Султан, спокойно.

От ласки лев присмирел. Уцепив Султана за гриву, Мария Петровна силой потянула его на тумбу.

— Иди, Султан, иди.

Лев медленно, нехотя залез на тумбу и, переминаясь с ноги на ногу, порывался спрыгнуть с неё. Но хозяйка не пускала. Поглаживая льва по спине и нажимая ему на поясницу, Мария Петровна повелительно приговаривала:

— Садись, Султан, садись.

Лев сел. Стоя рядом с ним и подкармливая его кусочками мяса, Мария Петровна протяжно, успокоительно приговаривала:

— Сиди, Султан, сиди, мой хороший, сиди. Отойдя от Султана, Мария Петровна сказала:

— Коля, будь подобрее и потерпеливее к Султану.

— Лев — не домашняя кошка, — резко ответил Николай Павлович.

Мишук охотно влезал на свою тумбу и, получая сладкую морковь, сидел на ней спокойно.

Пипо и Боя вводили в вольер на поводке и, усадив на тумбы, привязывали к решётке. Когда же Пипо привык к звериной компании и сидел спокойно, его пустили без поводка. Пипо сел возле тумбы Фатимы и устремил глаза на медведя, готовый защищать свою подругу не на живот, а на смерть.

Волк сначала всех пугался и, дико озираясь, на тумбе сидел напряжённо, вздрагивал и с опаской посматривал на зверей. Могучий дог сидел на привязи. Около него снаружи стоял Ваня и пальцы держал на карабинчике: в случае опасности он моментально спустит с привязи верного стража хозяина.

Так каждый день зверей выводили в вольер и подолгу держали, подкармливая на своих местах — тумбах, Наконец все животные так привыкли к рабочим местам, что, вбегая в вольер, устремлялись к своим тумбам и без команды дрессировщика. Иногда львы пытались играть, к ним бросался Пипо и начинал ворчать медведь. От игры до драки — один шаг. Николай Павлович немедленно водворял порядок. Сделав решительное движение корпусом, он щёлкал бичом по воздуху и повелительно приказывал:

— На место!

Львы, как нашкодившие кошки, торопливо вспрыгивали на свои тумбы и притихали, пугливо посматривая на хозяина.

Все животные хорошо знали своё «рабочее место» и не покидали его без разрешения дрессировщика. Тумбы будто сковывали животных, и они чувствовали себя на них как привязанные, пока хозяин не щёлкнет бичом и не крикнет протяжно: «Домо-ой!»

Лишь игривая Фатима иногда соскакивала с тумбы самовольно, но Николай Павлович угрожал ей бичом и отрывисто резко окрикивал:

— Фатима! На место!

Воспитанная на ласке, львица очень боялась бича и в страхе высоко прыгала на решетку, стремясь её перескочить. Но длинный хлыст догонял её и больно жалил в спину. Фатима вспрыгивала на свою тумбу, скалилась и дрожала.

— Коля, не надо так грубо с Фатимой, — попросила Мария Петровна мужа, — она и так послушается, лаской.

— Детство и игры у твоего выкормыша кончились, — ответил Николай Павлович, — пора ей работать и быть посерьёзнее. Попустительство вредно и опасно. Сел на тумбу, так и сиди, пока не разрешат. А нарушил дисциплину — получай взыскание, чтобы и другим неповадно было.

В вольер поставили двойную лестницу в виде пирамиды с тремя небольшими сиденьями: два — по бокам, невысоко над землей, а одно — на самом верху лестницы.

Как только впустили животных в вольер, они сразу же обратили внимание на новый предмет. Звери смотрели на лестницу с таким любопытством и недоверием, словно хотели спросить: «Что это такое? Не опасно ли это?» Львы насторожили уши и, приглядываясь к новому предмету, внюхивались в воздух. Пахло свежей краской.

Медведь подошёл к лестнице, облапил её, пощупал, понюхал, лизнул и, успокоенный, отошел к своему месту. Ничего особенного, несъедобная!

Волк же, взглянув на высокую красную лестницу, на мгновение впал в «столбняк», а потом очнулся и, спрятавшись за тумбу, прижался к ней.

Лишь собаки, Пипо и Бой, не обратили на лестницу никакого внимания. Они много гуляли на воле и больше всех видели разных предметов.

На этой пирамидальной лестнице надо было построить звериную «пирамиду»: на верхней площадке усадить Фатиму, а на боковых друг против друга, собаку и волка. Но Фатима не поднималась по лестнице, боялась. Надо позвать Пипо на верхнюю площадку. Постукивая палкой по лестничным перекладинам снизу вверх, Ладильщиков поманил бульдога наверх:

— Пипо, алле!

Смышлёный пёс сразу понял требование хозяина: прыгнул на боковую тумбу и быстро забрался на самый верх.

— Браво, Пипо, браво!

Фатима, увидев своего друга наверху, посмелела. Подражание— верный прием в дрессировке. Мягкими кошачьими прыжками львица устремилась по лестнице вверх, где сидел смелый Пипо, посматривая на всех свысока.

Как только Фатима приблизилась к нему, Пипо, как настоящий кавалер, уступил ей свое место, а сам сел пониже, на перекладине лестницы Львица уселась на верхнем сиденье и взглянула вниз. Ух, как высоко, страшно! Фатима наклонилась и хотела сбежать вниз, но Николай Павлович выставил ей навстречу железную вилу и придержал на месте.

— Фатима, сидеть, сидеть!

На кончике вилы он дал ей несколько кусочков мяса, и Фатима успокоилась.

— Браво, Фатима, браво! — похвалил её хозяин, а Мария Петровна воскликнула:

— Ах, молодец, моя Фатимочка!

На боковую площадку мясной приманкой усадили и Абрека, а Пипо вспрыгнул на свое сиденье по первому сигналу хозяина. Пирамида-тройка получилась: львица, собака и волк. Чудесно!

На две тумбы положили концами деревянный брус. Но даже поодиночке и поощряемые лакомой приманкой, звери не пошли на него. Опасно. Упадёшь. Брус узкий. Пустили Пипо. Он уверенно прошёл по брусу туда и обратно несколько раз. Николай Павлович угостил его сахаром.

— Браво, Пипо, браво!

Звери видели, как собака ходила по брусу. Значит, можно пройти.

Не так уж страшно. Поощряемые приманкой и подгоняемые хлыстом, поодиночке проследовали за бульдогом Фатима, Султан, Мишук. Но Абрек не пошёл. Надо было пустить их всех живой цепочкой по брусу. Впереди шагал Пипо, за ним охотно и смело — Фатима, за львицей — Султан, но как только за ним пускался Мишук, лев останавливался и, обернув голову, оскаливался и рычал. Он опасался нападения с тыла. Мишук испуганно пятился назад и срывался с бруса. Слишком памятна была затрещина, полученная от Султана.

— Вперёд, Фатима! Вперёд, Султан! — приказывал Ладильщиков, подталкивая зверей вилой.

Балансируя, львы медленно шли вперед, за ними осторожно шагал медведь, а за медведем, приседая, крался волк. Вот и получилась живая цепочка из зверей, но она ещё ненадежна и может в любом звене порваться…

Значительно труднее давалась живая «постель». Всех животных надо было уложить рядышком, вплотную друг к другу, и лечь на них самому дрессировщику. Поодиночке они ложились охотно и спокойно переносили привалившегося к ним хозяина, но лечь рядом друг с другом никак не хотели. Когда зверь на ногах, он чуствует себя уверенно и смело, а как лег, так и гляди, кто-нибудь набросится на лежачего. Ненадежное положение!

Султан и Фатима охотно ложились рядышком, и так же послушно укладывался возле Фатимы Пипо, но Мишук сторонился опасной «постели», а волк даже в сторонке не хотел ложиться. За Абрека взялась Мария Петровна, и волк по её команде стал ложиться.

Уложив зверей в «постель», Николай Павлович слегка наваливался на них и так упирался локтем, чтобы можно было, в случае опасности, быстро вскочить. Стоя на ногах, дрессировщик — хозяин положения.

Поглаживая животных рукой и кнутовищем, Николай Павлович говорил мягко, нараспев:

— Тихо, Мишук, Спокойно, Абрек, Султа-ан, лежа-ать. Пипо-о, молча-ать.

Но если кто-нибудь чуть шевелился, моментально все вскакивали, косились друг на друга и рычали.

Около решётки снаружи стояли на страже Мария Петровна и Ваня, В руках они держали длинные железные вилы и незажжённые факелы, а возле них стояли ведра с водой. Клавдия Никандровна отказалась быть на тренировках.

— Сердце мое не выносит, — сказала она, — Не могу глядеть, как Коля со зверями в обнимку ложится.

Постепенно звери привыкли к «постели» и лежали спокойно, но Абрек иногда вскакивал и пугал всех остальных дверей. Надо наказать его в тот самый момент, как только он начнет подниматься. Лежа на зверях, Николай Павлович взмахнул бичом и кончиком его достал поднимавшегося волка.

Все животные разом вскочили, а Султан, вскакивая, взмахнул лапой и зацепился когтями за кожаную куртку: рванул и зарычал. Когти прошли в куртку насквозь, но она оказалась столь крепкой, что не порвалась. Лев зарычал громче и сильнее стал дёргать лапу, пытаясь освободиться от кожаного капкана. От этих рывков Николай Павлович еле удерживался на ногах,

— Султан, спокойно, Султан, тихо, — успокаивал льва Ладильщиков, поглаживая его кнутовищем и пытаясь освободить лапу из куртки. Но освободить кривые когти не удавалось. Ладильщиков выхватил из кармана «финку» и отхватил полу кожаной куртки. Освобождённый Султан яростно вцепился зубами в кусок кожи и разорвал её на маленькие клочки. После этого он отошёл в сторону, лег а стал облизывать пострадавшую лапу.

Только сейчас Николай Павлович понял, что нельзя тушировать[7] зверей в «постели», В этом положении должно быть полное взаимное доверие и спокойствие.

Во время тренировок львы вели себя по-разному: Фатама была более подвижной, ловкой и ласково-игривой, а Султан — медлительный, сумрачный и торжественно-важный. Но и с ним можно было проделывать сложные номера, хотя и выполнял он их не всегда охотно.

— Султан, ко мне! — приказывал хозяин, маня его кусочком мяса и впиваясь взглядом в его глаза.

Лев не трогается с места — ему не хочется идти на зов, так как он чувствует, что хозяин заставит его работать, Лев отворачивает морду — он не может переносить упорного взгляда своего хозяина.

— Султан! — громко и строже напоминает дрессировщик.

Лев спрыгивает и прячется за свою тумбу. Может, не увидит хозяин, отстанет. Но хозяин видит все. Он слегка туширует льва бичом, напоминает ему о том, что не подчиняться нельзя, и настойчиво, резко кричит:

— Султан, ко мне!

Лев, наконец, подчиняется. Что поделаешь? Надо идти, Николай Павлович садится на льва верхом и, ухватив его за челюсти, задирает голову вверх и широко открывает ему огромную клыкастую пасть. Лев хрипло рычит «хла-ар», но не вырывается.

Открывая льву пасть, Николай Павлович страховал себя от укуса: он натягивал на клыки губы и лев опасался смыкать челюсти — укусишь самого себя.

На прыжки через барьер первого пустили Пипо, а за ним пошли львы и волк. Этот трюк звери усвоили довольно быстро, но смотреть на арене простые звериные прыжки, пожалуй, будет не очень интересно. Надо этот трюк оживить какой-нибудь шуткой.

Когда звери начинали прыгать через барьер, Николай Павлович говорил:

— Что-то лениво прыгают. А ну-ка, Мишук, поддай-ка им жару.

Он подводил медведя к барьеру, и в тот момент, когда зверь с разбегу готов был сделать прыжок, Николай Павлович взмахивал кнутовищем, как бы стремясь ударить прыгуна под заднее место. Зверь пугался и делал огромный прыжок.

Николай Павлович брал лапу медведя и взмахивал ею на прыгающих зверей. Мишук быстро усвоил этот жест и смело поддавал и Дипо, и Фатиме, и волку. Но как только появлялся на дорожке Султан, медведь пятился и прятался за хозяина.

После каждого выполненного движения и трюка Николай Павлович смело подходил к животным и ласково трепал их по шее гладил с заметным нажимом, приговаривая тихо, но твердо. «Браво, Султан. Хорошо, Абрек».

— Надо их ласкать решительно и властно, чтобы они чувствовали силу и тяжесть человеческой руки. — скачал Николай Павлович, — вот почему, Ваня, надо быть сильным.

— Дядя Коля, и как это вы не боитесь Султана, когда он огрызается? — спросил Ваня

— Нельзя, Ваня, отступать перед зверем и показывать ему свой страх. Тогда мы потеряем над ним власть. Таков уж закон приводы: кто убегает от зверя на того он нападает, а кто сам на него наступает, от того он уходит.

— Но ведь лев сильнее человека.

— Конечно, сильнее, но звери инстинктивно боятся человека. Львы, наверно, и не догадываются о том, что могли бы убить меня одним ударом лапы.

— Дядя Коля, а звери понимают слова? — спросил Ваня

— Нет, Ваня, животные не понимают смысла слов.

— Но ведь они слушаются вашей команды?

— Слушаются, Ваня. Они запоминают характер звука и интонацию слов, а не их смысл. Вот я тебе сейчас это покажу. Пойдем к ним.

Они подошли к клетке, в которой находилась львица.

— Фатима! — отрывисто, резко произнес Николай Павлович — Иди ко мне! Милая! Хорошая! Иди! Я при-ласкаю тебя! Ну?!

Львица вздрогнула и отошла к противоположной стенке недоверчиво посматривая на хозяина. Ее испугал грубый тон его слов.

— Фати-имка, — нараспев, мягко, ласково заговорил Николай Павлович, — я тебя побью-ю, зверю-юга, гадкая, проти-и-вная… Иди от меня.

Львица подошла к решетке, около которой вплотную стоял Николай Павлович и, по-своему мурлыкая, стала тереться боком.

— Видишь? — спросил Николай Павлович.

— Вижу. А почему же, дядя Коля, Владимир Дуров пишет, что он даже гипнотизировал животных? Если зверь не понимает слов, то как же он поймет человеческую мысль?

— О, да ты. я вижу, Ваня, стал разбираться кое в чем. Конечно, Владимир Леонидович — замечательный знаток дрессировки, и он прав в том, что животное — это не машина, а живое существо и к нему надо относиться гуманно, с состраданием, но в отношении гипноза животных он явно перехватил. Ты ведь читал Бехтерева и Павлова? Все дело, Ваня, в рефлексах.

— Ну, а взгляд-то человека звери всё-таки понимают?

— Не столько, Ваня, понимают, как чувствуют. Когда я зверя фиксирую глазами, он побаивается строгого взгляда. Но это далеко не гипноз.

Чем больше Ваня читал о животных, присматривался к ним сам и слушал своего учителя, тем более интересными они ему казались. Они лишены самого дорогого для всего живого — свободы, воли и, наверно, страдают. Их надо беречь и жалеть. Дуров прав: надо так себя вести, чтобы животные видели в тебе не врага, а друга.

Зверей надо было ещё приучать и к музыке. Ведь в цирках играют оркестры. Николай Павлович умел играть на саратовской гармошке. Во время очередной тренировки Николай Павлович вошел в вольер с гармошкой и заиграл протяжную песню «Уж ты сад, ты мой сад, сад зеленёнький».

Львы, слушая музыку, наклонили головы набок, Пипо заскулил, Абрек завыл, а Мишуку музыка явно не понравилась. В то время, когда Николай Павлович проходил вблизи него, медведь ударил лапой по гармошке. Гармонь сипло пискнула и с разорванными мехами упала к ногам хозяина.

Надо было приучать зверей не только к музыке, но и к публике, к шуму и аплодисментам. Во время тренировочных занятий во двор к Ладильщиковым сбегалось много соседских ребятишек. Окружив вольер и вытаращив глаза, они замирали и, казалось, не дышали, боясь проронить слово. Николай Павлович весело спросил:

— Ребята, нравится вам?

— Нравится, — робко, тихо ответили мальчишки.

— Ну так давайте, ребята, пошумим и похлопаем. Да погромче!

Ребята постарались: все разом они так громко закричали, захлопали в ладоши и засвистали, что звери шарахнулись в разные стороны, собаки залаяли и даже попугай в сарае затараторил: «Тико-тико-тико». — Тише, ребята! — остановил их Николай Павлович. — Вы уж очень громко; и не свистите. На свист мы не рассчитываем.

Шуметь стали потише, и животные успокоились,

— А ну, ребята, — сказал Николай Павлович, — несите сюда всё, что есть у вас из музыки.

Мальчишки разбежались по своим домам и тут же притащили кто балалайку, кто гармошку, гитару, мандолину, колокольчик, скрипку и свисток. Не было барабана и «тарелок». Их заменили пустым бочонком и двумя печными заслонками.

Во время репетиции самодеятельный шумовой оркестр заиграл так нестройно и дико, что Мария Петровна заткнула уши и убежала в дом,

— Это не музыка, а жуть какая-то, — оказала она. Заметили Ладильщиковы, что погода на зверей действует: сырая их угнетает, а в жару они ленивы и сонливы, когда же наступала вечерняя прохлада, звери оживлялись я становились даже более понятливыми и послушными,

Пришлось проводить репетиции вечерами, на заходе солнца.

Но иной раз случалось с каким-нибудь зверем что-то странное и непонятное. Как будто никто и не обижал его, а он, невесёлый, раздражительный, плохо слушается, не хочет работать. В таких случаях приглашали ветврача Добросмыслова, который с помощью Николая Павловича и Марии Петровны тщательно и неторопливо осматривал заскучавшего зверя, подробно расспрашивал о «работе», а, наконец, делал свое заключение,

— Ничего опасного не нахожу. Просто нервное перенапряжение. Перегрузили их «работой», и наступило торможение. Все делайте в меру, Это доставит им удовольствие и пользу,

— Доктор прав, — говорил Николай Павлович, — У зверей плохое настроение. Сделаем сегодня выходной,

Ваня удивлялся. И у зверей, оказывается, тоже есть какое-то «настроение», Значит, они тоже что-то переживают?..

ВАНИНА ЛЮБОВЬ

В те дни, когда у зверей не было бодрого рабочего «настроения», Николай Павлович и Ваня посещали уголок Дурова и физиологическую лабораторию профессора Левковича, которая находилась недалеко, в Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Профессор сам их приглашал к себе посмотреть, как он выражался, «науку». Василий Александрович казался Ване необыкновенным человеком. Профессор! Он всё знает о жизни организма и даже то, что не видно простым глазом. Много у него в лаборатории разных подопытных животных: и собак, и кроликов, и пестрых морских свинок, и белых мышей с розовыми стекляшками глаз, и лягушек.

Когда же Ваня посмотрел в микроскоп на плавательную перепонку лягушечьей лапки, он поразился: какой бурный поток крови в жилочках-капиллярах, будто мчатся горные ручейки с камешками. И в этом — жизнь! Кровь несёт живительный кислород. А вот обезглавят лягушку, а потом поднесут к её лапке раскаленную иглу — и безголовая лягушка отдергивает лапку. Это — рефлекс, идущий через спинной мозг.

Как всё это интересно!

Профессор Левкович охотно показывал любознательным гостям свою лабораторию, а потом вёл их в музей, и там они осматривали маленьких голых зародышей, заспиртованных в больших банках, и сухие чучела животных и птиц.

Профессор много рассказывал о происхождении жизни, о нервной системе, о рефлексах.

— Прошу заметить, мои дорогие друзья, — говорил он, — мы не сможем как следует понять поступки животных, если не будем знать, как они жили раньше, на воле. Укротитель, не знающий физиологии животных, будет подобен шофёру-ремесленнику, который сел за руль, не ведая об устройстве мотора.

Профессор сам иногда посещал домашний зверинец Ладильщиковых и наблюдал животных во время кормёжки, дрессировки.

Как-то он пришёл к Ладильщиковым со своей лаборанткой Верой Батаевой, тоненькой, чернявенькой девушкой. Она принесла с собой небольшой ящичек, в котором, в гнездышках, стояли разные пузырьки и пробирки, лежали иглы, вата и шприц. Надо было взять кровь у зверей из уха, но Вера побоялась войти в клетку. Кровь брал Ваня и перед миловидной девушкой почувствовал себя героем. На зверя надели намордник, с обеих сторон встали Николай Павлович и Мария Петровна и, придерживая зверя, отвлекали его ласковым разговором и поглаживанием. А Ваня в это время делал иглой на ухе зверя царапину и капельку крови превращал в тоненький мазок на стеклышке. Просушив мазки и завернув в белую бумагу, Вера унесла их в лабораторию на исследование.

Однажды, когда Вера пришла к ним одна, Ваня отозвал Николая Павловича в сторону и смущаясь, тихо сказал:

— Дядя Коля, разрешите мне пойти с Верой.

— Зачем?

— Я помогу ей кровь отнести и посмотрим в микроскоп.

— Да что там и нести-то — четыре стеклышка? — удивился Николай Павлович.

— Вера мне книгу интересную обещала…

— Ну, ладно, иди. Только не допоздна.

С этого дня Ваня стал часто уходить вечером в академию.

Он садился на скамейку в скверике около цветочной клумбы, против памятника Тимирязеву и, ожидая Веру, много раз перечитывал слова учёного, высеченные на мраморном постаменте: «Большевики, проводящие ленинизм, работают для счастья народа и приведут его к счастью». А что такое счастье? Хоть и шел уже Ване восемнадцатый год, но если бы ему задали такой вопрос, он не мог бы сразу ясно и толково ответить на него. «Счастье — это, наверно, хорошая жизнь для всего народа…» — думал он.

Ваня подолгу любовался главным корпусом академии. Такой он красивый и солидный, как дворец. Посредине, наверху, небольшая башенка и часы с золочеными стрелками, а на самой верхушке башни висит медный колокол. «Как на колокольне у нас в селе…» — думал Ваня.

Вера приходила в белом платье. У неё пышно кудрявились короткие чёрные волосы. При встрече с Ваней она смущённо улыбалась и краснела. Посидев в скверике, они уходили в парк, раскинувшийся за главным зданием. Со стороны поля к парку примыкало большое озеро. В старинном парке много лип — и старых, кряжистых, и молодых, высоких, стройных. Под их кронами темновато и прохладно, пахнет свежей зеленью.

Ваня стеснялся брать Веру под руку — он никогда ещё так не ходил, хотя ему и очень хотелось быть поближе к Вере. Ухватившись мизинцами рук, они бродили по парку. Под их ногами шелестел густой пырей, словно шептал им:

«Будьте такими же сильными, как я, глубоко вросший корневищем в землю».

— Ваня, а где у тебя отец и мать? — спросила Вера,

— Отца нет. Погиб на войне, а мама в Семёновке.

— Как же она тебе позволила со зверями работать?

— Она не позволяла. Я сам ушёл. А потом смирилась. Я к ней каждый год езжу, помогаю.

— Уж очень работа у тебя, Ваня, опасная и неинтересная, — кормить зверей да чистить клетки.

— Кому как, а мне нравится, — проговорил он, — я ведь ассистент у Николая Павловича.

— Какой же ты ассистент? — усмехнулась Вера, Ваня насупился:

— Я такой же помощник, как ты у своего профессора. Допустим, Николай Павлович захворал или ещё что — я за него выступлю.

— А ты не боишься?

— Сначала немного робел, а потом свыкся. Звери меня не трогают. Они уважают тех, кто к ним хорошо относится.

Бывали у Вани и Веры такие моменты, когда они подолгу молчали, и им обоим было радостно, приятно. Шел как бы молчаливый душевный разговор, и никому не хотелось спугнуть эту счастливую тишину.

Иногда они катались на лодке, и Вера тихо пела задумчивую песню:

Вот вспыхнуло утро.

Румянятся воды.

Над озером быстрая чайка летит.

Ей много простору, ей много свободы,

У чайки луч солнца крыло серебрит.

Когда же на башенке главного здания медный колокол бил два часа ночи, Вера тихо вскрикивала;

— Ой, Ваня, поздно! Иди.

Трамваи уже не ходили, и Ваня добирался домой пешком. Он бежал напрямик: надо было до рассвета быть дома. А то ругать будут. На пути его— сосновые рощи, перелески, дачи и луга, покрытые росой. От росы ноги становились влажными, но Ваня этого не замечал. Он чувствовал в себе такую силу, что готов был бежать десятки километров!

На горизонте розоватой полоской занималась утренняя заря и становилась всё краснее и краснее, охватывая чуть ли не полнеба.

Ваня не шёл в калитку. Она была заперта, и ему не хотелось беспокоить спящих людей, которые ему стали близкими, почти родными. Он перелезал через забор и прыгал. С басовитым лаем к нему бросался огромный пес, но, услышав знакомый голос, замолкал и ласкался.

Ваня залезал на сеновал и, усталый и радостный, ложился на приготовленную ему постель. Ух, как тут хорошо! Пахнет сеном, словно чаем. А вот у изголовья стоит кувшинчик с молоком и краюха белого хлеба. Это всё бабушка приготовила, Ваня засыпал не сразу. Растянувшись на спине и глядя в серую дощатую крышу, он мечтал. Разные мысли сумбурно перескакивали с одной на другую, обрывались, кружились и, сталкиваясь, как бабочки вокруг огня, горячо волновали воображение. Ване хотелось быть красивым, сильным и знаменитым. И всё это для того, чтобы больше понравиться Вере.

Утром Ваню не поднимали рано.

— Пусть поспит, — говорила Клавдия Никандровна, — он поздно пришёл. Молодо-ой…

Ваню будили лишь к завтраку.

После свидания он был какой-то притихший, сдержанный и рассеянный, но послушно-старательный в работе, Ему хотелось угодить близким людям, он был предупредителен и нежен. В нём со дня на день нарастала огромная, какая-то ноющая, радостная ласка и к людям и к животным. Временами ему хотелось броситься к ним, обнять их, поцеловать и сказать: «Милые вы мои… Хорошие, Как я вас всех люблю!»

Ване сшили выходной шерстяной костюм, но он одевал его и в рабочие дни, когда к ним приходила Вера. А перед тем, как пойти к ней на свидание, он долго смотрелся в зеркало и причесывал непослушные жёсткие волосы: сбоку они ёжиком топорщились, а на лоб всё время падал чуб — весь вид портит, противный!

— Хорошится наш кавалер-то… — с улыбкой заметила Клавдия Никандровна.

— Ну и пусть, — сказала Мария Петровна, — мне нравится Вера. Серьёзная девушка.

— А зверей боится, — проговорил Николай Павлович, — разве такая подруга нужна укротителю?

— Не всем же, Коля, быть такими отчаянными, как вы с Машей, — сказала Клавдия Никандровна.

Обычно Ваня приходил к Вере взволнованным и весёлым, а сегодня пришел печальным.

— Что с тобой, Ваня? — спросила Вера.

— Завтра уезжаем.

— Куда?

— На гастроли. — Надолго?

— Месяца на два.

— А ты, Ваня, будешь мне писать?

— Конечно, буду, только… — Что только?

— Скучно мне без тебя, Вера…

— И мне тоже, Ванюша.

Расставаясь с Верой, Ваня сказал решительно, словно об этом он много думал:

— Верочка, когда я стану совсем настоящим укротителем, я приеду за тобой.

— Что?

— Ну вот… со мной вместе будешь…

— Я зверей, Ванюша, очень боюсь.

— Э, чудачка! Зато мы всегда, всегда будем вместе. Со мной тебе не страшно — я буду беречь тебя и любить…

Они долго смотрели в глаза друг Другу, и Ваня, держа Верины руки в своих руках, думал: «Какие у неё маленькие, нежные лапоньки. И сама-то она маленькая, легкая… Подхватить бы её сейчас на руки, покружить и унести далеко-далеко…

Они поцеловались и разошлись, но, разойдясь в разные стороны, остановились, обернулись и снова сошлись. Трудно было расстаться.

— Ну, теперь разойдемся, Ванюша, и не надо оборачиваться, — сказала Вера. — Хорошо? Иди, милый.

Они отошли друг от друга уже далеко и вдруг одновременно, словно по какому-то внутреннему душевному сигналу, обернулись. Нет, надо же быть волевым! Прощально помахав рукой, они пошли дальше, каждый своим путем, упрямо не оборачиваясь.

Ваня с замиранием сердца думал: «Какая она хорошая… Так бы и не расставался с ней никогда…» А Вера, уходя, думала: «Какой он добрый, сильный и смелый. С ним так хорошо, так хорошо… Ушла бы с ним хоть на край света!..»

ПЕРВОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Спокойная, ровная жизнь небольшого текстильного городка, стоявшего на реке Клязьме, была взбудоражена громковещательной афишей, сочиненной и намалеванной местным художником Кузьмой Балуевым: «Новость! Сенсация! Только проездом! Гастроли единственного в мире аттракциона смешанной группы разных зверей и животных под руководством чемпиона республики, борца с дикими кровожадными зверями, Николая Павловича Ладильщикова. В один вечер Ладильщиков будет бороться с диким 18-пудовым медведем, с удавом-великаном и со львом. Борьба без намордника, с необрезанными когтями и неудаленными клыками. Постель на зверях! Челюсть смерти! Кто сильнее — человек или зверь?

Риск, отвага, сила, неустрашимость!

Ладильщиков продемонстрирует ряд силовых номеров своего обширного атлетического репертуара, показывающего его колоссальную силу.

Спешите видеть! Спешите видеть!»

Посредине афиши был нарисован полуобнаженный великан с бугристыми мышцами, обвитый толстой змеей, а рядом с ним такой же огромный медведь с оскаленной мордой.

Эта крикливая реклама не понравилась Николаю Павловичу, но её автор Балуев категорически сказал:

— Не надо скромничать, товарищ Ладильщиков, Я знаю нашего зрителя. Рабочий народ любит силу и мужество. Вот увидите, билеты пойдут нарасхват.

Кузьма Балуев был киномехаником в рабочем клубе, но прирабатывал на стороне, малевал афиши и занимался фотографией. Балуев любил выпить и хотя зарабатывал много, но ему вечно не хватало денег. Недаром говорят в народе: с вином поводишься — нагишом находишься.

Билеты, действительно, расхватали за один день.

Место для представления было избрано в саду, в летнем театре, оборудованном довольно примитивно: навес, эстрада и простые скамейки без спинок. Но зато вместимость большая. Помимо «сидячих» мест продали сотни две входных билетов. Ребятишки проникли в сад через забор, и театр был окружен большой толпой законных зрителей и «зайцев».

… Для музыкального сопровождения программы, пригласили военный оркестр местного гарнизона под управлением капельмейстера Вадимского, высокого, сухощавого, с резкими нервными жестами, Оркестр расположился на двух первых рядах партера.

Мария Петровна нервничала и покрикивала то на Ваню, то на мужа,

— Ну, что ты горячишься! — сказал Николай Павлович.

— Да как же мне не волноваться? Первый раз ведь выступаем. А вдруг что случится!

— Волнением делу не поможешь, только себя и животных нервируешь.

— А ну тебя! — отмахнулась Мария Петровна. — У тебя воловьи нервы, а я не могу!

— И напрасно. Тебе сейчас слово говорить перед народом, а ты взвинчиваешь себя.

Мария Петровна присела в углу на ящик и, развернув лист, стала перечитывать «вступительное слово».

— Маша, брось зубрить, — сказал Николай Павлович. — Чем проще и свободнее будешь говорить, тем лучше. Ведь ты же прекрасно говорила, когда была экскурсоводом в зоопарке.

— То в зоопарке, а тут сцена. Сравнил!

Эту речь они сочиняли вместе. Хотелось сделать её и полнее, и покороче, и поярче, а это трудно давалось. Потом Мария Петровна заучивала её наизусть. Кажется, совсем выучила, а что-то страшновато. Вдруг собьется. Смеяться будут. Когда прозвучал третий звонок, Мария Петровна сунула листок с «речью» в руки Ване и проговорила:

— Встань за занавесом и следи, Если собьюсь — подскажи.

На сцену она вышла в том костюме, в котором любила ходить девушкой, — в короткой прямой юбке и в белой маркизетовой кофточке. Этот скромный костюм нравился Николаю,

— Дорогие товарищи! — начала Мария Петровна, и сама удивилась тому, как тихо и робко прозвучал её голос. Но публика сразу притихла и насторожилась. — Сейчас вы увидите представление со зверями и у вас может возникнуть вопрос: кто же сильнее — человек или зверь? Конечно, в клетке человек стоит против значительно превосходящих сил, но звери всё-таки слушаются его. В клетке — человек хозяин. Но почему? — опять спросите вы. Как же это так, могучий хищник-лев, способный одним ударом лапы убить быка, подчиняется человеку? Укрощение зверей — древняя увлекательная народная забава. Если же мы заглянем в глубь веков, то увидим, что первобытный человек находился в постоянном страхе перед таинственными силами природы, в том числе и перед хищными зверями, с которыми он боролся за своё жалкое существование не на живот, а на смерть. Вот из этого-то страха перед могучими зверями и возникла первобытная религия — тотемизм с почитанием животных, зверопоклонством. В древнем Египте воздвигали храмы священному льву и волку, в Австралии и Африке почитали змею, а у древних сибирских народов — медведя, тигра, орла. Пережитки тотемизма сохранились не только в верованиях разных народов, но и в народных сказках, былинах и поверьях. Медвежий праздник до сих пор сохранился у енисейских тунгусов, которые считают медведя сородичем человека, символом плодородия и материнства и называют его «владыкой чащи» и «мудрым священным зверем». Медвежий зуб остяки носят при себе как талисман, который якобы спасает их от смертельных опасностей, а на Урале сохранилось такое чудное поверье: если девушка оцарапает любимого парня медвежьим когтем, то парень тоже её полюбит. Во время «медвежьего праздника» люди поедают кусочки священного звериного мяса. Вы, наверное, скажете — дико! Но позвольте вас спросить: а чем же является христианское причастие, когда с вином поедают кусочек просфоры? Ничем иным, как поеданием мнимого «тела божьего»! Маркс и Энгельс осуждали грубый культ природы, унизительность тотемизма, когда человек, владыка природы, благоговейно падает на колени перед коровой и обезьяной…

Зрители засмеялись, а благообразный старик, сидевший на третьем ряду, крикнул:

— Дева, не кощунствуй!

Это был известный в городе старовер Варфоломей Дьяконов.

На старика зашикали:

— Тише ты!.. Святоша!..

Мария Петровна умолкла и смутилась. Как ответить ему, этому старику? Если ответить, то собьешься с приготовленной речи. А Ваня-суфлер подумал, что Мария Петровна забыла речь, и настойчиво со свистом шипел из-за занавеса: «Египетские фараоны… Египетские фараоны…» Мария Петровна глубоко вздохнула и громко, горячо сказала:

— Нет, товарищи, я не кощунствую, а говорю чистую правду, которая нужна трудовому народу. Революция принесла с собой гибель богам и крушение религии — темной силе, которую веками использовали в своих целях эксплуататоры.

Среди зрителей поднялся шум, кто-то крикнул:

— Правильно говоришь! Долой богов!

Мария Петровна успокоилась. Зрители на ее стороне. А противный старик встал и демонстративно пошел к выходу. Кто-то из зрителей крикнул:

— Скатертью дорога, Варфоломей!..

— Теперь вернемся к истории укрощения, — продолжала уже спокойнее Мария Петровна. — Египетские фараоны имели прирученных львов, которых запрягали в колесницы и использовали их в войнах. В Ассирии, Халдее и Греции при храмах были священные зверинцы. Первыми народными дрессировщиками были цыгане. В древней Греции, на площадях, они давали представления со львами, пантерами и медведями под звуки флейты и тамбурина. А в древнем Риме дикие животные уже использовались в цирковых представлениях. Укротители приручали и укрощали диких зверей, а гладиаторы сражались с ними на арене. Это была жестокая кровавая потеха богачей-патрициев. Цыгане и римские укротители применяли в дрессировке зверей голодовку, лишали их сна, били и заклинали молитвами. Заметив чудодейственное влияние музыки на зверей, дрессировщики играли во время представлений на флейте, бубнах и цитре. Индусские заклинатели змей тоже не обходятся без музыки.

На Руси первым укротителем львов был рязанец Григорий Иванов, который в 1619-м году привез льва из Персии и выступал с ним на народных гуляньях.

Наука говорит: чудес на свете нет! Везде торжествует человеческий разум, сила его, мужество, воля. Поэтому человек и покоряет зверей. Наш метод — волевая, гуманная дрессировка. Непрочный союз двух сильных, зорко следящих друг за другом противников — вот как можно назвать взаимоотношения между укротителем и зверями. Ласка и пища покоряют зверя, но когда в нем поднимается темная сила и он отказывается «работать», мы применяем и наказание. Зверь всегда должен чувствовать, что человек сильнее его. Но можно ли, товарищи, совсем подавить инстинкт хищника к нападению? К сожалению, нельзя. Что же иногда происходит со зверем? Внезапно, иной раз по непонятной причине, в звере вспыхивает дикий огонь и в одно мгновение может сжечь всю кропотливую человеческую работу с ним… Вот почему дрессировщику всегда надо быть начеку.

…Оркестр заиграл плавный вальс. Открыли занавес На сцене зрители увидели большой сундук, расписанный красными узорами, а рядом с ним на высоком пьедестале сидел, скрестивши ноги, бронзовый Будда. Лицо у божка было широкое, плосковатое, с тупым, жестоким выражением. Из-за кулис вышел индус-Ваня в белой чалме и тонких зеленых шароварах.

Преклонив колена и возведя руки над головой, индус стал шептать какую-то молитву, не сводя глаз с Будды, В это время на сцене показался русский богатырь-Ладильщиков, обнажённый до пояса. Широкими твёрдыми шагами он подошел к сундуку, снял с него дырчатую крышку и, решительно опустив руку в сундук, вытащил оттуда удава, ухватив его за шею. Индус перестал молиться, замер в испуге. Удав захлестнул Ладильщикова хвостом, обвил его за поясницу. Крутя головой из стороны в сторону, он временами открывал рот и шевелил лепесточками языка. Ладильщиков с усилием переваливал удава с плеча на плечо, а тот извивался и стремился обхватить шею и грудь человека, но Ладильщиков с сильным напряжением отводил от себя опасную хватку.

Из-за кулис вышел на сцену с фотоаппаратом в руках невысокий, тощий мужчина с синеватыми мешочками под глазами. Это был Балуев. Быстро установив фотоаппарат на треноге, он нырнул под черное покрывало и, наводя на Ладильщикова объектив, проговорил:

— Прошу, Николай Павлович: пусть удав обнимет вас за шею. Это будет очень остро…

Ладильщиков постеснялся сказать, что он не может рисковать… Он взглянул на Балуева и на какое-то мгновение ослабил руку, которой придерживал удава за шею, Удав выскользнул из руки и обвился вокруг шеи Ладильщикова, спрятав голову под кольцо на спине у человека.

— Вот так! Вот так! Чудесно! — воскликнул обрадованный Балуев,

Ладильщиков попытался просунуть пальцы под могучее живое кольцо, охватившее его шею, будто резиновым шлангом, но туда не пролезло бы и лезвие ножа. Дышать стало трудно. Лицо наливалось кровью. Ладильщиков впился пальцами в тело змеи… Индус-Ваня попятился и скользнул, за кулисы, откуда вскоре послышался громкий шепот Марии Петровны:

— Коля, ложись! Жми ему голову! Кто-то из зрителей крикнул:

— Давай ножик! Режь гада, а то задушит! А верткий фотограф говорил:

— Минуточку! Еще один снимочек! Великолепно!

Ладильщикову нечем было дышать— не хватало воздуха. Лицо у него синело. Он опустился на пол и повалился на спину, прижимая голову удава. Крошка ослабил на шее кольцо, Ладильщиков запустил под него обе руки и сбросил с себя страшный живой хомут. Схватив удава за шею, он с большим усилием затолкал его в сундук и, закрыв крышкой, поднял правую руку и поклонился. Хлынули шумные рукоплескания. Индус выскочил на сцену и, сняв с пьедестала бронзового божка, водрузил на его место алую звезду. Просветленный и радостный, индус протянул русскому богатырю обе руки, благодаря его за победу над тёмным злом…

За кулисами Ваня сказал:

— Вот гад какой… Я бы ему голову оторвал.,

— Не надо, Коля, зевать, — сказала Мария Петровна, — а то может помять…

— Выкормила змейку на мою шейку, — улыбаясь, промолвил Николай Павлович, — это меня фотограф подвел — загляделся я на него, а Крошка и выскользнул.

Пока Николай Павлович готовился к следующему номеру, Мария Петровна выступила с обезьянами. Мица читала книгу: перелистывая её, она извлекала пальчиками изюм, заложенный меж листов, и, быстро поедая его, довольная, глухо бормотала, словно и на самом деле читала. Публика смеялась. Ивашка ходил по канату, делал кульбиты и сальто-мортале, а Максимка, сидя за маленьким столиком, ел ложкой суп и смешно причмокивал губами. Потом он улёгся на кроватке спать, натягивая на себя одеяло и закрывая голову.

В финале все обезьяны прыгнули на плечо к хозяйке, и она унесла их со сцены под рукоплескания зрителей.

В перерыве на сцене установили круглую клетку, поставили тумбы, пирамидальную лестницу и другой реквизит.

Ваня сходил в буфет и принес Николаю Павловичу горячего крепкого чаю.

— Подкрепись, — сказала Мария Петровна, — а то тебе сегодня придется немало поработать.

Животные сидели в клетках присмиревшие, усталые, испуганные. Впервые они тряслись в дороге и слышали говор и шум большой толпы людей. Всё для них было ново и страшно. Львы временами отрывисто рыкали, волк жалобно подвывал, а Бой оглушительно лаял, как будто призывал их к порядку. Мишук, привыкший к разъездам, спокойно дремал.

На сцену Ладильщиков вышел в костюме доброго русского молодца: в расшитой сатиновой голубой косоворотке, подпоясанный красным поясом с махрами, в широких плисовых синих шароварах и в жёлтых шевровых сапогах. Прическа у него была тоже русская — на прямой пробор, в кружало. В правой руке Ладильщиков держал бич, а в левой — железную вилу. Сбоку за поясом торчал наган.

Шел он на сцену немного вразвалку и улыбался. Духовой оркестр протяжно играл народную песню «Уж ты сад, ты мой сад, сад зелёненький».

Публика встретила артиста громом аплодисментов.

Ладильщиков взмахнул рукой, и оркестр умолк. Наступила та напряженная тишина, когда зрители чувствуют с замиранием сердца, что сейчас начнется что-то очень интересное и опасное.

Мария Петровна и Ваня выкатили из-за кулис железную клетку на колесиках, звякнула дверка, и на сцену в большую клетку впрыгнула, мягко приседая, Фатима. Ладильщиков взмахнул бичом, и львица вспрыгнула на свою тумбу, щурясь от света и пугливо озираясь на публику.

Вслед за ней на сцену вышел медленно и важно гривастый Султан. Зрители, как один огромный человек, восхищенно загудели:

— Ого-о!

По сигналу Ладильщикова Султан неторопливо подошел к своей тумбе, вспрыгнул на неё и сел, торжественный и важный.

Пито смело вбежал в большую клетку и сел на тумбе около Фатимы.

Затем ввалился толстый Мишук и, косясь на Султана, залез на свою тумбу.

Волоча хвост поленом, осторожно вышел на сцену Абрек и, испуганно озираясь на зверей и на зрителей, залез под тумбу. В публике послышался смех.

Дога Ладильщиков привязал к решётке.

Вся семейка в сборе. Можно начинать работу. Первый номер — пирамида. Фатима, Пипо и Абрек пристально смотрели на хозяина — ждали команды.

Около решетки снаружи стояла Мария Петровна с вилой и Ваня с пожарным брандспойтом в руках.

Николай Павлович взмахнул бичом, и оркестр оглушительно громко грянул «По улице мостовой шла девица за водой». Особенно громко загремел барабан и «тарелки», а мордастый, краснолицый трубач извлекал из своего огромного геликона такие страшные звуки, словно стрелял в зверей. От хлынувшего грома звуков звери задрожали, соскочили с тумб и заметались по клетке, сталкиваясь и сбиваясь в кучу около Ладильщикова. Султан зарычал, волк, сидя под тумбой, завыл, а Пипо и Бой неистово громко залаяли. Один Мишук невозмутимо сидел на своем месте. Опасное замешательство! Ладильщиков сильно щелкнул бичом по воздуху и громко, резко крикнул:

— На место! На место!

Но звери, посматривая на оркестр, испуганно прижимались к ногам хозяина и, казалось, не слышали его команды. Толкаясь около него, они могли сбить его с ног. Укротитель не должен падать в присутствии зверей — он может потерять над ними власть.

Ладильщиков ударил львов кнутовищем, они зарычали и отпрянули от него к стенке.

— Музыка! Прекрати музыку! — тихо, чтобы публика не слышала, кричала Мария Петровна.

Николай Павлович взмахнул рукой, и гром музыки оборвался.

— На место! — крикнул Ладильщиков. Звери заняли свои места и притихли.

— Граждане, прошу извинить, — сказал Ладильщиков — Мои звери испугались музыки. Слишком громко и близко. Они не привыкли.

Обращаясь к капельмейстеру, он сказал:

— Маэстро, прошу вас с оркестром пересесть на задние скамейки и играть потише.

В публике поднялся шум и смех. Зрители, сидевшие на задних рядах, охотно хлынули вперед, а оркестранты нехотя пошли назад. Им ведь тоже хотелось посмотреть интересный аттракцион, а что увидишь с задних рядов! Капельмейстер Вадимский был недоволен и ворчал про себя;

— Никогда оркестранты на галерке не играют. Подымаешь, какие у зверей нежности.

Оркестр снова заиграл. Во время игры Вадимский нервно гримасничал, резко размахивал руками и со свистом шипел на своих музыкантов, привыкших играть громко:

— Пиано! Пиано! Пиани-иссимо!

Музыканты не слышали слов своего руководителя, но по выражению его лица понимали, что надо играть потише,

Сначала все шло хорошо — и пирамида, и ходьба по брусу, но вот раздалась команда «ложись!» Все животные послушно легли и замерли.

Николай Павлович лег на живую «постель», положив левую руку на мягкую лапу Султана.

Оркестр тихо заиграл колыбельную Моцарта «Спи, мой радость, усни».

Зрители приподнялись на местах, и кто-то тихо, удивленно проговорил:

— Гляди, на зверях лежит… И ничего… Не трогают… Обычно на репетициях Ладильщиков вставал с постели

осторожно и плавно, а тут перед публикой ему захотелось подняться более эффектно. Упершись локтем в грудь льва, он сделал резкое движение вверх и тут же почувствовал, будто кто-то чиркнул его бритвой по руке. Это Султан от резкого толчка инстинктивно выпустил когти и царапнул хозяина.

— Встать!

Животные разом вскочили и заняли свои тумбы. Кто-то из зрителей крикнул:

— Кровь! Кровь!

Ладильщиков почувствовал на ладони теплую, липкую жидкость, Как быть? Уйти с арены? Нельзя прекращать действие. Это расхолодит публику и ослабит дисциплину у животных. Наказать Султана? Нет, нельзя его наказывать. Он царапнул нечаянно. Сам виноват — сделал рывок с «постели» и напугал его. Зверь не должен знать, что он поранил человека, а человек не должен, показывать зверю, что он ранен и расстроен.

— Коля, возьми бинт, — прошептала Мария Петровна. — Не надо, — тихо ответил Николай Павлович. Отбросив в сторону железную вилу, он натянул на ладонь рукав рубашки и прижал ранку пальцами,

— Барьер! — крикнул он повелительно.

На барьер первым побежал Пипо, а за ним львы и Абрек. Мишук сидел возле барьера и шлепал им лапой под заднее место. Львы и. собака скалились, рычали, но остановиться в беге не смели. Угрожающе хлопал по воздуху бич и слышалась строгая и поощрительная команда хозяина.

— Барьер! Браво, Султан! Барьер! Браво, Фатима! На поводке рвался Бой и громко лаял. Наверно, ему тоже хотелось прыгать, Зрители смеялись.

— Э-э, гляди, как медведь-то львам поддает! — кричали с мест.

— На место! — крикнул Ладильщиков, и все животные вспрыгнули на свои тумбы. Они глубоко и часто дышали, сопели. Прыжки — тяжёлая работа, но она оживила их и придала им более бодрый, смелый вид,

— Фатима, ко мне!

Львица спрыгнула с тумбы и, присев, по-кошачьи поцарапала пол — как будто точила когти перед схваткой,

— Фатима, ко мне! — повторил Ладильщиков, Мягким прыжком львица вскинула передние лапы на плечи хозяина и, открыв пасть, зарычала. Ладильщиков обхватил её руками и, сделав подножку, повалил на спину. Зрители испуганно ахнули. Падая вместе с Фатимой на пол, Ладильщиков сказал «на место». Упав на спину, львица тут же вскочила и вспрыгнула на свою тумбу. Оскалилась и рыкнула на, хозяина, будто выразила обиду за своё поражение.

— Султан, ко мне! Фатима, Пипо, алле!

Фатима спрыгнула с тумбы и побежала вдоль решетки. Пипо с разбегу вскочил ей на спину и вцепился зубами в загривок. Ладильщиков сел верхом на Султана и, уцепившись за гриву, крикнул весело:

— Алле! Кругом!

Султан побежал вслед за Фатимой. Зрители зашумели, засмеялись и захлопали в ладоши. Кто-то весело крикнул:

— Кавале-ерия!

Публика громко расхохоталась.

Открыли дверку, и львы один за другим юркнули в свою клетку на колесиках.

Ладильщиков сдержанно поклонился публике, а Пипо, стоя на задних ногах рядом с хозяином, тоже как-то по-человечески кивал своей курносой мордой. Зрители смеялись и продолжительно аплодировали.

Во втором отделении Ладильщиков показал силовые номера, а борьба с медведем была отложена на другой день.

Через два дня в местной газете появилась рецензия и фотоснимок Ладильщикова верхом на льве. Репортер под псевдонимом Марко Брун писал: «В летнем театре нашего города проходят гастроли укротителя и борца Ладильщикова Н.П. Его аттракцион смешанной группы животных — очень интересное зрелище. Зрители единодушно приветствуют нового артиста-самородка. Публика, конечно, не видела «пота репетиций», а со стороны нам казалось, что звери сами охотно проделывают разные трюки. Но это далеко не так, Укротитель — большой труженик. Успех Ладильщикова заключается не только в трюках, но и в том, что всем своим обликом и работой на сцене он создает образ доброго русского молодца, богатыря-змееборца, которому подчиняются сильные звери. Но нам хочется пожелать Ладильщикову, человеку смелому, сильному и ловкому, быть со зверями и удавом более осторожным».

СХВАТКА

Дротянко числился уполномоченным коллектива цирковых артистов, в который входило всего четыре человека: он сам, его жена, администратор Левицкий и старый борец-арбитр Никитин. Этот «коллектив» был лишь удобной вывеской, за которой орудовал Дротянко — директор и он же хозяйчик цирка «шапито» в приволжском городе.

Дротянко был большой, отяжелевший мужчина лет около сорока, с крупным, мясистым лицом и длинными «вразлет» рыжими усами. По внешнему виду он казался человеком простым и добродушным, но был неимоверно жаден до денег и ради своей страсти к наживе способен на многое. С артистами он обращался грубо, а сам находился под башмаком своей жены Берты Карловны, женщины волевой и желчной, с пышной прической огненно-красных волос.

Берта Карловна происходила из волжских немцев, живших недалеко от Саратова. После смерти мужа-нэпмана, имевшего мануфактурный магазин, Берта Карловна, увлечённая цирком и красивым силачом Дротянко, вышла за него замуж и все накопленные торговлей средства вложила в цирковое предприятие с надеждой приумножить свой капитал. Всё цирковое хозяйство Берта Карловна держала в своих руках и лично ведала кассой, не доверяя её даже своему мужу. Иногда она выступала и на манеже: пела под гитару цыганские романсы с вульгарным рыдающим завыванием.

Когда-то Дротянко был рядовым борцом, зарабатывал мало и втайне мечтал «выйти в люди», то есть стать хозяином чемпионата. До революции это ему не удалось, а теперь вот, во время нэпа, на его счастье, подвернулась Берта Карловна с её приличным капитальцем, и Дротянко «вышел замуж», как в шутку сказал об этом клоун Жора. Теперь уж почаще стал Дротянко прикладываться к спиртному, «раздобрел» на вольных, жирных харчах и потучнел, но борьбу не оставлял, хотя и боролся уже ленивее, хуже. Нанятые борцы избегали класть на лопатки директора цирка. Дома жена звала его ласкательно Тихоня, а на людях, в цирке, только на «вы» и Тихон Кузьмич. Пусть артисты чувствуют, что в цирке, на работе, не должно быть никакого панибратства. Иначе, думала она, упадут дисциплина и порядок.

Зарплату артистам выдавали один раз в месяц, но у некоторых, особенно семейных артистов, не хватало денег до конца месяца, и они просили у директора аванс. Вот тут-то Дротянко и корчил из себя барина. Развалившись в мягком кресле и поглядывая то на артиста, просящего аванс, то на кассиршу, он поглаживал усы и с хитроватой усмешкой нараспев говорил:

— Ну, дайте ему, Берта Карловна, сколько-нибудь..

Если Дротянко поглаживал усы одним пальцем, это означало, что можно дать рубль, если тремя пальцами — три рубля, а если же всей пятерней, то можно разориться и на пятерку. Но такая щедрость проявлялась у него редко. Был у Дротянко и такой хитроумный фокус: сколькими бы пальцами он ни поглаживал усы, но если при этом он оттягивал их не вверх, а вниз, то это означало, что ничего не надо давать, хотя он и говорил при этом: «Дайте ему». В таком случае кассирша Берта Карловна отвечала просителю: «В кассе денег нет».

Со своим звериным аттракционом Ладильщиков приехал в этот город по телеграфному предложению Дротянко. При встрече они узнали друг друга, хотя с тех пор, как у них была схватка в Старой Руссе, прошло уже двенадцать лет. Ладильщиков хотел заключить договор, но Дротянко вежливо отказался.

— Что вы, Николай Павлович, — добродушно сказал он, — мы с вами старые знакомые… А эта лишняя волокита и лишние гербовые сборы ни к чему. Я гарантирую вам четвёртую часть всего сбора и уплачу за амортизацию реквизита. Где вы еще найдёте такое щедрое вознаграждение?

Ладильщиков согласился. В конце концов, у него же есть телеграфное обязательство.

Сначала всё шло хорошо. Всё третье отделение Ладильщиков держал своим аттракционом, и сборы были полные. Зашла как-то к Ладильщиковым в артистическую уборную Берта Карловна и, заметив на стене ковер-панно «охота на тигров», приблизилась к нему и, прищурившись (она была близорукой), стала внимательно рассматривать. На переднем плане, около кустов, приникнув к земле и открыв зубастые пасти, уходили от погони два тигра, а вслед за ними в отдалении шагал громадный слон, на котором сидело два полуголых человека в чалмах, с копьями в руках, И все это — тигры, кусты, пальма, слон и индийцы — сияло в оранжевых лучах жаркого солнца, хотя самого солнца не было видно.

Берта Карловна с улыбкой, восхищенно проговорила нараспев:

— О-о, какое чудесное солнечное панно! Где вы достали его?

— В Индии, — не задумываясь ответила Мария Петровна.

— В Индии? — переспросила Берта Карловна и, почувствовав в тоне Марии Петровны насмешку, резко повернулась и вышла.

— Маша, что ты так с ней., — сказал Николай Павлович. — Неудобно.

— А ей удобно прицеливаться к чужим вещам? Акула. Всё мало ей! Глаза, завидущие…

Вечером того же дня после представления к Ладильщиковым в уборную зашел Дротянко и как будто запросто пригласил их к себе:

— Друзья, у моей супруги завтра день рождения. Про» сим к нам на чаек.

— Спасибо, — поблагодарил Николай Павлович. Дротянко взглянул на ковер-панно и промолвил как

бы между прочим:

— Жене моей понравилось ваше панно. А я ей говорю — не надо было восхищаться. Ведь по восточному обычаю хозяин дарит ту вещь, которая понравилась гостю…

— Но хозяева тут не мы, а вы, Тихон Кузьмич, — хитровато улыбнувшись, промолвила Мария Петровна.

— Конечно, конечно, и я так думаю, — проговорил Дротянко.

Выйдя в коридор, он сказал Ладильщикову с лукавой усмешкой:

— Ох и востра у тебя, Николай Павлович, жинка! Палец в рот не клади.

— Со зверями работает, — промолвил Николай Павлович. И тут же спохватился: «Неудобно сказал… двусмысленно». Но Дротянко не понял обидного намека.

— Ну, так мы ждем. Приходите, — сказал он. Супруги Ладильщиковы пошли в гости к Дротянко,

Николай Павлович преподнес имениннице букет цветов, а Мария Петровна — сборник цыганских романсов. С Ладильщиковыми хозяйка была особенно любезна, а подвыпивший Дротянко расхваливал Ладильщикова как артиста-укротителя и, обнимая его, говорил:

— Мы с Николаем Павловичем — старые приятели. На ковре встречались в недоброе старое время… Что мы тогда были? Ничто. Он — николашкин солдат, а я — пешка в чемпионате хозяина. А теперь? О, теперь мы оба на гребне волны морской… Как это в песне поется: «Судьба играет человеком…» Хорошо бы вам, Николай Павлович, вступить со своим паем в наш цирковой коллектив… Мы бы еще шире развернули наше дельце…

— Тихоня, прикуси язык! — негромко, но повелительно одернула его жена.

Дротянко умолк.

После этого вечера первая неприятность произошла из-за мяса. Мясо для зверей закупал администратор цирка Левицкий, тоненький, юркий человек с лысиной, ловкий и преданный своим хозяевам делец. Получив негодное мясо, Мария Петровна решительно зашагала к кабинету директора. Не постучавшись в дверь, она шумно ворвалась в кабинет и сразу же перешла в атаку.

— Товарищ директор, по правилам физиологии и по советским законам животных положено кормить доброкачественным мясом, а вы нам даете какую-то падаль. — И, тыча ему под нос кусочек вонючего мяса, продолжала: — Вы только понюхайте, чем это пахнет! От такого мяса наши львы подохнут, и вы отвечать будете! Я в РКИ буду жаловаться!

Дротянко встал с кресла.

— Мария Петровна, успокойтесь. Я сам посмотрю. Я вызову администратора.

Дротянко боялся РКИ. Рабоче-крестьянская инспекция однажды его уже «учила». Лучше не связываться с ней. Придут по поводу мяса, а докопаются и до других дел… Им только дай зацепку.

Дротянко вызвал в кабинет Левицкого и так стал распекать его, что голос директора был слышен за кулисами. Пусть все знают, что директор не терпит безобразий.

— Лев Маркович! Что вы там смотрите? Какое там мясо привезли?! Сколько раз я вас предупреждал!..

Левицкий, согнувшись, наклонился над столом и тихо Проговорил:

— Тихон Кузьмич, Берта Карловна приказала мне подешевле покупать мясо, из отбросов.

Дротянко понизил голос.

— Эта дешёвка может нам дорого обойтись… И затем громко сказал:

— Идите и замените мясо. Да льду привезите. — И тихо добавил: — А с Бертой Карловной я сам поговорю.

Мясо заменили, и лёд привезли. А на другой день опять возник конфликт. Дротянко пригласил Ладильщикова в кабинет и сказал:

— Николай Павлович, номер с обезьянами мы решили снять.

— Почему?

— Во-первых, он ничего интересного не дает публике, а во-вторых, я не в состоянии его оплачивать.

— Но мы же договаривались с вами, Тихон Кузьмич, насчёт этого номера. И публике нравится.

— Хорошо, я не возражаю, но пусть номер вашей жены идет в счет вашей оплаты.

Николай Павлович вынужден был согласиться и скрыл от жены решение Дротянко.

Прошёл месяц. Сборы стали падать — все любители цирка посмотрели программу. Дротянко организовал чемпионат французской борьбы, и опять хлынула публика в цирк. Русский народ издавна любит борьбу. В составе чемпионата был Сема-великан, Крылов, Петров и Дубов, турок Нурла и финн Туамисто, француз Морис Дориац, японец Саракики и «чёрная маска». Под «чёрной маской» боролся сам Дротянко, и его никто не мог положить на лопатки. Зрителям казалось, что борьба в цирке идет начистоту, а на самом деле это была демонстрация силы, ловкости и гибкости человеческого тела. Борцы создавали на ковре острые положения, но никто не клал друг друга раньше намеченного срока. Конечно, весь «сценарий» хранился в строжайшей тайне. Арбитром этой борьбы на «шике» был престарелый борец Никитин, пузатый толстяк с бычьей шеей. Дротянко держал его на особом окладе, и судья судил так, как надо было директору цирка.

Три недели тянулся чемпионат, и опять сборы стали падать. Дротянко обратился к Ладильщикову:

— Николай Павлович, включайтесь в наш чемпионат. Вас никто здесь, как борца, не знает. Выступите под «красной маской». Сенсация! Взвинтим публику.

— У меня и так работы хватает.

— Управитесь и с тем и с другим. Борьбу отдельно оплатим.

— Но я ведь, Тихон Кузьмич, буду бороться только на «бур», начистоту.

— Ну что вы, Николай Павлович, у нас ведь не спортивное состязание, а цирк, представление.

— Добровольно я все равно не лягу на лопатки.

— И не надо, но и своего противника пока не кладите. Нам надо затянуть программу, подогреть публику.

— Да я уж давно не боролся,

— Вы в хорошей форме, Николай Павлович, я же видел, как вы тренируетесь ежедневно.

— Ладно, я подумаю.

Николай Павлович действительно уже давно не боролся, но тренировался постоянно. Это вошло у него в привычку. Ежедневно он упражнялся с гирями и возился с тяжёлым «чучелом» в виде большой куклы, повторяя разные приемы классической борьбы, опасные броски. Учил он борьбе и Ваню, который стал для него надёжным партнером.

— Учись, Ваня, борьбе, — говорил Николай Павлович, — она развивает в человеке не только силу и ловкость, но и самообладание, чуткий глаз и мгновенную ответную реакцию на опасное движение противника. А эти качества особенно важны для укротителя.

По утрам и вечерам Николай Павлович совершал прогулки, бегал, прыгал, работал на кольцах и турнике, а потом обмывался холодной водой и до красноты растирался грубым полотенцем.

Приглашение выступить в чемпионате взволновало Ладильщикова. Он вспомнил, как он боролся когда-то, и ему опять захотелось испытать себя в схватке на ковре, ощущать горячее, напряженное дыхание сильного противника и увидеть тысячи горящих глаз зрителей, взволнованных и благодарных. Но Мария Петровна стала возражать:

— Коля, у нас и своего дела по горло, а ты за деньгами погнался,

— Не за деньгами, Маша. Ну как ты не поймешь, мне хочется бороться.

— Это же, Коля, не борьба, а «спектакль», и тебе в нем тоже отводится незавидная роль.

— Я никаких ролей играть не буду.

— Дротянко по виду хоть и простак, а обыграет тебя. Только нервы трепать будешь.

— Посмотрим, кто кого обыграет, — многозначительно промолвил Николай Павлович,

Мария Петровна постоянно берегла покой мужа. Приняв на себя все хозяйственные заботы о зверях, она не беспокоила его разными мелочами. Она даже не сказала ему о своем конфликте с Дротянко из-за мяса. «Зачем? Я сама всё сделаю, — думала она. — Коля со зверями работает, и нервы у него должны быть в порядке».

Всю неделю перед выступлением Николай Павлович усиленно тренировался, а накануне перед борьбой вымылся в бане, попарился, и Ваня сделал ему массаж рук и ног, Растирая упругое тело своего учителя, Ваня спросил:

— Николай Павлович, а почему вы так усердно готовитесь? Ведь борются они понарошку.

— Нет, Ваня, уж если бороться, так бороться по-настоящему, по-спортивному.

Особенно много и усиленно Николай Павлович упражнял себя «мостом». Упершись ступнями и головой в ковер, выгнет всё тело дугой и крикнет:

— Садись! Ваня!

Ваня сядет на «мост» верхом да ещё и двухпудовик в руки возьмёт.

— Кто не умеет «мостить», Ваня, тот не борец, — поучал его Николай Павлович.

Мария Петровна любила обильно и сладко покормить мужа, а тут он стал меньше и есть, и пить.

— Да что ты моришь себя, Коля? Ослабеешь перед борьбой.

— Не беспокойся, Маша. Надо мне лишний жирок сбросить. Полегче сердцу будет.

И вот на заборах города появилась крупная, кричащая афиша: «Непобедимая «Чёрная маска» вызывает всех борцов чемпионата на бессрочную схватку. Приглашаются любители из публики. Победителю — приз 200 рублей».

Выступление Ладильщикова в чемпионате начали рекламным трюком. Как только вышли на манеж два борца — «Чёрная маска» и финн Туамисто, — в среднем проходе цирка вдруг показался приземистый широкоплечий мужчина в плаще и с красной маской на всё лицо. Сквозь прорези маски сверкали глаза неизвестного. Он решительно подошел к судейскому столику, стоявшему около барьера, и уверенно сказал:

— Я вызываю «Чёрную маску» на схватку до победы,

В цирке поднялся шум, гул. «Кто это! Кто это?» — послышались возгласы. Никто не узнал в «Красной маске» укротителя Ладильщикова.

Судья Никитин грузно приподнялся на стуле и с улыбкой ответил:

— Пожалуйста. Повторяю условия: победителю двести рублей, побежденный снимает маску и раскрывает свое инкогнито.

— Согласен, — почти одновременно проговорили обе «маски».

Ладильщиков быстро сбросил с себя костюм и оказался в красном трико, кряжистый, литой, с рельефной мускулатурой. Но против своего противника он выглядел маленьким. Дротянко был значительно выше его и массивнее, толще. Неискушенные зрители, взглянув на борцов, проговорили: «Чёрная маска» задавит…» А кто-то из опытных болельщиков промолвил с иронией: «Велика Федора… Слишком жирён — надолго не хватит…»

Борцы сошлись и подали друг другу руки — «ле салют». Это значит, что борцы не имеют вражды. Выставив левую ногу вперед, борцы наклонились друг к другу и, захватив правой рукой запястье противника, а левой за ту же руку, но повыше, начали борьбу.

На переднем ряду сидели рядышком Мария Петровна и Ваня. Мария Петровна по-прежнему тревожно думала: «Напрасно он связался… Только утомит себя…» А Ваня, уверенный в победе Николая Павловича, радовался, но временами его охватывало сомнение: «Будет ли только он бороться по-настоящему?..»

Дротянко думал, что Ладильщиков учтёт его просьбу и не будет доводить схватку до «туше». Поэтому и борьбу он начал спокойно, уверенно. Сегодня надо было закончить схватку «вничью» и продлить чемпионат. Но вскоре Дротянко почувствовал, что Ладильщиков борется всерьез, и «Чёрной маске» пришлось пустить в ход всю свою силу и осторожность. А сила у Дротянко действительно была большая, но недоставало гибкости и быстроты. Он напоминал Ладильщикову медведя. Но медведь был и вынослив, а этот — нет. Да и приёмы у него были, как у медведя, ограниченные. Вот он схватил Ладильщикова в обхват и зажал его ручищами, как клещами, а Ладильщиков разомкнул кольцо и выскользнул. Дротянко — односторонний борец. Увереннее себя чувствует в стойке, а как попадёт в партер, на «скамейку», так и расслабляется, робеет. Он стремился применить свои сильные излюбленные приемы — бросок через грудь и через спину, — но Ладильщиков увертывался от них. Когда же «Чёрной маске» все-таки удавалось бросить Ладильщикова через себя на ковер, тот делал стальной упругий мост, а потом молниеносно выкручивался на голове и опять оказывался в стойке. Красивыми, ловкими приемами, гибкостью и быстротой движения «Красная маска» вызвала восхищение у зрителей: при каждом ловком приеме они одобрительно вскрикивали и хлопали в ладоши.

Почувствовав опасность, Дротянко уже не шёл на обострение, а лишь защищался и временами получалась не борьба, а толкотня на ковре.

— Давай-давай! Работай! — закричали с мест.

— «Красная маска», ложи медведя!

«Испортит он мне всю обедню, — тревожно думал Дротянко, — надо затянуть до конца и свести схватку вничью… Или улучить момент и положить его самого…»

Ладильщиков стремился стоять спиной к центру ковра, чтобы на ковре провести весь прием, а Дротянко, наоборот, уходил всё время к краю ковра, чтобы в случае падения на лопатки очутиться вне ковра. Тогда судья не засчитает поражения. Ладильщиков заметил, что судья дважды неправильно поставил его в партер, но стерпел. «Ладно, — думал он, — не буду из-за этого нервничать. Надо быть спокойнее».

И вдруг Дротянко перешёл в наступление.

«Пусть старается, — думал Ладильщиков, — скорее выдохнется… Надолго его не хватит».

Вскоре Дротянко уже обливался потом. Тогда перешёл в решительное и энергичное наступление Ладильщиков. Каскадом быстрых приёмов он всё чаще отрывал противника от земли.

Не давая противнику ни секунды передышки, Ладильщиков бросал его в партер и ставил на колени в положение «скамейки». Казалось, будто взорвалась у Ладильщикова колоссальная, ловкая сила и она способна сокрушить, повергнуть наземь любого противника.

Дротянко, попав на «скамейку», торопливо отползал на край ковра. Чёрное трико, пропитавшееся потом, обвисло на нём, как будто он сразу похудел килограммов на двадцать.

— Ложи его! Ложи! — кричали зрители.

Ухватив Дротянко за шею и за правую руку, Ладильщиков хотел бросить его через спину, но мгновенно разомкнул захват. Правую руку пронзила режущая боль — Дротянко укусил её. Воспользовавшись мгновенным расслаблением Ладильщикова, Дротянко сам схватил его за шею и через спину бросил на ковёр. Ладильщиков упруго выгнулся и встал «на мост». Не выпуская Ладильщикова из рук, Дротянко нагнулся, чтобы дожать его лопатками до ковра, но в этот момент Ладильщиков, стоя «на мосту», захватил Дротянко за голову и руку и, резко повернувшись, подмял его под себя. Дротянко грузно шлёпнулся на лопатки и замер.

Цирк взорвался бурей рукоплесканий и восторженных криков болельщиков.

Судья вскочил со стула и, подняв руку, пронзительно засвистел. Когда публика немного затихла, он сказал громко:

— Товарищи! Туше не засчитываю. «Чёрная маска» упала на краю ковра,

В цирке поднялись возмущенные крики, свист:

— Снять чёрную маску! Отдать приз!

Несколько парней из публики перешагнули барьер и, размахивая руками перед судьей Никитиным, закричали:

— Правильно припечатал! Шельмуете! Не позволим!

Ладильщиков протянул руку поверженному противнику и поднял его с ковра. Дротянко встал, обмякший и растерянный, вспотевший и обессиленный. У него дрожали колени. Матерчатая маска пропиталась потом и приклеилась к лицу. Сердце покалывало, дышал он тяжело — не хватало воздуха. Дротянко снял маску и, поникнув головой, пошёл за кулисы, широко открывая рот и дыша как рыба, вытащенная из воды. Длинные усы его повисли двумя мокрыми хвостиками.

Разгоряченный и сильный, Ладильщиков кланялся публике во все стороны.

— Приз! Приз! — кричали зрители.

Судья Никитин убежал за кулисы, и вскоре на манеж вышла сама Берта Карловна и подала победителю пакет с деньгами. Вручая Ладильщикову приз, она прищурилась. и так злобно взглянула на него, словно хотела пронзить его ядовитой стрелой своей ненависти.

Приняв пакет с деньгами, Ладильщиков сорвал с себя маску и зрители еще сильнее захлопали в ладоши. Все узнали в нем укротителя.

Ладильщиков поднял руку и крикнул:

— Товарищи! Я не могу больше участвовать в чемпионате: борьба в нем ведется по «сценарию», с обманом. В наше советское время так делать позорно. Долой старые привычки!

Зрители свистели, кричали, топали ногами.

— Жулики-и! — крикнул кто-то. — Доло-ой!

В тот же вечер после представления Берта Карловна устроила своему мужу «баню».

— Я предупреждала тебя, что не надо с ним связываться!.. Такой позор, такой позор!.. Теперь публика не пойдет к нам в цирк…

Сняв с ноги лакированную туфельку, она хлестала ею по толстым щекам мужа и приговаривала:

— Вот тебе, дурак! Вот тебе, олух!

Дротянко, вяло. отстраняясь от ударов, успокаивал жену:

— Берта… Берточка… Не расстраивай себя… Побереги нервы. Всё уладим…

На другой день утром Дротянко вызвал к себе в кабинет Ладильщикова и сказал:

— У вас, Николай Павлович, великолепное спортивное сердце и настоящая борцовская сила. Но вы не учли мою просьбу…

— Не мог, Тихон Кузьмич. Я спортсмен.

— Я понимаю, Николай Павлович, но зачем было разоблачать нашу цирковую кухню?

— Совесть не позволила промолчать.

— Хорошо. Я не в обиде на вас, Николай Павлович. Давайте дадим новую рекламу, что вы всех борцов из чемпионата вызываете на схватку. Установим новый приз. И публика опять пойдет валом. Вас любят зрители,

— Я не согласен.

— Жаль, очень жаль, — проговорил Дротянко. На миг он задумался, а потом продолжал: — Николай Павлович, мы с Бертой Карловной серьезно предлагаем вам вступить в наш коллектив. Первоначальный ваш пай будет небольшой, а в дальнейшем станете получать половину всего дохода…

— Нет, я и на это не пойду, — резко ответил Ладильщиков.

— Напрасно. Тогда я призовые деньги засчитаю в счет вашего жалованья.

— Почему? Я их заслужил честной борьбой.

— Вы не выполнили нашу с вами договоренность бороться на «шике»,

— Я не давал вам такого слова и не могу поддерживать ваши коммерческие махинации.

— Тогда я сниму ваш аттракцион и за амортизацию реквизита платить не буду.

— Я буду жаловаться в Рабис.

— Жалуйтесь. У меня с вами договора нет,

— А ваше телеграфное обязательство?

— Я его не подписывал. Телеграмму вам давал администратор.

— Но это знаете как называется?

— Как хотите называйте, это меня нисколько не волнует. И вообще по делам вашей дальнейшей работы обращайтесь к хозяйке цирка.

— У вас одна лавочка!

В тот же день Николай Павлович обратился в союз Рабис, а Мария Петровна пошла в РКИ.

На другой день в местной газете появилась обличительная статейка о том, что в частном цирке Дротянко под ширмой «коллектива» артистов процветают жульнические махинации, плохо поставлена охрана труда артистов и что нора покончить с отрыжками прошлого — нездоровым ажиотажем и шарлатанством.

Дротянко скрылся из города. Судебный исполнитель описал имущество Берты Карловны и снял остатки из кассы. Расплатившись с артистами, цирк закрыли.

РУССКИЙ СТИЛЬ

Два года гастролировал Ладильщиков по разным городам страны и с большим успехом выступал со своим аттракционом и в госцирках и в цирках частных предпринимателей.

Но вот наступил двадцать девятый год, год великого перелома, когда миллионы крестьян пошли в колхозы и когда успешно выполнялась первая «пятилетка» народного хозяйства. В этом году стали закрываться частные предприятия и лавочки торгашей. Переставали существовать и частные цирки.

Ваня получил от матери письмо котором она сообщала, что дедушка Ананий помер и перед смертью всё вспоминал внука. Ещё Дарья Ивановна писала, что хотя сначала она и не одобряла Ванин выбор стать укротителем зверей, но ничего не поделаешь: видно, у каждого в жизни своя дорожка — к чему больше сердце лежит. И сейчас, хотя и осталась она одна в доме, ей совсем не скучно и одиночества она не чувствует: первой вступила в колхоз и с народом теперь в одной семье, на одном общем деле. Мельника Варюгина раскулачили и куда-то далеко-далеко выслали, а мельницу передали в колхоз.

Ваня написал матери большое письмо и сообщил о том, что они с Николаем Павловичем тоже начали жить по-новому, а он, Ваня, женился и просит у матери извинения, что не познакомил её с невестой. «Ты, мама, не сомневайся, — писал он. — Вера у меня хорошая, толковая, и я её очень люблю. Она у самого профессора помощницей была и теперь нам помогает, а работы, по всему видно, прибавится много, потому что мы с Николаем Павловичем стали артистами государственного цирка и нам обещали дать новое пополнение зверей…»

Ладильщиков пришёл в центральное управление госцирков и заявил, что не хочет быть «кустарем-одиночкой», а желает стать артистом государственного цирка.

Ладильщикова принял художественный руководитель управления Станислав Казимирович Милославский, предприимчивый деляга, любивший в разговоре употреблять такие словечки, как «у меня», «я». Слушая его, можно было подумать, что все госцирки — его личная собственность. Ладильщикова он принял очень любезно и рассыпался в комплиментах.

— Я весьма рад иметь у себя известного русского артиста-укротителя первой смешанной группы зверей. Мне известно, Николай Павлович, что зрители вас очень любят, с вами всегда в цирках аншлаги, полные сборы, но я хочу вам сказать…

— Что именно? — настораживаясь, спросил Ладильщиков.

— Я пополню ваш аттракцион зверями. У вас маловато львов. Надо сделать ваш аттракцион солиднее. И, может быть, ввести ещё белого медведя. Белое пятно в группе серых и желтых зверей — это будет чудесно! Но я хочу поставить вам одно условие…

— Какое?

— Видите ли, в чем дело, Николай Павлович, ваш аттракцион хорош, но слишком просто оформлен. Надо его сделать более ярким, эффектным, а вас лично — более артистичным. Вы понимаете меня?

— Не совсем.

— Я имею в виду световые эффекты и обновление вашей устаревшей музыки. Ну, кому, скажите пожалуйста, интересна сейчас эта старинка, вроде «уж ты сад, ты мой сад»? И ваш костюм простого русского парня, извините меня, тоже очень примитивен.

— А мне он по душе. Я чувствую себя в нем очень хорошо.

— Возможно, Николай Павлович, вам он и нравится, а публика, поверьте мне, больше любит всё необычайное, экзотическое. Хорошо бы вам одеться, например, в шёлковый костюм индийского факира с белой чалмой и с горящей звездой на лбу. Или — в костюм американского ковбоя с широкополой шляпой. Так будет больше в вас чарующей тайны.

— Я не согласен с вами, Станислав Казимирович. Мой русский костюм очень близок нашим зрителям. Ведь он у меня созвучен русскому стилю всего аттракциона — и музыке, и реквизиту, и самой манере исполнения. Иначе нарушится русский стиль.

— А мы его целиком заменим новым стилем, заграничным. Дадим новую музыку, этакое душещипательное танго, и сделаем новый реквизит. Надо больше дать экзотического очарования и тайны. Укротитель зверей, борец с удавом — необычайный человек. Надо создать вокруг него ореол сияния. Публика от вас, Николай Павлович, будет в восторге, особенно женщины.

Ладильщиков встал с кресла, по-медвежьи потоптался на месте и сказал:

— Ладно. Я подумаю.

— И фамилию вам надо придумать другую, — добавил Милославский, — а то ваша уж очень длинная и какая-то невыразительная…

Когда же Николай Павлович вернулся домой и поведал жене о своем разговоре с Милославским, Мария Петровна вспылила:

— И ты не дал ему отпора?!

— Маша, какой отпор, — оправдывался Николай Павлович, — он ведь художественный руководитель и хочет сделать лучше…

— Мы должны сохранить русский стиль аттракциона, а ты… Эх, ты!

— А что же я поделаю. Он поставил мне такие условия и обещал расширить аттракцион, сделать его более красочным.

— Садись за стол и пиши. — Чего писать? Кому писать? — Садись, я тебе скажу, что и кому писать. Николай Павлович покорно сел за стол и взял ручку.

— Ну, — промолвил он.

— Пиши заголовок — «Редактору газеты «Правда», Николай Павлович отстранился от стола,

— Маша, чего ты выдумываешь? На скандал лезешь. Неудобно из-за костюма шум устраивать,

— Пиши и не разговаривай. «Правда» поможет нам найти правду.

Заявление под диктовку жены Николай Павлович написал довольно терпеливо, но идти с ним в редакцию наотрез отказался.

— Маша, давай пошлем его по почте,

— Дай заявление. Я сама пойду.

— Маша, может, не стоит ходить? Мы и так бы договорились.

— Молчи. С этим дельцом ты не договоришься!

Мария Петровна пошла в редакцию «Правды» с желанием непременно побывать у редактора и выложить ему все свое возмущение. Но к редактору она не попала: он был где-то на совещании. Ее принял ответственный секретарь редакции, полноватый мужчина с рыжей бородкой, с тихим, мягким голосом и усталыми, умными глазами,' которыми он как будто заглядывал человеку в душу.

Шумно ворвавшись в кабинет и забыв даже поздороваться, разгоряченная Мария Петровна на ходу огорошила секретаря вопросом:

— Скажите, пожалуйста, почему в России не любят русских?

Секретарь привстал, поклонился и, указывая рукой на кресло, тихо сказал:

— Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста, и расскажите все по порядку. Я вас, гражданка, не совсем понимаю, и не знаю, кто вы.

— Мой муж укротитель зверей, а Милославский хочет испортить ему русский стиль. Ладильщиков не иллюзионист, а первый русский укротитель! Вот вам заявление.

Прочитав заявление, секретарь улыбнулся.

— Вот теперь я немного понимаю, в чем дело. Успокойтесь. Как ваше имя?

— Мария Петровна.

— Я видел ваш аттракцион, Мария Петровна. Хорош. Но украсить и расширить его не мешало бы. Мы свяжемся с вашим управлением и поговорим. Думаю, что все уладим. Не волнуйтесь.

— Да как же мне не волноваться, когда Милославский зажимает. И даже нашу русскую фамилию хочет переменить на какую-то иностранную!..

— Хорошо. Я передам ваше заявление редактору. Мы поможем. Если же что-нибудь вас затруднит, звоните нам.

Мария Петровна ушла из редакции успокоенная, но лишь наполовину. Придя домой, она сказала мужу:

— Заявление приняли и обещали помочь, но я не особенно надеюсь: у них дел много поважнее нашего. Иди к Милославскому и скажи, что ты не согласен. Никаких компромиссов! Слышишь? Надо правду отстаивать до конца.

— Ну, ладно, Маша, ладно. Успокойся.

На другой день Милославский, заметив входившего к нему в кабинет Ладильщикова, вскочил из-за стола и торопливо пошел к нему навстречу, улыбаясь и протягивая ему обе руки.

— А-а, Николай Павлович, очень рад вас видеть. Милости прошу, садитесь, пожалуйста. Я вас ждал. Должен вас, Николай Павлович, обрадовать. Мы тут, в художественном совете, посовещались, и я решил оставить ваш аттракцион, как нового русского укротителя, в русском стиле. Только ваш старинно-русский костюм мы сделаем поярче. Оденем вас в боярский кафтан с драгоценными камнями. Вы будете сиять при свете и выглядеть очень импозантно!

Ладильщикову была противна притворно-сладкая улыбка Милославского и его медовая речь.

«Правда» подействовала», — подумал Николай Павлович.

МИШУК В ОТСТАВКЕ

Совсем по-иному пошла работа у Ладильщикова с тех пор, как его аттракцион зачислили на государственный счет.

Мария Петровна была назначена администратором аттракциона, Иван Данилович Петухов — ассистентом дрессировщика, а его молодая жена Вера — шеф-поваром звериной кухни.

Всех животных поместили в конюшне Московского цирка, и теперь уже не надо было Ладильщиковым самим доставать продукты для животных, искать и покупать новое пополнение зверей, шить костюмы и делать реквизиты.

Все эти заботы теперь легли на администраторов и агентов Центрального управления госцирков.

В специальных мастерских заказали Ладильщикову новый богатый костюм и реквизит. Вместе с опытным цирковым режиссером Ладильщиков начал разрабатывать сценарий будущего большого аттракциона и даже заказал композитору музыку для его программы.

— Мы с вами, Николай Павлович, должны создать выдающийся советский аттракцион, — сказал Милославский, — и доказать иностранным гастролерам, что наше цирковое искусство значительно интереснее и выше, чем у них. Не можем же мы без конца транжирить на них нашу золотую валюту, да еще в такое время, когда она крайне нужна на строительство фабрик и заводов!..

Николай Павлович радовался и, кивая головой в знак согласия, удивленно и с некоторым уважением думал: «А он, оказывается, не так уж плох, как вначале мне показался…»

Из государственной базы зооцентра получил Ладильщиков двух шестимесячных львят одного выводка, Таймура и Нонку, и светло-бурого медвежонка-пестуна Нечая, толстого, с белым шарфом-отметиной на шее.

Дали Ладильщикову и двух серых, полосатых, с горбами на шее, гиен.

Получил он и белого медвежонка Малыша, присланного моряками с Севера. Белого медвежонка долго везли в трюме рядом с ворванью — тёмным рыбьим жиром, и он так весь измазался, что превратился в нечто среднее между бурым и белым медведем. Поместили Малыша в клетку с бассейном, и медвежонок охотно плавал, нырял, плескался и, отмываясь от ворвани, с каждым днем становился всё белее и белее.

Клетки обоих медвежат, бурого и белого, поставили рядом. Когда к клетке подходили люди, Нечай просовывал лапы между прутьями и норовил зацепить человека, а Малыш-увалень подолгу отлеживался у дальней сгонки и к людям не проявлял никакого любопытства. Лишь иногда он просовывал лапы в нижний прогал клетки к бурому соседу, но бойкий Нечай не решался его трогать, — видимо, побаивался белого богатыря. Вон какие у него широкие, могучие лапищи!

Львица Нонка была податлива, но менее способная, чем ее брат, А Таймур хоть и свиреп, но понятлив. Ненавидит хлыст и рейку— тонкую палочку. Если щелкнут его бичом хоть слегка, рычит и бросается, а если тронут палочкой, то сначала отмахивается от нее лапой, как от живого существа, а потом схватит зубами, разгрызёт в щепы и сразу же успокоится. Возможно, в его зверином представлении палка и хлыст, приносившие ему боль, были главными его врагами. Особенно львы боялись и ненавидели трещотку — большую палку, на одном конце которой была прикреплена гроздь бубенчиков. Но на приманку Таймур шёл, потому что был прожорлив.

Жили Таймур и Нонка в одной клетке дружно, но перед кормежкой клетку перегораживали деревянным щитом, и обедали брат с сестрой отдельно. После еды перегородку убирали, и сытые львы облизывали друг другу морды, лапы, потом ложились на бок и, уткнувшись носами, засыпали в обнимку.

Репетиции с молодняком Николай Павлович проводил совместно с ассистентом. Иван Данилович вел дрессировку, а Николай Павлович, стоя рядом, направлял его работу.

— Так, так, Ваня, — говорил он, — не спеши, Мягче наталкивай зверя, не усложняй движение. Повтори ещё, закрепи.

Занимаясь однажды с Нечаем, Иван Дмитриевич повернулся спиной к львам. Таймур соскользнул с тумбы и, крадучись, приседая, пошел к нему, не сводя с него горящих глаз.

— Ваня, тыл! — тихо крикнул Николай Павлович. Петухов резко повернулся и взмахнул бичом. Таймур вспрыгнул на свою тумбу и приник к ней.

— Во время работы, Ваня, веди круговое наблюдение, — наставительно сказал Николай Павлович.

— Как же вести круговое? У меня на затылке глаз нет, — смущенно проговорил Петухов.

— Надо чувствовать движение зверей и почаще поворачиваться во все стороны. Укротитель, Ваня, должен быть легким на ногу, иметь верный глаз и ушки держать на макушке.

Гиены оказались неподатливы, злобны и тупы. Как ни старались натолкнуть их на то или иное движение, не поднимали они: хлыста боялись, а мясо охотно пожирали, но нужного движения не делали. Лишь научились на тумбе сидеть да бегать по кругу.

Поведение гиен раздражало ассистента. Петухова… — Нет, Николай Павлович, — говорил он, — не будет из этих тупиц никакого толку. Только время напрасно теряем…

— Да, Ваня, работать с гиенами трудно, но надо вооружиться терпением. Чем терпеливее и добрее дрессировщик, тем доверчивее и понятливее животное,

— Мы и так, Николай Павлович, с ними цацкаемся, как с детьми.

— Любить их надо побольше, Ваня,

— А за что их любить?! — сердито проговорил Петухов, — Горбатые, противные.

Белый Малыш в работе ленив, но за свежую рыбу спокойно проделывал несложные движения. Зато Нечай сначала ворчал, отмахивался лапами, но за сласти охотно шёл на трюки и быстро их запоминал.

— Способный медвежонок! — радовался Николай Павлович.

Задумал Ладильщиков сделать интересный парный номер с медведями, но на первой же репетиции Мишук набросился на Нечая и сильно ударил его лапой.

— Коля, может быть, Мишук ревнует тебя к Нечаю? — полушутя спросила Мария Петровна.

— Нет, Маша, тут что-то не то. Он и при исполнении своих трюков стал ворчать, чего раньше с ним не было, С ним творится что-то странное…

Действительно, это стали замечать за медведем с тех пор, как у него произошел конфликт с актёром…

Пришёл как-то к Ладильщикову пожилой, тщательно выбритый человек и хриплым густым басом представился:

— Я — актёр, Леонид Иванович Верховский. Понимаете, коллега, мне надо сыграть в пьесе роль медведя, а я их не знаю. Мне надо познакомиться с медвежьими повадками. У вас, говорят, есть интересный экземпляр, дрессированный медведь. Помогите мне, дружок.

— Пожалуйста, изучайте, Только осторожнее с ним, Он чужих недолюбливает.

— Спасибо, коллега. Я буду осторожен.

Начал артист изучать повадки медведя. Часами просиживал у клетки, присутствовал на репетициях, на кормежке, временами что-то записывал в блокнот и хрипло бормотал какие-то слова, имитируя ворчанье медведя. Через некоторое время стали за ним замечать, что и ходить-то он стал вразвалку, как медведь, и говор у него стал какой-то нечеловеческий, урчащий.

— У вас, Леонид Иванович, заметны успехи, — улыбаясь, похвалил его Николай Павлович.

— Да, да, коллега. У нас такой режиссёр: требует досконально изучать натуру и влезать, так сказать, в чужую шкуру. Вот и приходится…

Как-то раз пришел Леонид Иванович под хмельком и стал угощать Мишука конфетами, а медведь сцапал конфету вместе с рукой и укусил палец. Актер испугался, закричал и стал ругаться. Ладильщиков успокаивал его: «Извините, Леонид Иванович, наш Мишук не переносит запаха алкоголя…»

Стал Николай Павлович учить Мишука кататься на качелях вместе с догом: поставил их на концах широкой доски, а сам встал посредине между ними и, ухватившись за железные прутья, начал раскачивать качели. Только немного раскачал, а Мишук вдруг ни с того ни с сего так шлёпнул хозяина лапой по шее, что у того даже в глазах помутилось и он еле удержался на ногах. Почему Мишук ударил? Может быть, потому, что испугался высоты или хотел ударить своего врага дога, а нечаянно попал по шее хозяину? И ходить стал Мишук как-то с оглядкой, осторожно, но всё-таки наталкивался на предметы: ткнется — ушибется, разозлится, заворчит. И в такой момент к нему не подходи — схватит, как будто люди виноваты в том, что ему больно.

— Уж не бешеный ли Мишук? — встревожилась Мария Петровна.

С каждым днем Мишук становился всё хуже и хуже. Шерсть у него потускнела, взъерошилась и стала вылезать на боках.

Пришел в цирк Добросмыслов, осмотрел медведя, расспросил о его поведении и сказал:

— Мишук серьёзно заболел.

— Что с ним? — спросил Ладильщиков.

— Нарушение обмена веществ. На этой почве у него и облысение, и слепота, и неврастения.

— Мы его хорошо кормим, — проговорила Вера, опасаясь, что врач может подумать о ней, как о поваре, дурно.

— Я не сомневаюсь в этом, — продолжал Добросмыслов, — но все не так, как на воле. И солнышка он у вас мало видит, а без ультрафиолетовых лучей плохо организму. Придется Мишуку дать отставку.

— Надолго? — тревожно спросил Николай Павлович,

— Да, пожалуй, на несколько месяцев.

— Что вы, Роман Алексеевич! — воскликнул Ладильщиков. — Как же я без него буду?! Ведь я готовлю новую программу, а он у меня главный артист…

— Что поделаешь, Николай Павлович. Он плохо видит и стал очень злобен — дурной пример для других зверей. Передайте его в зоопарк — я с ним займусь.

В напряженном ежедневном труде пробежали шесть месяцев, и новая программа была подготовлена в сокращённом виде, без Мишука. Художественный совет просмотрел её и одобрил. Теперь надо отправляться на гастроли — сдавать экзамен зрителям.

За эти полгода Николай Павлович много раз проведывал своего Мишука, надеясь на то, что хоть к его отъезду Мишук вернётся к нему, но и сегодня, при прощанье, Добросмыслов его огорчил.

— Нельзя трогать Мишука, — сказал врач, — слишком туго поправляется. Попробуйте пока без него. У вас же есть замена.

— А, какая там замена! — с досадой проговорил Ладильщиков. — Хоть и новый аттракцион, а без Мишука, как без премьера, не тот спектакль…

Прошел год. С новой своей программой Ладильщиков объехал двенадцать городов Сибири, Урала и Волги. Во время поездок по Уралу, в Свердловске, у молодоженов Петуховых родился сын, крупный, упитанный. Назвали его Русланом. Бездетные Ладильщиковы, постоянно горевавшие о том, что у них нет детей, обрадовались рождению мальчика не меньше, чем сами родители. Глядя на ребенка и как-то особенно трогательно улыбаясь, Николай Павлович промолвил:

— Богатырь… Весь в отца…

После гастролей вернулись в Москву на отдых. Намечено было выступление в столичном цирке. Этой чести Ладильщиков удостоился потому, что во всех провинциальных цирках его приняли на «ура» при полных сборах.

Находясь на гастролях, Николай Павлович несколько раз писал Добросмыслову, запрашивая о своем Мишуке, и врач всегда отвечал успокоительно: «Все идет нормально».

Как только Ладильщиков вернулся в Москву, в тот же день к нему зашел на квартиру профессор Левкович и, поздравив с успехом на гастролях, сказал:

— Николай Павлович, я вас ждал с большим нетерпением. Вы нам очень и очень нужны: мы задумали создать научно-популярный фильм об условных рефлексах, Натурные съемки намечено провести в уголке Дурова и в вашем зверином хозяйстве.

— Не знаю, как выйдет, Василий Александрович. У меня ведь нет главного артиста — Мишука.

— Но у вас есть другие звери. Нам важно показать метод работы дрессировщика, основанный на учении Павлова об условных рефлексах.

— Хорошо, Василий Александрович, я сейчас съезжу в зоопарк, узнаю.

Добросмыслов встретил Ладильщикова с хорошей, приветливой улыбкой,

— Я очень рад вас видеть, Николай Павлович, — сказал он, пожимая руку, — как прошли ваши гастроли?

— Спасибо. Хорошо. А как мой Мишук поживает?

— О Мишуке, Николай Павлович, потом. Я хочу показать вам нового, интересного медведя. Талант! Не уступает вашему Мишуку.

Около решетчатого вольера толпились посетители парка, взрослые и дети, и временами дружно смеялись. Большой бурый медведь, получая сладкие подачки, проделывал смешные номера. Шерсть на нем была курчавая, густая, с солнечным отблеском. Николай Павлович подошел близко к решетке и, пристально вглядываясь в медведя, проговорил:

— Похож на моего Мишука.

Медведь замер и тоже вперился взглядом в Ладильщикова.

— Да, немного похож на вашего Мишука, — усмехнулся Добросмыслов.

— А что он умеет делать? — спросил Ладильщиков,

— Всё, что вы ему прикажете.

— А кто его учил?

— Человек.

— А ну, испытаем. Мишук, оф! — крикнул Ладильщиков.

Медведь поднялся на задние лапы, не сводя с Ладильщикова своих маленьких карих глазок.

— Вальс! Вальс!

Медведь с неуклюжей, смешной грацией обернулся вокруг и протянул лапу. Толпа засмеялась. Николай Павлович подал медведю кусочек сахару.

— Чудесно! — промолвил он. — Как мой Мишук! А ну, кульбит, ап!

Медведь перекувырнулся через голову и подошел вплотную к решетке.

Ладильщиков клацнул языком, как это он делал раньше при общении со своим Мишуком и, глядя медведю в глаза, проговорил тихо, ласково:

— Мишук… Мишук…

В ответ медведь тоже прищелкнул языком, заурчал и затоптался, покачиваясь из стороны в сторону.

— Мишук… Мишук мой…

Высунув черноватый язык, медведь тыкался носом между прутьями и глухо урчал. Ладильщиков потрепал его по загривку. Медведь обхватил руку лапами и стал ее лизать, обсасывать, как будто она была сладкая.

— Узнал, мой Мишук, — вполголоса проговорил Николай Павлович, — узнал, мой хороший… Соскучился…

В толпе раздались возгласы:

— Э, смотрите! Его медведь! Узнал хозяина!

— Ну, как, Николай Павлович, подойдет для вас этот медведь? — спросил, добродушно улыбаясь, Добросмыслов.

— Роман Алексеевич, это — чудо! Я не знаю, как вас благодарить… Мишук стал еще лучше, чем был раньше. И рефлексы помнит!

— Вот видите, а вы не хотели его оставлять у нас.

— Да что вы, Роман Алексеевич, я вам очень обязан… Спасибо.

— Не мне спасибо говорите, Николай Павлович, а витаминной диете, рыбьему жиру, солнышку и кварцевым лампам, которыми я облучал вашего Мишука. Хороший пациент, послушный, и теперь его смело можно вернуть в строй.

Взволнованный и радостный увозил Ладильщиков из зоопарка своего Мишука. Ехали на машине в кузове. Прохожие останавливались и с любопытством смотрели вслед. «За месяц-два я его, пожалуй, приготовлю в парном номере с Нечаем, — думал Ладильщиков. — А потом можно будет выступать в Московском цирке и сняться в научном кинофильме. Это будет великолепно!»

РАДОСТНЫЙ ДЕНЬ

Всё в этот вечер было необыкновенным.

Сначала, перед самым представлением, Султану взбудоражил нервы ёж — питомец Руслана. Мальчик сам пустил его в клетку: а что, мол, лев ему сделает? Султан по-кошачьи прищурился и обхватил колючего зверька лапами. Еж моментально свернулся клубком. Лев отдернул лапы и испуганно будто закашлял: «Хуф-хуф». Еж развернулся и побежал. Лев опять бросился к нему и, прижав лапами, попытался схватить его зубами, но, больно уколовшись, отпрянул от него и злобно зарычал. На губах льва показалась кровь. Руслан, заметив идущего по коридору Ладильщикова, испуганно закричал: «Дядя Коля, Султан ежа загрызет!» — «А кто его туда впустил?» — строго спросил Николай Павлович, подходя к клетке. «Он сам у меня вырвался…» Николай Павлович вошел в клетку и, передав Руслану ежа, стал успокаивать льва: «Султан, спокойно, спокойно…» Но Султан еще долго не мог успокоиться: ходил по клетке, смотрел по сторонам и глухо рычал. «Разволновался, — думал с досадой Ладильщиков, — и как на грех, перед самым представлением. Нехорошо».

…В сумерках красноватого света на арене цирка послышался сигнал трубы — мелодия «Золотой петушок» — и вслед за ним раздалось звонкое петушиное пение «Ку-ка-ре-ку». Зрители удивленно переглянулись и засмеялись. Откуда взялись петухи?

Оркестр на хорах тихо заиграл певучую мелодию «Уж ты сад, ты мой сад, сад зелененький».

Гул голосов постепенно затихал, и, наконец, наступила торжественная тишина. Все замерли в ожидании чего-то необыкновенного, праздничного, веселого.

Вспыхнули мощные электролампы и залили арену светом ослепительной белизны. На манеже, окруженном высокой железной решеткой, зрители увидели старинный богатый русский двор с массивными резными воротами. На коньке ворот стояли друг против друга два белых петуха и весело горланили, возвещая наступление дня. Там же, между петухами, в колесе под стеклом, сидела белка и грызла орешек. Как только вспыхнул свет, белочка побежала, но сколько зверушка ни старалась быстро перебирать ножками, она оставалась на месте, а колесо вертелось всё быстрей и быстрей.

Во «дворе» стояли пирамидальная лестница, бум, качели на железных прутьях, деревянный барьер и козлы с берёзовым поленом. Тут же лежали доски-качалки, два больших белых шара и длинная палка «трещотка» с гроздью медных бубенчиков на конце. Игровые предметы были массивные, дубовые и покрашены в красный цвет с расписными узорами. Весь театральный двор так оборудован, что можно было на нем и поиграть и поработать.

Оркестр затих.

Из-за красного плюшевого занавеса широким шагом вышел инспектор манежа, высокий, стройный мужчина во фраке, с гладкой прической на прямой пробор, и громко, как-то особенно торжественно, произнес:

— Первый русский укротитель смешанной группы зверей, заслуженный артист республики, орденоносец Николай Павлович Ладильщиков.

Под шквал аплодисментов в центральную клетку вошел медвежьей развалкой приземистый, плечистый артист в длинном боярском камзоле и в желтых сафьяновых сапогах. Синий камзол, украшенный драгоценными камнями, сиял искристыми звездочками.

Одновременно с укротителем к центральной клетке подошел пожарник с брандспойтом в руках, два униформиста, ассистент Иван Петухов и его жена Вера Игнатьевна. Все они были одеты в зеленые суконные костюмы и в руках держали длинные железные вилы.

Широким свободным жестом Ладильщиков поклонился публике, сбросил с плеч богатый камзол и, оставшись в шелковой вышитой косоворотке, взял в правую руку бич.

Под звуки веселой мелодии «По улице мостовой шла девица за водой» в клетку вошёл на задних лапах Мишук, наряженный в пёстрый сарафан и повязанный платочком под «матрёшку». Толстая неуклюжая «девушка» несла на плечах расписное коромысло с деревянными ведрами-бадьями.

Вслед за Мишуком вышел на арену другой медведь, Нечай, в костюме деревенского парня, и устремился за «девушкой». Зрители засмеялись. «Парень» и «девушка» прошли по кругу и невозмутимо, важно сели ка низкие широкие тумбы.

В решётчатом длинном туннеле, тянувшемся из-за кулис к центральной клетке, показалась цепочка львов: гривастые, могучие Султан и Таймур и длинные, с гладкой шерстью Фатима и Нонка. Мягко ступая, шли они осторожно и щурились от яркого света. На арене львы обнюхались и, шлёпая друг друга лапами, завозились.

Ладильщиков щелкнул бичом по воздуху и крикнул:

— На место!

Львы вспрыгнули на свои тумбы, оскалились, зарычали, словно выражали недовольство: не дали поиграть.

Пугливо выбежали на манеж две полосатые гиены с горбами на шее и волк. Затем грузно ввалился в клетку массивный с длинной шеей белый медведь Малыш. Ледяной глыбой он сел на низкую тумбу посредине манежа и пугливо взглянул на львов.

Вслед за белым медведем в клетку вбежал маленький белый песик Тимошка и, с ходу сделав сальто, сел на приступочек той тумбы, на которой восседал белый медведь.

Последними ввели в клетку и привязали к решётке Двух здоровенных мускулистых догов — мышастого Боя и пестрого Цезаря.

Сначала бурые медведи катались на перекидной доске и балансировали на буме. Идя по брусу, Нечай вальсировал на нем, а Мишук прошел по брусу на задних ногах и, приветливо помахивая лапой, поклонился публике. Медведи были ловкими эквилибристами: они катали шар по рельсам, Нечай работал на шаре всеми четырьмя лапами, а Мишук стоял на нем, как человек, и катал его, осторожно перебирая задними лапами. Все это шло под музыку мелодичного вальса «Осенний сон».

— Мишук, попроси Малыша поработать, — сказал Ладильщиков.

Мишук подошел к белому медведю, поднялся на дыбы, обнюхал его и протянул к нему передние лапы, как будто приглашая сойти с тумбы. Но Малыш угрюмо отмахнулся и фыркнул: не хочу, мол, отстань. Мишук отошёл и обернулся к хозяину с таким выражением, словно хотел сказать: «Не идёт, что с ним поделаешь?»

— Тимошка, попроси своего друга на шар.

Песик вспрыгнул на тумбу, залаял и схватил Малыша за лапу: иди, мол, а то укушу! Медведь медленно, неуклюже слез с тумбы, обнял собачку лапищей и повалил её. Покатал легонько на опилках и выпустил, Тимошка встряхнулся. Публика засмеялась. Слон и Моська! Поиграв с Тимошкой, Малыш залез на шар и покатил его по рельсам.

Ладильщиков подошел к «козлам» с двуручной пилой, С другой стороны подошел Нечай и, ухватив лапой за ручку пилы, потянул на себя. Пила заходила по бревну, звонко зачиркала, зашуршала. Мишук подошёл к хозяину сзади и, отстранив его лапой, схватился за ручку пилы. Как будто хотел сказать: «Чего ты, хозяин, работаешь» дай-ка я попилю со своим другом». Зрители весело засмеялись и зарукоплескали. Вот работники! И чему только не выучит человек зверя!

После работы оба медведя подошли к хозяину и протянули лапы — дескать, надо заплатить. Ладильщиков дал им по конфетке и по бутылочке сладкой воды. Медведи схватили бутылочки и, запрокидывая голову назад, жадно стали пить. Скушав лакомство, они перекувырнулись через головы — сделали передние кульбиты — и, довольные, сели на тумбы.

Пока работали медведи, львы сидели на своих местах и временами рычали, скалились, выражая нетерпение и злобу. Особенно грозно рычал злой Таймур. Около львов, снаружи, стоял Иван Данилович, и в те моменты, когда Ладильщиков поворачивался к зверям спиной, он просовывал в клетку вилу, потихоньку окрикивая львов: «Таймур! Султан!» Ассистент отвлекал их на себя. Да и Ладильщиков временами угрожающе хлопал бичом и приглушал львиный гнев.

Но вот и львы выходят на трюки. Сначала львицы катают шар, а потом все — львы, гиены и волк — прыгают через барьер. Плохо работает Султан. Злится и грызет рейку. Приходится пускать в дело бич. Лев грозно рычит, но трюки выполняет.

А вот Нечай на доске выжимает на передних лапах стойку и пугливо озирается на львицу Нонку, которая приникла к тумбе, готовая для прыжка.

— Нонка, аллё!

Львица высоко прыгает через медведя, даже не задев его задранных кверху лап, но Нечай все-таки вздрагивает, опускается на четвереньки и торопливо уходит к своей тумбе, подальше от опасных хищников.

— Султан, Мишук, на качели!

Оркестр подхватывает веселую мелодию русской песни: «Ах вы сашки-канашки мои». К ногам хозяина прыгает спущенный с цепи Бой и угрожающе посматривает то на Султана, то на Мишука. Попробуйте, мол, только заденьте моего хозяина-друга… Ладильщиков высоко раскачивает качели. Султан и Мишук пугливо посматривают вниз, прижимаясь к доске. Ух, как высоко и страшно! А Бой от восторга и волнения громко взлаивает. Зрители смеются и хлопают в ладоши.

Качели останавливаются. Ладильщиков делает «руки в боки», а Нечай берёт его лапой под руку и идёт с хозяином по арене, довольный и важный.

Ладильщиков лег на доску спиной и, крикнув; «Таймур», зажал в зубах плоский кусочек сырого мяса. Лев охотно подошёл к хозяину и осторожно взял мясо зубами. Ладильщиков вскочил.

— Таймур, на место!

Затем дрессировщик схватил бич и, наклонившись, крикнул:

— Фатима!

Львица хорошо знает этот призыв хозяина с приседанием. С глухим рыком Фатима идет к укротителю, а он, чуть наклонясь, отходит от неё, отступает. Со стороны кажется, что львица преследует человека и вот-вот прыгнет на него. Ладильщиков еле заметно взмахнул левой рукой и наклонил голову. Львица присела и прыгнула на него. Кто-то из зрителей-женщин испуганно ахнул и замер. Львица перемахнула через хозяина. Какой красивый, мощный прыжок! А Фатима уже на своей тумбе. Ладильщиков подошёл к ней, погладил по шее и дал ей кусочек мяса.

— Браво, Фатима, браво.

Ладильщиков подсунул плечи под живот львицы, обхватил её за ноги и, подняв с тумбы, понёс. Львица покорно лежала на плечах. Львиный горжет! На морде львицы было какое-то глуповатое, беспомощное выражение. Лицо у Ладильщикова от напряжения покраснело. Кто-то из зрителей-мужчин произнёс восхищённо: «Ого-о», но другой на него шикнул, и тот умолк. Опасный момент! Ладильщиков поставил львицу на тумбу и поклонился публике. В это время один из зрителей с переднего ряда бросил в клетку букет красных роз. Таймур и Султан разом прыгнули к цветам, схватили букет, зарычали и рванули каждый к себе, но тут же с отвращением как будто выплюнули цветы. Ошибка! Несъедобное и воняет противно.

— На место! — крикнул Ладильщиков.

Стоявший около занавеса инспектор манежа громко сказал, обращаясь к публике:

— Уважаемые граждане! Просим цветы в клетку не. бросать! Это волнует зверей,

Наступила неловкая пауза. Нехорошо. Весь аттракцион должен идти определенным темпом, а тут задержка, Это расхолаживает зверей. Во время паузы Ладильщиков взглянул на зрителей и увидел в переднем ряду крупного мужчину в черном сюртуке и котелке. У нас такие головные уборы не носят. Кто же это? Наверно, подготовили какое-нибудь клоунское антрэ[8]: в юбилейный вечер клоуны могут выкинуть что-нибудь неожиданное. Около этого неизвестного мужчины сидит молодой курчавый человек с фотоаппаратом в руках.

Фиксируя льва глазами, Ладильщиков крикнул:

— Султан, ко мне!

Лев спрыгнул с тумбы и подошел к хозяину с глухим, угрожающим рычанием. Ладильщиков отбросил в сторону бич и, ухватившись за густую гриву льва обеими руками, потянул ее на себя и тихо крикнул: «Оф!» Султан вскинулся на дыбы и, открыв клыкастую пасть, громко, раскатисто заревел. От этого страшного рыка зрители вздрогнули, и какая-то женщина вскрикнула. Сильным рывком Ладильщиков опрокинул льва на спину и, не выпуская из рук гривы, навалился на него. Лев отрывисто рыкнул, словно захрипел «хлар-р», и схватил зубами хозяина за плечо.

— Султан, домой! — крикнул Ладильщиков.

Лев отпустил плечо. Хозяин и Султан вскочили, одно временно. Ладильщиков резко взмахнул правой рукой.

— На м-есто, Султан!

Но лев не пошёл на тумбу. Напружив, все тело, он прижимал уши, вздрагивал и, подбрасывая хвост вверх, глухо рычал. Пасть открыта, и глаза дико сверкают. Казалось, он вот-вот бросится на хозяина. Доги, верные стражи хозяина, почуяв опасность, натянули цепи и громко, злобно залаяли. Дежурный пожарник нацелил на льва брандспойт и палец положил на вентиль. Таймур и Нонка тоже беспокоятся: перебирают на тумбе лапами, скалятся, глухо рычат и наклоняют головы, будто хотят спрыгнуть.

Вера Игнатьевна просунула сквозь решетку железную вилу и острый конец опустила на землю — как будто перегородила львам путь, хотя перепрыгнуть этот железный прут львы могут очень легко. Но они боятся, Смотрят на вилу и вздрагивают. Страшный предмет! Прыгнешь — и напорешься. Да и кормилица говорит: «Таймур, Нонка, спокойно. Сидеть». Львы посматривают то на железную вилу, то на Веру Игнатьевну и притихают.

Ладильщиков поднял с пола бич и с размаху хлестнул льва вдоль спины.

— Султан, на место!

Иван Данилович сквозь решетку попытался достать Султана железной вилой, стараясь отвлечь его на себя, но тот был далеко от решетки. Золотистые глаза у Султана горели злобным огнем, а зрачки расширились, как у кошки, увидевшей добычу. Ладильщиков схватил палку и замахнулся на льва. «Султан, на место!» — крикнул строго. Лев сграбастал лапами палку и, злобно рыча, с диким остервенением вонзил в нее клыки. Палка хрустнула и переломилась, как карандаш. Ладильщиков поднял с пола железную вилу и направил ее в грудь льву. Наткнувшись на острую развилку, Султан злобно зарычал и сильным ударом лапы выбил ее из рук укротителя. Ладильщиков схватил «трещотку-пугало» и ткнул ее в морду льву. Бубенцы зазвенели. Лев испуганно отскочил от страшной палки и вспрыгнул на свою тумбу, В цирке послышался общий облегченный вздох.

Оркестр заиграл порывистый «Русский галоп»,

Помощники подожгли паклю на обручах и просунули их в клетку.

Свет в цирке потух, и арена осветилась трепетным огнем горящих факелов-обручей.

Ладильщиков пронзительно хлопнул бичом и подал команду:

— Пошли!

В огненные обручи один за другим запрыгали львы, гиены, волк и Тимошка. Опять щелкнул бич и послышалась желанная, приятная для зверей команда:

— Домой!

Через длинный решетчатый туннель звери устремились за кулисы. Загорелся яркий свет. В воздухе клубами неслись дым и копоть. Неприятно запахло гарью.

Оркестр грянул плясовую игривую песню «Ах вы сени, мои сени, сени новые, кленовые, решетчатые».

Ухватив Мишука за лапу, Ладильщиков пошел с ним в пляс. Идя по кругу, медведь притоптывал в такт музыке вслед за хозяином, а вокруг них на задних лапках прыгал маленький Тимошка и, задрав носик кверху, визгливо лаял, будто по-своему исполнял веселые припевки. Зрители громко, раскатисто засмеялись. И вдруг откуда-то сверху, кажется, из правительственной ложи, вспорхнула стайка белых голубей и, поблескивая под лучами яркого света, закружилась над ареной. Среди зрителей раздались веселые возгласы, лица осветились улыбками. Кружась над ареной, белые птицы опускались все ниже и ниже и, наконец, трепеща крыльями, усаживались на плечи и на раскинутые в стороны руки Ладильщикова. А голубь красновато-кирпичного оперения сел ему на голову. Светлые вестники мира!

Долго не смолкали аплодисменты. Ладильщиков низко кланялся на все стороны и улыбался. За пятнадцать лет своей работы на арене цирка он никогда не чувствовал себя так радостно и взволнованно, как сегодня, в юбилейный день.

Зрители хлынули к барьеру и, хлопая в ладоши, улыбаясь, кричали:

— Браво! Браво! Браво!

На манеж были вызваны помощники укротителя. Стеснительно улыбаясь, вышли из-за кулис и встали рядом с Ладильщиковым Мария Петровна, Вера Игнатьевна и — Иван Данилович Петуховы.

Артисты попытались вывести на манеж Клавдию Никандровну, но та решительно заупрямилась.

— Куда вы меня тащите? Я сроду на таком виду не была… Да и кто я? Десятая спица в колесе…

На манеж вышел директор цирка, толстяк с двумя подбородками, и в честь юбиляра зачитал адрес от коллектива цирковых артистов. Потом в клетку вошли пионеры, мальчик и девочка, оба краснощекие, смущенные. У каждого в руках было по букету цветов, а у мальчика еще какая-то резная шкатулка.

— Дорогой Николай Павлович! — звонко начала свою речь девочка. — Позвольте приветствовать вас от лица пионеров, юных зрителей, которые… которые…

Её речь зрители заглушили дружными аплодисментами. Девочка умолкла и покраснела. Она вдруг все забыла, что так старательно заучивала дома. Заметив замешательство девочки, Николай Павлович обнял ее и поцеловал в лоб. Глаза у него повлажнели от слез, и в горле что-то запершило… Крепко пожав мальчику руку, Николай Павлович принял подарки и передал цветы Маше и Вере. Среди зрителей снова вспыхнули аплодисменты. Николай Павлович поцеловал Машу, Веру и своего главного помощника Ваню Петухова.

За кулисами друзья-артисты хватали Николая Павловича за руки, крепко жали их, обнимали его и целовали.

— Поздравляем, Николай Павлович, от души поздравляем!.. И гордимся тобой…

Николай Павлович зашел в конюшню и приблизился к большой клетке, в которой находился Султан. Пристально глядя в глаза Султану, он проговорил тихо, протяжно и ласково:

— Султа-ан… Султа-анушка… Ну, как тебе не стыдно. Что это с тобой…

Поникнув головой, Султан с виноватым видом отворачивал морду — будто на самом деле стыдился смотреть хозяину в глаза.

Николай Павлович вынул из кармана камзола кусочек мяса и подал его льву.

— На, Султан, кушай.

Лев подошел, осторожно взял зубами мясо. Николай Павлович погладил его по шее, приговаривая тихо, ласково:

— Ну, вот, мой хороший… Та-ак… Ты больше не будешь злиться? Нет? Хорошо-о. Мы ведь с тобой друзья, Султан…

Султан зажмурился и, тихо мурлыча, стал тереться головой о прутья. Николаю Павловичу показалось, что лев на самом деле раскаивается в своем диком порыве.

Войдя в свою артистическую уборную, Николай Павлович снял рубашку и ватный жилет, предохранявший его от царапин и легких укусов. Ух, как жарко и душно! В артистической уборной все разбросано — одежда, обувь.

На полу валялась медвежья шкура, а на стенах висели афиши и вытканное шелком панно «Охота на тигров». Удивительно тонко передан солнечный свет далекой Индии!

В уборную то и дело забегали артисты, приносили поздравительные телеграммы, письма, записки.

Обнаженный до пояса, красный. и мокрый от пота, Николай Павлович сидел перед зеркалом и снимал с лица грим ватным тампоном и вазелином. Рядом с ним стояла Мария Петровна и махровым полотенцем обтирала его пополневшее упругое тело.

— Коля, у тебя синяки на левом плече, — сказала она тихо.

— Я знаю, Маша, Султан помял. Что-то он сегодня шалил…

— Может, на него весна действует?

— Нет, Маша, стареет-звереет. Ёж и цветы его разволновали.

В уборную вошел Иван Данилович.

— Николай Павлович, к вам Лоренц Гагенбек…

— Какой Гагенбек?

— Из Германии приехал. Хочет с вами поговорить,

— Проси, Ваня. Минуточку, я сейчас. Маша, дай рубашку, а то неудобно так…

Дверь открылась, и на пороге показался высокий мужчина в чёрном сюртуке и котелке, а из-за него выглядывал курчавый человек с фотоаппаратом в руках. Так вот это кто сидел на переднем ряду!

— Здравствуйте, герр Ладильщиков, — сказал Гагенбек, кланяясь и подавая руку, — я очень рад с вами познакомиться. Сегодня я видел вашу работу. Серьезно и немного с юмором. Это очень хорошо, красиво, но у вас есть такие трюки… как это сказать… Ну, не по правилам дрессуры. Схватка, например, со львом. Это слишком рискованно, опасно. Мы сделали кое-какие снимки. У меня в Берлине школа по укрощению хищников, и ваш опыт мы будем изучать. Мой фатер Карл Гагенбек в своей книге писал…

— Я читал книгу вашего отца, господин Гагенбек. Вы правы. Возможно, что я не всегда бываю осторожным со своими хищниками, но я надеюсь, что моя гуманная дрессировка смягчит их дикие инстинкты и они меня не решатся тронуть.

— Вы знаете, господин Ладильщиков, звери очень коварны. Недавно мой лучший укротитель капитан Шредер попал с ними в конфликт и… теперь лежит в больнице.

— Жаль, но… неудивительно, — сказал Ладильщиков, Весь свой разговор с Ладильщиковым Гагенбек вёл через переводчика, корреспондента московской газеты Кривцова, курчавого человека с карими глазами. Кривцов вынул из кармана блокнотик и, нацелившись в него карандашиком, спросил:

— Скажите, пожалуйста, товарищ Ладильщиков, какими качествами должен обладать укротитель?

— Прежде всего, я не укротитель, а дрессировщик, — ответил Ладильщиков, — я воспитываю и учу своих зверей «работе» на основе учения академика Павлова об условных рефлексах. А о качествах укротителя мне трудно говорить…

— Я понимаю вашу скромность, — сказал Кривцов с улыбкой и что-то бегло записал в блокноте, — но позвольте вам задать ещё один вопрос?

— Пожалуйста.

— В чем ваше счастье?

Ладильщиков на мгновение замялся — он не ожидал такого вопроса.

— Мое счастье?.. Я люблю свою работу и счастлив тем, что служу своему народу.

— Да-да, это правильно, прекрасно, — подтвердил Кривцов и тут же по-немецки перевел Гагенбеку свой вопрос и ответ Ладильщикова. Гагенбек что-то сказал. Кривцову, и тот перевел его вопрос:

— Господин Гагенбек интересуется — вы богаты?

— Да, у меня все есть, что надо.

— А капитал? — спросил Гагенбек,

— Мой капитал — советский зритель, и в этом мое главное богатство и счастье.

Гагенбек разочарованно пожал плечами, а Кривцов заулыбался и торопливо застрочил в блокноте.

В дверях показался высокий, статный инспектор манежа и, поклонившись, солидно пробасил:

— Прошу прощения, Николай Павлович. Вас просит к себе нарком. Он — в кабинете директора,

Ладильщиков вскочил со стула.

— Прошу извинить, господин Гагенбек и товарищ Кривцов. Заходите, пожалуйста, еще.

— Да, да, — закивал немец, — я обязательно зайду и посмотрю ваши репетиции, черновую работу. Я заключаю контракты на поставку животных Московскому зоопарку И в зверинцы.

Быстро переодевшись в серый костюм с галстуком, Ладильщиков почти бегом направился к кабинету директора цирка. Робко, нерешительно приоткрыв дверь кабинета, он тихо спросил:

— Можно?

— Пожалуйста, войдите, — услышал он чей-то незнакомый твердый голос.

Ладильщиков решительно шагнул в кабинет и, опустив руки по швам, вытянулся и по-военному четко произнес:

— Здравствуйте, товарищ нарком! По вашему вызову…

Но нарком не дал ему договорить свой рапорт. Он порывисто вскочил со стула, быстрыми, энергичными шагами подошел к Ладильщикову и крепко пожал ему руку.

— Я очень рад, товарищ Ладильщиков, поздравить вас, бывшего краскома, с правительственной наградой я с почетным званием заслуженного артиста. У вас крепкая армейская закалка. Вы отлично владеете мастерством управления зверями, но будьте осторожны и не рискуйте жизнью. Наш советский зритель не любит смертельных номеров. У вас и так все эффектно.

У Ладильщикова от волнения горело лицо. Наркома он видел давно, в молодости, когда тот был членом Военного Совета Первой конной армии. Он и сейчас все такой же простой, розоволицый и энергичный. Лишь виски посеребрились и вроде пополнее стал.

— Спасибо, товарищ нарком, — дрогнувшим голосом сказал Ладильщиков, не спуская глаз с лица того, о котором народ уже сложил песни. У

— Садитесь, товарищ Ладильщиков. Скажите, у вас малыши есть? — спросил нарком, присаживаясь рядом. Ладильщиков смущенно потупился.

— Нет. Детей у меня, к сожалению… Нарком улыбнулся.

— Да я не о детях спрашиваю, товарищ Ладильщиков. Зверята у вас есть?

— Ах, зверята? Есть, есть, товарищ нарком.

— Покажите нам с внучкой одного малыша.

Только теперь Ладильщиков заметил возле наркома, на стуле, девочку лет шести, круглолицую, краснощекую, с цветущим лицом и вздернутым носиком. Она походила на своего моложавого деда.

— Пожалуйста, товарищ нарком, я сейчас. Ладильщиков вышел из кабинета и вскоре вернулся вместе с кучерявым и лобастым мальчиком лет семи, у которого на руках был маленький рыжий львенок. Прижавшись к груди мальчика, зверенок спрятал нос под мышку.

— О, какой силач! — весело воскликнул нарком, — Льва на руках несет. Чей ты, малыш?

— Петухов Руслан, — смело ответил мальчик.

— Это сын моего ассистента, товарищ нарком.

— О, у него и имя богатырское.

— А его можно погладить? Не укусит? — опросила девочка, подходя к Руслану.

— Можно, — серьезно ответил он, — при мне не укусит.

— Молодец, маленький укротитель, — сказал нарком, — хорошим воином будешь.

Девочка погладила львенка и попыталась угостить его конфетой, но львенок не посмотрел на подачку.

— Они сладкое не едят, — сказал Руслан, — это вон медвежата сладкоежки, а эти только молоко любят.

Ушёл Руслан важный и серьезный. Как же, он показывал льва самому наркому и тот похвалил его. Даже назвал богатырем и маленьким укротителем, а мама все боится и не пускает его к зверям. Папа, правда, всё разрешает и даже спорит из-за него с мамой. «Пусть закаляется, — говорит он, — укротителем будет». Но мама настойчивая, и папа не всегда может настоять на своем, А Руслан очень хочет быть укротителем или лётчиком.

Прощаясь с Ладильщиковым, нарком сказал:

— Может быть, вам, товарищ Ладильщиков, помощь какая-нибудь нужна? Может, чего-нибудь не хватает?

— Нет, нет, товарищ нарком. Спасибо. Всё у меня есть. Всего хватает.

— Берегите себя, Николай Павлович, Помните, человек нам дороже всего.

— Спасибо, товарищ нарком.

В самом деле, чего ему не хватает? Что ему еще нужно? У него сейчас большая звериная семья и есть резервы; два медвежонка, две молодые львицы, орел, шакал, ворон. И в главке обещали пополнить его аттракцион тиграми, крокодилом и бегемотом. Это будет чудесно! И помощники у него надежные. Ваня уже самостоятельно проводит репетиции и может заменить его в любое время.

В этот необыкновенный вечер Ладильщиковы и Петуховы были сильно взволнованы и долго сидели в артистической уборной, делясь впечатлениями дня.

Затихло в цирке, потемнело. Но звери не спали и по-своему выражали тоску по воле: протяжно и глухо, как в бочку, рыкали львы — будто гремел гром или кто-то перекатывал огромные булыжники; противно, с каким-то клокочущим лаем кричали гиены, ворчали медведи и тихо подвывал волк, да неистовый Бой басовито, грозно взлаивал.

За кулисами с палкой в руке одиноко бродил старый хромой сторож Никифор Захарович Кудимов, проработавший в цирке более сорока лет.

— А где наш Руслан? — спохватилась Вера.

— Я сейчас посмотрю, — сказал Иван Данилович и торопливо вышел.

В то время как взрослые сидели в своей артистической уборной, Руслан находился, около звериных, клеток. Он очень любил маленького детеныша Фатимы — Цезаря, которого сегодня показывал наркому. От похвалы наркома Руслану стало радостно. Конечно, он будет укротителем! Вот когда народился этот львёнок, отец сказал: «Ухаживай, Руслан, за ним, корми, а потом будешь дрессировать его». Мама сказала, что у Фатимы мало молока, и стала подкармливать Цезаря коровьим молоком из бутылки. А нынче, наверно, забыла покормить. Столько, разных забот в этот беспокойный день! Фатима спокойно лежит, а львёнок ходит возле неё и мяукает. Конечно, голодный, Руслан отодвинул железный засов и, приподняв дверцу, поманил львенка: «Цезарь… Цезарь… иди ко мне…» Привыкший к человеческим рукам львенок подошёл к дверце и ткнулся носом в руку мальчика. Руслан подхватил его на руки и понёс в кладовку — звериную кухню. Поглаживая по спине, Руслан ласково приговаривал: «Цезарь мой, бедненький… голодный. Я тебе молочка дам…»

Лишённая детеныша, Фатима заходила в клетке, заурчала. Подойдя к дверце, стала царапать её, трясти. Руслан забыл запереть дверцу на засов. Дверца затряслась и чуть приподнялась… Львица подсунула под неё лапы и, приподняв повыше, выползла наружу. Воля! Мягко ступая, львица пошла направо, к кладовке, куда Руслан унёс её детеныша, но, услышав там какой-то стук, испуганно вздрогнула и круто повернула налево. Пройдя полутёмный коридор, заставленный какими-то, ящиками и железной аппаратурой, Фатима шмыгнула, в приоткрытую дверь конюшни. Пахнет животными! В станках стоят лошади, а в углу чан с водой, из которого ночной сторож Кудимов черпает ведром воду. Почуяв, зверя, лошади затопали ногами, зафыркали, захрапели, кося лилово-огненными глазами на средний проход, по которому шагала львица, озираясь по сторонам. Кудимов обернулся и, увидев львицу, с размаху выплеснул ей на морду ведро воды. Чихнув и брезгливо отряхнувшись от воды, львица отскочила к станкам. В этот момент её лягнула лошадь. Фатима перевернулась через спину, вскочила и, фыркая, глухо рыча «вау-вау», побежала из конюшни.

Там, где стояли клетки со зверями, горели ночные лампочки и было полусумрачно. Но когда Иван Данилович вошёл в это помещение, он сразу заметил, что клетка Фатимы пуста.

— Русла-ан! — крикнул Иван Данилович.

— Я тут, папа! — услышал он приглушенный голос сына.

Иван Данилович побежал к кладовке и распахнул дверь.

— Что ты тут делаешь?

— Кормлю Цезаря, папа. Смотри, как он пьет молочко…

— А где Фатима?

— Там, в клетке.

— Нет её там. Ты выпустил её?

— Нет, папа, я не выпускал ее…

— Беги скорее к дяде Коле в уборную и скажи, что Фатима убежала.

Иван Данилович схватил железную виду и побежал в конюшню. Как бы Фатима не натворила чего-нибудь… Направив впереди себя вилу, Иван Данилович быстро вошел в конюшню. Из-за чана выскочил с ведром в руке ночной сторож Кудимов и крикнул:

— Лев! Лев!

— Где?

— Не знаю.

Петухов побежал в фойе.

— Фатима! Фатима! — звал он львицу, поглядывая по сторонам.

Его догнали Николай Павлович и Мария Петровна, вооруженные палками и бичом.

— Ваня, ты иди в партер, посмотри там, а мы с Машей пройдем здесь.

Обежав фойе, Ладильщиков бросился в партер.

— Ну, как, Ваня, не видать?

— Нет.

И вдруг услышали — на хорах загремел барабан. Кто может там стучать в такую пору? Музыканты давно ушли. Поднялись на хоры. Никого. Стоят голые стулья, пианино, пюпитры, а барабан лежит на боку. Странно! Кто мог его свалить?

— Фатима! Фатима! — позвал Ладильщиков.

Кто-то заворочался за пианино, засопел. Взглянули туда. Там лежала львица, испуганно посверкивая огненными глазами.

— Фатима… Фатимочка… Иди сюда… — поманил её Ладильщиков.

Львица, узнав хозяина, вылезла из своего укрытия и, оживленно-радостная, прижалась к ногам Ладильщикова. Она сильно напугалась и ночного сторожа с его водой, и гремящего барабана, а от лошадиного удара ноет бок… Страшно одной, без хозяина, в огромном, жутко-пустом, тёмном цирке!

Фатима охотно пошла за хозяином, а когда увидела свою клетку, в которой лежал её детеныш, побежала туда сама, как в родной дом.

— Вот результат твоего спартанского воспитания, — сердито сказала своему мужу Вера Игнатьевна, — ты всё Руслану разрешаешь, и он везде лезет.

— Вера, ну просто глупый случай.

— У осторожных, умных людей таких случаев не бывает.

— А зачем ты полез в клетку? — спросил Николай Павлович.

— Я Цезаря хотел покормить…

— Ах ты, глупыш! — воскликнула Вера Игнатьевна, обнимая сына и прижимая его к груди. — Сердце у тебя мое, доброе, а голова, как у отца, безрассудная…

…Придя домой поздно ночью усталыми, Николай Павлович и Мария Петровна долго не могли уснуть — так взбудоражили их события дня. Они перечитывали приветственные письма и телеграммы и говорили обо всем: и о своих друзьях, которые их не забывают, и о наркоме, о Гагенбеке и зверях, о Руслане и Фатиме, о пионерах и о своей жизни, полной напряженного труда, тревог и переживаний.

Рассматривая резную шкатулку, подаренную ему пионерами, Николай Павлович сказал:

— Машенька, смотри: оказывается, тут звери изображены.

На боках и на крышке резной шкатулки видны были силуэты медвежат, льва, тигра и собак.

— Как искусно сделано! — промолвила Мария Петровна, рассматривая шкатулку.

Ложась спать, Николай Павлович устало повалился на постель и тяжело вздохнул:

— Ох, Маша, какой сегодня радостный и трудный день!..

ВОЙНА

Война застала Ладильщикова в большом южном городе, на берегу Дона.

Здесь, в цирке, он встретился со своим старым знакомым — Дротянко. Тринадцать лет прошло с тех пор, как они расстались после злополучной борцовской схватки, но при встрече сразу узнали друг друга. Постаревший и грузный, с брюшком, Дротянко дружески подал Ладильщикову руку и, широко улыбаясь, протянул:

— А-а, гора с горой не сходится, а человек с человеком может сойтись…

Дротянко вел себя по отношению к Ладильщикову так, как будто между ними ничего плохого не было. Когда же Николай Павлович напомнил ему о неудачном чемпионате, Дротянко сконфуженно промолвил:

— Да что старое вспоминать… Такие времена были — нэп…

Дротянко был администратором цирка, а его жена Берта Карловна — дрессировщицей собачек. Толстая и неповоротливая, с крашеными волосами оранжевого цвета, одетая в синее бархатное платье с блестками на груди, Берта Карловна так важно держалась на манеже, словно показывала зрителям какой-то необыкновенный номер, хотя ее беленькие шпицы проделывали простые трюки: бегали по барьеру, прыгали в обручи и делали несложные пируэты.

Война шла уже два месяца.

С тяжелыми кровопролитными боями наши войска отходили в глубь страны. Горели города, села и станции. Беженцы из западных областей двигались на восток поездами, машинами, подводами и пешком. А подальше на восток, там, где еще не было затемнения, и поближе к фронту, где оно уже было, шла напряженная, полувоенная, полумирная жизнь: день и ночь проводилось обучение призывников, люди работали, учились и даже ходили в театры.

Сначала представления шли в летнем цирке «шапито», но потом, когда с наступлением темноты начали налетать юнкерсы и город настороженно притихал в полном затемнении, вечерние представления стало проводить трудно, особенно со зверями. В темноте звери плохо повиновались: рычали, метались, сталкивались, и в такие моменты укротителю опасно было находиться в клетке.

По ночам враг бросал на город зажигательные бомбы, но бдительные дежурные, стоявшие на посту во дворах, на улицах и на крышах, тушили их, как только начинал распускаться огненный цветок «зажигалки».

Однажды во время вечернего представления вражеская «зажигалка» попала в цирк и, пробив брезентовую крышу, упала на манеж. У Султана вспыхнула грива. Лев взревел и заметался. Дежурный пожарник, стоявший с брандспойтом возле клетки, пустил на льва струю воды, но пламя не погасло.

— Что вы делаете?! — крикнул Ладильщиков, — Песку давайте!

Все звери вскочили с тумб и шарахнулись от Султана, к туннелю. Зрители повалили к выходу, Ладильщиков крикнул;

— Открыть туннель! Домой!

Петухов открыл дверку, и звери, толкаясь и огрызаясь друг на друга, устремились в туннель.

Султана Ладильщиков оттеснил от входа в туннель, и дверку захлопнули. В клетку вбежал Петухов, и вдвоем с Николаем Павловичем они затушили песком горящую гриву и «зажигалку», вокруг которой тлели влажные опилки.

Мокрый Султан дрожал и рычал. Протерев его досуха полотенцем, загнали в маленькую клетку.

— Ничего, Султанушка, всё пройдет, — успокаивал его Ладильщиков, — теперь ты пороху понюхал… Что, брат, поделаешь, на войне как на войне.

Вечерние представления пришлось прекратить.

Днём было значительно спокойнее — противовоздушная оборона не пропускала вражеские самолёты к городу. Разве лишь иногда прорвется одинокий «стервятник» на большой высоте, сбросит на город беспорядочно две-три бомбы и скроется в облака.

На базарной площади поставили балаган и в нём стали давать по десять коротких представлений в день. Балаган всегда был переполнен красноармейцами и ребятишками. Эти благодарные зрители восторженно принимали всех артистов. Временами балаган так мощно гудел и трещал от крепких мужских голосов и аплодисментов, что, казалось, брезент не выдержит напора могучих звуков, сорвется с кольев и улетит. Когда же раздавался пронзительно-жуткий вой сирены — сигнал воздушной тревоги — и представление приходилось прерывать, красноармейцы кричали:

— Давай! Давай! Чего там!

И никто не уходил в бомбоубежище.

Но в такие тревожные моменты работать со зверями все равно нельзя: они пугливо настораживались, рычали, а когда где-то взрывались бомбы и земля вздрагивала, звери соскакивали с тумб и метались по клетке, не слушаясь укротителя. В своих же маленьких клетках звери чувствовали себя значительно спокойнее, но плохо спали и все время настороженно прислушивались. Они чувствовали даже очень отдаленные взрывы по той мелкой дрожи земли, которую человек не улавливает. Беспокойнее всех вела себя Фатима и часто стремилась вырваться из клетки и убежать куда-то…

Как-то во время представления Фатима открыла лапами дверку и выбежала на манеж, где в это время давала свой номер Берта Карловна. От неожиданности зрители замерли, думая, что это какой-то новый, особенный номер… Замерла у барьера и львица. Собачки заскулили и рассыпались по арене, а Берта Карловна растерялась и визгливо закричала:

— Медведь! Медведь!

Зрители вышли из оцепенения и дружно расхохотались. Прибежавший с бичом в руке Николай Павлович крикнул:

— Фатима! Домой!

Львица послушно вернулась в свою клетку.

В перерыве между сеансами красноармейцы с любопытством осматривали львов, медведей, удава и крокодила Карлушу. Осматривая зверей, один молоденький красноармеец сказал:

— Правильно говорят — не так страшен черт, как его малюют.

Ладильщиков был уверен, что рано или поздно, но наши победят, и эта уверенность поддерживала в нем то спокойствие духа, которое свойственно сильному, трезво мыслящему человеку. Каждый раз, засыпая поздно вечером, Николай Павлович говорил жене:

— Ну, ты, Маша, разбуди меня, если что…

— Да как ты, Коля, можешь спать в такое время?

— А ты что ж, Маша, думаешь солдаты на фронте не спят?

— Не знаю, спят или нет, но я не могу. Ты только подумай, Коля, куда добрались немцы… У меня это просто в голове не укладывается.

— Ничего, Маша, мой дед так говорил: кто далеко в лес заберется, тот непременно изорвется…

Измученная тревожными мыслями, Мария Петровна засыпала лишь к утру, когда брезжил рассвет.

СТРАННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Однажды Мария Петровна шла из магазина на квартиру, неся в сумке полученный по карточкам паек.

По каменистым улицам города шли пешком и ехали на подводах, на машинах с узелками, узлами, корзинами и сундуками женщины, старики и дети. Слышался говор на молдавском и украинском языках. Девушки одеты в вышитые-полотняные платья, поверх которых были темные жилеты, а старики, несмотря на жару, — в остроконечных барашковых шапках.

Потеряв свой родной кров, сумрачные, запыленные, обветренные люди шли под кровли русских братьев. Беда еще больше. роднит и сплачивает людей. Посматривая на беженцев, Мария Петровна сочувственно думала: «Сколько горя переносят люди…»

Она остановила свой взгляд на высоком, мужчине, который был одет в черный помятый костюм. На его голове — дырявая соломенная шляпа. Розовое лицо, обожженное солнцем, обросло густой щетиной рыжих волос. Нос облупленный, горбатый, хищный. Кого-то он напоминает? Высокий человек шел в толпе беженцев, как и все, неторопливо, устало, с поникшей головой и лишь иногда посматривал по сторонам, и взгляд у него был какой-то прицеливающийся, словно он все фотографировал глазами, запоминал. «Где я видела эти глаза? Кого же он напоминает? — думала Мария Петровна. — Где-то я видела этого человека давно-давно… Костюм на нем старый, а ботинки хотя и запыленные, но видно, что новые, на толстой подошве. И узелок у него под мышкой в какой-то чужой тряпке… Никогда я не видела такой расцветки…»

Так, размышляя и временами посматривая на этого человека, Мария Петровна прошла вслед за ним целый квартал, а потом вдруг круто повернулась и быстро зашагала домой. «Там меня Коля голодный ждет, а я тут хожу за каким-то типом», — думала она с досадой. Но как она ни старалась убедить себя в том, что этот человек совсем чужой и ей совершенно не нужен, он почему-то не выходил у нее из головы. «Где-то я его видела раньше…»

Входя в свою комнату, где ее ожидал Николай Павлович, Мария Петровна на ходу сказала:

— Коля, извини, я немного задержалась: в очереди стояла и встретила на улице какого-то знакомого…

— Кого же? — Не знаю.

— Ты, Маша, как-то странно говоришь: знакомый, а сама не знаешь, кто.

— Ничего странного нет, Я его где-то и когда-то видела, а где и когда, не помню.

— В городе сейчас, Маша, тысячи беженцев, и немудрено, если кто-нибудь из наших старых знакомых и встретится.

— Он, Коля, какой-то подозрительный.

— Чем? — усмехнулся Николай Павлович.

— А что ты смеешься! Ты читал в газете, как недавно поймали шпиона? Красноармейцем нарядился.

— А почему ты думаешь, что твой знакомый незнакомец непременно шпион?

— У него ботинки новые и узелок в какой-то чужой тряпочке…

— Ну, знаешь, Маша, по таким признакам можно сотни людей зачислить в шпионы.

— Не знаю, но мне он показался подозрительным,

— Чего же ты тогда не проследила за ним?

— Да к тебе торопилась — ты ведь с утра не ел.

— Ладно, Маша, давай поскорее поесть, а то мне надо идти в штаб округа,

— Зачем?

— Вызывают.

— Наверно, призовут в армию?

— Что ж, мне не привыкать, Маша.

Николай Павлович уже ходил в военкомат и просился в армию, но ему отказали. Даже более молодого Ивана Даниловича и то не взяли, «Пока работайте, — сказал майор, — а когда потребуетесь, призовем, не беспокойтесь — не забудем».

А сейчас почему-то вызвали в штаб.

— Коля, и я пойду с тобой, — решительно сказала Мария Петровна.

— Ну, зачем ты пойдешь?

— А вдруг тебя оттуда и прямо на фронт. Должна же я знать.

— Эх, какая ты беспокойная, Маша. Ты же знаешь, что на моей ответственности большое хозяйство и его надо будет сдать.

— Все равно, Коля, я пойду.

Они подошли к трехэтажному серому зданию с большими зашторенными окнами. Здание стояло на углу широкой асфальтированной улицы Буденного и Пушкина, посредине которой проходил бульвар с широкой аллеей больших лип. На бульваре, под сенью лип, стояли белые скамейки.

Штаб имел два входа: один с улицы Буденного, а другой — с улицы Пушкина.

Войдя в бюро пропусков, Николай Павлович обратился к дежурному Лейтенант быстро выписал пропуск и четко, раздельно сказал:

— Пройдите товарищ Ладильщиков, в первый подъезд, направо, второй этаж, комната сорок три. А вам что, гражданка? — спросил он, обращаясь к Марии Петровне,

— Я с мужем пришла…

— На вас у меня вызова нет.

Когда за Ладильщиковым закрылась массивная дубовая дверь, Мария Петровна вышла наружу. Палило солнце. Было сухо, жарко. Хотелось пить. Посидеть бы теперь а тени, но Марии Петровне не хотелось далеко отходить от штаба. «А может, Коля недолго, — думала она. — А если долго?.. Ужасно томительно и скучно ждать…» Мария Петровна быстрыми шагами пересекла улицу, купила в киоске газету, вернулась обратно к штабу и, присев на каменную ступеньку, стала читать. Ее тревожили военные сообщения: за такой короткий срок враг продвинулся так далеко… И когда же, наконец, его остановят?.»

К штабу то и дело подъезжали машины и мотоциклы. В них сидели загорелые, запыленные командиры. Они озабоченно взбегали по каменным ступенькам и скрывались за дубовой дверью.

К Марии Петровне подошел красноармеец с карабином на плече и вежливо, но решительно сказал:

— Здесь, гражданка, сидеть нельзя. Прошу.

Мария Петровна сердито покосилась на красноармейца, встала и пошла к бульвару Пушкина. Там сидеть удобнее, есть скамейки, и оттуда она увидит второй подъезд, а то вдруг Коля выйдет там и она прозевает его, сидя у первого подъезда. Надо сесть на таком месте, чтобы видеть оба подъезда. Обычно занятые скамейки сейчас пусты. Мария Петровна села на скамью, под тенью липы, и тревожно задумалась. «Как же быть, если Николая возьмут в армию? Ваня тоже долго не удержится на «брони». Что же тогда станется с аттракционом? Кто будет выступать? Сколько труда в него вложено, и все может пойти прахом. Такая ужасная война! И главк куда-то эвакуировался — не отвечает. Видно, не до нас им теперь…»

Раздумывая о своем, Мария Петровна не заметила, как к ней подошел красноармеец с карабином на плече и спросил с каким-то обидным для нее подозрением:

— Что вы тут делаете, гражданка?

— Ничего. Просто сижу.

— А почему вы все время смотрите на штаб?

— Жду мужа, Ладильщикова.

— А-а, — улыбнулся красноармеец, — я знаю его, в цирке видел. Силен. Но вы все-таки отойдите подальше. Здесь нельзя сидеть.

— Да что вы ко мне пристали?! — вспылила Мария Петровна. — От штаба прогнали, и здесь я вам мешаю.

— Что вы, гражданка Ладильщикова, я к вам первый раз обращаюсь.

Марии Петровне стало неловко. Она ошиблась. Как я многим гражданским людям, все красноармейцы ей казались на одно лицо.

Мария Петровна встала со скамейки и пошла в конец бульвара, к киоску с прохладительными напитками. Это хоть и подальше, но зато оттуда хорошо видны оба подъезда штаба.

Рядом с киоском — «грибок» чистильщика сапог. Чистильщик — смуглый, толстый, с черными, как вакса, усами и большими волосатыми руками, Перед ним на деревянном кресле сидит человек, закрыв лицо газетой. Случайно взгляд Марии Петровны упал на его обувь. Новые ботинки с толстыми подошвами! Человек скользнул взглядом поверх газеты — посмотрел на штаб. Горбоносый, розовощекий, с блекло-голубыми, прицеливающимися глазами. Но на голове у него теперь была кепка, а узелка уже нет.

Попивая газированную воду маленькими глотками, Мария Петровна временами косила глаза на странного незнакомца. Кто он? Откуда? Почему он здесь? И опять, как нарочно, встретился ей… Просто случайное совпадение. Но где же она его видела раньше, давно? Почему он чистит ботинки? Что же в этом особенного! Не ходить же ему все время грязным. Запылился в дороге и теперь приводит себя в порядок. Нормально. Но почему чистильщик так долго чистит ему ботинки, временами тихо перебрасываясь с клиентом короткими фразами?

Мария Петровна отошла от киоска и села неподалеку на скамейку.

Незнакомец встал, небрежно бросил чистильщику новую рублёвую бумажку и подошел к киоску.

— Прошу, мадам, стакан воды, — сказал он довольно чисто на русском языке.

Где она слышала этот мягкий голос и почему он так назвал продавщицу — «мадам»? У нас так не принято обращаться к женщине. У Марии Петровны мгновенно промелькнуло далекое воспоминание: «Кто ее так называл? Карл Шюлер, Шредер и Пауль Финк… Да, да, Пауль Финк!.. Этот незнакомец отдаленно напоминает Финка, но тот был молод, с добрыми голубыми глазами, зато нос, как и у этого, — большой, горбатый, хищный… Фу, какая чепуха! Как здесь может оказаться Пауль Финк?!. Впрочем, почему как? Он же немец! Его могли забросить к нам в тыл для разведки… Тем более, что он бывал у нас ранее на гастролях и хорошо знает русский язык… Но если это — действительно, он и узнает меня?.. Может насторожиться и замести следы…» Мария Петровна торопливо развернула газету и, прикрыв лицо, как будто углубилась в чтение.

Облокотясь на стойку и посматривая на штаб, незнакомец медленно выпил стакан воды и, бросив на прилавок монету, неторопливо зашагал по бульвару. Куда он направился? Не надо пока вставать. Надо проследить издали, чтобы не возбудить у него подозрения.

Черномазый чистильщик стукнул об ящик щеткой и, оскалившись белыми зубами, сказал, обращаясь к Марии Петровне:

— Прошу, мадам. Чистим-блистим! «И этот тоже называет «мадам».

Мария Петровна встала со скамьи и пошла вслед за незнакомцем. Вот он свернул налево к улице Буденного. Незнакомец пересек перекресток улиц и подошел к газетному киоску. Облокотись о стойку, он начал читать газету, кося глазами на штаб.

Мария Петровна оглянулась вокруг. Где же патруль? Когда не надо, так он тут как тут и гонит честных людей, а когда надо, так его днём с огнем не сыщешь. Медлить нельзя. Подозрительный человек может уйти, и тогда его ищи-свищи в большом многолюдном городе. Да что ж я долго раздумываю — штаб же рядом! Быстрыми широкими шагами Мария Петровна направилась в бюро пропусков. У окошка в очереди стояло несколько командиров, Мария Петровна протиснулась к окошечку сбоку.

— Гражданка, надо в очередь, — сказал командир, стоявший в хвосте.

— Мне срочно надо, товарищ,

— И нам всем срочно.

— У меня дело такое…

— И у нас дела важные.

Втиснув голову с копной пышных волос в окошечко, Мария Петровна тихо, умоляюще, с дрожью в голосе сказала:

— Пропустите меня, пожалуйста, к начальнику. Лейтенант узнал Марию Петровну.

— Я же вам, гражданка Ладильщикова, сказал, что на вас вызова нет,

— Да я по другому делу… По важному…

Дышала Мария Петровна напряженно, лицо у нее покраснело и все было в капельках пота.

— А вы к какому начальнику хотели пройти? — спросил лейтенант,

— К самому главному, к командующему, И немедленно.

— Немедленно нельзя, Он занят.

— Но мне нельзя ни минуты ждать, а то…

— А что у вас случилось? По какому вы делу?

— Я не могу вам сказать вслух. Мне срочно надо по важному государственному делу… Пустите же меня! — крикнула Мария Петровна.

Лейтенант вскочил со стула и открыл дверь,

— Войдите сюда, гражданка Ладильщикова.

Войдя в маленькую дежурку, Мария Петровна что-то шепнула лейтенанту на ухо, и тот озабоченно закивал головой.

— Садитесь. Я сейчас позвоню.

Через пять минут она вышла из штаба и вслед за ней — лейтенант и два красноармейца с карабинами. Но незнакомца около киоска уже не было.

— Ушел. Ах, какая досада! — проговорила Мария Петровна, оглядываясь по сторонам. — Нет, кажется, вон он направляется к горсовету.

— Чтобы его не спугнуть, мы пойдем в отдалении и будем за вами следить, — сказал лейтенант, — а вы как поровняетесь с ним, так вытрите со лба пот. Ваше движение будет сигналом для нас.

Горсовет — белое трехэтажное здание — осаждало множество людей. Люди сидели и стояли и в комнате ожидания, и в вестибюле, на лестнице, и снаружи на парадном крыльце. Они приглушенно разговаривали, курили, а некоторые из приезжих, разложив на коленях узелки, трапезничали. Одни из них уезжали и добивались транспорта для отъезда, а другие только что приехали и добивались получения жилища. Подозрительный незнакомец вошел в эту толпу.

Вскоре в подъезде штаба показался Ладильщиков и оглянулся по сторонам. Куда делась Маша?

Из ворот штабного двора вынырнул обшарпанный легковой газик и остановился около первого подъезда. Шофер, рябоватый молодой мужчина в пилотке набекрень, открыл дверку и любезно сказал:

— Прошу, товарищ Ладильщиков.

— Да вот у меня здесь где-то жена была, — проговорил Николай Павлович, посматривая по сторонам.

— Жену потеряли? — с улыбкой спросил шофер. — Ничего. Найдется, Куда прикажете?

Медленно садясь в машину, Ладильщиков сказал:

— Гм… Наверно, ушла домой. Да, заедем на минуточку в цирк, а потом в пригородный совхоз.

— Есть! — отчеканил шофер.

Черный «козел» зафырчал и быстро покатился по мостовой, весь трясясь и поскрипывая. Это был каким-то чудом сохранившийся первенец Горьковского автозавода ГАЗ-А.

Заехав в цирк, Ладильщиков спросил о жене, но Иван Данилович сказал, что она еще не приходила.

— Странно. Куда же она делась?

— Николай Павлович, если не секрет, зачем вас вызывали в штаб? — спросил Петухов.

— Для тебя, Ваня, не секрет. Предложили готовить служебных собак для фронта.

— Для какой службы?

— Я тебе, Ваня, потом все расскажу. Сейчас мне некогда.

— А как же насчет нашей эвакуации?

— Пока придется подождать.

— А как же наша работа в цирке — придется бросить ее?

— Нет, придется и выступать, и собак готовить.

— А справимся ли?

— Надо справиться — война… Ну ладно, Ваня, я сейчас поеду в совхоз, а ты здесь действуй за меня. Маше скажи, как она придет, что все в порядке. Я скоро вернусь.

Но вернулся Ладильщиков лишь к вечеру. Около балагана его встретила Мария Петровна, усталая, осунувшаяся, но с радостным блеском в глазах.

Она отозвала мужа в сторонку и прошептала на ухо:

— Задержали.

— Кого?

— Того подозрительного типа… Помнишь, я тебе говорила о нем? Знакомым оказался.

— Кто же?

— По-моему, Пауль Финк.

— И ты уверена?

— Почти. Но он отказывается, и все документы в порядке,

— Может быть, ты ошиблась?

— Там разберутся, Коля,

НОВАЯ РАБОТА

На другой день в пригородный совхоз красноармейцы привезли на автомашинах несколько десятков разных собак: больших и маленьких, лохматых и гладких, чистых и грязных, породистых и дворняжек без роду и племени.

Прежде всего пришлось отобрать для дела собак здоровых, рослых и молодых, а маленьких, старых и слабых выбраковать.

В шорной мастерской совхоза сделали для них поводки, ошейники, шлейки, вьюки и разные ремешки с пряжками.

В столярной мастерской плотники смастерили большущий танк и покрасили его в темно-зеленый цвет. Издали — ну прямо настоящий танк! И башня у него с пушкой и даже гусеницы из жести. Только мотора не было.

Местом для занятий избрали сад — хорошая маскировка с воздуха, и выкопали здесь настоящие окопы.

Работа по подготовке собак — истребителей танков шла целый день непрерывно. Николай Павлович и Иван Данилович трудились посменно: до обеда один работал в совхозе, другой — в балагане, а после обеда менялись местами.

Сначала приучали собак есть под танком. Все они смело залезали под деревянный танк и спокойно поедали мясо. Потом на длинном тросе трактором потянули макет танка и, бросая под него куски мяса, кричали: «Вперед! Взять!» Смелые собаки бросались под движущийся танк, а трусливые не шли.

— Брак, — оказал помогавший дрессировщикам сапер Ваганов, который уже побывал в бою и был ранен, — фанерного испугались, а настоящего тем более…

Пришлось трусливых собак изгнать, а смелых тренировать дальше. Однако фанерный танк хоть и движется, но он тихий и безопасный — не гремит, не лязгает гусеницами и не стреляет. Но ведь таких безобидных танков на передовой нет.

И вот прибыл в совхоз настоящий танк, Т-34. Это был средний приземистый танк с пушкой, быстрый и поворотливый на ходу. Командир танка старший сержант Иосиф Прончик весело сказал:

— А ну, пустите на меня ваших собак. Посмотрю я, какие они храбрецы.

Несколько собак, как только увидели идущее, на них грохочущее чудовище, задрожали, вырвались из рук и что есть духу пустились в кусты малинника.

— Вот так «герои»! Здорово драпают! — смеялся танкист, стоявший в открытом люке танка, — Расстреливать надо таких трусов!..

— Да, — сказал сапер Ваганов, — такие в бою только панику будут наводить.

Из двухсот собак, с которыми начали работу, осталось к концу курса обучения лишь сорок пять, но зато эти уже были надежные. На собак надевали специальные вьюки с боевым зарядом на спине и садились с ними в окоп. Боевой танк не только страшно грохотал, но еще и оглушительно стрелял из пушки холостыми снарядами. Но собаки ничего не боялись. Услышав команду «Вперед! Взять!», они смело ныряли под брюхо танка, хватали на ходу кусок мяса и невредимыми выныривали позади танка.

Приехал в совхоз пожилой полковник саперной службы Гуров, посмотрел «работу» собак-истребителей и сказал, обращаясь к Ладильщикову:

— Хорошо. Спасибо, товарищи. Пожалуй, можно теперь и на передовую,

— Надо бы еще получше закрепить у них рефлексы, — сказал Николай Павлович, — усложнить бы им боевую обстановку…

Полковник Гуров нахмурился:

— Время не ждет, А кто же с ними поедет на передовую?

— Собаководы-саперы, товарищ полковник. Они подготовлены хорошо.

— Да, я понимаю, но кто будет над ними старшим?

— Я сам бы поехал, товарищ полковник…

— Нет, вы нам здесь нужны. Мы продолжим эту работу.

К полковнику подошел Иван Петухов и откозырял по-военному:

— Разрешите, товарищ полковник» мне поехать на фронт.

— Да, товарищ полковник, — добавил Ладильщиков, — это было бы надежно, но мой ассистент пока на «брони».

Полковник Гуров пристально взглянул на рослого Петухова и сказал:

— Хорошо. Мы свяжемся с военкоматом и вопрос с вашей «бронью», я думаю, разрешим… Вам, товарищ Петухов, надо будет проверить собак в бою и все учесть. Дело это новое. А вас, Николай Павлович, командующий просил зайти к нему сегодня вечером.

К командующему? Зачем? Неужели по поводу собак? Или еще что-нибудь хотят предложить? На свою работу по дрессировке собак он смотрел как на обычную, черновую работу, не придавая ей особого значения. Тем более, что дело это совсем новое, и неизвестно еще, как оправдается в бою.

Из штаба Ладильщиков вернулся на квартиру ночью. Маша уже лежала в постели, но не спала — с волнением ожидала мужа.

— Ну? — опросила она тревожно, как только он вошел в комнату.

Неторопливо разуваясь, Николай Павлович ответил:

— Не мне бы надо идти к командующему, а тебе, Маша.

— Почему?

— Так уж…

— Да не тяни. Говори.

Николай Павлович присел на краешек кровати.

— Дай я тебя, Маша, поцелую.

— В честь чего это целоваться? Да говори же скорей!

— Маша, командующий тебя благодарит, — За что? Ты смеешься?

— Я серьезно, Маша. За то, что ты поймала шпиона. — Это того?

— Да, того самого. У меня с ним была очная ставка. Это — Пауль Финк.

— Ага, Коля, я оказалась права, а ты сомневался. Что же они так долго молчали?

— Не они молчали, а шпион молчал. Крепкий на язык оказался.

— Ну, а еще что ты о нем узнал?

— Его забросили к нам с беженцами… А чистильщик сапог оказался НП.

— Что такое НП, Коля?

— Наблюдательный пункт. У него фотоснимки нашли. Мария Петровна вскочила с постели.

— Интересно! Я первый раз в жизни живых шпионов видела.

— Не видела, Маша, а сумела увидеть.

— Ну, а ты как? Что тебе сказал командующий насчет собак?

— Объявил благодарность.

— Ну, а ты что ему сказал?

— Я ответил ему, Маша, как солдат: «Служу Советскому Союзу».

На другой день ранним утром провожали на фронт Ивана Даниловича.

— Береги себя, Ваня, — дрожащим голосом проговорила Вера, обнимая мужа, — и пиши нам почаще…

Прижимая к груди сына, Иван Данилович сказал: — Николай Павлович, Руслана не оставляйте, если со мной что случится…

Николай Павлович взял помощника за плечи и, глядя ему в глаза, сказал тихо, вдумчиво:

— Ванюша, помнишь, что я говорил перед тем, как тебе надо было первый раз войти в клетку к зверю? Каждый солдат знает, что в сражении потребуется его жизнь, но когда он встретится лицом к лицу с врагом, то должен храбро выполнить свой долг, не думая об опасности.

Николаю Павловичу казалось, что он провожает на фронт родного сына. Так близок и дорог был ему Ваня. Они по-мужски крепко обнялись, поцеловались, и Николай Павлович отвернулся. Он не хотел, чтобы Ваня видел его слезы.

ИСТРЕБИТЕЛИ ТАНКОВ

Небо и земля казались однообразно-серыми, неприглядно-тоскливыми. Дождь моросил непрерывно. Вспаханный склон пологой высоты, черный и мокрый, глянцевито отсвечивал. На поле валялись кверху зубьями железные бороны и опрокинутая, покореженная сеялка, кое-где, вразброс, стояли подбитые черные танки с прямым крестом на башне.

Батальон капитана Неверова засел в окопах, вырытых наспех. При поспешном отходе не удалось как следует укрепиться. Оборона высоты 105,1 была тяжелой. Немцы атаковали позиции по нескольку раз в день: они стремились прорваться к Ростову.

Капитан Неверов, высокий блондин, каждый раз, после того как захлебывалась вражеская атака, ругался: «Тьфу, черт побери! И откуда они берут столько танков?!»

Позади окопов — степная балка, заросшая кустами шиповника, терна и боярышника. Кусты боярышника заползли и на высоту, маскируя окопы и две маленькие противотанковые пушки. Их снаряды могли насквозь прошивать броню немецких танков, но вчера в бою одну пушку подбили, и она уткнулась тонким стволом в землю.

Ночью пришли в батальон новые бойцы с собаками— истребителями танков. Капитан Неверов впервые видел таких собак и поэтому сомневался в их боеспособности.

— В ученьи они, может, и хороши были, а здесь такой огонь…

— Думаю, что боевой экзамен выдержат, — не очень твердо ответил инструктор Иван Петухов.

— А собаководы в бою были?

— Нет. Только один был, Ваганов, но все прошли военную службу.

— Пока вас самих пообстреляют, повозишься с вами…

Капитан Неверов, провоевавший четыре месяца, с недоверием и даже с некоторым пренебрежением относился к необстрелянным новичкам.

— Будьте покойны, товарищ капитан, не подведем, — ответил Петухов.

— Ладно, там видно будет. Вот и жратвы им много надо…

— Пока сегодня не надо, товарищ капитан. Голодные, они лучше на танки пойдут.

— Посмотрим. Заработают — накормим. А не заработают — и так не сдохнут.

— Но если, товарищ капитан, они в бою заработают, то кормить их уже не придется, — с горечью сказал Петухов.

Собаководов развели в роты, а Иван Петухов, Ваганов и еще несколько человек были отведены на самый ответственный участок обороны — в боевое охранение. В боевом охранении находился усиленный стрелковый взвод, которым командовал маленький, щуплый, рыжий, с чубом лейтенант Смирнов. Стальную каску он никогда не надевал, и все его знали как человека отчаянной храбрости. При разговоре с друзьями он бравировал своей смелостью: «Меня все равно не убьют, я знаю, где упадет снаряд и где летит пуля…»

Собаководов лейтенант Смирнов принял радушно.

— Ну, ладно, приземляйтесь пока. И чтоб не слышно их было, а то немцы услышат и могут догадаться, какой им «гостинец» приготовили. До рассвета отдыхайте, а там будьте готовы каждую минуту.

Собаководы рассредоточились в траншее и, покрывшись плащ-палатками, присели на влажную подстилку из веток боярышника. Собаки прижались к своим хозяевам. Рядом с человеком и теплее и не так страшно. А ночь темная, как чернозем, и такая тихая, будто все на свете умерло. Неприятно, жутко.

Вон немецкий прожектор скользнул лучом по земле, поблуждал из стороны в сторону, а потом скакнул вверх и, ткнувшись в мокрое одеяло сплошных туч, оборвался.

Туманно-серый рассвет приходил медленно, как будто опасался кого-то.

На гребне вспаханной безымянной высоты показалось что-то черное, одиночное. Оно на глазах росло и стало танком. За ним левее еще вырос танк, а потом показались и правее: семь, восемь, девять, десять, одиннадцать танков! Петухов услышал их отдаленный гулкий шум; он удивился: как медленно ползут бронированные машины — словно стальные черепахи.

Сначала видны были только танки, а потом позади них показались маленькие черные фигурки людей.

Лейтенант Смирнов звонким голосом подал команду:

— Та-анки! Приготовиться!

И будто по команде лейтенанта где-то в тылу разом ухнули артиллерийские батареи, и вскоре все увидели, как впереди вражеских танков, ползущих на окопы, полыхнули взрывы и густой дым расплылся в стороны, закрыв железную лавину.

— Заградительный огонь, — проговорил сапер Ваганов,

Артиллерийские залпы следовали один за другим и, казалось, что сквозь этот сплошной огонь не пробьются танки. Но вот из дымовой завесы вынырнули черные танки — их было уже меньше, кажется, семь, и они разреженной цепью шли на окопы быстрее.

Артиллерия вдруг умолкла.

— Почему прекратили стрельбу? — нервно спросил Петухов Ваганова, сидевшего рядом с ним.

— Нельзя. Нас могут зацепить…

— А почему мы молчим?

— Далековато. Зачем напрасно патроны жечь. Собаки повизгивали и натягивали поводки.

И вдруг это напряженное, накаленное ожидание прервалось звонкой командой лейтенанта Смирнова:

— Собаководы, стоять насмерть! По наступающей пехоте прицельным огнем, взвод, пли!

Винтовочный залп оглушил. Защекотало в ушах. Собаки вздрогнули и прижались к своим хозяевам.

Выйдя с пахоты на твердый грунт, танки ускорили ход и открыли стрельбу. Из жерл пушек вырывались пучки огня. Автоматчики, пригибаясь, бежали вслед за танками и вели трескучий огонь. Вот они стали как будто спотыкаться и падать. В это время прямой наводкой открыла огонь противотанковая пушка. Пригнувшись, орудийный расчет красноармейцев работал быстро и ловко; приземистая пушка часто дергалась, будто пыталась скакнуть вперед, на врага, посылая в танки снаряд за снарядом. Вон головной танк вдруг закружился на месте на одной гусенице, продолжая извергать огонь в разные стороны. Но и противотанковая пушка от прямого попадания снаряда подпрыгнула и, упав набок, замерла.

Снаряды рвались то впереди окопов, то позади. Над окопами свистели и шуршали осколки. Иногда они боронили бруствер окопа и красноармейцы — раненые или убитые — откидывались назад, либо грузно, медленно сползали вниз, судорожно загребая руками мокрую землю.

Танки на ходу перестраивались и шли на окопы двумя эшелонами. Головной танк был уже метрах в двухстах. Надо подпустить их еще ближе, чтобы собаки попали в мертвое пространство. Тогда они наверняка достигнув своей цели. Огонь по пехоте противника усиливался — ее надо было отсечь от танков. Автоматчики, укрываясь от огня, прятались за броню машин. Гул моторов и лязг гусениц все нарастал, нарастал и становилось жутко от этого грозного грохота стальных чудовищ.

— Вперед, Волчок! — крикнул Ваганов. — Взять!

И выпустил из окопа большую серую собаку. Тело собаки плотно обхватывал брезентовый вьюк с боевым зарядом-миной, а на спине у нее торчал кинжалом штырь. взрывателя. Наклонив лобастую голову, Волчок быстро побежал к ближайшему танку. Вот он юркнул под него, и вслед за тем раздался сильный взрыв. Танк вздрогнул и остановился, как будто наткнулся на гранит, и задымил.

Подбитую машину левее и правее обходили два танка, приближаясь к окопам.

— Шарик, вперед! Взять! Трезор, вперед, взять! Взять! — одновременно крикнули два собаковода и выпустили своих собак.

Две собаки — белая, гладкошерстая и лохматая, черная — выскочили из окопа и устремились к вражеским танкам. Большой черный Трезор вдруг ткнулся носом в землю и, упав на бок, задрыгал ногами, а белый Шарик закатился под танк, и сразу раздался взрыв. Из подорванного танка, открыв люк, вынырнул высокий танкист в нижней рубашке и прыгнул назад, но в тот момент, когда он прыгал, его настигла пуля, и он распластался на земле около своей горящей машины. Третий танк первого эшелона шел на окопы, а вслед за ним двигалось еще три танка, ведя на ходу огонь.

— Вперед, Полкан! Взять! — крикнул Петухов, спуская с поводка крупного пса с обвислыми, как лопухи, ушами. Полкан высунулся из окопа и, увидев железное чудовище, изрыгающее огонь, задрожал и сполз обратно в окоп. Петухов ударил его ремнем. Пес заскулил и при-. жался к ногам хозяина. Петухов схватил гранату и, громко крикнув «Полкан! Взять!», полез навстречу приближающемуся танку. Надо приподняться, размахнуться как следует и бросить гранату под гусеницу, но огонь автоматчиков прижимает к земле. Чуть приподнялся, бросил. Взрыв. Эх, недолет! Поторопился. Надо было подождать. А танк приближается. «Полкан, взять!» — крикнул Петухов. Пес выпрыгнул из окопа, обогнал прижавшегося к земле Петухова и, бросившись под танк, оглушительным взрывом распорол ему стальное брюхо.

Петухов почувствовал, будто кто-то сильно ударил его по голове, и все померкло. Он уже не видел и не слышал, Как собаководы крикнули «Вперед! Взять!» и выпустили еще четырех собак. Он не видел, как четыре вражеских танка вдруг повернули обратно и на полной скорости стали удирать, а наша пехота расстреливала заметавшихся по полю автоматчиков. Осмелевшие собаки с лаем преследовали уходящие танки, а бойцы, забыв о предосторожности, высунулись из окопов и кричали весело:

— Глядите! Танки драпают от собак!

…Придя в себя, Петухов не сразу понял, где он находится. Покрытый шинелью, он лежал на соломе, в блиндаже. На маленьком столике горела коптилка, сделанная из медной гильзы противотанкового снаряда. Над Петуховым наклонилась молоденькая остроносенькая медсестра. Увидев, что он открыл глаза, сестра радостно воскликнула:

— Очнулся! Товарищ капитан, очнулся! Над Петуховым наклонился капитан Неверов и кто-то щуплый с забинтованной головой. Это был лейтенант Смирнов, но Петухов его не узнал.

— Ну, как, главный собаковод, жить будем! — бодро сказал Неверов.

Иван Данилович чуть-чуть улыбнулся, хотел что-то сказать, пошевелил губами, языком, но слов не получилось. Он забыл названия всех предметов и ничего вокруг не слышал. Мертвая тишина. Странно и страшно. А вдруг всегда так будет… И силы все иссякли — не может пошевелить ни ногой, ни рукой, как будто кто-то высосал всю кровь. Глаза у него увлажнились, защемило сердце, С большим усилием он простонал что-то невнятное,

— Валя, что он говорит? — спросил капитан.

— Ему холодно, он пить хочет, — пояснила сестра, догадавшись, что хотел сказать тяжело контуженый Петухов.

Придерживая на руке взлохмаченную голову Петухова, сестра напоила его крепким горячим чаем. Затем бережно опустила его голову на сложенную подушечкой плащ-палатку и покрыла еще одной шинелью.

Петухов глубоко заснул и уже не слышал, как капитан Неверов сказал:

— Погорячился. Вылез из окопа. Смелый, крепкий.,

— Да, молодцы собаководы, — сказал лейтенант Смирнов, — не будь нынче собачек, туго бы нам пришлось…

ГОРОД В ОГНЕ

Стоял ноябрь. Плотное покрывало свинцовых туч так низко прижималось к земле, будто старалось спрятать ее от врага, уберечь от бомбежки.

Город на Дону переживал тяжелые дни.

Гитлеровская армия форсировала Дон и с боями подходила к городу.

Бомбили почти непрерывно, днем и ночью. Цирковые представления в балагане шли с перебоями.

Директор цирка, не дождавшись разрешения на эвакуацию, уехал в Новороссийск, где находилась его семья, и все руководство возложил на администратора Дротянко.

Бухгалтера цирка призвали в армию, и кассовую книгу по распоряжению Дротянко приняла его жена Берта Карловна.

Положение артистов резко ухудшилось: и зарплату задерживали, и продукты для зверей трудно было доставать, да и об эвакуации Дротянко не заботился. На все вопросы артистов он отвечал:

— Это не в моей власти. Надо есть высокое начальство, и оно должно о нас думать, заботиться…

— Но с такой проволочкой мы можем попасть в лапы фашистов! — резко сказал Николай Павлович.

— Может быть… На войне все случается… А что я сделаю — у меня нет никакого транспорта, — ответил Дротянко.

Подхватив Ладильщикова под руку, Дротянко отвел его в сторону и проговорил на ухо:

— Не так страшен черт, как его малюют…

— Не понимаю вас, Тихон Кузьмич.

— Потише, Николай Павлович. Я уважаю вас и думаю, что если мы и застрянем здесь по велению судьбы, то не пропадем: нам нечего бояться — мы ведь оба беспартийные… Ты читал немецкие листовки?

— Нет, и читать не собираюсь.

— Напрасно. Они гарантируют полную инициативу честным труженикам и частному предпринимательству. Мы могли бы с вами, Николай Павлович, организовать доходное зрелище…

Ладильщиков выдернул свою руку из руки Дротянко и с недоумением и ненавистью посмотрел на него. Что он, шутит или говорит всерьез?

— Нет, Дротянко, без Родины у меня пути нет, Я вас до сих пор считал лучше, чем вы…

— Ну, ладно, Николай Павлович, будем считать, что у нас этого разговора не было. Я к тому заговорил, что, в случае чего, можете рассчитывать на мою дружбу и поддержку.

— Нет уж, я как-нибудь обойдусь без вашей дружбы. Уходя от Дротянко, Ладильщиков думал: «Какая подлая душонка! Может быть, поэтому он не особенно хлопочет об эвакуации? Неужели он может предать? Ведь русский же он человек!»

На другой день утром в цирк явился офицер милиции.

— Кто у вас директор? — спросил он Ладильщикова.

— Временно Дротянко.

— А кассир?

— Его жена, Берта Карловна.

— Где они?

— Не знаю. Должно быть, на квартире или где-нибудь в укрытии. Берта Карловна очень боится бомбежек. А зачем они вам?

— Да вот уже с неделю они не сдавали в госбанк деньги, вырученные со сборов.

— Они и артистам за полмесяца задержали зарплату, — сказал Ладильщиков.

— Наверно, с кругленькой суммой эвакуировались самостоятельно, в индивидуальном порядке, — иронически проговорил офицер милиции, — но мы их все равно найдем. А если появятся — сообщите нам.

— Хорошо, — проговорил Ладильщиков и с досадой подумал: «Напрасно я вчера не заявил о нем… Бросил цирковое хозяйство и прихватил государственные деньги…»

С тревожными, беспокойными мыслями Ладильщиков поехал на станцию.

Начальник станции, сухопарый, сутулый старик с ввалившимися щеками и красными от бессонницы глазами, сказал:

— Ну что я могу поделать. Разорваться мне, что ли? У меня не хватает порожняка.

— Но у меня ведь ценные звери, дрессированные, — старался убедить его Ладильщиков.

— Товарищ Ладильщиков, мы не успеваем отправлять людей и эвакуировать заводы, а вы суетесь со своими зверями. Не до зверей теперь, поймите! Война!..

Военное ведомство предоставило Ладильщикову один четырехосный вагон. Военный комендант сказал:

— Немедленно грузите служебных собак и эвакуируйтесь в направлении Краснодара. Там получите дальнейшие указания.

Ладильщикову разрешили погрузить в этот вагон и зверей.

— Маша, — сказал Ладильщиков, заехав со станции в цирк, — я поеду в совхоз за собаками, а вы тут с Верой подготовьте животных к погрузке.

В совхозе было пустынно. Скот угнали уже несколько дней тому назад, а рабочие уехали вчера. На территории совхоза валялись какие-то бумаги, тряпки, сломанные колеса. В пустой конторе сидели собаководы-саперы и курили махорку. Пришла машина-трехтонка. Красноармейцы быстро погрузились и сели на пол кузова, придерживая связанных цепочкой собак.

— Давай на станцию, — сказал Ладильщиков, садясь в машину.

Газик фыркнул, пустил синюю струю дыма, прыгнул и остановился. Шофер Лобков включал стартер, крутил заводной ручкой, но мотор не заводился.

— Эх, — с досадой проговорил Лобков, — как на зло в такой момент!..

— У нас дорога каждая минута, — сказал Ладильщиков и подумал: «Надо еще и зверей успеть перевезти на станцию».

К газику подошел пожилой шофер трехтонки и, обращаясь к Лобкову, сказал с усмешкой:

— Видно, отжил свой век твой «козлик».

Вдвоем они покопались в моторе, залезли под машину и, выпачканные грязью, вылезли из-под нее невеселые,

— Ничего не поделаешь, — проговорил шофер трехтонки. — Садитесь с нами, моя надежнее.

— А как же моя машина? — растерянно спросил Лобков.

— Надо нам торопиться. Видите, что вокруг… — ответил Ладильщиков.

Город горел в нескольких местах, и густым дымом заволокло, затуманило каменные дома. Пикирующие юнкерсы тройками и шестерками, волна за волной, налетали на город и бомбили станцию, дороги и мост через Дон. Часто хлопали зенитки, юркие ястребки шныряли в воздухе и строчили по юнкерсам из пулеметов.

Где-то недалеко, за городом, артиллерийская канонада сливалась в сплошной гул.

— Может, на буксире дотянем ее до станции, — нерешительно промолвил Лобков,

— А какой смысл? Чтоб на станции ее бросить? — сказал Ладильщиков.

— Нечего возиться с этим старьем, — проговорил шофер трехтонки и отошел к своей машине.

— Товарищ Лобков, — сказал Ладильщиков, — нельзя оставлять машину врагу, даже ломаную. Поджигай.

Лобков помрачнел.

— Не могу, Николай Павлович. Не поднимается рука, Я на ней десять лет ездил. Мне её новую дали…

— Теперь уже не до жалости, товарищ Лобков. Давай бензин.

Лобков с помощью резиновой трубки нацедил в консервную банку бензин и подал ее Ладильщикову,

— Сами поджигайте.

— Обливай. Давай спички.

Дрожащей рукой Лобков облил мотор и кузов. Передав Ладильщикову спички, Лобков отошел в сторону и отвернулся. Ладильщиков поджег кусок смятой газеты, сунул ее в мотор. Бензин вспыхнул, и желтое, с черным дымком пламя, облизывая металл, торопливо побежало по кузову. Лобков, взглянув на горящую машину, сморщил лицо, словно от боли. Ему казалось, что с гибелью его машины от теряет что-то более значительное и дорогое.

В просторную кабину трехтонки, рядом с шофером, уселись Ладильщиков и Лобков. Машина понесла их к станции. Все угрюмо молчали. Как будто что-то оборвалось, потеряно навсегда, и всякие слова теперь излишни. На глазах у Лобкова Ладильщиков заметил слезы. Может быть, и странно, что так страдает Лобков о своем старом газике, но Николай Павлович понимал, что дело тут не только в машине. Лобков покидал родной город в огне, они оставляли врагу выстраданную русскую землю. И ему, Ладильщикову, тоже было несладко. Ваня тяжело контужен, лежит в госпитале, и неизвестно, поправится ли… А недавно получили из Москвы письмо от Добросмыслова, который писал, что октябрь был для столицы самым тяжелым, и в эти мрачные дни умерла мать Ладильщикова, Клавдия Никандровна. Умирая, она все время беспокоилась о сыне и говорила: «Как там мой Коля… Хоть бы его господь сохранил… Такая ужасная война…» Роман Алексеевич писал, что он похоронил старушку как подобает, и просил Колю и Машу не беспокоиться о своем доме: он сбережет и дом, и все имущество, если только не попадет шальная бомба. Чудной старик! Разве теперь Ладильщикову до дома, когда государство в смертельной опасности. Так далеко зашли враги. И удастся ли теперь вывезти свое звериное хозяйство?..

Николай Павлович крепко обнял Лобкова за плечи и сказал:

— Ничего, Семен, не горюй. Выдержим и все вернем сполна. И машины у нас будут получше теперешних…

Лобков криво улыбнулся: «Успокаивает, а у самого, наверно, тоже на душе кошки скребут…»

Выгрузив собак с машины в вагон, Ладильщиков поехал в цирк.

В цирке было пусто, темно и мрачно. Артисты уже эвакуировались, и в цирке бродило лишь несколько рабочих манежа. На арене и за кулисами валялись пустые ящики, тумбы, какие-то шесты, тросы и сломанные грабли. Брезентовая крыша была снята, и цирк казался обнаженным гигантом без головы.

На машину погрузили двух догов, белочку в маленькой клетке, медведя Нечая, молодого льва Цезаря и трехлетнюю львицу Корму: брат и сестра жили дружно в одной клетке.

Руслан уезжал вместе с Ладильщиковым,

— Дядя Коля, я и Тимошку возьму.

Прижимая собачонку к груди, он побежал с ней к машине, а белый медведь, увидев, что уносят его маленького друга, затоптался в клетке и зафыркал. Руслан вернулся:

— Дядя Коля, давайте и Малыша возьмем, а то он тосковать будет без Тимошки.

— Куда мы такую махину поместим, Руслан?

— Коля, возьми Крошку с собой, — сказала Мария Петровна.

— Да я и этих-то не знаю, как втиснуть в вагон. — Возьми, Коля, он немного места занимает.

— Ну ладно, давай.

Двое рабочих подхватили ящик с удавом на руки и почти бегом понесли его к машине. В тот момент, когда они подняли ящик на борт, где-то недалеко ухнула бомба. руки у рабочих дрогнули, и ящик с удавом грохнулся на землю.

— Эх вы, руки-крюки! — крикнула Мария Петровна, — Бомбы испугались.

У Крошки на голове выступила кровь. Мария Петровна смазала йодом голову удава, и его погрузили на машину,

— Мама, а ты разве не поедешь с нами? — спросил Руслан, прижимаясь к матери.

— Нет, Руслан, мы с Марией Петровной пока останемся здесь. Завтра нам обещали вагон, и мы потом к вам приедем.

— Мама, поедем с нами.

— Не могу, сынок.

Мария Петровна подошла к мужу и тихонько сказала:

— Коля, пусть Вера едет с тобой.

— А ты как же одна здесь останешься?

— Если дадут вагон, я и одна управлюсь. Не надо разлучать ее с сыном. Мало ли что, может здесь случиться…

— Ну ладно, скажи ей.

— Вера, поезжай и ты с Николаем Павловичем.

— Нет, Мария Петровна, я не могу. Здесь ведь больше зверей остается. Как же вы одна тут управитесь…

— Мне, Вера, по закону положено до конца быть — я администратор аттракциона, а тебе надо с сыном ехать.

— Да, Вера, вам надо ехать с сыном, — подтвердил Николай Павлович.

— Если приказываете, то я поеду.

Руслан ухватился за руку матери и потащил ее к машине.

— Пойдем, мама, садись со мной в кабину. Прощаясь с женой, Николай Павлович сказал:

— Маша, ты уж смотри тут… Если вагон не дадут, уезжай сама на попутной машине.

— Ну что ты, Коля, разве я брошу зверей на произвол судьбы. А может, город и не сдадут…

— Маша, не рискуй своей жизнью.

— Ну ладно, Коля, поезжай скорее, а то как бы эшелон не ушел.

Машина тронулась. Из кабины высунулась кучерявая голова Руслана, и он крикнул звонким, высоким голоском:

— До свидания, тетя Маша! Приезжайте к нам скорее!

На руках у него, прижавшись к груди, сидел вислоухий Тимошка и пугливо посматривал по сторонам.

РАССТРЕЛ

Николай Павлович по ночам не мог спать. Когда находились вместе, то вроде и не замечал, как дорога и необходима ему Маша, а теперь не находил себе покоя: «Зачем я ее оставил там одну?..»

При встрече Мария Петровна упала головой мужу на грудь и разрыдалась. Прижимая ее голову к груди, Николай Павлович целовал спутавшиеся волосы и шептала

— Родная моя… Машенька… Жива! Какая ты стала… Марию Петровну нельзя было сразу узнать — так она изменилась за эту страшную неделю: постарела, исхудала, осунулась и потемнела — не то от горького дыма пожаров войны, не то от пережитого. Глаза у нее ввалились, и в них застыло тяжелое скорбное чувство.

— То, что я видела и пережила за одну неделю оккупации, не забуду до самого гроба… — начала свой рассказ Мария Петровна, сидя в окружении близких, дорогих людей, — Николая Павловича, Веры и Руслана… — На второй же день, как фашисты заняли город, в цирк явился Дротянко. Я очень удивилась, а он любезно поздоровался и говорит: «Не удивляйтесь, Мария Петровна, мы с вами в одном положении…» — «А мы думали, что вы эвакуировались…» — сказала я. «Нет, — отвечает он, — пытались мы с Бертой Карловной уехать на попутной машине, но под бомбежку попали, и дорогу нам перехватили. Пришлось вернуться обратно». — «И деньги, — говорю, — тоже разбомбили?» — «Какие деньги? Помилуйте!» — наивно отвечает мне Дротянко. «Государственные», — говорю. «Что вы, Мария Петровна, никаких денег у меня не было. Мы теперь с Бертой Карловной сидим на бобах, и надо о куске хлеба заботиться… Мы, — говорит, — с Бертой Карловной сколотим кое-какую концертную группу, а вы придумайте какой-нибудь экзотический номер со зверями вроде, например, борьбы с удавом… Народ пойдет. Да и немецкие солдаты придут». Посмотрела я на него и подумала, вон ты, оказывается, субчик какой… Опять метишь попасть, в хозяйчики-эксплуататоры… А он, наверно, понял мой взгляд и, прощаясь, сказал: «Напрасно вы так на меня смотрите. Не для них будем работать, а для себя. Голод — не тетка. И звери подохнут, и вы сами…»

На другой день вызывают меня к военному коменданту. Его резиденция находилась в здании штаба округа. Вхожу я туда и думаю, давно ли здесь наш штаб был и мы с Колей приходили сюда, а теперь тут враги хозяйничают… И так горько у меня на душе стало — будто я сама в чем-то виновата, что они тут… Вхожу в кабинет и вижу высокого, длинноносого, с проседью полковника. Фамилия у него какая-то денежная — Шиллинг. Принял он меня сначала очень любезно и даже предложил сесть в кресло, но я отказалась.

«Вы мадам Ладильщикова?»

— «Да», — отвечаю я.

«А где ваш муж?»

— «Эвакуировался».

— «А вы почему же остались тут?»

— «Не успела».

— «Очень хорошо, какие есть у вас звери?»

— «Львы, — говорю, — медведи, гиены, волк и крокодил».

— «Прекрасно! Вы можете с ними работать?»

— «Да, — отвечаю, — ухаживаю за ними».

— «Не то, мадам, — прерывает он меня, — вы можете с ними выступать?»

— «Нет, — отвечаю, — не могу». Черта с два, думаю, чтобы я на вас работала! А он говорит: «Странно… Очень странно. Так много лет работаете в аттракционе с мужем и не можете выступать… Имейте в виду, мадам, немецкое командование будет хорошо поддерживать всякое частное предприятие и гарантирует вам успех…».

Я молчала, а он продолжал: «Вы говорите, что не можете выступать со зверями, а ваш директор господин Дротянко сказал, что вы можете делать интересный номер с удавом…»

— «Да, — говорю, — когда-то выступала, но теперь не могу— удава нет. А с другими зверями тоже не могу работать— здоровье не позволяет». А сама думаю, эта сволочь, Дротянко, здесь уже побывал… Взглянул комендант на меня и криво усмехнулся: «Вы еще крепкая, хорошая женщина и очень плохо, что не хотите с нами работать. Имейте в виду, кто не будет поддерживать немецкое командование в устройстве мирной жизни, тот пусть пеняет на себя». Молчу я, и он молчит. А потом спрашивает: «У вас, кажется, убежал волк?» — «Да, Абрек вырвался. Кто-то задвижку открыл…» — «А вы можете дать нам гарантию, что звери не разбегутся по городу?» — спрашивает он. «Нет, не могу дать такой гарантии, так как звери голодные…» Нарочно я так сказала — попугать его хотела. Думала, может, продуктов даст. А он отошел к окну, посмотрел из-за шторы на улицу и проговорил вроде про себя: «В городе и так неспокойно, а звери могут панику вызвать…» Обернулся ко мне лицом и спрашивает: «Мадам Ладильщикова, скажите, пожалуйста, почему ваше население нас боится и не доверяет нам?» — «Хотите знать чистую правду?» — спрашиваю я сама его. «Да, пожалуйста, говорите смело. Мы хотим хорошо знать вашу жизнь и навести у вас новый, европейский порядок…»— «Напрасно вас боятся, — отвечаю я ему, и хотела было сказать пословицу: «Не так страшен черт, как его малюют», да он прервал меня: «Правильно. Мы не звери, а культурные люди и несем с собой цивилизацию и свободу… И предупреждаю вас, мадам Ладильщикова, все ваши звери — наши трофеи, и если хоть один зверь у вас убежит, — расстрел. Понятно?» Я кивнула головой и промолвила: «Им корма надо». — «Идите и подумайте. Я приму свое решение», А какое решение — не сказал. Ну, думаю, хоть дохлой конины пришлет. А может, в Германию отправит? Нет, думаю, из клеток всех зверей выпущу, а отправить не дам.

Прихожу в цирк, а звери, как увидели меня, зарычали, завыли — есть просят. А что я им, бедным, дам! Смотрю, с Карлушей несчастье — весь в крови. Когда мы готовились к эвакуации, рабочие поставили корыто с крокодилом на Мишукову клетку, и пока я была у коменданта, Карлуша вылез из корыта и провалился лапами в решетку, а голодный Мишук встал на дыбы и отгрыз ему ноги. Бросилась я к раненому крокодилу, стащила его кое-как на пол и стала перевязку делать, кровь унимать. А голодные львы рычат, мечутся — кровь почуяли.

Вечером привезли немецкие солдаты тушу убитой лошади, и молоденький солдатик, осклабившись, сказал, показывая на зверей: «Матка, кушайт давайт». Обрадовалась я и, вооружившись большим ножом, стала разделывать тушу. Смотрю, входит в цирк Дротянко и с улыбкой приветливо говорит: «Хозяйничаете, Мария Петровна? Может быть, вам помочь?» Я вскочила и, размахивая ножом, как закричу на него: «Вон отсюда, негодяй! Вон! А то я на тебя зверей напущу!» Попятился он от меня, «Что вы, что вы, Мария Петровна… Я вам добра желаю…» Ушел, а я думаю: мне бы хоть на недельку кормов, а там, может, и наши придут…

Прошло несколько дней. Никто ко мне не приходит. Слышу, бой к городу приближается, и поговаривают люди, что наши наступают и уже недалеко от города. Немцы стали выезжать из города на машинах, нагруженных добром. Радуюсь я, что они отступают, а у самой что-то тревожно на сердце. Неужели, думаю, они забыли про меня? Не может быть. Ведь звери-то большая ценность. И вот поздно вечером заходят в цирк шесть автоматчиков и с ними ефрейтор с пистолетом на левом боку. У ефрейтора усики черные и маленькие, будто клякса под носом, а голос резкий, лающий. Посмотрела я на него и подумала: как обезьяна — Гитлера копирует. Что-то лопочет мне по своему, а я не понимаю, но догадываюсь, что ефрейтор показывает мне отойти от клеток. Защемило, у меня сердце — беду почуяло. Прижалась спиной к клетке, в которой сидел Султан с Фатимой, и говорю твердо: «Не пойду я никуда». А сама завела руку за спину и потихоньку отодвинула засов у двери. Думаю: Фатима умеет открывать дверку лапами. Ефрейтор что-то крикнул. Два солдата подошли ко мне, сцапали за руки, отодрали от клетки и оттащили в сторону. А потом все встали в одну шеренгу и направили автоматы на зверей. Кинулась я к ефрейтору и крикнула не своим голосом: «Что вы делаете, звери?!» Ефрейтор ткнул меня пистолетом в грудь, и я упала, а он пронзительно что-то прокричал и автоматчики застрочили…

Мария Петровна прикрыла лицо руками и умолкла.

Руслан, не сводивший с тети Маши наполненных слезами глаз, прижался к матери и прошептал испуганно:

— Мамочка, за что же это они их?..

— Чтобы наше добро, сынок, нам не оставлять. Мария Петровна открыла лицо и, глубоко вздохнув продолжала:

— Если бы вы видели эту ужасную картину… Окровавленные звери грозно и жалобно зарычали, взвыли и заметались в железных клетках. Большой белый Малыш уткнулся в угол и закрыл голову лапами, как будто лапы могли спасти его от пуль, а раненый Мишук с остервенением стал кусать самого себя в тех местах, где в него впивались пули. Таймур вцепился зубами в железные прутья клетки Я слышала, как у него треснули клыки. Фатима подсунула лапы под дверку и, приоткрыв ее, пыталась вылезти наружу, но, сраженная смертельно, осталась лежать на пороге клетки, придавленная дверцей. Вслед за ней сунулся Султан и выскользнул наружу. Он был страшен — рычащий, с открытой пастью и окровавленной гривой Автоматчики дрогнули и, беспорядочно отстреливаясь, попятились к манежу и залегли за барьер. Ефрейтор что-то крикнул. Лев прыгнул на него и придавил к земле. Автоматчики прекратили огонь. Раздались пистолетные выстрелы, и Султан повалился на бок…

Я убежала из цирка и спряталась у друзей… А ефрейтора Султан здорово покалечил — его увезли на санитарной машине. Солдаты сняли шкуры с убитых львов и медведей и отнесли коменданту, а медвежатину съели сами…

После того как Мария Петровна закончила свой страшный рассказ, все долго молча сидели с поникшими головами: их потрясла бессмысленная жестокость. Наконец Вера Игнатьевна тихо проговорила:

— Если бы звери могли мыслить по-человечески, то что бы они подумали о людях, которые их расстреляли?..

ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ

Осенью сорок второго года, когда враг прорвался к Сталинграду и уже наступал на Кавказ около Грозного, цирковую труппу погрузили в Баку на нефтеналивное судно «Искра».

Волны укачивали и людей и животных. Цезарь, Корма и Нечай лежали вялые и сонные и так тяжело стонали, будто жаловались на свою беспокойную судьбу. Люди надеялись, что, переплыв Каспийское море, они найдут там покой, но в Красноводске «Искру» не приняли под разгрузку порт был забит судами, и днем в воздухе часто появлялся немецкий разведчик — рама[9]! Пришлось встать на рейд в отдалении от берега. Как только высоко в небе появлялся вражеский разведчик, с берега в рупор громко неслась тревожная команда: «Во-оздух! Во-оздух! Искра! Пары! Пары! Лев Толстой! Пары! Пары» Суда поднимали пары и поспешно отходили от берега. Пресную воду доставляли по ночам с берега на лодках, в бочонках и делили- между людьми стаканами.

Животные исхудали и отказывались от пищи — их мучила жажда. К вечеру ветер утихал, а море еще волновалось, словно рассердившийся человек, который никак не может забыть обиду и успокоиться. Закат горел, и солнце казалось куском раскаленной стали. Но вот оно медленно спряталось за пазуху темных туч и высоко-высоко засияла яркой желтизной полоска перистых облачков. Позднее заря застыла у горизонта темно-красной кромкой, и над ней нависла черная неподвижная пелена рваных туч. Заря стухала, темнела. Черная туча опустилась низко и совсем прикрыла просвет затухающей зари. Стало темно и мрачно.

Ночью часто ложилась на море белая полоса прожектора. В небе спокойно мерцали звезды, и временами казалось, что в мире нет никакой войны и все на свете спит…

Наконец их выгрузили и поездом отправили туда, где не было затемнения — в Ашхабад. Здесь воды было вдоволь, а продуктов не хватало. Животным пришлось голодать. У львов и медведей клоками полезла шерсть, а удав лежал окоченевший, как мертвый, и местами на его теле зашелушилась и вздулась кожа. Вялые, угнетенные животные отказывались от работы.

На базе продукты были, по их отпускали только для людей. Заведующий базой, толстый, пожилой туркмен Керим Бабаев, сердито сказал:

— Товарищ Ладильщиков, какой-такой вам надо продукта? Война! Человеку надо кушать, а для зверей мясо давай, рису давай, морковь давай… Нету чего давать! Львы и медведи кушают, как сто человек.

Ладильщиков ходил в городские организации, но там солидные начальники только разводили руками и сочувственно вздыхали.

— Война, — говорили они, — ничем не можем помочь. Вы не состоите на местном бюджете. Обращайтесь в центр.

Дали телеграмму в Томск, в свой Главк, а оттуда ответили: «Изыскивайте средства на месте». Звери таяли на глазах, слабели и стали злобными. С ними уже было опасно работать. Удав пал. Ладильщиков заспиртовал его голову в банке и сделал надпись: «Удав Крошка, вес 64 кг, прожил на свете только 30 лет, а мог бы прожить 300. Погиб 19 ноября 1942 года».

— Коля, давай телеграмму в. Москву, — решительно сказала Мария Петровна,

— Кому?

— В ЦК.

— Да ты, Маша, с ума сошла, В такое время беспокоить ЦК мелкими вопросами.

— Мелкими? А звери сдохнут — это тоже мелочь? Они стоят сотни тысяч рублей. Сборы сейчас идут битковые, и сто тысяч мы уже внесли в фонд обороны, а если будем работать, и еще внесем…

— Ну, может быть, как-нибудь достанем продукты…

— Если ты не дашь сейчас телеграмму, то я дам. Я сейчас сама напишу, а ты подпишешь. И адресуем ее Ворошилову,

— Почему именно ему?

— Он — зампредседателя Совнаркома и знает тебя лично.,

Телеграмма состояла всего из четырех слов: «Помогите спасти голодных зверей». Посылая телеграмму, Николай Павлович сомневался в том, что она дойдет по назначению, а если и дойдет, то вряд ли будет какой-либо толк. «Не до зверей теперь,» — думал он.

Вера Игнатьевна привезла с бойни костей. Кости так тщательно были очищены от мяса, словно их кто-то обсосал. Собаки мелко дробили кости, а Цезарь жадно схватил большую кость и захрипел, зарычал,

— Мама! Мамочка! — закричал Руслан, — Цезарь подавился!

Вера Игнатьевна подбежала к клетке. — Ах ты… Как же это, Руслан, стой около дверки, а я попробую вынуть кость,

— Мама, врача позвать бы, Цезарь может укусить тебя…

— Пока врача вызовем, лев погибнет, Стой тут и не кричи, а то испугаешь Цезаря.

Вера Игнатьевна вошла в клетку. Руслан закрыл за ней дверки и руку положил на запор. Если возникнет опасность, надо маму быстро выпустить, а льва задержать. Вера Игнатьевна засучила рукав по локоть и, подходя ко льву, успокоительно говорила:

— Цезарь… Цезарь…

Лев хрипло рычал и пытался лапами вынуть изо рта кость, но лишь царапал губы.

— Тихо, Цезарь… Я сейчас, Цезарь… Придерживая левой рукой верхнюю челюсть льва, Вера Игнатьевна засунула правую руку в пасть и нащупала кость, один конец которой уперся в нёбо, а другой, острый, как шило, пронзил щеку, насквозь. Тихо, ласково приговаривая «Цезарь, Цезарь», Вера Игнатьевна ухватилась за конец кости, упершейся в нёбо, и потянула его на себя. Кость подалась, и на руку ей хлынула кровь. С костью в руке Вера Игнатьевна попятилась к двери, не спуская глаз с Цезаря. Лев шагнул за ней, облизывая окровавленные губы.

— Мама, скорей вылезай, скорей! — кричал Руслан, приоткрывая дверку.

— Не кричи, сынок, тихо. Не волнуй его.

Пятясь, Вера Игнатьевна подошла к дверке и хотела быстро выскользнуть наружу, но в этот момент лев подошел к ней и стал лизать ее руки.

— Мама, мамочка, он благодарит тебя, — прошептал Руслан. Вера Игнатьевна погладила льва чистой рукой.

— Цезарь… Мой хороший… Цезарь… Выйдя из клетки, она зашла в кладовую и присела на ящик, дрожа всем телом.

— Мама, ты что, озябла? — спросил Руслан.

— Да, сынок, немного холодно.

В это время заглянул в кладовую Николай Павлович.

— Вера, что с Цезарем? Почему у него морда в крови? Подавленная пережитым волнением, Вера Игнатьевна встала, но говорить не могла.

— Это, дядя Коля, Цезарь костью подавился, а мама ее вынула. Вот глядите — острая как ножик!

— Какая же ты, Вера, жена укротителя, если льва испугалась, которого сама же кормишь.

— Я не льва испугалась, Николай Павлович, а боялась за его жизнь.

…Трое суток прошли в напряженном ожидании, а на четвертые, ранним утром, когда Николай Павлович осматривал животных, в наружные двери цирка кто-то сильно забарабанил.

— Кто там? — спросил Ладильщиков.

— Здесь укротитель зверей Ладильщиков? — Здесь.

— Открой пожалуйста! Ишак приехал! — Какой ишак?

— Хороший, жирный ишак. Кушать надо. Открой. Ладильщиков открыл дверь и лицом к лицу столкнулся с заведующим базой Бабаевым.

— Принимай, пожалуйста, живой продукты, — сказал он, улыбаясь и показывая на машину.

Во дворе стояла полуторатонка, а на ней лежал связанный осел и мешок с каким-то зерном.

— Бери, пожалуйста, корми зверей. Хороший, жирный ишак. А это — рис. Плов делай медведю.

Осла развязали, и открыли борт машины. Осел прыгнул и прытко побежал по двору.

— Лови, держи, Яшка убежит! — кричал Керим, преследуя осла.

Запыхавшись, Керим махнул рукой и подошел к Ладилыцикову.

— Хитрый Яшка. Чует — секим башка. Сам поймаешь. Ехать надо, дела ай как много, продукта мало. Вот накладная. Распишись, пожалуйста.

Прощаясь, Керим улыбнулся и, с восхищением оглядывая плечистого Ладильщикова, причмокнул языком и сказал:

— Якши батыр! Не серчай, пожалуйста, еще привезем…

Бабаев уехал. Мария Петровна, услышав громкий разговор (жили они в цирке), вышла во двор.

— Что тут за шум? — спросила она.

— Да вот видишь, сам Бабаев привез продукты зверям.

— Ага, значит, лед тронулся…

Осел, походив по двору, зашел в раскрытые двери цирка и, найдя пучок сена, уткнулся в него мордой.

— Маша, мне жалко резать осла. Давай его введем в нашу смешанную группу.

— А будет ли из него какой-нибудь толк?

— Что-нибудь придумаем.

— Ну, что ж, давай оставим, А львов и собак чем же будем кормить?

— Керим обещал еще что-то прислать,

— Ладно, давай до вечера подождем.

Вечером того же дня смуглый паренек в тюбетейке привел в цирк старого тощего верблюда и сказал;

— Керим прислал, расписка давай,

В СИБИРСКОМ ГОРОДЕ

В Сибири стояла холодная снежная зима.

С фронта пришли хорошие вести: враг под Сталинградом разбит и наши войска шли с боями на запад, освобождая родную землю. С фронта прислал письмо Иван Данилович. Он был инструктором служебного собаководства в специальной школе и на фронт привез собак-миноискателей.

Прочитав письмо отца, Руслан спросил:

— Мама, а как собаки разыскивают мины?

— Наверно, нюхом, сынок.

— Мама, а как папа их дрессирует?

— Не знаю. Вот когда вернется, ты его и расспросишь.

— А когда он вернется?

— Наверно, когда война кончится,

— А когда она кончится?

— Не знаю, сынок.

— Ну, что ты, мама, все не знаешь и не знаешь…

— Как победим, так и кончится,

Такой ответ понравился Руслану, но он опять мысленно задал себе вопрос: «А когда победим?» И сам же себе ответил: «Как разобьем фашистов, так и конец войне, И тогда папа приедет…»

Ладильщикова вывели из циркового «конвейера» и поставили на длительный репетиционный период в сибирском городе Н. Из прежнего состава, зверей у него остались лев Цезарь, львица Корма и медведь Нечай, а ослу Яшке не пришлось долго жить. На, манеже осел стал служить живым барьером для львов: бегая по кругу, они спокойно прыгали через него. Но однажды на репетиции, когда Яшка бежал по кругу и у него на спине стоял маленький Тимошка, а Цезарь, Корма и Нечай сидели на тумбах, медведь схватил осла за хвост. Ладильщиков хлестнул медведя бичом и строго крикнул: «Нечай!» Осел заревел, вырвался, но… хвост остался в медвежьих лапах. А Цезарь, возбужденный кровью, ударил осла лапой с такой боксерской силой, что тот упал и уже больше но встал. Лев проломил ему череп. Цезарь и Нечай не ладили друг с другом. Как-то лев ударил медведя лапой по морде, и щека распухла. Наложили на морду теплую повязку, но Нечай ее сорвал. А боль беспокоила. Медведь лечился сам: он прикладывал к щеке широкую лапу и, согрев больное место, засыпал.

Одна Корма вела себя тихо и ласково. По характеру она напоминала Фатиму, и Мария Петровна ее любила. Корма была легкой в движении и делала рекордные прыжки в высоту и длину.

За полгода надо было создать новый большой аттракцион, пополнив его «артистами» из местного зверинца.

Зверинец помещался в крытом теплом помещении. Животные и птицы находились в просторных решетчатых вольерах, а посредине стояла «централка» — круглая клетка, в которой молодой дрессировщик Иван Дубняк давал короткие представления. Посетителей было много, особенно детей. Николай Павлович, Мария Петровна и Руслан пришли в зверинец как раз к началу сеанса. В круглую клетку, окруженную снаружи плотным кольцом зрителей, вошел под руку с огромным бурым медведем широкоплечий, круглолицый парень в синей косоворотке и широких черных штанах, заправленных в сапоги. Парень застенчиво улыбался. По виду он казался деревенским гармонистом, человеком с веселой доброй душой. Медведь чинно вышагивал на задних лапах под руку с парнем и одновременно с ним раскланивался во все стороны. Среди зрителей раздался смех. Кто-то промолвил: «Ишь, ты, как человек…» В клетке, около двери на тумбе, сидел на цепи здоровенный дымчатый дог.

Медведь был без намордника.

— Эх, какой чудесный медведище! — с восхищением тихо проговорил Николай, Павлович. — Пожалуй, покрупнее моего Мишука.

— Коля, он на тебя похож, — сказала Мария Петровна.

— Кто?

— Да этот парень. Посмотри хорошенько.

Иван Дубняк танцевал с медведем вальс и ездил на нем верхом. По ходу этих номеров парень угощал медведя сластями и приговаривал: «Молодец, Потап».

Потом в клетку впустили двух длинных рыжих львиц, и парень, обращаясь к зрителям, с улыбкой сказал:

— А это львицы-сестрицы — Сильва и Марта.

Львицы ходили по брусу, прыгали через обруч, ложились в «постель», и в заключение дрессировщик проехался на одной из них верхом?

Работал Иван Дубняк без палки и хлыста — с одним носовым платком. Взмахнет перед мордой зверя платочком и скажет: «Марта, постель», и львица ложится.

— Дядя Коля, а почему он без бича? — спросил Руслан.

— Так приучил зверей.

— Способный парень, — проговорила Мария Петровна.

— Да, способный.

Ладильщиков заметил, что у юного дрессировщика была какая-то особая дружеская связь со зверями, и чем больше всматривался Николай Павлович в этого парня, тем больше он ему нравился. «А и в самом деле, кажется, он похож на меня в молодости,» — подумал Ладильщиков. От этих мыслей ему стало приятно и в то же время почему-то тоскливо.

После представления Ладильщиковы подошли к Дубняку.

— Вы давно этим занимаетесь? — спросил Николай Павлович.

Иван Дубняк покраснел. Он не знал, что на его представлении присутствовал знаменитый дрессировщик, и сейчас, узнав его, смутился.

— Нет, недавно. Я ведь по совместительству выступаю. Я здесь завхозом работаю.

— Вот и прекрасно. Зверевы, наверное, хорошо знаете и посоветуете нам подобрать для аттракциона хорошие экземпляры.

— А какие звери вас интересуют?

— Всякие. Львы, медведи…

Иван Дубняк вдруг погрустнел: «А что, если возьмут моего Потапа и львиц-сестриц…»

— Не знаю… Как директор… — робко проговорил Иван Дубняк.

— Ну, с директором-то мы договоримся. Покажите нам молодняк.

— Молодняк? — обрадовался Иван, — у нас его много… Есть очень хорошие… Идемте, я вам покажу.

Они подошли к большому вольеру, в котором возилось несколько бурых медвежат-пестунов.

— Вот Сенька способный, — сказал Дубняк, показывая на толстого буровато-серого медвежонка. — И Марфутка смирная…

Прощаясь с Дубняком, Николай Павлович сказал:

— А вы приходите к нам в цирк.

— Спасибо, приду. Я вас на арене видел, мне бы на репетициях побывать…

— Приходите. Поговорим. Поработаем. Выйдя из зверинца, Николай Павлович заметил:

— Знаешь, Маша, нравится мне этот парень.

— Ничего, — с иронией проговорила Мария Петровна, — под твой стиль работает.

— Не под мой, Маша, а русским стилем. Привезли из зверинца в одной клетке двух пестунов — серого Сеньку и чернобурую Марфутку. По характеру медвежата оказались разными: Сенька — подвижный, смелый и озорной, а Марфутка — робкая тихоня. Марфутка была похожа на ежа: носик у нее узкий, а широкое туловище покрыто короткими волосами, торчащими во все стороны, как иглы. А Сенька был похож на шута: при ходьбе он смешно вилял задом, и губы у него выворочены наружу, как будто он постоянно улыбался.

Днем медвежата боролись, играли, а к вечеру, утомившись, засыпали в обнимку. Проснувшись рано утром, они тоненько по-собачьи взлаивали — просили есть и, если им задерживали завтрак, Сенька-забияка злился и бил Марфутку. Ели каждый в своей миске, но по-разному: Сенька жадно и быстро, а Марфутка спокойно и неторопливо. Съев свою порцию, Сенька лез к Марфутке, но его отгоняли палочкой, Сенька злился и, набросившись на Марфутку, отгрыз у нее пол-уха. Пришлось их рассадить. После еды Марфутка сосала лапу. Она боялась не только людей и животных, но даже предметов и не садилась на тумбу. А тут еще во время репетиции Цезарь царапнул ее до крови. Марфутка жалобно завизжала и нырнула под тумбу, откуда ее еле выволокли.

— Надо выбраковать эту трусиху, — сказала Мария Петровна, — не будет из нее дела.

— Терпение, Маша, терпение…

Зато Сенька оказался более способным. Он шел по брусу боком, все время посматривая вниз, и охотно делал стойку на передних лапах, но работать с бревнышком не хотел. Для него было сделано специальное корытце на низких ножках. Сенька должен лечь в него спиной и вертеть лапами бревнышко. Понукаемый палочкой и добрыми словами «Сенька, ложись, ложись», медвежонок ложился, но не в корытце, а около него, на пол, и тянулся за морковкой, но награду ему не давали: не заслужил, не заработал. Николай Павлович тянул его на поводке в корыто, а Мария Петровна манила морковкой. Лакомство маячит Перед носом, но ухватить его не так-то просто. Сенька тянется за морковкой и невольно влезает в корыто, ложится боком, испуганно стонет, мычит. Николай Павлович и Мария Петровна хватают его за лапы и кладут на спину. Сенька сердито ворчит, поднимает морду и хочет вскочить, но ему суют в рот морковку и строго говорят: «Лежать!» Сенька лежит на спине и ест морковь. Ну ладно, за сласти можно и полежать немного в неудобной позе. Но вот ему на лапы Мария Петровна кладет короткое бревнышко и крутит его сама, показывая медвежонку, как надо делать трюк. Сенька с грубой силой отталкивает бревнышко, и оно летит далеко на пол. Когда же хотят повторить этот трюк, Сенька нервничает, злится, рычит, отмахивается лапами и даже пытается зубами схватить руку Марии Петровны. Пришлось надеть на него намордник. Сенька вскакивает с корытца и пытается удрать, но Николай Павлович крепко держит его на цепи и опять манит морковкой. Сенька морковку съедает, затем носом и лапой лезет в карман, где у хозяина лежит соблазнительное лакомство.

Сеньку наряжают в цветной комбинезон, у которого одна половина синяя, а другая желтая, и на голову надевают остроконечный шутовской колпак. Сеньку-клоуна сажают на деревянного коня с подставкой-качалкой. Сев верхом, Сенька хватается передними лапами за шею коня и охотно на нем качается. «Раз-два, раз-два, — ритмично говорит Николай Павлович, — браво, Сенька, браво». И угощает всадника морковкой. Чудесно! Качайся — и получай угощение. Это не то, что лежать на спине и крутить бревно. Трудно и опасно, Того и гляди, стукнет по носу, если сорвется.

После репетиции Николай Павлович кормил Сеньку крошенной из хлеба и моркови и тихо, ласково говорил:

— Хорошо, Сеня… Молодец, Сеня.

Поев досыта, медвежонок лез к хозяину играть, а когда Николай Павлович садился возле его клетки, Сенька просовывал меж прутьев лапы, высовывал язычок и трепал бобровый воротник пальто. Наверно, меховой воротник казался ему каким-то животным.

Поздно вечером Николай Павлович делал прощальный обход своего звериного хозяйства и, всматриваясь в животных, примечал у них малейшие изменения. Покашливает Цезарь — уж не воспаление ли легких у него? Холодно в цирке. Что-то плохо заживает ухо у Марфутки… Наверно, загрязнилась рана. Трусиха она — трудно с ней работать… Надо подобрать в зверинце другого медвежонка. И Нечай что-то плохо стал есть. Десны болят — авитаминоз. Нужен рыбий жир, а где его достать?.. И, кажется, ангина. Нужны теплые припарки. Надо еще взять животных в зверинце: медвежонка и тигра. Хорош и бегемот. Если выехать, на нем верхом на манеж в начале программы или в финале — очень интересно будет!

СМЕРТОНОСНОЕ ПОЛЕ

Ночь была хоть и звездная, но мутно-серая, без луны. По полю, шурша, неслась сухая поземка,

Саперы-собаководы сержант Петухов и рядовой Черкасов, получив еще с вечера боевое задание, готовились к вылазке на передний край противника: надо было найти, нащупать смертоносное минное поле врага и обезвредить его — сделать в нем проход и открыть своему батальону путь к наступлению.

Не впервые это делал сержант Петухов, но каждый раз испытывал какое-то необыкновенное чувство. Он знал, что сапер при разминировании может ошибиться только один раз, но не от этого он приходил в приподнято-возбужденное состояние, когда зрение и слух обострялись до крайности. Это самочувствие напоминало ему то, когда он, укротитель, находился в клетке среди зверей, от которых ежесекундно можно ожидать нападения. Но здесь, в боевой обстановке, было еще сложнее и опаснее. В любой момент враг мог обнаружить их я сорвать боевой план. Вот это чувство тревожного ожидания боевых действий со стороны противника больше всего беспокоило Петухова. О смерти он думал редко. Когда же эта мысль пронизывала его и мгновенно обессиливала тело, он решительно отбрасывал ее от себя. «Не я один, — думал он, — миллионы не щадят своих жизней…» С тех пор как его родное село Семеновку заняли враги, Петухов часто думал о своей матери, оставшейся в оккупации, и горькое сожаление грызло его. «Чего я не взял ее к себе жить? — думал он. — Упрямая. Сама не захотела поехать. Говорила тогда: «Ты ведь у меня, Ваня, артист, все разъезжаешь, а я что там, сынок, буду делать в городе, в чужом доме? Я из своего родного угла никуда не поеду — здесь родилась, здесь и помирать буду». — «Как ты теперь живешь, моя мама, одна, старенькая?» — мысленно спрашивал Петухов, и тут же успокаивал и себя и мать, молча… разговаривая с ней: «Потерпи, мама, еще немного. Мы вперед идем, скоро освободим и вас…»

Петухов и Черкасов оделись в белые маскировочные халаты с капюшонами и сразу стали непомерно толстыми, неуклюжими, особенно низкорослый, плотный Черкасов. Белые накидки надели и на своих серых собак. Треф в накидке вел себя спокойно, а чувствительный Пурик несколько раз встряхнулся, пытаясь сбросить с себя одежду, и успокоился лишь после того, как, очевидно, почувствовал, что она крепко привязана и когда Черкасов, его хозяин, прикрикнул строго: «Нельзя! Пурик! Фу!»

— Смотри, Черкасов, за своим псом хорошенько, — напутствовал своего подчиненного Петухов, — а то он у тебя какой-то шальной…

— Зато он у меня старательный и чуткий, товарищ сержант…

— Старательность, Черкасов, хороша при уме и выдержке, а он у тебя неврастеник.

Взяв в левую руку поводок от собаки, а в правую щуп — длинную палку с острым железным стержнем на конце, — Петухов вылез из окопа и встал на лыжи. Вслед за ним вылез и Черкасов.

Низко пригнувшись, пошли. Впереди — Петухов, а за ним, на дистанции шести-восьми шагов, двигался Черкасов. Без лыжных палок трудно идти, но они мешали бы, да и в снег их опасно тыкать — можно нарваться на мину. Противник маскирует мины в самых неожиданных местах. Противник, отступая, стал хитро минировать поля и дороги: противотанковые мины заделывал в деревянную оболочку и потому их нельзя уловить электрическим миноискателем— «пищалкой». Такие мины можно обнаружить только щупом и тонким чутьем собаки-ищейки. А между большими минами закладывают и маленькие, противопехотные, с проволочкой — чуть ее задел и… взрыв.

Поземка несется по полю, крутится около кустиков и все заволакивает в мутно-белый цвет.

Ровное снежное поле и пологая высота, на которой зацепился противник, были безмолвны, и казалось, что враг или спит, или отошел…

Нет, вон луч прожектора заскользил по белому полю, выхватывая серые кусты, и застрочил пулемет. «Ложись!»— одновременно прошептали Петухов и Черкасов и, упав в снег, замерли. Треф прильнул к земле, а Пурик, вздрагивая, прижался к Черкасову. Пулемет умолк. Оборвалась и полоса света. «Прощупывают и пугают… — подумал Петухов. — Знаем мы ваши повадки — сами побаиваетесь…»

Сняли лыжи и, воткнув их глубоко в снег около кустика, поползли. Тяжело продвигаться — тонут в снегу, во зато хорошая маскировка. В полушубках жарко и неловко ползти, а тут еще и вещевой мешок, и автомат, и противогаз, и лопата. Все тянет, давит. Поземка бьет в глаза, порошит.

Время от времени Петухов и Черкасов повелительно шептали: «Треф, ищи! Пурик, ищи!» Собаки принюхивались к снегу и, натягивая поводки, рвались вперед. Старательный и горячий Пурик тыкал нос в снег, фыркал и чихал. «Тихо, Пурик! Фу!» — сердито шептал Черкасов.

И вдруг Треф, обнюхав снег около куста, сел возле него и так выразительно взглянул на своего хозяина, словно хотел вымолвить: «Нашел». Петухов легонько проткнул щупом снег и почувствовал, что наткнулся на дерево. Мина! Петухов снял рукавицы и, засунув руки в снег, неторопливо, осторожно обшарил, прощупал деревянную мину. Нет ли около нее и под ней опасной проволочки от мины затяжного действия? Как будто нет.

Снег на руках тает, а кожа стынет — пощипывает мороз. Надел руковицы, выкопал ящик лопатой. Ох, какой тяжелый — будто гвоздями набит! Отполз с ним влево и поставил на попа. Так виднее. Вздохнул и вытер рукавом пот с лица. Ух, велика беда начало! Нащупали минное поле — теперь надо много потрудиться… Вот и Черкасов правее тоже обнаружил мину; возится в снегу, а рядом с ним суетится Пурик и помогает хозяину выкапывать мину. Медвежья услуга! Нарвется проклятый пес когда-нибудь… По лапам его надо бить, а Черкасов с ним миндальничает.

Недалеко, над окопами врага, низко тарахтел По-2 — «кукурузник», как его в шутку прозвали наши солдаты, и вскоре один за другим раздались взрывы. Это летчик сбросил в окопы несколько мелких бомб. Пурик задрожал и заскулил. «Фу!» — прошептал Черкасов. Пурик прижался к боку хозяина и затих. Застрекотали зенитные пулеметы, и словно серными спичками кто-то зачиркал по небу — это побежали трассирующие пули. Скользнул вверх луч прожектора, но «кукурузник», прижимаясь к земле, тарахтит уже где-то в своей стороне, «Ушел! — радовался Петухов. — Не дает им покоя и от нас отвлекает… Молодец!»

И опять тишина. Молчат. Притихли. Можно продолжать работу. Петухов и Черкасов вытерли досуха закоченевшие руки и всунули их в меховые рукавицы. Как в них тепло и уютно рукам! Так бы и не вынимал. Но время идет, и надо работать, работать, чтобы до рассвета вернуться к своим. Опять раздаются тихие голоса собаководов: «Ищи! Ищи!» Собаки, принюхиваясь к снегу, натягивают поводки.

Сколько прошло времени с тех пор, как они начали свои поиски, трудно сказать. Может быть, два, или три, четыре часа. Сердце стучит гулко, напряженно, и чувствуется, как пульсируют жилки на висках. Мокрая от пота рубашка приклеилась к спине, а руки закоченели, и пальцы плохо сгибаются. Растерли их снегом, вытерли насухо а спрятали в рукавицы. Кажется, все. Проход сделан и деревянные мины справа и слева от прохода, как вешки, указывают безопасный путь. Вражьи окопы совсем близко. Теперь надо незаметно уйти. Отползти немного назад. Надо передохнуть. А то и собаки устали. Поджимают ноги — как бы не отморозили подушечки лап.

— Сколько вы взяли, товарищ сержант? — прошептал Черкасов.

— Двенадцать.

— А я тринадцать. Пурик мой молодец, Поднимемся, товарищ сержант?

— Нет, Черкасов, надо ползти до лыж.

Петухов знал, что если противник их обнаружит, то насторожится и до рассвета снова может заминировать проход.

Проползли уже много, лыж не видать. Странно! Поземка замела следы. Наверно отклонились в сторону.

— Черкасов, иди вперед. Да смотри, осторожно. Солдат встал, отряхнулся от снега и зашагал вперед, глубоко увязая в снегу. Вслед за Черкасовым, в нескольких от него шагах, шел Петухов. Пурик вдруг метнулся в сторону и, вырвав из рук хозяина поводок, ткнулся носом в снег и быстро заработал передними лапами.

— Пурик, назад! — тихо крикнул Черкасов, Раздался взрыв, и Пурик упал.

Черкасову показалось, будто кто-то метнул ему в лицо стеклянными брызгами. Прикрыв лицо руками, он упал ниц. Противник открыл пулеметный огонь, и пули засвистели где-то над головой. Наши ответили. Раздались и первые минометные выстрелы. Словно кто-то гулко и часто застучал колотушкой по бочонку, и мины полетели в нашу сторону целой стаей, вспахивая и бороня снежное поле. Петухов глубоко простонал «ух» и упал головой в снег. Вокруг него, прихрамывая, завертелся Треф.

Черкасову сначала показалось, что его тяжело ранили и он ослеп, но потом, вытерев рукавом кровь с лица, он понял, что видит и может передвигаться. Черкасов подполз к неподвижно лежавшему Петухову и, дергая его за рукав, тихо спросил:

— Товарищ сержант, вы ранены? Товарищ сержант!.. Петухов не отвечал. Черкасов приподнял его голову и взглянул в лицо. Оно было бледно-серое. Губы чуть шевелились.

— Ползи, Черкасов, ползи скорей, а то убьют.

— Треф, вперед, ищи! — промолвил Черкасов. Прихрамывая и принюхиваясь к снегу, собака пошла вперед, к своим окопам. Черкасов с усилием подлез по;; Петухова и, взвалив его себе на спину, пополз. Тяжелый сержант!

Шквал огня так же фазу стих, как и вспыхнул.

Наши наблюдатели заметили взрыв метрах в ста от своих окопов и догадались, что с саперами что-то случилось. Два солдата, одетых в белые халаты, вылезли из окопа и поползли к месту взрыва. Они приблизились к саперам в тот момент, когда обессиленный Черкасов, придавленный тяжелым телом Петухова, лежал неподвижно, не в силах вылезти из-под товарища. Кровь заклеила ему глаза.

…С рассветом войска пошли в наступление. Батальон хлынул в проход, через минное поле.

…В брезентовой палатке с целлулоидовыми окошечками, похожей на игрушечный домик, посредине, недалеко от раскаленной докрасна железной печки, стоял высокий операционный стол — топчан, на котором лежал Петухов, и ступни его босых ног свешивались с края стола. Возле него стоял главный хирург медсанбата Воронцов, бледный, худощавый, с усталыми глазами. Рукава его халата засучены по локоть, а руки обтянуты желтоватыми резиновыми перчатками. Обследуя и прощупывая все ходы и кармашки большой рваной раны бедра, хирург временами тихо произносил «м-да», что означало у него — прогноз неблагоприятный. Да и как же могло быть иначе, если перелом бедра открытый, раздробленный и, наверно, рана уже загрязнена… Хоть и заморозили рану новокаином и дали раненому стакан водки, но временами от пронизывающей боли Петухов дергался всем телом и глухо вскрикивал:

— Полегче, доктор!

Похудевшее, осунувшееся лицо Петухова покрылось мелкими бисеринками пота. Пот со лба затекал в орбиты и пощипывал глаза. Молоденькая черноглазая сестра, стоявшая у изголовья раненого, время от времени вытирала тампоном пот с лица Петухова и успокаивала его:

— Потерпите, товарищ сержант, немного. Надо же найти и удалить все осколки…

От железной печки пышет жаром, и Петухову кажется, что и в ноге у него тоже что-то пылает, горит, а дергающаяся боль все нарастает и нарастает. Но еще больше Петухов страдал от мысли, что ему отрежут ногу. «Кем я тогда буду?» — думал он, и эта тревожная мысль жгла его мозг не меньше, чем сама страшная рана.

— Доктор, вы не будете у меня отнимать ногу? — тихо, робко спросил Петухов.

— Пока нет, а там не знаю…

— Спасибо, доктор.

— Рано еще говорить нам спасибо. Эвакуируем вас в армейский госпиталь — там окончательно решат…

Обработав рану и положив на нее тугую повязку, хирург громко сказал:

— Шины!

Петухов подумал: «Ну, если сразу не отрезали, может, и так вылечат…»

Черкасова, как легкораненого, оставили в дивизионном медпункте. Все лицо его было забинтовано, и лишь одни глаза поблескивали в маленькие «оконца» повязки. Прощаясь с Петуховым, он сказал:

— Не волнуйся, Иван Данилович. Вылечат тебе ногу.

— Я тоже так думаю, Петя. Прощай.

— Ну, вот уж и прощай… Мы еще повоюем, товарищ сержант. Теперь я с твоим Трефом буду работать…

Петухова закутали в теплый спальный мешок, как в детский «конверт», и, положив его рядом с другими ранеными в сани-розвальни, повезли по узкой заснеженной дороге. В это время были большие снежные заносы и машины не проходили до медсанбата. На санях, на свежем морозном воздухе, Петухова быстро укачало, опьянило, и он заснул глубоким сном. Потом их где-то перегрузили в крытую брезентом машину, и та покатилась по мягкой широкой дороге, расчищенной грейдером.

Полевой армейский госпиталь размещался в сельской школе и был похож на настоящую больницу — с палатами и койками.

Хирург, невысокий и толстенький, осмотрел Петухова и раздражению проговорил:

— Опять прислали ампутационного… Медсанбаты их спихивают нам, чтоб самим не возиться…

— Им некогда, Сергей Петрович, — сказала старшая медсестра Анна Ивановна, — видите, как наступают наши.

— А нам есть когда? Всякая просрочка в таких случаях чревата осложнениями…

— А нельзя ли, доктор, так лечить, чтоб не отнимать ногу? — робко промолвил Петухов. — Я все перенесу…

— Можно, но вряд ли толк будет. Как бы гангрена… Врач не договорил, но Петухов понял его.

— Пускай, доктор, что угодно будет, только не надо резать. Как же я тогда без ноги буду?..

— А вы чем занимались до войны?

— Был цирковым артистом, доктор, дрессировщиком зверей.

— Да, случай тяжелый, — проговорил уже мягче хирург. — Ну что ж, товарищ сержант, ладно, пока подождем, а там посмотрим. Нам важно прежде всего сохранить вашу жизнь…

Боясь, что врачи могут сделать ему ампутацию, когда он уснет («Дадут чего-нибудь сонного понюхать и отрежут ногу»), Петухов не стал спать. Глаза у него потускнели и ввалились, а обросшее щетиной лицо потемнело.

— Чего вы, Петухов, не спите? — спросила его старшая медсестра.

— Не спится что-то, Анна Ивановна. — Я вам сонных порошков, дам.

— Ну что ж, давайте.

Порошки Петухов взял, спрятал под матрац и принимать не стал. Через несколько дней неравной борьбы со сном Петухов глубоко и надолго заснул.

СПОСОБНЫЙ УЧЕНИК

Ладильщиков подобрал себе в зверинце еще одного медвежонка и двух львиц. Теперь у него стало три львицы, один лев и четыре медведя, но для полного звериного ансамбля не хватало других животных. «Поработаю пока с этими, — думал Ладильщиков, — а потом возьму еще тигра и бегемота…»

Как-то после очередной репетиции, на которой присутствовал Дубняк, Николай Павлович пригласил его к себе на чашку чая. Ладильщикову хотелось поближе познакомиться с этим скромным пареньком, который день ото дня все больше ему нравился.

Сидя за столом и неторопливо попивая чай, Николай Павлович начал разговор:

— В вашей группе, Иван Федорович, звери способные, но все, что вы сейчас показываете зрителям, лишь отдельные разрозненные трюки. Я вижу у вас большую любовь к делу, и надо бы подумать о подготовке целого аттракциона,

— Я уже думал, Николай Павлович, но не знаю, как… Да и разрешит ли главк?

— Давайте вместе подумаем, как это лучше сделать, — сказал Ладильщиков,

Тронутый вниманием знаменитого дрессировщика. Дубняк отставил недопитый стакан и продолжал:

— Еще в детстве у меня появилась думка стать укротителем. Дрессировал я тогда свою собаку, кошку, петуха, кур и даже пытался «учить» корову, но ничего из этого не вышло. Мама сначала журила меня, а потом рукой махнула: «Чего с ним поделаешь!.. И в кого он только такой чудной уродился?!» Подрос я и, окончив семилетку, поступил на работу в зверинец уборщиком-скребником. Стал читать разные книжки о животных и присматриваться к работе цирковых дрессировщиков, которые приезжали в наш город на гастроли. Ну, потом меня в зверинце начальником сделали, завхозом, вот я и начал помаленьку дрессировать Потапа и львиц. Они ко мне здорово привыкли, а Потап, как человек, все понимает. Потом, как стал показывать свои номера и как увидел глаза зрителей, любопытные, с огоньком, так и захотелось мне еще больше чего-нибудь для них сотворить и придумать. Больше всего мне нравится ваш русский стиль, Николай Павлович… Только я хочу работать со зверями без бича и палок.

— Нет, Иван Федорович, — возразил Ладильщиков, — без некоторого устрашения и личной страховки работать со зверями опасно. Они должны чувствовать не только то, что вы их кормилец, но и то, что вы сильнее их. И охрану вам надо усилить: другого пса приобрести. Вам надо хорошенько изучить методику дрессировки, а с главком я сам свяжусь. Думаю, что разрешат.

В тот же день Ладильщиков написал большое письмо в главное управление цирков и вскоре получил телеграфный ответ.

— Ну, Иван Федорович, радуйтесь, — сказал Ладильщиков, протягивая ему телеграмму.

Не веря своим глазам, Дубняк прочел: «Подготовку дрессировщика Дубняка разрешаем вашу личную ответственность тчк средства выделяем тчк».

— Надо завтра же приступать к работе, — сказал Ладильщиков.

— Спасибо, Николай Павлович, Я готов, Я постараюсь, — взволнованна проговорил Дубняк.

Он никак не ожидал, что все так просто и быстро разрешится. «Ведь война еще не кончена, и до меня ли сейчас начальству, — думал он, — значит, дело идет к победе…»

Вместе с Дубняком Ладильщиков написал сценарий будущего аттракциона, в который включили новые номера и ранее подготовленные трюки. В зверинце взяли двух медвежат-пестунов и начали работу. — Прежде всего, — сказал Ладильщиков, — вам, Иван Федорович, нельзя работать только с носовым платком, как это вы делали до сих пор. Рискованно. Звери не домашние животные, и в любой момент с ними возможны опасные столкновения. В клетке надо быть во всеоружии.

В правую руку Дубняк взял бич, а на пол в клетке положили железный трезубец и несколько палок. Около клетки поставили пожарника с брандспойтом в руках. Но с платочком Дубняк все-таки не расстался: он держал его в левой руке. Ведь Потап и львицы-сестрицы уже привыкли к платочку.

С Потапом и львицами дело пошло довольно успешно: они уже были приучены к повиновению и знали кое-какие трюки. Львицы прыгали через барьер и в обруч, ходили по брусу, ложились в «постель» и катались на большом шаре. Потапа нарядили «матрешкой», в платочек и цветной сарафан, и он, огромный, неуклюжий, смешно танцевал с хозяином вальс и кадриль. Начали готовить с ним и борьбу, но Потап не понимал никаких приемов и, грубо наседая на хозяина, прижимал его к земле.

— Николай Павлович, давайте я покажу с Потапом новый интересный номер, — предложил Дубняк.

— Какой?

— Вот посмотрите.

Дубняк обмазал голову медом и подошел к медведю» Потап встал на дыбы и, обняв хозяина лапищами, стал облизывать его голову, забирая ее постепенно в свою большую пасть.

— Ну, как? — спросил Дубняк, вытирая платочком ослюненную голову и широко улыбаясь. Мокрые волосы у него слиплись, блестели.

— Плохо, Иван Федорович, очень плохо, — сказал Ладильщиков.

— Почему? — удивился Дубняк, Он был уверен, что этот необыкновенный трюк понравится Ладильщикову.

— Не эстетично, товарищ будущий артист, некрасиво, даже отталкивающе. Да и нет никакой гарантии, что медведь не жамкнет вам голову…

— Потап меня не тронет, — уверял Дубняк.

— Не ручайтесь за зверя, Иван Федорович.

— Мне хочется, Николай Павлович, показать зрителям что-нибудь новое, свое…

— Я понимаю ваше желание, — сказал Ладильщиков, — вот медвежата-акробаты и будут у вас новым интересным номером. Да и Потап" — колоритная фигура, и львицы-сестрицы хороши.

Два пестуна, Катька и Степка, должны были подняться по наклонной лестнице на высокую тумбу и там, на площадке, сделать стойки: сначала на задних ногах, потом — на передних. Но медвежата робели — наверно, боялись высоты. С приманкой, за кусочек сахару, и с легкой «тушировкой» палочкой медвежата взбирались по лестнице наверх, но как только оказывались на площадке, испуганно посматривали вниз, приседали и торопливо спускались обратно, судорожно цепляясь за перекладины лестницы. Пришлось приучать их к стойке сначала на земле, потом на низенькой тумбе, а затем тумбы ставили все выше и выше. Но на самой высокой тумбе медвежата все-таки боялись делать акробатические упражнения и держались скованно, робко.

— Я попробую пустить своего Сеньку, — сказал Николай Павлович, — он у меня привык.

Сенька быстро поднялся на высокую тумбу и смело сделал на ней стойку.

— Молодец! — крикнул Дубняк и угостил Сеньку сахаром.

Вслед за Сенькой на высокую тумбу поднялись Катька и Степка и по команде «оф!» поднялись на лапах.

— Браво! — крикнул Ладильщиков, — браво! Между двух пестунов, посредине площадки, стоял в пестром клоунском костюме Сенька, похожий на смешного толстенького человечка.

— Это будет очень интересный трюк, — проговорил Николай Павлович.

Радовался и Дубняк, но в то же время с огорчением думал: «Нет у меня в группе такого способного, как Сенька…»

Потом по примеру Сеньки пестуны, Катька и Степка, сходили по лестнице вниз на передних лапах, как настоящие акробаты.

После того как медвежата освоились. с этим акробатическим номером, их стали приучать к работе на трапеции. Трапеция была в виде круга, подвешенного на тросе. Медвежат заставляли хвататься за трапецию зубами и передними лапами, но они не хотели этого делать. Тогда обмазали трапецию медом. Медвежата облизывали мед, а как только трапецию начинали поднимать, они тянулись за ней, вставали на дыбки, но не хватались ни зубами, ни лапами.

— Погодите, Николай Павлович, — сказал Дубняк, — я сам с ними…

Он ухватился за трапецию. Медвежата, видя своего хозяина рядом, посмелели и тоже уцепились за нее. Катька ухватилась лапами и зубами, а Степка только лапами, и, когда трапецию подняли метра на полтора от земли, он сорвался, упал и… замер. Николай Павлович подошел к нему и, ткнув слегка в бок, проговорит

— Ну, ты, малыш, вставай. Медвежонок не шелохнулся.

— Уж не умер ли он? — спросил подбежавший Дубняк.

Осмотрели медвежонка, ощупали. Повреждений у него не было никаких, но он был мертв.

— Шок от страха, — проговорил Ладильщиков.

— Жалко Степку, — промолвил Дубняк. — Как же я теперь без него…

— Мы с вами сделали ошибку, — сказал Ладильщиков, — нельзя было поднимать их без страховки.

Вместо погибшего Степки стал работать Сенька. На медвежат надели ошейники и цепочкой прихватили к трапеции.

— Теперь безопасно, не убьются, — сказал Ладильщиков.

За сласти медвежата «пилили» дрова и делали кульбиты, то есть кувыркались через голову вперед и назад. Первым во всех этих трюках был Сенька, озорной, веселый, энергичный.

Отработав все трюки, стали проводить их по сценарию в определенной последовательности, и звери быстро усвоили этот порядок: как только заканчивался один трюк, звери сами шли на очередной номер. Лишь озорной Сенька нарушал иногда этот порядок: вскакивал со своего деревянного конька и лез играть то к львицам, то к Катьке, то к Потапу. Львицы ощеривались и угрожающе рычали. Катька дралась с ним, а здоровенный Потап принимал его радушно: обхватывал лапами и облизывал,

— Сенька, на место!

Медвежонок торопливо бежал к своему коню, опасливо посматривая на хозяина, в руках которого был кнут. Сев верхом на коня и ухватившись передними лапами за его крутую шею, Сенька покачивался на нем вперед-назад и так смиренно посматривал на хозяина, словно хотел сказать: «Чего вы на меня кричите… Видите, я опять на своем месте».

Репетиции шли почти целый день. С утра в цирке Ладильщиков дрессировал своих зверей, и на этих репетициях неизменно присутствовал Дубняк, а вечером в зверинце проводил дрессировку Дубняк в присутствии Ладильщикова. Дубняк радовался и в то же время волновался. «Дела идут успешно, но примет ли художественный совет мой аттракцион? И утвердит ли главк? И как будет дальше с Сенькой? Наверно, Николай Павлович возьмет его обратно, а без Сеньки у меня не то будет…»

ПИСЬМО

Вера получила письмо от мужа, Иван Данилович писал: «Здравствуйте, мои дорогие Вера и Руслан! Не обижайтесь на меня за то, что я долго вам не писал. Я был тяжело ранен и не знал, чем все это кончится, но теперь все решилось и я начинаю поправляться. Родные мои, не волнуйтесь — у меня отняли ногу. Сначала я, как мог, боролся с хирургами, но потом, когда началась гангрена, я понял, что врачи хотят спасти мне жизнь, и согласился на операцию. Конечно, я сознавал, что без ноги я уже не артист, но как подумал о том, что вы у меня, мои дорогие, есть и сколько жен и детей лишились своего счастья, так вроде и успокоился немного. Рано, думаю, помирать мне, пожить и поработать еще надо. И вы не очень расстраивайтесь, не горюйте. Скоро я опять вернусь к своему любимому делу и буду помогать Николаю Павловичу в подготовке нового звериного аттракциона. Да и Руслан у нас уже подрастает — будем его приучать к нашему делу.

Пусть он станет достойной сменой Николаю Павловичу, которому я очень благодарен за все, что он мне дал и чему научил. Во всех трудных случаях на фронте я вспоминал его и каждый раз думал, примерял: «А как бы он, Николай Павлович, поступил в этом случае?» И делал так, как мне казалось поступил бы Николай Павлович. И подчиненных своих я учил выносливости, выдержке, терпению и ловкости. Без этого нам, саперам, не справиться бы со своей работой.

В последней ночной вылазке, где меня тяжело ранило, со мной был рядовой Черкасов. Хороший паренек, верный. Письмо мне недавно прислал. Он теперь работает с моим Трефом: расчищает путь наступающим войскам. Его наградили медалью «За отвагу», а меня орденом Славы.

Теперь я лежу в госпитале, в Саратове, и с нетерпением жду того дня, когда поеду к вам, мои родные. Очень соскучился я по вас.

Передайте мой сердечный привет Николаю Павловичу и Марии Петровне, а Николаю Павловичу передай от меня еще и большую благодарность за то, что он относится к нашему Руслану как к своему родному сыну»-

— Мама, значит наш папа не будет выступать в цирке? — спросил Руслан, прижимаясь к матери.

— Глупый ты, Руслан… Надо радоваться, что отец хоть живым остался…

Вера прикрыла лицо письмом мужа, и по бумаге потекли слезы.

НОВЫЙ УКРОТИТЕЛЬ

Прошло несколько месяцев. Наступила весна. Зазеленели поля, и солнце стало пригревать, радовать. С запада, где шли жаркие бои, доносились в Сибирь теплые ветры и добрые вести о нашем наступлении. От Ивана Даниловича из Саратова получено было письмо, в котором он сообщил, что скоро его выпишут из госпиталя и он приедет домой. А Дубняка вызвали в райвоенкомат и сделали ему отсрочку в призыве на военную службу.

Завтра Дубняк будет сдавать экзамен на артиста-дрессировщика. Сбывается, наконец, его мечта. Главк разрешил принять его аттракцион на месте малому художественному совету под председательством Ладильщикова.

Дубняк и радовался и беспокоился. Как бы что-нибудь не случилось со зверями… Как бы не сбились они в трюках…

В этот вечер, накануне экзамена, Дубняк долго не уходил из зверинца, проверяя реквизит, осматривая зверей и «разговаривая» со своими «артистами». Этим разговором он успокаивал зверей и самого себя. Вон что-то Потап нервничает, чем-то возбужден. Что с ним? Все качается и качается из стороны в сторону и мычит со стоном. Чего он хочет? Уж не заболел ли?

Ночной сторож Терентьич, заметив, что Дубняк беспокоится, сказал:

— Да иди, ты, Ваня, отдохни. Чего томишь себя. Утро вечера мудренее.

Поздним вечером Дубняк ушел на квартиру. Жил он недалеко от зверинца, занимая маленькую комнату. Долго не мог уснуть. Ему уже чудилась большая цирковая арена и тысячу горящих, благодарных глаз зрителей, которых он волнует, удивляет, радует… Закрыл глаза и только что задремал, как вздрогнул от стука в дверь. Вскочил с постели. Услышал хрипловатый голос Терентьича:

— Ваня! Беда! Потап из клетки вырвался! Лютует! Дубняк распахнул дверь и как был в нижнем белье, так и помчался в зверинец.

Вбежав, Дубняк услышал звериный рев, собачий лай и чей-то писк.

В помещении было темновато. Ночная лампочка чуть освещала коридор.

— Свет! Свет дайте! — крикнул Дубняк и бросился в глубь коридора, откуда слышалось злобное рычание медведя.

— В полутьме Дубняк наткнулся на железные прутья, торчавшие из клетки. «Наверно, Потап вывернул…» — мелькнула у Дубняка мысль. Невдалеке виднелся огромный силуэт медведя. Он пытался передними лапами зацепить пятнистого оленя, но плотная стальная решетка в виде сетки не пропускала лапы. В нее проходили лишь длинные черные когти. Медведь совался в решетку мордой и пытался зубами разорвать ее, но и это ему не удавалось. А олень защищался: подпрыгивая, он бил рогами в сетку — и наносил медведю сильные удары в морду. Нос у медведя был в крови. Потап злобно рычал и всей тяжестью твоего могучего тела давил на клетку. Клетка перекосилась и прижала оленя в угол. — Потап, ко мне! Потап, спокойно!

Дубняк кричал громко и повелительно, но медведь будто не слышал хозяина. Дубняк крикнул еще громче;

— Потап! Ко мне!

Медведь повернулся и пошел на Дубняка с грозным ворчаньем, будто хотел сказать: «Что ты мне мешаешь, Вот я тебя сейчас задушу…»

— Потап, спокойно… Потап,

Пятясь, Дубняк задел обо что-то ногами и упал на спину, но тут же вскочил. В это время загорелся свет — зажег Терентьич. Ослепленный медведь прищурился и на мгновение остановился.

— Потап, спокойно… Потап, тихо… Потап…

У зверя забегали глаза, он задрожал от ярости, зарычал и пошел на Дубняка. Медведь не узнал своего хозяина. В таком странном одеянии он не видел его никогда. Дубняк думал, что медведь узнает его по голосу, но рассвирепевший зверь, казалось, потерял и слух, и обоняние, и зрение.

Позади себя Дубняк услышал голос Терентьича:

— Ваня, Ваня, возьми вилу… Давай выпустим собак…

— Погодите! — крикнул Дубняк.

Ему хотелось без драки и крови покорить медведя. Был у него недавно небольшой «конфликт» с Потапом и пришлось тогда пустить на него своих могучих телохранителей Рекса и Сокола…

Дубняк крикнул громко:

— Рекс! Сокол! Ко мне!

Собаки заметались в своей клетке и неистово, басовито залаяли. Медведь остановился и, повернувшись, торопливо заиноходил к своей клетке. Подбежав к ней, он всунул голову в пролом и застрял на изогнутых прутьях. Дубняк подбежал к медведю и, ухватившись за спину, с силой потянул его назад.

— Потап, назад! Потап, ко мне!

Медведь попятился и, понюхав Дубняка, ввалился в открытую дверь своей клетки: узнал хозяина. Дубняк захлопнул дверку и крикнул:

— Терентьич, цепи!

Терентьич подбежал с цепями, и Дубняк быстро заштопал пролом в клетке.

— Вот какой ералашный зверь, — по-стариковски ворчал Терентьич, — а еще имя людское носит — Потап. Я его хотел ружьишком попугать, к порядку призвать, а он, окаянный схватил лапами ружье и давай его уродовать. Вот, глядите, что сделал с ружьем.

Терентьич показал Дубняку какой-то крюк, похожий на кочергу.

…Утром в понедельник в зверинце было тихо и сумрачно. Сегодня выходной день. Центральная клетка стояла во дворе, в ней на своих местах был расставлен реквизит: тумбы, шары, брус, козлы с березовым поленом, а на земле лежали палки, бич и железный трезубец.

К восьми часам утра художественный совет был в полном сборе. Кроме Ладильщикова, пришел директор местного цирка Никитов, пожилой худощавый мужчина, и режиссер цирка Милославский, бывший художественный руководитель главка, который был послан на низовую работу для лучшего познания цирковой жизни и для излечения его от барских замашек. В последние годы Милославский заметно постарел, но на голове его еще держалась шапка волнистых белых волос, а холеное, чисто выбритое и припудренное лицо имело по-прежнему надменно-гордое выражение. Пришел на совет и заслуженный артист республики старый клоун Вольнов, тучный, лысый, с широкой добродушной улыбкой.

После бессонной ночи Дубняк выглядел утомленным, расстроенным.

— Что с вами, Иван Федорович? — спросил Ладильщиков.

— Со мной? Ничего… — смущенно проговорил Дубняк. — Ночью Потап немного побуянил, но все уладилось…

— Ничего себе побуянил, — вмешался в разговор Тереньтич. — Клетку разворотил, оленя чуть не задрал. Ваня его еле утихомирил…

— Плохо дело, — проговорил Ладильщиков. — Наверно, на Потапа весна действует… Невеста ему нужна… Может быть, отложим. просмотр?

— Нет, не надо откладывать, — возразил Дубняк, — я могу работать.

— В вас-то я не сомневаюсь, Иван Федорович, а вот как Потап?

— Я уверен в нем.

— Ну что ж, ладно. Только борьбу с Потапом придется отложить.

— Нет, зачем же, я ручаюсь, — проговорил Дубняк.

— Не ручайтесь за зверя, Иван Федорович, — твердо сказал Ладильщиков, — я тоже когда-то был уверен в своем Мишуке и едва не поплатился головой…

Члены художественного совета уселись за стол, покрытый красной скатертью. — Перед каждым из них лежал лист бумаги и карандаш: судьи должны были делать отметки о промахах и ошибках молодого дрессировщика. Только Николай Павлович шепнул ему на ухо: «Смелей, Ваня, и спокойнее. Все хорошо будет».

Возле клетки стоял пожарник с брандспойтом в руках, а в клетке, около двери, были привязаны два дога — Рекс и Сокол. Дубняк, одетый русским деревенским парнем, вошел в клетку, низко поклонился на все стороны, вынул из кармана носовой платок, и показ аттракциона начался.

Сначала все шло ровно, спокойно, но потом… Сенька-игрун, одетый клоуном, подбежал к своему приятелю Потапу, а тот ударил его лапой по уху. Медвежонок упал и заскулил. Дубняк поднял с земли бич и стеганул им Потапа, строго крикнув: «Потап!» Медведь заворчал, замотал башкой и сел на свою тумбу. А Сенька вскочил с земли и, зажав ухо лапой, заковылял на задних ногах к своему коньку. Остроконечный колпак свалился набок, и медвежонок стал какой-то жалкий и смешной. Члены художественного совета засмеялись, Ладильщиков нахмурился. Как и Дубняк, он опасался срыва, программы аттракциона. Нет, Дубняк быстро водворил порядок, и представление опять пошло своим чередом. Медвежата, Сенька и Катька, чисто отработали свои акробатические номера на высокой тумбе, на лестнице и на трапеции, а потом Сенька, опасливо косясь на Потапа, лег в красное корытце спиной и долго, быстро крутил всеми четырьмя лапами бревнышко. Когда же Дубняк тихо подал команду «ап!», Сенька, будто нарочно, с силой отбросил от себя бревнышко в сторону Потапа. Медведь заворчал, но, взглянув на хозяина, не тронулся с тумбы, притих. А финал аттракциона, кажется, окончательно покорил строгих судей. Сидя на Потапе верхом, Дубняк уезжал на нем за кулисы, с улыбкой помахивая рукой — как бы прощаясь со зрителями, а вслед за ним по тонким рельсам катился на деревянном коне Сенька-шут, помахивая платочком, прикрепленным к лапе.

Когда Дубняк со своими зверями скрылся за кулисы, Ладильщиков спросил, обращаясь к членам художественного совета:

— Ну, каково, товарищи, ваше мнение?

— Ничего, — сдержанно проговорил режиссер Милославский, — только вяловато. Не тот темп. И, кроме того, есть трюки, не предусмотренные сценарием…

— Темп он потом наберет, в процессе работы, — сердито взглянув на режиссера, сказал директор цирка Никитов, — постепенно отшлифуется…

— Что же касается конфликтов со зверями, то это бывает и у опытных дрессировщиков, — сказал Ладильщиков. — В таких случаях важно, чтобы сам укротитель не растерялся. А Дубняк, как видите, был на высоте…

— Уж очень он простоват, — с еле заметной гримаской проговорил Милославский, — нет у него настоящей артистической внешности, нет блеска…

— Настоящее искусство всегда кажется простым, — каким-то странным тоненьким голосом проговорил Вольнов. — У Дубняка есть природное актерское обаяние, и я уверен, публика его полюбит… А Сенька-клоун просто великолепен! Его номера пойдут под аплодисменты и смех. Покрасневший и потный от волнения, Дубняк подошел. к столу, за которым заседал художественный совет, и замер, вытянув руки по швам. Решалась его судьба. Решалось то, о чем он столько мечтал. — Ладильщиков встал и сказал:

— Товарищ Дубняк, у нас имеются отдельные замечания, но в целом художественный совет ваш аттракцион принимает. — Ладильщиков протянул ему руку через стол. — Поздравляю вас, Иван Федорович, со званием циркового артиста.

Дубняк крепко пожал руку своему учителю и дрогнувшим голосом промолвил:

— Спасибо, Николай Павлович.

После Ладильщикова все члены художественного совета пожали Дубняку руку. Особенно долго тряс ему обе руки заслуженный артист Республики Вольнов:

— От души рад, Иван Федорович. Берегите Сеньку, Талант!

Когда все члены художественного совета ушли, Дубняк обратился к Ладильщикову:

— Николай Павлович, а как же насчет Сеньки?

Положив Дубняку на плечо руку и ласково вглядываясь в его синие глаза, Ладильщиков промолвил с улыбкой:

— Придется, Ваня, уступить тебе моего Сеньку,

— А как же вы? — спросил Дубняк.

— Пока обойдусь. Вместо него введу в аттракцион тигра и бегемота.

— Спасибо, Николай Павлович, за все спасибо, — тихо проговорил Дубняк.

В этот хороший весенний день родился новый укротитель, и Николай Павлович Ладильщиков был так этому рад, словно у него появился сын — преемник любимого дела.

* * *

Василий Дмитриевич Великанов

ПОВЕСТЬ ОБ УКРОТИТЕЛЕ

Редактор О. К. Селянкин

Художник А. М. Демин

Худож. редактор М. В. Тарасова

Техн. редактор Н. Г. Неудакини

Корректор М. Ф. Кузьмичев

Подписано к печати 1.12.1958 г.

Формат 84х108^1/32 3,5625 л.

14,25 печ. л.

Уч. — изд. 13,2 л. + 1 вклейка

ЛБ06683

Тираж 30000 экз. Цена 5 р. 20 к.

2-я книжная типография Облполиграфиздата.

г. Пермь, ул. Коммунистическая, 57. Зак. 1030.

notes

Примечания

1

Орать — пахать

2

Вжахнулся — местный говор. — испугался

3

ТОЗ — товарищество по совместной обработке земли

4

В. Маяковский, «Керзон».

5

Экстерьер — телосложение животного.

6

Униформисты — рабочие манежа

7

Тушировать — от французского слова тушэ — трогать, прикасаться.

8

Антрэ — выход, вступление.

9

Рама — двухфюзеляжный самолет Фокке-Вульф.

Table of Contents

Василий Дмитриевич Великанов ПОВЕСТЬ ОБ УКРОТИТЕЛЕ

СЛУЧАЙ В ТОРОПЦЕ

МИШУК УЧИТСЯ

БАНДИТСКИЙ НАЛЁТ

МИШУК НА ЭСТРАДЕ

ГОРЯЧАЯ КАРТОШКА

ХОРОШАЯ ВСТРЕЧА

НОВАЯ ПРОГРАММА

ПОЖАРНАЯ ТРЕВОГА

БЕГЛЕЦ

МИШУК — КИНОАРТИСТ

КАК ВОЛКА НИ КОРМИ…

СТО ЛЬВОВ

ФАТИМА

КРОШКА

НЕУДАЧНАЯ ПОКУПКА

ТРУДНАЯ СЕМЕЙКА

ЗВЕРИ НАЧИНАЮТ РАБОТАТЬ

ВАНИНА ЛЮБОВЬ

ПЕРВОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

СХВАТКА

РУССКИЙ СТИЛЬ

МИШУК В ОТСТАВКЕ

РАДОСТНЫЙ ДЕНЬ

ВОЙНА

СТРАННЫЙ ЧЕЛОВЕК

НОВАЯ РАБОТА

ИСТРЕБИТЕЛИ ТАНКОВ

ГОРОД В ОГНЕ

РАССТРЕЛ

ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ

В СИБИРСКОМ ГОРОДЕ

СМЕРТОНОСНОЕ ПОЛЕ

СПОСОБНЫЙ УЧЕНИК

ПИСЬМО

НОВЫЙ УКРОТИТЕЛЬ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9