- Александр Дюма

- I. ЛОВЕЦ ВОРОНОВ

- II. ВАФЛИ И КОРНИШОНЫ

- III. МОРСКИЕ ДЕВЫ И РУСАЛКИ

- IV. ГОСТИНИЦА «МОРСКОЙ ЦАРЬ»

- V. ПЕРВАЯ ЖЕНИТЬБА ПАПАШИ ОЛИФУСА

- VI. СЕМЕЙНЫЕ ТЕРЗАНИЯ

- VII. БЕГСТВО

- VIII. ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ

- IX. ДОБЫЧА ЖЕМЧУГА

- X. НАГИ-НАВА-НАГИНА

- XI. АУТОДАФЕ

- XII. ДОНЬЯ ИНЕС

- XIII. ВСТАВКА

- XIV. ДЖЕЙМС РУССО

- XV. САМОСОЖЖЕНИЕ ВДОВЫ

- XVI. ТУФЛИ БРАМИНА

- XVII. ПЯТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕНИТЬБА ПАПАШИ ОЛИФУСА

- XVIII. БЕЗОАР

- XIX. ОХОТА

- XX. ВАНЛИ-ЧИНГ

- XXI. ХОЛЕРА

- XXII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

- КОММЕНТАРИИ

- notes

- 1

- 2

Александр Дюма

Женитьбы папаши Олифуса

I. ЛОВЕЦ ВОРОНОВ

Мартовским утром 1848 года я вышел из спальни в кабинет и, как всегда, обнаружил на своем бюро стопку газет, а поверх газет — пачку писем.

Прежде всего я заметил конверт с большой красной печатью. На нем не было марки, и адресовано оно было просто: «Господину Александру Дюма, в Париже»; стало быть, его передали с оказией.

Начертание букв было чужестранным — что-то среднее между английским и немецким; по почерку можно было судить о писавшем: это был человек решительный, привыкший повелевать, но эти качества, вероятно, смягчались сердечными порывами и причудами ума, делавшими его совсем не тем, кем он казался на первый взгляд.

Мне нравится, получив конверт, надписанный незнакомой рукой, в тех случаях, когда автор представляется мне лицом значительным, заранее угадывать его положение, характер и привычки, руководствуясь начертанием букв, из которых складывается адрес.

Сделав свои выводы, я вскрыл конверт и прочел следующее:

«Гаага, 22 февраля 1848.

Сударь!

Не знаю, говорил ли Вам господин Эжен Вивье, который посетил нас этой зимой и с которым я имел счастье познакомиться, что я один из самых усердных Ваших читателей, сколь бы ни было велико их число; сказать, что я прочел «Мадемуазель де Бель-Иль», «Амори», «Трех мушкетеров», «Двадцать лет спустя», «Бражелона» и «Монте-Кристо», было бы чересчур пошлым комплиментом.

Мне давно хотелось сделать Вам подарок и одновременно познакомить Вас с одним из величайших наших художников, господином Бакхейзеном.

Позвольте мне преподнести Вам четыре его рисунка, на которых изображены наиболее выдающиеся сцены Вашего романа «Три мушкетера».

Теперь я с Вами прощаюсь, сударь, и прошу Вас считать своим поклонником

Вильгельма, принца Оранского».

Признаюсь, это письмо, датированное 22 февраля 1848 года, то есть днем, когда в Париже разразилась революция, и полученное через день или два после того, как я едва не был убит по той причине, что был другом принцев, доставило мне большое удовольствие.

В самом деле, для писателя иностранцы все равно что потомки: иностранец стоит вне наших мелких литературных ссор, вне ничтожной художнической ревности! Он, словно будущее, судит о человеке по его делам, и венок, летящий через границы, сплетен из тех же цветов, какими усыпают могилы.

Все же любопытство возобладало над признательностью. Я открыл папку, лежавшую на уголке стола и, действительно, увидел четыре прелестных рисунка: один изображал д'Артаньяна, въезжающего в Мён на желтом коне, второй — бал, на котором Миледи срезала бриллиантовые подвески с камзола Бекингема, третий — бастион Сен-Жерве, четвертый — казнь Миледи.

Затем я написал принцу письмо с благодарностью.

Собственно, я давно знал принца Оранского как отличного композитора, и два других принца, никогда не ошибавшиеся в оценках, герцог Орлеанский и принц Жером Наполеон, мне часто говорили о нем.

Известно, что герцог Орлеанский делал чудесные гравюры. У меня есть сделанные им оттиски, безупречные офорты и акватинты.

Что касается принца Наполеона, у меня хранятся — вероятно, сам он об этом не помнит — его республиканские стихи, за которые он был сурово наказан в Штутгартском коллеже; я получил их во Флоренции в 1839 или 1840 году от прекрасной принцессы Матильды.

Я часто слышал о принцессе Оранской, что это одна из тех выдающихся женщин, которые, если только не родились Елизаветой или Христиной, становятся г-жой де Севинье или г-жой де Сталь.

Вот почему, когда принц Оранский должен был сменить своего отца на голландском троне, мне, естественно, в голову пришла мысль совершить поездку в Амстердам, чтобы присутствовать при коронации нового государя и лично выразить признательность моему именитому поклоннику.

Я выехал 9 мая 1849 года.

Десятого газеты объявили, что я отправился в Амстердам с целью написать отчет о празднествах по случаю коронации.

То же самое было 3 октября 1846 года, когда я выезжал в Мадрид.

Прошу прощения у интересующихся мною газет, но я бываю на свадьбах у принцев в качестве гостя, а не бытописателя.

Возвращаюсь к моему отъезду.

Помимо радости от движения, потребности время от времени дышать другим, непривычным воздухом, я получил от поездки и неожиданное удовольствие.

Собираясь выйти на вокзале из зала ожидания, я почувствовал, что меня кто-то держит за полу сюртука.

— Куда это вы собрались? — спросил человек, только что остановивший меня таким образом.

У меня от изумления вырвалось восклицание.

— А вы?

— В Голландию.

— Я тоже.

— Взглянуть на коронацию?

— Да.

— Я тоже. Вы официально приглашены?

— Нет, но я знаю, что принц Вильгельм — человек искусства, а поскольку после смерти герцога Орлеанского среди принцев это встречается редко, я хочу видеть, как его будут короновать.

Моим дорожным спутником оказался Биар.

Вы знаете это имя, даже если лично незнакомы с этим художником. Остроумной кисти Биара принадлежат «Парад национальной гвардии в деревне», «Переход через экватор», «Разделенные почести». Эта поэтическая кисть изобразила двух лапландцев; они плывут каждый в своей пироге у подножия расколовшейся ледяной горы и мимоходом обнимаются; наконец, он автор всех тех очаровательных женских портретов, полных света и кокетства, которые вы могли видеть на последних выставках. Но главное — поскольку я имею дурную привычку ценить в художнике в первую очередь человеческие достоинства, — это прелестный ум, неутомимый рассказчик, путешественник, искренний друг, не знающий зависти собрат, забывающий о себе ради других, — словом, это тот дорожный компаньон, какого я пожелал бы моему читателю в кругосветном путешествии и счастлив был иметь для поездки в Голландию.

Мы не виделись год или два. Странная у нас жизнь: встречаясь, мы любим друг друга, счастливы увидеться, часы, дни, недели проводим, радуясь, что случай свел нас, едем назад в одном вагоне, нанимаем один фиакр; обмениваясь прощальным рукопожатием, говорим: «Как же это глупо, что мы совсем не видимся, давайте встречаться!» — и расстаемся.

Каждый возвращается в свою жизнь, к своей работе, к своему гигантскому или крошечному строению, высоту которого смогут оценить лишь потомки, прочность которого покажет лишь время.

По дороге в Брюссель я провел прекрасную ночь с Биаром и моим сыном. В том же дилижансе было еще пять или шесть человек; поняли они хоть слово из нашего разговора? Сомневаюсь в этом. Кем мы были для них после пятидесяти льё и пяти или шести часов дороги — умными людьми или глупцами? Понятия не имею: у нас, людей искусства, ум такой странный! Мы так легко переходим от возвышенной философии к грубому каламбуру! Мы говорим на таком необычном, удивительном, эксцентричном языке, что понять его может лишь посвященный!

Но, в конце концов, даже смех утомляет: к двум часам ночи наша беседа иссякла, в три мы заснули, в пять нас подняли, чтобы осмотреть наш багаж, и к восьми мы прибыли в Брюссель.

Там царило полное спокойствие, и, если бы кругом так много и плохо не говорили о Франции на французском языке, о ее существовании можно было просто забыть.

Мы снова оказались в королевстве, где правил монарх.

Удивительная она, эта Бельгия: страна, сохраняющая короля, потому что он всегда готов покинуть престол.

В самом деле, король Леопольд I умен необычайно.

Каждый раз, когда во Франции происходит революция, каждый раз, когда в Брюсселе начинаются волнения, он, со шляпой в руке, выбегает на свой балкон и знаком показывает, что хочет говорить.

Его слушают.

— Дети мои! — начинает он. — Вы знаете, что меня сделали королем помимо моей воли. Я не хотел им быть прежде, и, с тех пор как стал королем, мое желание — перестать им быть. Если вы со мной согласны, если королевское правление вам надоело, дайте мне один час — большего я у вас не прошу; через час я буду вне пределов королевства, лишь для этой цели я поощрял строительство железных дорог. Только будьте благоразумны, ничего не ломайте: вы видите, что это совершенно излишне.

Народ отвечает:

— Мы не хотим, чтобы вы уезжали. Нам хотелось немного пошуметь, только и всего. Мы это сделали, и теперь мы удовлетворены. Да здравствует король!

После чего король и народ расстаются, чрезвычайно довольные друг другом.

Всю дорогу Биар повторял: «Будьте уверены, когда приедем в Брюссель, я покажу вам нечто такое, чего вы никогда не видели».

И я, гордец, слыша это обещание, только пожимал плечами.

Я раз десять был в Брюсселе, и во время этих десяти поездок я видел Парк, Ботанический сад, дворец принца Оранского, церковь святой Гудулы, бульвар Ватерлоо, магазины Мелина и Кана, дворец принца де Линя. Что можно было там еще увидеть?

Как только мы приехали, я попросил Биара показать то, что он обещал.

— Пойдемте, — коротко ответил он.

И мы отправились — Биар, Александр и я.

Наш проводник остановился у двери довольно красивого дома, расположенного рядом с собором, и без колебаний позвонил.

Отворил слуга.

Вид его меня поразил: концы его пальцев были окровавлены, жилет и панталоны буквально покрыты перьями или, вернее, пухом самых разнообразных птиц.

Кроме того, он странно двигал головой: вращал ею, словно птица-вертишейка.

— Друг мой, — обратился к нему Биар, — не будете ли вы так любезны сообщить вашему хозяину, что иностранцы, находящиеся в Брюсселе проездом, хотели бы видеть его коллекцию?

— Сударь, — ответил он, — моего хозяина нет дома, но он поручил мне принимать посетителей в его отсутствие.

— Ах, черт! — воскликнул Биар и затем добавил, повернувшись ко мне: — Это будет менее забавно, но все равно — войдем.

Слуга ждал. Кивнув ему, мы последовали за ним.

— Обратите внимание на его походку, — сказал Биар. — Это тоже редкость.

В самом деле, славный малый, который нас вел, имел не человеческую, а птичью походку и более всего своими движениями напоминал сороку.

Сначала мы пересекли квадратный двор, где встретили кота и двух или трех аистов. Кот смотрел недоверчиво; аисты, неподвижно стоявшие на длинных красных ногах, казались спокойными.

Пока мы шли через двор, я не видел в слуге ничего особенно примечательного, не считая вращения головы, о котором мы уже упоминали, и важности, с которой он переставлял ноги.

Он выступал, как я уже упомянул, с какой-то сорочьей степенностью.

Но вот мы добрались до сада.

Это было нечто вроде ботанического сада, квадратного как и двор, но более просторного; на грядках, разделенных проходами, чтобы легко было ухаживать за растениями, было множество цветов, снабженных ярлычками.

Едва мы вошли в сад, как походка нашего проводника изменилась.

Теперь он не шествовал, а подпрыгивал.

С расстояния в три или четыре шага он замечал насекомое, гусеницу или жука; тут же, непередаваемым образом изогнувшись, он с сомкнутыми ступнями делал два-три мелких прыжка вперед, затем один прыжок в сторону; встав на одну ногу, он одновременно наклонялся и, ни разу не промахнувшись, хватал насекомое двумя пальцами, бросал его на землю в проходе и, опустив ту ногу, которую до сих пор держал на весу, всей тяжестью своего тела давил его.

Меньше секунды проходило между обнаружением, поимкой и казнью насекомого.

Покончив с этим, он перепрыгивал в тот проход, где находились мы.

Затем, заметив еще одного вредителя, он снова проделывал ту же операцию, и настолько проворно, повторяю, что мы могли, не останавливаясь, продвигаться к квадратному павильону, представляющему первую часть экспозиции.

Дверь его была открыта настежь, и весь он был заставлен ящиками.

С первого взгляда мне показалось, что все эти ящики наполнены зернами. Я подумал было, что попал к ученому садоводу, и приготовился увидеть интересные разновидности гороха, фасоли, чечевицы и вики; но, подойдя ближе и внимательно вглядевшись, понял: то, что я принимал за зерна, было глазами орлов, ястребов, попугаев, соколов, воронов, сорок, скворцов, дроздов, зябликов, воробьев, синиц — словом, всевозможными птичьими глазами.

Казалось, это разные заряды — от пуль в одну двенадцатую фунта до мельчайшей дроби.

Благодаря какому-то химическому составу, несомненно изобретенному хозяином дома, все эти глаза сохранили свой цвет, плотность и, я бы даже сказал, свое выражение.

Но, вынутые из орбит и лишенные век, все они смотрели со злобной угрозой.

Над каждым ящичком табличка сообщала, каким пернатым эти глаза принадлежали раньше.

О Коппелиус, доктор Коппелиус, фантастическое порождение Гофмана, вы все просили глаз, красивых глаз; здесь, в Брюсселе, вы нашли бы то, что так настойчиво разыскивали для своей дочери Олимпии.

— Господа, — обратился к нам проводник, сочтя, что мы достаточно ознакомились с первой коллекцией, — не угодно ли вам пройти в галерею воронов?

Мы наклонили головы в знак согласия, и он повел нас дальше.

Ни одна галерея в такой степени не оправдывала свое название, как эта. Представьте себе длинный коридор, шириной в десять футов и высотой в двенадцать, с окнами, выходящими в сад, и стенами, которые сплошь покрыты прибитыми к ним воронами, распростертыми, с развернутыми крыльями, вытянутыми шеями и лапами.

Птицы составляли причудливые розетки и удивительные рисунки.

Одни из них почти рассыпались в прах, другие находились в разных стадиях разложения, иные были совсем свежими, а некоторые еще бились и кричали.

Их было, вероятно, восемь или десять тысяч.

Я с признательностью повернулся к Биару: в самом деле, ничего подобного мне еще видеть не доводилось.

— И что же, — спросил я у проводника, — ваш хозяин собственноручно потрудился изобразить на стене все эти кабалистические фигуры?

— О да, сударь! Никто, кроме него самого, не прикасается к его воронам. Воображаю, как бы ему понравилось, если бы кто-нибудь себе это позволил.

— Что, ему со всей Бельгии доставляют сюда воронов?

— Нет, сударь, он сам их ловит.

— Как! Сам их ловит? И где же?

— Вон там, на крыше.

И он показал на крышу, где я в самом деле увидел какое-то устройство, но не мог различить его деталей.

Я очень люблю охотиться на птиц, хотя мое увлечение не переросло в такую страсть, как у нашего почтенного брюссельца. В молодости я пользовался манками и ловушками, и способ охоты, применяемый хозяином дома, меня заинтересовал.

— Но, послушайте, — сказал я слуге, — объясните мне, как это удается вашему хозяину, ведь ворон — самая умная птица в мире, хитрая, догадливая и недоверчивая.

— Да, сударь, старые методы охоты на них им известны: это ружье, чилибуха, рожок с клеем — но только не бас.

— А что может бас?

— Разумеется, сударь, ворон может не доверять человеку, держит ли тот в руках ружье, или ничего не держит, но какие подозрения может вызвать у него человек, играющий на басе?

— Так ваш хозяин, подобно Орфею, привлекает воронов музыкой, играя на басе?

— Не совсем так.

— А как же?

— Я сейчас вам объясню: у моего хозяина есть предатель.

— Предатель!

— Да, ручной ворон. Видите, вон тот негодяй, что прогуливается в саду.

И он показал на прыгавшего по аллеям старого, седого ворона.

— Он встает в четыре часа утра.

— Ворон?

— Нет, мой хозяин. Ворон! Разве ворон спит? Днем и ночью у него глаза открыты: замышляет недоброе. Я уверен, что это не настоящий ворон — это демон. Так вот, мой хозяин поднимается до рассвета, в четыре часа утра, спускается в халате, сажает этого старого негодяя, ворона, на середину сетки, растянутой на крыше в другом конце сада, привязывает к своей ноге веревку, прикрепленную к сетке, берет свой инструмент и начинает играть» Любовную лихорадку «; ворон кричит; вороны церкви святой Гуцулы это слышат, летят сюда и видят, что их старый собрат клюет сыр, а человек играет на басе. Вы понимаете, эти твари, ничего не подозревая, садятся рядом с предателем. Чем больше их слетается, тем сильнее выводит смычком свои» рам-там-там» мой хозяин. Потом он внезапно — хлоп! — дергает ногой, сетка закрывается, и дурачки попались. Вот и все!

— И тогда ваш хозяин прибивает их к стене?

— О, в эти минуты мой хозяин превращается в тигра. Он бросает свой бас, отвязывает веревку, бежит к стене, взбирается по лестнице, хватает воронов, прыгает на землю, набирает полный рот гвоздей, берет молоток, — тук! тук! — и вот ворон распят. Он может сколько угодно каркать, моего хозяина это только возбуждает. Впрочем, вы и сами все видите.

— И давно это с вашим хозяином?

— О сударь, уже десять лет. Он только этим и живет. Если бы он три дня подряд не ловил воронов, то непременно заболел бы, а если бы так продолжалось неделю, он бы умер. Не хотите ли взглянуть теперь на галерею синиц?

— С удовольствием.

Эта обивка стен из пернатых, воздух, отравленный зловонием трупов, конвульсии и крики агонизирующих птиц вызвали у меня тошноту.

Мы снова пересекли сад, и на этот раз, одним глазом наблюдая за старым вороном, другим — за слугой, я заметил у них сходство движений, когда они ловили и убивали насекомых. Несомненно, один из них подражал другому: то ли ворон слуге, то ли слуга ворону.

Поскольку было известно, что ворону сто двадцать лет, а слуге — никак не более сорока, я заподозрил в подражательстве последнего.

Галерея синиц была расположена в противоположном углу сада. Стены этого маленького павильона были покрыты крыльями и головками воробьев, украшены крыльями, головками и хвостиками синиц.

Представьте себе большой серый ковер с синими и желтыми рисунками.

Здесь были круги, розетки, звездочки, арабески — словом, все, что может изобразить болезненная фантазия с помощью птичьих тел, лапок и клювов.

Промежутки были заполнены кошачьими головами — с разинутой пастью, сморщенной кожей, блестящими глазами. Под головами — кошачьи лапы, скрещенные на манер костей, обычно сопровождающих изображение черепа.

Над головами были укреплены таблички следующего содержания:

«МИСУФ. Приговорен к смертной казни 10 января 1846 года за вред, причиненный двум щеглам и одной синице».

«ДОКТОР. Приговорен к смертной казни 7 июля 1847 года за кражу сосиски с жаровни».

«БЛЮХЕР. Приговорен к смертной казни 10 июня 1848 года за то, что пил молоко из чашки, приготовленной мне к завтраку».

— Похоже, — сказал я, — ваш хозяин, подобно нашим старым феодальным сеньорам, присвоил себе право вершить правосудие и карать.

— Да, сударь, как видите; он не знает пощады и говорит, что, если бы каждый поступал так же, как он, уничтожая грабителей, воров и убийц, вскоре на земле остались бы лишь добрые и полезные животные, а люди, имея перед собой только хорошие примеры, становились бы лучше.

Я склонился перед этим утверждением.

Я уважаю коллекционеров, но не понимаю их. В Генте мне как-то пришлось посетить одного любителя пуговиц; его увлечение поначалу мне казалось смешным, но в конце концов стало интересным. Он разложил свои пуговицы по разрядам — с девятого века и до наших дней. Коллекция начиналась пуговицей от платья Карла Великого и заканчивалась пуговицей от мундира Наполеона; здесь были пуговицы всех полков, когда-либо существовавших во Франции, от вольных стрелков Карла VII до венсенских стрелков; среди этих пуговиц были деревянные, свинцовые, медные, цинковые, серебряные, золотые, рубиновые, изумрудные и бриллиантовые; коллекцию оценивали в сто тысяч франков, а хозяину его она обошлась, возможно, и в триста тысяч.

В Лондоне я знал одного англичанина, собиравшего веревки висельников. Он объехал оба полушария; были у него и свои агенты. С их помощью, да и лично сам он связался с палачами во всех частях света. Стоило повесить человека в Европе, Азии, Африке или Америке, как палач тотчас отрезал кусок веревки и, приложив к ней свидетельство о ее подлинности, отправлял нашему коллекционеру, получая взамен стоимость своей посылки. Одна из веревок, например, обошлась в сотню фунтов стерлингов; впрочем, она имела честь удавить Селима III, и к этой казни, как всем известно, имела некоторое отношение английская политика.

Я уже заканчивал списывать эпитафию метру Блюхеру, что выпил молоко, когда на церкви святой Гуцулы пробило половину десятого. У нас оставалось не более получаса до поезда на Антверпен; я присоединил свое вознаграждение к тому, что слуга получил от Биара в начале нашего визита, и мы выбежали из этого некрополя.

Полный благодарности, слуга, подпрыгивая, проводил нас до двери и, выворачивая шею, смотрел нам вслед, пока мы не скрылись за углом.

Мы пришли на вокзальную платформу, когда уже дан был сигнал к отправлению поезда.

II. ВАФЛИ И КОРНИШОНЫ

В одиннадцать часов мы были в Антверпене. Наше судно должно было отчалить в полдень, и, чтобы не опоздать, нам пришлось пообедать на набережной неподалеку от корабля. В двенадцать мы были на борту, в пять минут первого отправились в путь, сопровождаемые тем приятным нескончаемым мелким дождиком, который, по-моему, идет в Антверпене всегда, ибо я неизменно застаю такую погоду каждый раз, как приезжаю туда.

Биар был несколько обеспокоен тем, как мы устроимся в Роттердаме, Гааге и Амстердаме: церемония, на которой мы собирались присутствовать, должна была привлечь много путешественников.

Но я человек предусмотрительный. (Впрочем, есть ли хоть один город, где бы я никого не знал?)

В 1840 году я спускался по Роне. Поднявшись на борт в Лионе в четыре часа утра, к одиннадцати или к двенадцати я уснул под тентом на палубе, обдуваемый ласковым ветерком, который рябил поверхность реки.

Мне так сладко спалось, что два или три раза, наполовину проснувшись, я не хотел открывать глаза из страха, что проснусь окончательно. Неподвижный, с отуманенным сознанием, какое бывает в сумерках сна, я был вырван из блаженной мечтательности несколькими проникшими, если можно так сказать, в полумрак моего мозга французскими словами: их произнесли с легким английским акцентом женские голоса.

Тихонько приоткрыв глаза и осторожно оглядевшись, я увидел сквозь веки, на три четверти смеженные, группу, состоявшую из двух молодых женщин лет восемнадцати — двадцати, молодого человека двадцати шести — двадцати восьми лет, и мужчины, которому могло быть от тридцати четырех до тридцати шести лет.

Обе женщины были не только красивы: они пленяли той простодушной и небрежной грацией, которая присуща лишь англичанкам; у мужчин были прекрасные манеры.

В группе шел спор.

Предметом его был дальнейший маршрут: сойти на берег в Авиньоне или продолжать плыть до Арля?

Это очень серьезный, а главное — трудный вопрос для иностранцев, у которых нет другого путеводителя, кроме Ришара.

Одна из женщин предложила спросить совета у кого-нибудь, кто совершал поездку и через Арль и через Авиньон.

Кажется, я был именно тем человеком, какой им был нужен. Три или четыре раза мне доводилось проделать по Роне путь от Лиона до Марселя через каждый из этих городов. Я подумал, что мне пора представиться и что услуга, которую я окажу путешествующей компании, заставит простить мою дерзость.

Я полностью открыл глаза и, слегка поклонившись, вмешался в разговор:

— Если господа позволят автору «Путевых впечатлений» помочь разобраться в этом вопросе, я скажу дамам, что лучше ехать через Арль, чем через Авиньон.

Обе молодые женщины покраснели; мужчины с любезной улыбкой повернулись в мою сторону. Было очевидно, что они узнали меня до того, как я заговорил с ними, и что, пока я спал, им рассказали, кто я.

— Скажите, пожалуйста, почему вы так считаете? — спросил меня старший из путешественников.

— Во-первых, проезжая через Арль, вы увидите этот город, а он стоит того. Во-вторых, дорога от Арля до Марселя приятная и чрезвычайно интересная: с одной стороны от вас будет Камарга, то есть древний лагерь Мария, с другой — Кро.

— Но нам надо быть в Марселе послезавтра.

— Мы и будем.

— Мы отплываем на судне в Ливорно.

— Я отплываю вместе с вами.

— Мы хотим быть во Флоренции в Иванов день.

— Меня ждут там в это же время.

— Как мы попадем из Арля в Марсель?

— Со мной на судне моя коляска. Нас пятеро, а в ней помещаются шесть человек; мы наймем почтовых лошадей в складчину, и всю дорогу я буду вашим чичероне.

Наши путешественники повернулись к молодым женщинам, которые в ответ едва заметно кивнули; все было решено.

В обеих семьях еще не закончился медовый месяц, а, как всем известно, в течение медового месяца решения принимает жена.

Наше путешествие было чудесным. В Арле мы осмотрели амфитеатр и купили знаменитую колбасу. В Марселе мы навестили Мери и пообедали у Курти. Наконец, во Флоренции мы увидели состязания колесниц у г-на Финци и иллюминацию на Арно у князя Корсини.

Пришло время расстаться. Я оставался во Флоренции, а мои спутники собирались проехать через всю Италию. Мы тысячу раз пообещали друг другу, что встретимся снова, и обменялись адресами на случай их приезда в Париж или моей поездки в Голландию.

Один из путешественников, г-н Якобсон, жил в Роттердаме, второй, г-н Виттеринг, — в Амстердаме.

В отличие от множества обещаний подобного рода, эти были выполнены, и г-н Якобсон из дорожного спутника сделался моим другом и даже оказал мне услугу, какую можно ожидать не от всякого друга.

Поэтому, собираясь отправиться в Голландию, я заранее написал в Роттердам г-ну Якобсону, извещая о моем приезде.

Это обеспечило мне королевское гостеприимство сначала в его доме, а затем у г-на Виттеринга.

Господин Якобсон не только умный путешественник и честный банкир: у него душа артиста. Лучшие картины Декана, Дюпре, Руссо, Шеффера, Диаса, попавшие в Голландию, куплены им.

Стоило мне произнести его имя — и Биар перестал беспокоиться о ночлеге.

Что до Гааги, туда неделю назад должен был приехать Жакан со своей картиной «Вильгельм Молчаливый продает евреям посуду, чтобы поддержать войну за независимость».

Он обещал снять для меня комнату в гостинице «Императорский двор».

Итак, мы смогли спокойно отдаться течению Шельды и, в те редкие минуты, когда ветер и дождь позволяли нам подняться на палубу, бросить взгляд на проплывающие мимо пейзажи в духе Паулюса Поттера, Хоббемы и ван де Вельде.

Мы пробрались сквозь лес мельниц Дордрехта, рядом с которыми мельницы Пуэрто Л аписе выглядят пигмеями. В Дордрехте у каждого жителя есть своя мельница; их ставят на берегу реки, в садах, на крышах домов — маленькие, большие, огромные, для детей, для взрослых, для стариков. Очертания у всех одинаковые, но раскрашены они по-разному: попадаются серые с белыми кантами, похожие на вдов в полутрауре, печальные монашенки-кармелитки в черном, веселые бело-голубые паяцы. Не знаю ничего более удивительного, чем эти высокие неподвижные тела, ничего более причудливого, чем эти большие вращающиеся крылья. В тени мельниц стоят маленькие красные домики с зелеными решетчатыми ставнями — чистенькие, отмытые, очаровательные, они выглядывают из-за деревьев с кудрявыми кронами, с побеленными известью стволами. Эта прелестная панорама разворачивается перед нами со скоростью, какую развивают двести двадцать лошадиных сил судна.

Ближе к Роттердаму начинают встречаться корабли; неподвижно стоящие мельницы сменяются скользящими по воде судами: трехмачтовиками, бригами, шлюпами, рыбачьими баркасами. Есть и совсем особенные, с большим белым и маленьким голубым парусом, укрепленным высоко на мачте; кажется, будто по реке плывут огромные сахарные головы, завернутые в серую и синюю бумагу, и тают в воде; я говорю, что они тают, потому что, удаляясь, они словно погружаются в воду. Все это живет, действует, торгует, и вы чувствуете, как приближаетесь к той старой Голландии, что представляет собой один огромный порт и выпускает каждый год рой в десять тысяч судов.

В восемь часов вечера мы причалили в Роттердаме. Едва установилось сообщение между пакетботом и берегом, как я услышал свое имя. Приказчик Якобсона сообщал мне, что его хозяин в этот же день уехал в Амстердам, где меня с нетерпением ожидает его свояк Виттеринг, у котором! еще вчера остановился Гюден.

Еще одна прекрасная новость! Гюден, так же как мы с Биаром, приехал ради коронации; это не только друг, но и собрат. Гюден столько же поэт, сколько художник; вспомните хотя бы одну его картину: потерпевший кораблекрушение, уцепившись за последнюю мачту, вычисляет путь по единственной звезде.

Мы спрыгнули на землю; нельзя было терять ни минуты: поезд на Гаагу отходил в девять часов, а было уже половина девятого. С деловым видом, свойственным людям, торопящимся на поезд, мы пересекли город и, как это было в Брюсселе, успели вовремя.

Через три четверти часа мы оказались посреди праздничного гулянья, шума, танцев, криков, музыки, ярмарочных балаганов, лавочек продавцов вафель и торговцев корнишонами.

Торговец корнишонами и продавец вафель — две специальности, заслуживающие упоминания: во Франции вы ничего подобного не найдете.

В Голландии пьянеют от корнишонов и крутых яиц и протрезвляются с помощью пунша и вафель.

Тот, кто желает приобрести веселое расположение духа, попросту останавливается у лавочки торговца маринованными овощами, выкладывает на прилавок пять су, берет вилку в правую руку и крутое яйцо — в левую.

Затем он тычет вилкой в огромную посудину, где золотыми рыбками плавают кусочки огурца размером с обычный корнишон.

Он вылавливает один из этих кусков, проглатывает его и немедленно заедает крутым яйцом.

И такие операции чередуются до тех пор, пока желудок не крикнет: «Довольно!». Выигрывают те, у кого желудок растягивается вдвое, втрое, вчетверо; причем победители платят не больше всех остальных: с каждого берут пять су.

Врачи разных стран изучали с медицинской и нравственной точек зрения различные виды опьянения: от водки, от вина, от пива, от джина — словом, от чего угодно.

Но, как мне кажется, никто еще не описал опьянения корнишонами.

Попытаюсь восполнить этот пробел.

Едва голландец опьянеет от корнишонов, ему сразу хочется шалить.

Вследствие этого он отправляется в лавочку продавщиц вафель.

Эти лавочки заслуживают подробного описания.

Они представляют собой вытянутый четырехугольник, план которого прилагается:

Обычно лавочку держат четыре женщины — две неопределенного возраста, две молоденькие и хорошенькие.

Все четыре носят фризский костюм.

Фризский костюм состоит из более или менее нарядного казакина, более или менее красивого платья. Но не в этом его оригинальность.

Необычность этому костюму придает двойная шапочка из позолоченной меди, плотно охватывающая виски. Над внешним углом каждой брови торчит маленькое золотое украшение, по форме напоминающее каминную подставку для дров.

К медным бляхам обычно приделывают две-три пряди накладных волос.

Всю эту постройку венчает чепец с лопастями.

И что же? Очень приятно для глаз это странное сочетание меди, обращающей голову в позолоченный череп, растущих на меди волос, а также кружев, которые гасят слишком яркие блики на тех частях чепца, что ими прикрыты.

Ремесло этих лавочниц то же, что у египетских танцовщиц или индийских баядерок, с той разницей, что они не танцуют и не поют.

Две женщины почтенного возраста сидят: одна — в кресле у входа, другая — в кресле у прилавка.

Они приросли к своим креслам.

Та, что у двери, печет вафли.

Та, что за прилавком, наливает пунш.

Молодые девушки заняты… довольно трудно сказать, чем они занимаются, особенно после того, как я рассказал, чего они не делают.

С первого взгляда они узнают людей, пьяных от корнишонов, и подают им знаки.

Если знаков оказывается недостаточно, они выходят из лавки и сами идут к пьяным.

Войдя в лавку, покупатель немедленно скрывается в одном из отдельных кабинетов.

Фризка идет за ним.

Затем туда относят тарелку с вафлями и чашу пунша.

После этого занавеси, скрывающие внутренность кабинетов от прохожих и посетителей лавки, опускаются с чисто голландским простодушием.

Через четверть часа гость выходит из кабинета совершенно трезвым.

Все это мы увидели вечером десятого мая, ровно через двадцать четыре часа после того, как покинули Париж.

За эти двадцать четыре часа мы проделали путь в сто шестьдесят льё по всем извивам и поворотам Шельды.

А затем забота нашего друга Жакана обеспечила нам готовые постели в гостинице, и мы уснули под звуки самой адской музыки, какую мне когда-либо доводилось слышать.

III. МОРСКИЕ ДЕВЫ И РУСАЛКИ

Воспоминание, чудесный дар Неба, с помощью которого человек переселяется в прошлое; волшебное зеркало, окутывающее сумеречной поэтической дымкой отраженные в нем предметы, делая зыбкими их очертания, — ты постоянно присутствуешь рядом со мной, мне не вырваться из твоего плена! Я берусь за перо с твердым намерением, с единственным желанием перелететь пространство подобно птице и как можно скорее добраться до цели. Но воспоминание на всем пути находит расставленные им прежде вехи, и вот я больше не принадлежу себе: перенесся в прошлое душой и телом. Мой дух, который хотел бы перемещаться мгновенно, словно молния, мыльным пузырем неуверенно плывет в струях воздуха. На поверхности непрочного шара, в рубиновых, сапфировых, опаловых переливах сияют дома, поля, небеса — отражение вечного мира в недолговечном создании.

Я действительно собирался в одной главе покинуть Францию, пересечь Бельгию, спуститься по Шельде, добраться до Амстердама и отплыть в Монникендам, чтобы встретиться там с папашей Олифусом. Но на моем пути встретились Биар, бельгийский король, человек, играющий на басе, дордрехтские мельницы, суда у Иссельмонда, письмо Якобсона, Жакан, гулянье в Гааге, торговцы корнишонами, продавщицы вафель, фризки в золотых чепцах… И вот я останавливаюсь рядом с каждым человеком или предметом, протягиваю руку, поворачиваю голову, замедляю шаг — и где в результате я оказываюсь к началу третьей главы? В Гааге, накануне коронации; мне едва хватит этой главы, чтобы поговорить о короле, о королеве, об Амстердаме, в котором три сотни каналов, тридцать тысяч флагов, двести тысяч жителей. Пусть мои читатели меня простят: таким меня создал Бог, и таким им придется меня принять — или закрыть книгу.

Все же я не теряю надежды до конца этой главы оказаться в Монникендаме; но человек предполагает, а Бог располагает.

Подобно бумажным корабликам, какие дети пускают в ручье, что кажется им рекой, я поплыву по течению моего рассказа, рискуя перевернуться сегодня и доплыть только завтра.

У меня было письмо от короля Жерома Наполеона к его племяннице, голландской королеве. Едва прибыв, я передал письмо по назначению и наутро получил ответ из дворца.

Высунув голову из-под навалившейся на меня перины, я осведомился о причине, вынудившей разбудить меня.

Адъютант короля передал от имени его величества разрешение для меня и моих спутников занять места в специальном поезде и билеты, позволяющие пройти на дипломатическую трибуну во время коронации.

Поезд отходил в одиннадцать часов, было еще только девять; поблагодарив гонца, я попытался выбраться из постели.

Я не случайно сказал «попытался выбраться»: не так легко вылезти из голландской кровати, имеющей форму ящика и снабженной двумя набитыми перьями одеялами, которые, пропустив вас, смыкаются над вашей головой.

Просто невероятно, какое разнообразие форм и деталей может существовать у предмета, во всех странах мира имеющего общее назначение — дать отдых человеческому телу. Домоседам кажется, будто повсюду ложатся спать одним способом, и они сильно ошибаются.

Поставьте рядом английскую, итальянскую, испанскую, немецкую и голландскую кровати, покажите их парижскому ученому, никогда не видевшему другого ложа, кроме французского, — и вы получите целый том предположений, одно другого любопытнее, о различных способах использования этих предметов меблировки.

До того как догадаться, что все это — приспособления для сна, он припишет им сотню всевозможных предназначений.

К счастью, я давно освоился с самыми невероятными постелями и прекрасно выспался в моей голландской кровати.

Александр и Биар не могли сказать этого о себе: они с семи часов утра разыскивали баню, надеясь, что купание поможет им прийти в себя после пребывания в ящике с перьями.

Они вернулись в половине десятого утра, после того как три раза обошли Гаагу, посетили все музеи и все лавки старьевщиков, но не нашли ни одной бани.

Правда, море от Гааги всего в одном льё.

У меня как раз оставалось время на то, чтобы осмотреть еще один музей.

Не говоря о картинах Рембрандта, Ван Дейка, Хоббемы, Паулюса Поттера и других шедеврах голландской живописи, я хотел увидеть там один экспонат этого музея: в одном из нижних залов стоял стеклянный ящик, в котором были собраны морские девы разных видов.

Морская дева — существо, которое встречается исключительно в Голландии и ее колониях.

Как известно — возможно, не всем, — морские девы бывают двух видов: русалки и нереиды.

Русалка — это известное с древних времен существо с головой женщины и рыбьим хвостом. Это дочери Партенопы, Лигеи и Левкосии. Если верить авторам XVI, XVII и даже XVIII веков, русалки встречались не так уж редко. Английский капитан Джон Смит видел русалку в 1614 году на пути из Новой Англии в Вест-Индию: верхней частью тела она совершенно не отличалась от женщины. Когда он увидел ее, она со всей возможной фацией плавала в море. У нее были большие, несколько круглые глаза; изящный, хотя и слегка приплюснутый нос; хорошей формы, но несколько длинные уши — словом, довольно приятная внешность, которой длинные зеленые волосы придавали оттенок не лишенной очарования странности. К несчастью, прекрасная купальщица перекувырнулась, и капитан Джон Смит, готовый в нее влюбиться, увидел, что ниже пупка женщина была рыбой.

Правда, у этой рыбы был раздвоенный хвост, но раздвоенный хвост не заменяет пары ног.

Доктор Кирхер сообщает в своем научном отчете, что русалка, пойманная в Зёйдер-Зе, была препарирована профессором Пьером Пау; в том же отчете он рассказывает о русалке из Дании: она научилась прясть и предсказывать будущее; на голове у нее вместо волос длинные мясистые отростки; лицо приятное; руки длиннее человеческих, а между пальцами перепонки, словно у гуся; твердые круглые груди; тело, покрытое тонкими белыми чешуйками (издали их можно было принять за лоснящуюся кожу). Она рассказывала, что население подводного мира составляют тритоны и русалки. С ловкостью, присущей лишь обезьянам и бобрам, они строят себе в местах, недоступных для ныряльщиков, гроты из раковин и устраивают в них песчаные постели, где спят, отдыхают и занимаются любовью.

Иоаганн Филипп Абелинус сообщает в первом томе своего «Театра Европы», что в 1619 году советники датского короля, возвращаясь из Норвегии в Копенгаген, видели морского жителя: он разгуливал по воде с охапкой травы на голове. Ему бросили крючок с приманкой. Видимо, морской житель оказался не меньшим лакомкой, чем земные люди, потому что попался на кусок сала и был поднят на борт. Оказавшись на палубе, он на чистейшем датском языке пригрозил погубить корабль. Как вы сами понимаете, первые его слова очень удивили матросов. Но когда он перешел к угрозам, изумление переросло в ужас, и они поспешили бросить его в море, всячески перед ним извиняясь.

Поскольку это был единственный пример говорящего морского жителя, Абелинус в своих комментариях утверждает, что матросы видели вовсе не тритона, а привидение.

Джонстон рассказывает, что в 1403 году в Голландии была поймана русалка, выброшенная морем в одно из озер; она позволила себя одеть, приучилась питаться хлебом и молоком, стала прясть, но так и осталась немой.

Наконец, чтобы закончить так, как завершаются фейерверки, то есть букетом, скажем, что Димас Боске, врач вице-короля острова Манара, в письме, включенном в «Историю Азии» Бартоли, сообщает о своей прогулке по берегу моря в обществе иезуита, когда к ним подбежали рыбаки и пригласили святого отца в свою лодку взглянуть на чудо. Святой отец принял приглашение, и Димас Боске присоединился к нему.

В этой лодке находились шестнадцать рыб с человеческими лицами — девять самок и семь самцов, только что попавшихся в одну сеть. Их вытащили на берег и внимательно рассмотрели. Как у людей, у них были выступающие уши — хрящеватые и покрытые тонкой кожей. Глаза цветом, формой и расположением напоминали человеческие: они сидели в орбитах подо лбом, были снабжены веками и не имели нескольких осей зрения — в отличие от рыбьих глаз. Нос почти не отличался от носа человека, он был приплюснут, как у нефа, и слегка раздвоен, как у бульдога. Рот и губы были совершенно такие же, как у нас; зубы квадратной формы росли плотными рядами. Широкая грудь их была покрыта удивительно белой кожей, сквозь которую проступали кровеносные сосуды.

У женщин были твердые и круглые груди; без сомнения, некоторые из этих женщин кормили младенцев (стоило сжать сосок — и из него брызгало очень белое и чистое молоко). Руки, в два локтя длиной, лишены были суставов, кисть продолжала локтевую кость. Наконец, низ живота, начиная от бедер, переходил в раздвоенный хвост, похожий на рыбий.

Понятно, что подобная находка вызвала большой шум. Вице-король откупил у рыбаков этот улов и раздарил всех тритонов и русалок своим друзьям и знакомым.

Голландский резидент тоже получил в подарок русалку и передал ее правительству, которое, в свою очередь, отправило ее в музей в Гааге.

Понятно, что настоящая русалка, снабженная музейной этикеткой, не имеющая, по утверждению ученых, ничего общего со всякими Ласарильо с Тормеса и Каде Руссель-Эстюржонами, но происходящая по прямой линии от Ахелоя и нимфы Каллиопы, была для меня гораздо интереснее галереи воронов, пусть даже их в этой галерее было десять тысяч. В конце концов, вороны встречаются каждый день, в то время как русалки, напротив, попадаются все реже и реже.

Не зная, вернусь ли я когда-нибудь в Гаагу, я не хотел упускать случая взглянуть на морскую деву.

Но, как я ни спешил ее увидеть, пришлось отложить ненадолго это удовольствие.

Я знал, что в том же музее находится одежда Вильгельма Оранского, прозванного Молчаливым; она была на нем 10 июля 1584 года, в день, когда он пал в Делфте от руки Балтазара Жерара.

Этот исторический предмет имел для меня не меньшую привлекательность, чем русалки и морские девы всех стран.

Я попросил моего проводника сначала показать мне витрину, в которой выставлен костюм Вильгельма, а уж потом отвести меня к ящику с морской девой.

Вещи основателя голландской республики, создателя Утрехтской унии, супруга вдовы Телиньи, хранятся в первом зале, слева от входа; в течение двухсот шестидесяти четырех лет они доступны для поклонения народу, за который Вильгельм отдал последнюю каплю крови.

«Господи, сжалься над моею душой и над этими несчастными людьми!» — его последние слова.

Вместе с камзолом, жилетом и рубашкой, пропитанными кровью, в музее хранится пуля, пробившая ему грудь, и пистолет, из которого эта пуля была выпущена.

Это живое и вечное проклятие убийце.

Не знаю ничего иного, что более располагало бы к размышлениям и поэтическим грезам, чем вид материальных предметов.

Сколько всего заключает в себе кинжал Равальяка! Сколько скрыто в пуле Балтазара Жерара!

Кто может сказать, как изменили судьбы народов эти три дюйма железа, эта унция свинца!

Случай, Провидение и рок — мир состарится, пытаясь разгадать загадку этих понятий, предлагаемую Сфинксом-сомнением.

Я вернусь в Гаагу только для того, чтобы снова увидеть эту залитую кровью рубашку, этот пистолет и эту пулю.

Но было уже без четверти одиннадцать, и у меня оставалось всего несколько минут. Я попросил показать мне русалку; меня провели к витрине № 449: в ней помещались три диковинки — фавн, вампир и русалка.

Меня интересовала русалка, и я не обратил внимания на фавна и на вампира.

Засушенная, она напоминала цветом лицо караиба. Глаза были закрыты, нос сделался плоским, губы прилипли к зубам, пожелтевшим от времени; увядшую грудь еще можно было различить; на голове торчало несколько коротких волосков; наконец, нижняя часть тела представляла собой рыбий хвост.

Придраться было не к чему: настоящая русалка.

В ответ на мои вопросы я услышал историю Димаса Боске, отца-иезуита, вице-короля Манара и голландского резидента — ту историю, которую только что рассказал вам.

Затем, поскольку я хотел узнать больше, мой чичероне заметил:

— Похоже, вас интересуют сведения об этих животных.

Мне показалось несколько дерзким с его стороны считать животным создание с головой, руками и торсом женщины, но спорить было некогда, и я ответил:

— Очень интересуют, и если бы вы могли мне их дать…

— О, мне больше нечего сообщить, но я могу подсказать вам, где вы можете узнать больше.

— Где же? Говорите скорее.

— В Монникендаме.

— Что такое Монникендам?

— Это городок в двух льё от Амстердама, в глубине маленького залива Зёйдер-Зе.

— И там я найду сведения о русалках?

— Да, конечно, о русалках! О морских девах, что еще более любопытно.

— Значит, в музее Монникендама тоже есть такая?

— Нет, она на кладбище. Вы увидите ее мужа и детей, что тоже довольно интересно.

— Она была замужем, ваша морская дева? И у нее были дети?

— Была замужем и родила детей. Правда, дети от нее отреклись, но муж… он вам все расскажет.

— Он говорит по-французски?

— Он говорит на всех языках. Это старый морской волк.

— И как его зовут?

— Папаша Олифус.

— Как мне его найти?

— Может быть, он в Амстердаме; у него есть судно, на котором он перевозит путешественников из Амстердама в Монникендам. Если вы не найдете его в Амстердаме, значит, найдете в Монникендаме, где его дочь Маргарита держит гостиницу «Морской царь».

— Папаша Олифус, вы сказали?

— Папаша Олифус.

— Хорошо.

Я в последний раз взглянул на русалку, которую Биар успел зарисовать, и мы, вскочив в наемную карету, вскричали:

— На вокзал!

IV. ГОСТИНИЦА «МОРСКОЙ ЦАРЬ»

Голландия создана для железных дорог. От Гааги до Амстердама голландским инженерам не пришлось засыпать ни одного оврага, срезать ни одного пригорка.

Страна везде одинакова: обширная равнина, которая вся изрезана каналами и усеяна свежими зелеными рощицами; на ней пасутся погребенные под своей шерстью овцы и будто закутанные в пальто коровы.

Нет ничего более точного и верного, чем пейзажи голландских мастеров. Если вы видели картины Хоббемы и Паулюса Поттера — вы видели Голландию.

Познакомившись с Тенирсом и Терборхом, вы узнали голландцев.

И все же я советую тем, кто никогда не был в Голландии, побывать там. Даже после Хоббемы и Паулюса Поттера на Голландию стоит посмотреть; после всех Тенирсов и Терорхов с голландцами стоит познакомиться.

Через два часа мы были в Амстердаме.

Еще через четверть часа мы поднялись по ступенькам прелестного домика, расположенного на Кайзерграце; слуга доложил о нас, и навстречу нам выбежали г-жа Витте-ринг, г-да Виттеринг, Якобсон и Гюден.

Госпожа Виттеринг была все той же очаровательной женщиной, с которой я имел честь встретиться три раза, — красивая, скромная, краснеющая, как дитя, милое соединение парижанки с англичанкой.

Ее сестра, г-жа Якобсон, осталась в Лондоне.

В течение пяти минут мы обменивались звонкими поцелуями и занимались гимнастикой в виде рукопожатий.

Как я сказал, там был Гюден, приехавший из Шотландии.

Стол уже накрыли.

Я говорю «стол накрыли» по французской привычке.

В Голландии стол накрыт всегда: это гостеприимство в полном смысле слова.

Каждому из нас в этом прелестном доме, напоминавшем и дворец и хижину, была приготовлена комната.

Как приятно было видеть прозрачные окна, блестящие дверные ручки, ковры в комнатах, коридорах, на лестницах; слуги здесь никогда не показываются, но вы угадываете присутствие людей, заботящихся о чистоте, удобстве и спокойствии.

Провожая нас к столу, г-жа Виттеринг напомнила, что выход короля назначен на три часа и мы будем смотреть на эту церемонию из окна дома одной из ее подруг.

Наскоро, но сытно поев, без четверти три мы отправились в дом, где нас уже ждали.

Это было одиннадцатого мая. Прошла неделя с четвертого мая — того дня, когда я видел подобный праздник в Париже. С разницей в семь дней и на расстоянии в сто пятьдесят льё я присутствовал на втором празднике, который, на первый взгляд, мог показаться продолжением первого. В Амстердаме, как и в Париже, в Париже, как в Амстердаме, мы шли под сводами трехцветных флагов, среди криков толпы. Только у французского флага полосы располагаются вертикально, а у голландского — горизонтально; в Париже кричали: «Долой короля!», в Амстердаме — «Да здравствует король!»

Нас представили хозяевам и познакомили с домом. Это был еще один образец голландского жилища, немного побольше, чем дом Виттеринга, и, так же как тот, расположенный между каналом и садом: фасадом он выходил на канал, а задней стеной обращен к саду.

Потолки были украшены отличной росписью.

Я готовился увидеть в Голландии лаковую мебель, фарфоровые вазы, на каждом шагу встречать в столовых и гостиных образцы китайского и японского искусства; но голландцы подобны высокомерным собственникам, не ценящим того, чем обладают. Там можно увидеть множество французских этажерок, несколько саксонских фигурок, но мало китайских ширм, японских ваз и восточных безделушек.

В три с четвертью шум, раздавшийся на улице, заставил нас поспешить к окнам. Появилась процессия. Сначала показались музыканты, затем кавалерия, следом толпа, перемешанная с повозками, и, наконец, национальная гвардия — верхом, в штатской одежде, с единственным оружием — хлыстом, единственным знаком отличия — малиновой бархатной лентой.

Впереди всех шли двести или триста мастеровых и мальчишек, бросавших в воздух картузы и распевавшие национальный гимн Голландии.

Примечательно, что у голландцев, самого республиканского народа на свете, национальный гимн монархический.

Пока я припоминал все королевские выходы, какие мне приходилось видеть, процессия разворачивалась и показался король в окружении двенадцати генералов и высших придворных.

Это был человек тридцати или тридцати двух лет, белокурый, с голубыми глазами, умевшими смотреть и очень мягко и очень решительно, с бородой, покрывавшей нижнюю часть лица.

Он казался обаятельным: ласково и с благодарностью приветствовал он собравшихся.

Я поклонился ему, когда он проезжал мимо; повернувшись, он ответил мне взглядом и взмахом руки.

Я не мог поверить, что это двойное приветствие относилось ко мне, и обернулся, чтобы узнать, кому король воздает такие почести.

Якобсон верно истолковал мое движение.

— Нет, нет, — сказал он. — Король обращался именно к вам.

— Король обращался ко мне? Не может быть, он не знает меня.

— Именно поэтому он смог вас узнать. Наши лица ему хорошо знакомы. Увидев неизвестного человека, он сказал себе: «Это мой поэт».

Самое удивительное, что так оно и было: на следующий день король сам мне об этом сказал.

Король ехал верхом; на нем был мундир адмирала.

За ним следовала большая золоченая карета, запряженная восьмеркой белых лошадей; каждую вел слуга в ливрее. По обе стороны кареты, на подножках, стояли пажи в красной с золотом форме.

В карете сидели женщина двадцати пяти или двадцати шести лет и двое детей лет шести-восьми.

Дети беззаботно приветствовали толпу; женщина тоже кланялась, но казалась слишком задумчивой.

Эта женщина — королева, эти дети — принц Оранский и принц Морис.

Нельзя было представить себе более благородного и вместе с тем более печального лица, чем лицо королевы: это была женщина в расцвете своей красоты, государыня во всем своем величии.

Я удостоился чести быть принятым ею три раза за те два дня, что провел в Амстердаме; каждое слово, произнесенное ею, навек запечатлелось в моей памяти.

Дай Бог, чтобы народ любил свою королеву и был ей верен, чтобы Господь никогда не дал ее печали перерасти в скорбь!

Процессия прошла мимо и скрылась с глаз. Это видение казалось странным для нашего времени, когда короли, кажется, отмечены роковым «тау»!

Увы! Кто из них прав: короли или народ?

Разрешение этой великой загадки стоило жизни Карлу I и Людовику XVI.

Реставрация 1660 года обвиняет народ.

Революция 1848 года обвиняет королей.

Будущее покажет. Но я готов биться об заклад, что не прав народ.

Процессия прошла, скрылась, и до одиннадцати часов завтрашнего дня у меня уже не было дел в Амстердаме. Я распрощался с хозяевами, попросив объяснить мне, как добраться до Монникендама.

Эта прихоть показалась им странной: зачем мне ехать в Монникендам?

Я скрыл от них, что собирался отправиться на поиски морской девы, и просто настаивал на своем желании посетить Монникендам.

Брат Виттеринга вызвался сопровождать меня. У Александра были свои планы, он хотел отправиться в Брок.

Биар же, решив и дальше разделить мою судьбу, объявил, что поедет со мной.

Я думаю, Биару было неловко оттого, что он, побывав на мысе Нордкап, самом краю Европы, где встречаются воды двух морей, не увидел в этих морях ни одной русалки.

Не веря больше в свою удачу, он рассчитывал на мою.

Оказавшись в порту, я стал разыскивать — вернее, попросил моего проводника отыскать — папашу Олифуса.

Долгое время поиски оставались бесплодными: лодка была на месте, но хозяина нигде не было.

Наконец его обнаружили в ужасной таверне, где он был завсегдатаем. Ему сообщили, что путешественник, направляющийся в Монникендам, ни с кем другим ехать не желает.

Такое явное предпочтение ему польстило: оставив свой грог, он с широкой улыбкой направился ко мне.

— Вот и папаша Олифус, — сказал человек, разыскавший его по просьбе Виттеринга.

Я дал ему флорин.

Увидев, как дорого я его оценил, папаша Олифус стал еще любезнее.

Все это время я рассматривал его с любопытством — он стоил того, — а Биар сделал с него набросок,

Как мне и говорили, это был старый морской волк, от шестидесяти до шестидесяти четырех лет, больше напоминавший тюленя, чем человека: волосы и борода белые, то и другое не больше дюйма длиной, жесткие, будто прутья метлы; круглые влажные светло-голубые глаза; большой рот, в котором сверху торчали два желтых зуба, словно моржовые клыки; кожа цвета красного дерева.

На нем были широкие штаны (когда-то они были синими) и пальто с капюшоном (сохранившиеся кое-где вдоль швов клочья отделки позволяли догадаться об испанском или неаполитанском происхождении его).

Одна щека была, точно флюсом, раздута огромной порцией жевательного табака.

Время от времени из его рта вылетала струя черной слюны, сопровождаемая характерным свистом.

— А, так вы француз, — сказал мне папаша Олифус.

— Откуда вы знаете?

— Ну вот! Стоило объезжать все части света, Азию, Африку и Америку, чтобы я не мог с первого взгляда распознать человека. Француз, француз, француз!

И он затянул:

За родину умрем…[1]

Я сразу же прервал его.

— Не то, папаша Олифус! Совсем не это!

— Почему же?

— Этот припев я уже слышал.

— Что ж, как хотите. Значит, вы хотите попасть в Монникендам?

— Да.

— И вы настаиваете на том, чтобы отвез вас туда именно папаша Олифус, без шуток?

— Да.

— Ну что же! Мы вас туда отвезем и дорого не запросим…

— А почему?

— Потому что у меня есть глаза и я все вижу, а этого достаточно. Вы собираетесь заночевать в Монникендаме?

— Да.

— Так вот — я советую вам остановиться в гостинице «Морской царь».

— Я именно туда и собирался.

— Ее содержит моя дочь Маргарита.

— Мне это известно.

— Ах, так вы это знаете! — сказал папаша Олифус. — Так, значит…

И он погрузился в размышления.

— Папаша Олифус, что, если нам отправиться в путь?

— Да, да, сейчас, — сказал он. Затем, повернувшись ко мне, продолжил: — Я знаю, зачем вы туда едете.

— Знаете?

— Знаю. Вы ученый и хотите заставить меня рассказывать.

— Неужели для вас это так трудно, папаша Олифус, если начало рассказа смочено тафией, середина — ромом, а конец — араком?

— Смотрите-ка! Вы знаете последовательность?

— Ей-Богу, нет! Я случайно угадал.

— Хорошо, мы поговорим, только не при детях, понятно?

— А где дети?

— Вы сейчас их увидите.

И он засвистел, поворачиваясь в разные стороны.

Звук, который издавал папаша Олифус, очень напоминал паровозный свисток.

Я увидел, как с разных сторон после этого сигнала появились пять здоровенных парней и устремились к одной точке.

Этой точкой были Биар, папаша Олифус и я сам.

— Эй, Иоаким! Эй, Фома! Эй, Филипп! Симон и Иуда! Поторопитесь! — крикнул он по-голландски. — Есть заработок для вас и для вашей сестры Маргариты.

Услышав имя Маргариты и тон, каким папаша Олифус обратился к направлявшимся в нашу сторону парням, я приблизительно догадался, о чем речь.

— Так это и есть ваше потомство, папаша Олифус? Мне о нем говорили.

— В Гааге, да? Смотритель музея? Пожалуй, я должен делать скидку этому старому плуту. Да, это мои сыновья, все пятеро.

— Значит, у вас пять сыновей и одна дочь?

— Одна дочь и пять сыновей, из которых двое близнецы: Симон и Иуда; самому старшему двадцать пять лет.

— И все от одной матери? — после некоторого колебания спросил я.

Олифус взглянул на меня.

— Да, от одной матери, в этом я уверен. Не могу сказать этого об… Тише! Идут дети, при них ни слова.

Дети прошли передо мной, поздоровались и недоверчиво взглянули на отца: несомненно, им показалось, что старик уже проболтался.

— Ну-ну, ребята, в лодку! — сказал папаша Олифус. — Покажем этому господину, что мы и не таким судном смогли бы управлять.

Трое молодых людей спустились в лодку, а двое других, оставшихся на берегу, подтягивали ее поближе к причалу.

Мы спрыгнули на корму; туда же довольно легко сошел папаша Олифус. Наконец за нами последовали остальные двое его сыновей, Симон и Иуда, и теперь команда и пассажиры были в полном сборе. Мне показалось, что близнецы никогда не расставались: сейчас они вместе поднимали маленькую мачту, лежавшую на дне лодки; тем временем отец усаживался к рулю, Иоаким отвязывал цепь, а Филипп и Фома, взяв в руки по веслу, выгребали на открытое место среди множества лодок и кораблей, заполнивших порт.

Преодолев все препятствия, мы смогли поднять парус. Ветер был благоприятный, и лодка быстро продвигалась вперед. Через десять минут, обогнув маленький мыс, закрывавший от нас залив, мы оказались в Зёйдер-Зе.

Через полчаса мы прошли между мысом Тидам и островом Маркен.

Олифус коснулся моей руки.

— Поглядите-ка на этот высокий тростник, — сказал он.

— У берега острова? — переспросил я.

— Да.

— Смотрю; что дальше?

— Там я ее и нашел.

— Кого?

— Тише!

В самом деле, Иоаким, заметивший его жест, повернулся в нашу сторону и, непочтительно пожав плечами, бросил на отца укоризненный взгляд.

— Ну, дети, в чем дело? — сказал тот. — Ничего не произошло.

Все молчали.

Через пять минут мы вошли в маленький залив и увидели слева деревню.

Молодые люди все время поглядывали в южную сторону с видом не то чтобы беспокойным, но озабоченным.

— Что с вашими детьми? — спросил я. — Они словно чего-то ждут.

— Да, они ждут чего-то, но предпочли бы этого не дождаться.

— А чего они ждут?

— Ветра…

— Ветра?

— Да, ветра, южного ветра. Скорее всего сегодня вечером им придется следить за плотиной. Но для нас это будет кстати…

— Почему?

— Нам никто не помешает, мы сможем поговорить.

— Значит, вам не будет неприятно говорить о…

— Напротив, мне это облегчает душу. Но они, похоже, все держат сторону этой потаскушки, Бюшольд. Ну вот, у меня вырвалось слово, и они его услышали. Посмотрите, какие взгляды кидают на меня Симон и Иуда. А ведь это младшие, им еще и двадцати нет. И что же! Они поступают как и их братья.

— Кто эта Бюшольд?

Парни, нахмурившись, обернулись к нам.

— Ну вот, вы еще и повторяете за мной! Посмотрите, как вас примут после этого!

В самом деле, настроение наших пятерых матросов, казалось, испортилось.

Я замолчал.

Мы приблизились к деревушке, которая словно вставала из воды нам навстречу.

— Не показывайте вида, — шепнул мне папаша Олифус, — но посмотрите налево.

Я увидел кладбище.

Он торжествующе подмигнул мне:

— Она там.

Я понял, и на этот раз вместо ответа только слегка кивнул головой.

Наш диалог, наполовину безмолвный, все же не ускользнул от внимания Фомы, который, не разделяя радости отца, вздохнул и перекрестился.

— Похоже, ваши дети католики? — поинтересовался я.

— Ох, Господи, да! И не говорите, они просто не знают, эти ребята, что бы еще такое выдумать, чтобы позлить меня. Собственно, я зря на них сержусь, это не их вина, а их матери.

— Так их мать была…

— В день, когда я ее нашел, она некоторое время провалялась без присмотра. За это время кюре быстренько окрестил ее.

— Отец! — Филипп, стоявший ближе всех, повернулся к нам.

— Ну что? Мы говорили о святом Иоанне, который крестил Господа нашего в реке Иордан, больше ни о чем.

Говоря это, он вскочил и в знак приветствия помахал своим колпаком.

— Эй, Маргарита!.. Эй!.. — окликнул он красивую девушку лет девятнадцати или двадцати, стоявшую на пороге дома. — Готовь лучшую комнату и подавай ужин повкуснее: я привез тебе постояльцев. — А затем, обратившись ко мне, сказал: — Идите вперед и подождите меня в вашей комнате. Пока они будут на плотине, я поднимусь к вам; мы выкурим по трубочке, выпьем по стаканчику тафии, и я все вам расскажу.

Я утвердительно кивнул, он в ответ лукаво подмигнул мне; сойдя на берег с помощью Симона и Иуды, мы направились к гостинице «Морской царь», на пороге которой, улыбаясь, ждала нас прекрасная трактирщица.

V. ПЕРВАЯ ЖЕНИТЬБА ПАПАШИ ОЛИФУСА

Мадемуазель Маргарита Олифус приняла нас как нельзя лучше.

Проводив нас в комнату с двумя постелями, она спросила, будем мы ужинать в общем зале или хотим, чтобы ужин подали в комнату.

Мы надеялись услышать рассказ о приключениях папаши Олифуса и попросили подать ужин в комнату.

Выбор блюд мы предоставили целиком на усмотрение хозяйки.

Весь этот разговор, разумеется, велся с помощью знаков; но, если такой способ неудобен в общении между торопящимися мужчинами, он становится приятным в разговоре с хорошенькой улыбающейся женщиной.

За десять минут мы обо всем договорились, хотя и не произнесли ни единого слова.

Папаша Олифус не ошибся: ветер продолжал дуть и даже усилился. Опасаться было нечего, но все же приходилось из осторожности наблюдать за плотиной.

Из своего окна мы видели, как трое сыновей папаши Олифуса направились к берегу; двое других, Симон и Иуда, вошли в какой-то дом; позже мы узнали, что они ухаживали за двумя живущими там сестрами.

Пока мы сквозь сгущающиеся сумерки следили за уличной и портовой жизнью, на столе появилось сначала блюдо жареной лососины, за ним — дымящиеся крутые яйца (размером с голубиные, зеленые в рыжую крапинку; они оказались яйцами чибиса; их собирают в мае; на вкус они гораздо нежнее куриных).

Среди блюд национальной кухни возвышалась, как тонкая, качающаяся от малейшего толчка колокольня, бутылка бордо.

От морского воздуха аппетит у нас разыгрался, и мы набросились на еду, оказавшуюся удивительно вкусной, как и вино.

Впрочем, ужин не был для нас главным: с гораздо большим нетерпением мы ожидали появления папаши Олифуса.

Во время десерта мы услышали, что кто-то тяжело, но вместе с тем крадучись поднимается по лестнице. Дверь открылась, и показался папаша Олифус с бутылками в руках, трубкой в зубах, с безмолвной ухмылкой на лице.

— Тсс! — сказал он. — Ну вот и я.

— И, похоже, в хорошей компании.

— Да. Я сказал себе: здесь два француза, надо идти вчетвером, чтобы сила была на нашей стороне. Я взял с собой бутылку тафии, бутылку рома и бутылку арака, и вот я здесь.

— Честно говоря, папаша Олифус, — сказал я ему, — чем больше я вас слушаю, тем больше удивляюсь: вы говорите по-французски не как матрос флота его величества Вильгельма Третьего, но как мореплаватель, что служит его величеству Людовику Четырнадцатому.

— Это потому, что на самом деле я француз, — подмигнув, ответил папаша Олифус.

— Как это на самом деле?

— Да, мой отец — француз, мать — датчанка; мой дед был француз, а бабка родом из Гамбурга. Что касается моих детей, могу похвастаться, что они французы по отцу, а по матери… Не берусь решить, кем она была, только они настоящие голландцы. Этого не случилось бы, если бы я занимался их воспитанием, но я был в Индии.

— Ну, время от времени вы возвращались! — смеясь, заметил я.

— В этом вы ошибаетесь, я сюда не приезжал.

— Значит, ваша жена приезжала к вам?

— Нет и да.

— Что значит «нет и да»?

— Вот здесь и начинается путаница, как видите. Похоже, расстояние не имеет значения, если жена у вас ведьма.

— И что же?

— Да, так вот. Впрочем, я все вам расскажу, только сначала пропустим по стаканчику тафии — это настоящая, я за нее ручаюсь. За ваше здоровье!

— За ваше, старина!

— Ну, как я вам и говорил, я француз, сын француза, потомственный моряк из породы морских волков и морских тюленей: в море я родился, на море надеюсь и умереть.

— Как же вы могли, имея такое призвание, не вступить в военный флот?

— О, я служил при императоре, но в тысяча восемьсот десятом году — привет! — меня схватили и отправили в Англию — вероятно, для того чтобы я выучил английский; позже, как вы увидите, он мне пригодился.

В тысяча восемьсот четырнадцатом году я вернулся сюда, в Монникендам: император взял меня отсюда. Я был ремесленником, там, на блокшивах, делал всякие вещи из соломы и продавал их англичанкам, которые приходили посмотреть на нас; таким образом, я скопил небольшую сумму, триста или четыреста флоринов.

Я купил лодку, набрал команду матросов и стал возить путешественников в Амстердам, в Пюрмерен, в Эдам, в Хорн — словом, вдоль всего побережья.

Так продолжалось с тысяча восемьсот пятнадцатого по тысяча восемьсот двадцатый год. Мне было уже тридцать пять лет, и меня спрашивали: «Вы все не женитесь, папаша Олифус?»Я отвечал: «Нет. Я моряк и не женюсь, пока не найду себе русалку». — «А почему вы хотите жениться на русалке, папаша Олифус?» — «Ну, как же! — отвечал я. — Потому что русалки не умеют разговаривать».

Надо вам сказать, что двести или триста лет назад на одном берегу нашли выброшенную морем морскую деву. Ее научили делать реверанс и прясть, но никогда — никогда в жизни! — она не разговаривала.

— Да, я знаю. И что же?

— Вы сами понимаете: женщина, умеющая делать реверанс и прясть, но не умеющая говорить, — настоящее сокровище; но, видите ли, на самом деле я не верил в существование русалок и решил, что не женюсь никогда.

Однажды — это было двадцатого сентября тысяча восемьсот двадцать третьего года, и мне не забыть этот день — случилась непогода; второй день ветер дул с Северного моря. Я отвез одного англичанина в Амстердам и возвращался назад. Проходя между мысом Тидам и островком Маркен, как раз там, где растут тростники — я показывал вам это место по дороге сюда, — мы заметили, что в воде бьется какое-то существо.

Мы направились к этому месту; чем ближе мы подплывали, тем больше это создание нам напоминало человека.

«Держитесь! Не бойтесь! Мы здесь!» — призывали мы его. Но чем громче мы кричали, тем сильнее слышался плеск воды. Мы подошли совсем близко и что же увидели? Перед нами барахталась женщина.

В команде был один парижанин, большой шутник. Он сказал мне: «Смотрите-ка, папаша Олифус, русалка — как раз для вас».

Конечно, мне надо было бежать оттуда. Так нет же: любопытный, словно дельфин-касатка, я продолжал двигаться вперед, сказав: «Ей-Богу, это женщина! И к тому же она тонет. Надо ее выловить».

«Она совсем голая!» — сказал парижанин.

В самом деле, на ней ничего не было.

«Ты что, боишься?» — спросил я у него.

В ту же минуту я прыгнул в воду и подхватил женщину на руки.

Она уже лишилась чувств.

Мы хотели вытащить ее из тростника, но ей каким-то образом удалось так запутаться ногами в траве, что рядом с этим морские узлы — просто пустяк.

И пришлось нам разрезать стебли.

Положив женщину на дно лодки, мы укрыли ее нашими плащами и взяли курс на Монникендам.

Мы предположили, что где-то неподалеку произошло кораблекрушение, бедняжку прибило течением к берегу, и она запуталась в тростниках.

Лишь парижанин продолжал качать головой и уверять, что это вовсе не женщина, а русалка и что она лишилась чувств от страха, вызванного нашим появлением.

Приподняв плащ, он стал рассматривать ее. Я тоже взглянул — признаюсь, не без удовольствия.

Это было прелестное существо лет двадцати, самое большее — двадцати двух. Красивые руки, красивая грудь. Правда, волосы слегка отливали зеленым, но при очень белой коже это выглядело неплохо.

Пока я ее разглядывал, она открыла один глаз. Глаз тоже был зеленым, но и это ее не портило.

Увидев, что она пришла в себя, я снова прикрыл ее плащом, извинившись за нескромность, и пообещал одолжить для нее лучшее платье у дочки бургомистра Монникендама ван Клифа.

Она не ответила — как мне показалось, застыдившись; я обернулся к остальным, сделав им знак молчать и грести. Вдруг плащи приподнялись: она собралась прыгнуть в воду. Дурак я был, что помешал ей!

— Вы ее удержали?

— Вот именно — за ее зеленые волосы; но при этом я должен был обратить внимание на одну вещь: она почти справилась с нами, шестью мужчинами. Парижанину тоже от нее досталось — кулаком в глаз; он сказал, что ничего подобного ему, кроме как в Куртиле, не приходилось встречать.

Я думал, что она сошла с ума и хочет наложить на себя руки. Схватив ее в охапку, я сумел ее удержать (хотя кожа у нее была скользкой, словно у угря), пока мои спутники связывали ей руки и ноги.

Спутанная по рукам и по ногам, она успокоилась: немножко покричала, поплакала, но потом смирилась.

Тумаки от нее достались всем, она никого не обошла, но парижанину было хуже других; каждые пять минут он промывал свой глаз морской водой. Если вас когда-нибудь отлупцуют, знайте, что морская вода — лучшее лекарство.

Короче, мы причалили к берегу. Узнав о нашей находке, сбежалась вся деревня.

Мы отнесли женщину ко мне домой, и я попросил дочку бургомистра ван Клифа предоставить одно из ее платьев в распоряжение спасенной. Что я мог сделать? Ведь я же тогда ничего еще не знал о ней.

Дочка бургомистра прибежала с одеждой, я отвел ее в комнату пленницы, лежавшей на постели и все еще связанной.

Надо думать, та признала в девушке схожее с собой существо, так как сделала ей знак развязать ее, что и было быстро исполнено, а потом принялась с любопытством разглядывать гостью, трогать ее одежду, приподнимать юбки, заглядывать за корсаж: она словно пыталась понять, не растет ли одежда прямо на теле. Дочка бургомистра охотно подчинилась осмотру, любезно объяснила различие между кожей и платьем, разделась и снова оделась, чтобы показать, как они похожи друг на друга в голом виде, а отличает их только ее одежда.

О, видите ли, кокетство — порок, свойственный дикой женщине не меньше, чем цивилизованной, и морской деве — не меньше, чем земной. Наша русалка больше не пыталась убежать, перестала кричать и плакать и принялась разглядывать платья и казакины, чепчики и позолоченные украшения. Потом она знаками показала, что хочет одеться. Она всего один раз видела, как снимают и надевают все эти вещи. И что же! Она проделала это так ловко, как будто всю жизнь только и делала, что одевалась и раздевалась. Закончив свой туалет, она стала искать воду, чтобы посмотреться в нее. Дочка бургомистра подставила ей зеркало; увидев себя, русалка вскрикнула от удивления и безумно расхохоталась.

Именно в эту минуту вошел кюре, решивший на всякий случай ее окрестить. Когда он попытался снять с нее чепчик, она чуть было глаза ему не выцарапала, этому кюре. Пришлось объяснить ей, что это всего на минутку; но она не выпустила из рук ни чепчика, ни золотых украшений и сама поправила свой костюм, как только кюре вышел.

Я просто умирал от желания взглянуть на нее. Поднявшись, я спросил удочки бургомистра, можно ли войти, и она открыла мне дверь. За моей спиной столпились пять моих матросов; последним шел парижанин, продолжавший прикладывать к глазу соляную примочку.

Я не узнавал русалку и глазами искал ее. Передо мной была красивая фризка, с чуть зеленоватыми волосами, это правда; но зеленое с золотом, как вы знаете, очень хорошо сочетается.

Дочка бургомистра сделала мне глубокий реверанс.

Русалка посмотрела, как это делает ее подружка, и сделала то же самое. Да, сударь, в этом вся женщина! Что за лицемерное создание! Всего два часа, как русалка познакомилась с людьми — и вот она уже плачет, смеется, смотрится в зеркало и кланяется. О, я тогда уже должен был понять; но что сделано, того не воротишь!

Я стал знаками с ней разговаривать и спросил, не голодна ли она. Мне было известно, что животных приручают с помощью лакомств, и — что поделаешь! — мне хотелось, хотя бы из любопытства, приручить эту женщину. Она кивнула; тогда я принес ей арбуз, виноград, груши — словом, все фрукты, какие смог раздобыть.

Она знала, что это: едва увидев их, она набросилась на них. Съев фрукты, она хотела съесть и тарелку, и стоило неимоверного труда убедить ее, что посуда несъедобна.

Кюре тем временем успел напакостить. Он объяснил дочке бургомистра, что морская дева хоть и рыба, но слишком похожа на женщину, чтобы оставаться в доме холостяка. Так что, как только она кончила есть, бургомистр с женой и второй дочкой явились за ней.

Свежеиспеченные подружки удалились, взявшись за руки.

Только русалка шла босиком: она не смогла надеть принесенные ей туфли. Нет, они не были ей малы, напротив, но к этой части своего костюма она привыкала дольше всего.

Подойдя к двери дома, она оглянулась на море; возможно, ей захотелось вернуться в старое обиталище, но для этого пришлось бы пробраться сквозь толпу местных жителей, собравшихся поглазеть на нее; к тому же она испортила бы свое красивое платье. И новоприбывшая, тряхнув головой, спокойно вошла в дом бургомистра, провожаемая криками всего населения Монникендама: «Бюшольд!

Бюшольд!», что на местном наречии означает «Дочь воды».

Поскольку никто не знал ее имени, это прозвище осталось за ней.

Я не раз говорил, что женюсь только на русалке, и теперь получил то, чего хотел. Поэтому в тот же вечер приятели пили за мою будущую свадьбу с Бюшольд. Она была молоденькая, хорошенькая; мне нравилось, как она поглядывала на меня своими зелеными глазами, и она была немая. Черт возьми! Я тоже выпил за это.

Через три месяца она умела делать все, что делают другие женщины, не умела только говорить; в своем фризском костюме она была самой красивой девушкой не только во всей Голландии, но и во всех землях, где живут фризы; мне казалось, что я ей не противен, а сам я влюбился в нее как дурак. У меня были на нее все права: ведь это я ее нашел, и со стороны ее родственников препятствий опасаться не приходилось…

Я женился на ней.

В мэрии новобрачную записали Марией Бюшольд, поскольку господин кюре, когда крестил ее, счел самым подходящим для нее имя матери нашего Спасителя.

Я дал большой обед, затем был большой бал. Мария принимала гостей, изъясняясь с помощью знаков. Она пила, ела, танцевала — словом, обычная женщина, только немая как рыба.

Гости, видя, как она мила, как грациозна и как безмолвна, в один голос твердили: «Ну и повезло же этому черту Олифусу! Какой счастливчик!»

Назавтра я проснулся в десять часов утра. Она пробудилась раньше и разглядывала меня спящего. Неожиданно для нее открыв глаза, я заметил на ее лице удивительно насмешливое и злое выражение. Но стоило ей увидеть мой устремленный на нее взгляд, и лицо ее сделалось обычным, а я обо всем забыл.

— С добрым утром, женушка, — сказал я ей.

— С добрым утром, муженек, — ответила она.

У меня вырвался крик отчаяния, на лбу выступил холодный пот: моя жена заговорила.

Похоже, замужество развязало ей язык.

Это произошло двадцать второго декабря тысяча восемьсот двадцать третьего года.

— За ваше здоровье, сударь! — произнес папаша Олифус, поднимая второй стакан тафии и предлагая мне с Биаром последовать его примеру. — И никогда не женитесь на русалках!

Затем он вытер губы тыльной стороной ладони и продолжил…

VI. СЕМЕЙНЫЕ ТЕРЗАНИЯ

— Первое время моя жена пользовалась обретенным даром речи лишь для того, чтобы говорить мне нежности, и я утешился и перестал сожалеть об ее утраченной немоте.

И даже более того: в течение месяца я был вполне счастлив. Все меня поздравляли; один только парижанин, стоило мне похвастаться перед ним своей удачей, в ответ напевал насмешливую песенку:

Жан, взгляни-ка: не идут? Жан, иди, взгляни-ка.

Надо отдать ему должное, он никогда не доверял Бюшольд.

После месяца штиля погода начала портиться; пока было тихо, но такое спокойствие обычно предвещает бурю. Вы понимаете, что я, моряк, знал это и потому приготовился к шторму.

Все началось с моей поездки в Амстердам. Моя жена заявила, что я навещал там свою давнюю подружку, которая жила рядом с портом, и оставался у нее всю ночь, и если эта подружка вчера молчала, ничто не помешает ей заговорить завтра.

Ах да! Надо вам сказать, что меньше чем в неделю моя жена выучила все слова, а через месяц могла заткнуть за пояс всех болтунов Амстердама, Роттердама и Гааги, взятых вместе.

Больше всего в ее обвинении разозлило меня то, что все сказанное ею насчет моего визита в амстердамский порт было правдой: можно подумать, что ведьма меня выследила, вошла за мной в дом и видела все, что там делалось.

Я изо всех сил отпирался, но она стояла на своем и пригрозила мне: если подобное повторится, накажет меня так, что я надолго это запомню.

Я воспринял эти слова как обычную женскую угрозу и, поскольку терпеть не могу угрюмых лиц, постарался приласкать Бюшольд так, что назавтра она обо всем забыла или, по крайней мере, притворилась…

Две недели прошли относительно спокойно. На шестнадцатый день я перевозил художников в Эдам. Они собирались вернуться в Монникендам тем же вечером, но, увлекшись пейзажами, объявили, что задержат меня до завтра. Я мог бы уехать, сказав им, что не обязан соблюдать наш договор, раз они сами этого не делают, но, понимаете ли, так не поступают с выгодными клиентами. К тому же в Эдаме у меня была прежняя подружка, я не видел ее с тех пор, как женился на Бюшольд; я шел мимо ее окна, она помахала мне из-за занавески; я подмигнул ей в ответ. Это значило: «Договорились, если у меня будет свободная минутка, я зайду тебя навестить». А у меня впереди была не минутка, а целая ночь.

К тому же на этот раз я был совершенно спокоен. Моя подружка принимала меня до моей женитьбы со всякими предосторожностями: по ночам я перелезал через стену, окружавшую сад, потом открывал калитку в палисадник и через окно забирался в ее комнату.

До сих пор никто не знал об этих ночных посещениях, не узнают и теперь.

В одиннадцать часов вечера — темно было, ничего не видно — я подошел к стене, перебрался через нее, открыл калитку, затем влез в окно; за ним меня встретили две прелестные ручки, сразу меня обнявшие.

— Черт возьми, папаша Олифус! — сказал Биар. — От вашего рассказа просто слюнки текут. За здоровье обладательницы этих прелестных ручек!

— Ох, сударь, выпейте лучше за мое, — с меланхолическим видом ответил папаша Олифус, проглотив третий стаканчик тафии.

— Да что такого могло с вами случиться в этой маленькой комнатке, где вас встретили таким приятным образом?

— Это не в комнатке случилось, сударь, а когда я оттуда вышел.

— Продолжайте же, папаша Олифус, мы слушаем; вы рассказываете не хуже Стерна, говорите.

— Ну вот, выйдя из дома подружки, как вы сами понимаете, до рассвета (ведь ей — я вам уже говорил — приходилось быть осторожной, а мне, после того что случилось дома, когда я вернулся из Амстердама, совсем не хотелось быть замеченным) и закрыв калитку, я увидел на дорожке сада препятствие, впрочем пустяковое: протянутую поперек веревочку, нить, из каких вьют тросы. У меня в кармане был нож, я вынул его, открыл и перерезал веревку.

Но в ту же минуту меня огрели палкой по спине, и как огрели! «Ах, негодяй!» — закричал я и схватился за палку. Но с другой стороны никто за нее не держался: она была с помощью искусного приспособления подвешена к стволу груши; перерезав веревку, я отпустил эту палку, и, освободившись, она нанесла мне удар.

Я пустился бежать, потирая ушибленное место. Поначалу я решил, что отец или братья моей подружки что-то заподозрили и, не осмелившись напасть открыто, устроили засаду.

Но в саду и за пределами его было тихо: никто не засмеялся, не сказал ни слова, никто даже не пошевелился, и я, удалившись на цыпочках, тихонько вернулся в гостиницу.

В десять часов мы покинули Эдам, еще через полчаса причалили в Монникендаме.

Как только вдали показался мой дом, я увидел на пороге Бюшольд: она встречала меня с угрюмым видом, и это показалось мне дурным предзнаменованием; сам я, напротив, изобразил на лице улыбку. Но стоило мне войти за порог, русалка закрыла за мной дверь.

«Ах, вот как! — сказала она. — Хорошенькое поведение для человека, который шесть недель как женился».

«Какое поведение?» — с невинным видом поинтересовался я.

«Он еще смеет спрашивать!»

«Конечно».

«Замолчите и отвечайте!»

Ее зеленые глаза сверкали.

«Где вы были сегодня ночью, с одиннадцати часов? Говорите. Где вы провели время с одиннадцати часов вечера до пяти часов утра? Что с вами случилось, когда вы выходили оттуда, проведя там шесть часов?»

«Не знаю, что вы хотите этим сказать».

«Ах, не знаете?»

«Нет».

«Тогда я вам расскажу. Вы вышли из гостиницы в одиннадцать часов, перебрались через стену, открыли калитку палисадника, влезли в окно и проникли в комнату, где оставались до пяти часов утра. В пять часов вы вышли, получили удар палкой и вернулись в гостиницу, потирая спину. Попробуйте сказать, что это неправда!»

Однако я все отрицал. Признаться, в этот раз я не был так в себе уверен, как в прошлый; к тому же при мне было доказательство моей вины — след от удара.

Но, продолжая спорить, я отвлекал Бюшольд, целовал то ручку, то щечку, и, не перестав еще дуться, она в конце концов простила меня, сказав: «Берегитесь: в другой раз так легко не отделаетесь».

«О, — подумал я, — в другой раз я буду так осторожен, что мы еще посмотрим, кто кого».

Она кивнула, как будто хотела ответить: «Да, мы посмотрим!»

Можно было подумать, что эта ведьма Бюшольд читала мои мысли.

Словом, и на этот раз мы в конце концов помирились.

Еще через неделю я повез пассажиров в Ставерен. Путь был долгим, в один день не обернуться, и я не знал, куда деваться вечером; внезапно я вспомнил, что и здесь у меня есть подружка.

Эта была хорошенькая мельничиха; она жила на берегу прелестного маленького озера, расположенного между Батом и Ставереном. Когда я прежде приезжал к ней, то перебирался через озеро вплавь; окно было прямо над водой, я протягивал руку и — хоп! — оказывался в комнате.

На этот раз все было гораздо проще: озеро замерзло. Я достал пару коньков; в десять часов вышел из Ставерена, в четверть одиннадцатого был на берегу озера, в двадцать минут одиннадцатого стоял под окном моей мельничихи.

В ответ на условный сигнал окно отворилось.

На мельнице было известно о моей женитьбе. Мельничиха сначала сердилась на меня; но, поскольку это была добрейшая женщина, ссора не слишком затянулась.

В шесть часов я с ней расстался, совершенно спокойный: на озере никого не было; никто не видел, как я пришел; никто не увидит, как я уйду. Оттолкнувшись, я помчался по льду.

На третьем или четвертом шаге мне показалось, будто лед у меня под ногами затрещал. Я хотел вернуться назад, но было поздно. Я скользил к пролому, в котором плескалась вода: лед раскололся, пока я был у мельничихи. Как я ни упирался пятками, меня несло прямо к дыре. Плюх! И на льду пусто: я в воде.

К счастью, я ныряю как тюлень. Задержав дыхание, стал искать выход. Но подо льдом это не так-то легко! Увидев более прозрачную полосу льда, я поплыл к ней. В это время что-то крепко схватило меня за ногу и потащило в глубину. Я уже раскрыл рот, чтобы глотнуть воздуха, но вместо воздуха хватил воды. Это вовсе не одно и то же — я просто света невзвидел.

В ушах у меня шумело. Я понял, что должен как можно скорее разделаться с тем, кто тянет меня вниз, иначе пропаду. И изо всех сил лягнув свободной ногой невидимого врага, почувствовал, что удар попал в цель: меня отпустили. Две или три секунды я бился об лед головой и наконец, полумертвый, едва дышащий, почти без чувств, сумел, как говорят математики, нарушить непрерывность. Высунув голову из воды, я дышал глазами, носом и ртом одновременно, пытаясь уцепиться за кромку льда. Но лед обламывался под моими руками. Сделав отчаянный рывок, я упал плашмя. Теперь вес распределялся на большей поверхности и лед выдержал. Поднявшись на ноги, я оттолкнулся коньком и понесся вперед. Ни одно судно на всех парусах при попутном ветре не могло со мной соперничать: я делал не меньше тридцати узлов. На берегу почувствовал, что силы оставляют меня, и упал без сознания. Очнулся я в теплой постели, и, оглядевшись, узнал комнату гостиницы, из которой вышел вчера.

Отправлявшиеся на рынок крестьяне нашли меня на земле полумертвым, на три четверти замерзшим. Положив меня в свою повозку, они отправились в Ставерен, где хозяйка гостиницы стала меня выхаживать.

Выпив полную чашку горячего пунша, через два часа я был совсем здоров.

К десяти часам утра мои пассажиры закончили все свои дела. Они торопились вернуться, и я тоже, поскольку испытывал некоторое беспокойство, не зная, как меня встретят дома. Мы отправились в одиннадцать; ветер был попутный. От Ставерена до Монникендама около двенадцати льё; мы преодолели это расстояние за шесть часов, что совсем неплохо.

На этот раз Бюшольд встретила меня не у двери, а на берегу моря. Ее зеленые глаза светились в темноте, как два изумруда. Она знаком приказала мне идти домой впереди нее. Я не стал возражать, решив, если она уж очень станет меня пилить, дать ей небольшую супружескую взбучку; говорят, если хочешь сделать из жены безупречную подругу, надо повторять эту процедуру каждые три месяца.

Итак, я вернулся домой и сам закрыл за собой дверь. Затем, усевшись, я обратился к жене:

«Ну, и что дальше?»

«Как что дальше?» — воскликнула она.

«Да. Что вам от меня нужно?»

«Что мне от вас нужно? Я хочу сказать вам, что вы бесчестный человек, раз позволяете себе рисковать жизнью и можете утонуть, оставив вашу несчастную жену вдовой с ребенком на руках».

«С каким еще ребенком?»

«Да, негодяй, я беременна, и вы прекрасно это знаете!»

«Право же, нет!»

«Ну, раз не знаете, так я вам об этом говорю».

«Я очень рад».

«Ах, вы довольны!»

«Вы хотите, чтобы я сказал вам, как меня это огорчает?»

«Вот как вы мне отвечаете вместо того, чтобы попросить прощения».

«Просить прощения за что?»

«За то, что бегаете по ночам, словно оборотень, за то, что волочитесь за мельничихами. Я вас спрашиваю, кто это катается на коньках в шесть часов утра?»

«Ну, довольно с меня вашей слежки, — сказал я. — Если вы не оставите меня в покое…»

«Что вы тогда сделаете?»

У меня была чудесная индийская бамбуковая палка, гибкая, словно тростник; я выбиваю ею свой воскресный костюм. Выхватив ее из угла, я со свистом рассек воздух над ухом Бюшольд:

«Вот и все, что я хотел сказать, душечка».

«Ах, ты угрожаешь мне! — крикнула она. — Погоди же!»

Из ее глаз вылетели две зеленые молнии. Бросившись на меня, она легко, словно у ребенка, вырвала из моих рук бамбуковую палку и, скрипнув зубами, размахнулась и ударила меня с дьявольской силой.

— Ух! — вырвалось у нас с Биаром.

— Я уже забыл, как в лодке она чуть до смерти не забила нас шестерых, помните? И сейчас, после первых ударов, память ко мне вернулась. Я пытался защищаться, но безрезультатно: не помогали ни угрозы, ни проклятия — пришлось в конце концов запросить пощады. Как говорится, я получил свое, и даже более того.

Увидев меня на коленях, она перестала драться.

«Ну хорошо! На этот раз довольно, но в другой раз так легко не отделаетесь».

«Черт! — пробормотал я. — И так чуть до смерти не забила…»

«Тише! И пора ложиться спать, — сказала она. — К тому же вы, должно быть, устали».

Я не только устал, но и был разбит.

Молча раздевшись, я лег и повернулся лицом к стене; закрыв глаза, притворился спящим, но не спал…

VII. БЕГСТВО

— Сами понимаете, я даром времени не терял; семейная жизнь сделалась для меня невыносимой, и я стал искать способ вырваться из когтей Бюшольд и одновременно отомстить ей за себя. Почему-то у меня была смутная уверенность в том, что это она подстроила ловушку с палкой в Эдаме и проломила лед на озере в Ставерене.

Более того. Вы помните, что я почувствовал, как что-то тянет меня на дно озера, и только сильный удар ногой помог мне освободиться.

Так вот, я был уверен: тащило меня за ногу не что-то, а кто-то и этим кем-то была Бюшольд.

«Рано или поздно, — сказал я себе, продолжая обдумывать планы мести, — наверняка это узнаю».

— Каким образом? — перебил я папашу Олифуса.

— Черт возьми! У меня же были коньки на ногах, и я не стал снимать их перед тем, как ударить. А удар ногой с коньком, да еще нанесенный отвесно, — не самый слабый. Мой удар был именно таким, и если это была Бюшольд, у нее где-то на теле остался след.

— Верно, — подтвердил я.

А папаша Олифус продолжал:

— Надо было затаиться, сделать вид, что все забыто — удар палкой в Эдаме, купание в Ставерене, побои в Мон-никендаме; если она виновата, то расплатится за все сразу.

Решение было принято.

Наутро, пока жена еще спала, я приподнял простыню и осмотрел ее с ног до головы: ни малейшего следа удара.

Вот только я заметил, что она не стала, как обычно, надевать ночной чепчик, а осталась в медном чепце.

«Ага! — сказал я себе. — Если ты и завтра его не снимешь, значит, под ним что-то есть».

Но, сами понимаете, вида не подал; я стал одеваться, а пока одевался, Бюшольд проснулась.

Первым делом она схватилась за свой медный чепчик.

«Ага! — снова подумал я. — Поглядим еще».

Все это я говорил про себя, притворившись веселым. Она тоже, надо отдать ей должное, через минуту стала вести себя так, словно ничего не произошло, хотя эта минута была нелегкой.

За весь день мы ни словом не обмолвились о том, что случилось вчера, и ворковали как голубки.

С наступлением вечера мы улеглись в постель.

Как и вчера, Бюшольд не стала снимать свой медный чепчик.

Всю ночь меня терзало чертовски сильное желание встать, зажечь лампу и нажать на маленькую пружинку, которая раскрывает проклятый чепчик; но, как нарочно, Бюшольд всю ночь металась, словно в жару, переворачиваясь с боку на бок. Я запасся терпением, надеясь, что в следующую ночь она будет спать спокойнее.

Я не ошибся: следующую ночь она спала как убитая. Тихонько поднявшись, я зажег лампу. Бюшольд лежала на боку. Я нажал на пружинку, пластинка раскрылась, и под ней, как раз над виском, я увидел отметину, в происхождении которой сомневаться не мог.

Лезвие конька рассекло кожу головы, и, если бы не ее мерзкие зеленые волосы, смягчившие удар, оно раскроило бы ей череп.

Теперь я знал точно, что моя жена не только устроила ловушку в Эдаме, не только проломила лед на озере, она еще к тому же пыталась меня утопить, схватив за ногу.

Утопив меня, она вернулась бы в Монникендам и, поскольку по завещанию все имущество отходило к оставшемуся в живых, она получила бы все, бедная крошка!

Сами понимаете, нечего мне было церемониться с подобным созданием. Я решил так: возьму с собой все деньги, сколько у меня есть, с этими деньгами доберусь до какой угодно страны, и в этой стране, что бы со мной ни приключилось, буду жить спокойно и счастливо, только бы оказаться вдали от Бюшольд.

Решившись привести свой план в исполнение, я погасил лампу, тихонько оделся, взял из шкафа свой мешок и на цыпочках подошел к двери.

Дотронувшись до ключа, я почувствовал, что чьи-то когти схватили меня за воротник и тянут назад.

Я обернулся: передо мной стояла эта ведьма, Бюшольд. Она только притворялась, что спит, и все видела.

«Ах так! — сказала она. — Вот как ты поступаешь: сначала обманул меня, теперь бросаешь, да еще разоряешь при этом! Сейчас ты у меня попляшешь!»

«А ты сначала избила меня, а потом, проломив лед, решила утопить! Это ты у меня попляшешь!»

Она взяла в руки бамбуковую палку, я схватил подставку для дров. Наши удары были нанесены одновременно, но я остался стоять, а она рухнула, вскрикнув, или, вернее, вздохнув, и больше не шевелилась.

«Так! — сказал я. — Она мертва, ей-Богу! Тем хуже для нее: она сама угодила в свою ловушку!»

Проверив, на месте ли деньги, я выбежал из дома, запер дверь и выбросил в море ключ. Затем я пустился бежать в сторону Амстердама.

Через полчаса я оказался на берегу моря.

Разбудив одного из моих друзей — рыбака, спавшего в своей хижине, я рассказал ему о моей несчастной семейной жизни, о своем решении бежать и попросил его отвезти меня в Амстердам, чтобы при первой же возможности покинуть Голландию.

Рыбак оделся, столкнул лодку на воду и взял курс на Амстердам.

Через полчаса мы были в порту. В это время великолепный трехмачтовик готовился отплыть в Индию; он как раз снимался с якоря.

Я мгновенно сообразил, что делать.

«Ей-Богу, это то, что мне нужно, — сказал я моему другу, — если капитан не слишком дорого запросит с меня, мы с ним договоримся».

И я окликнул капитана.

Капитан приблизился к борту.

«Эй, в лодке, кто меня спрашивал?» — крикнул он.

«Я…»

«А вы кто?»

«Некто, желающий узнать, есть ли еще место для пассажира».

«Да, подойдите к правому борту, там есть трап».

«Не надо, бросьте мне фалреп».

«Хорошо! Похоже, вы наше дело знаете».

«Немного».

Я снова повернулся к рыбаку.

«Ну а ты, друг мой, выпей за мое здоровье, вот тебе десять флоринов, — сказал я, развязывая мешок, и, увидев, что вместо золота он набит камнями, закричал: — Тысяча чертей, это еще что такое? Видишь ли, друг, — успокоившись, обратился я снова к рыбаку, — намерения у меня были самые лучшие, но меня обокрали».

«Да ну?»

«Честное слово!»

И я высыпал камни в лодку.

«Что ж! Тем хуже для меня, папаша Олифус, — сказал добрый малый. — Ничего не поделаешь, вы хотели как лучше; не беспокойтесь, за ваше здоровье я все равно выпью».

«Эй! — крикнули мне сверху. — Ловите свой перлинь!»

Я пожал руку рыбаку, схватил брошенную мне снасть, как белка взобрался на борт и спрыгнул на палубу со словами:

«Вот и я!»

«А ваши чемоданы где? — удивился капитан.

«Разве матросу нужны чемоданы?»

«Матросу? Вы говорили — пассажиру».

«Пассажиру?»

«Да».

«Значит, язык меня подвел. Я хотел сказать, есть ли место для матроса?»

«Что ж, кажется, ты бывалый моряк, — ответил капитан. — Да, у меня есть место для матроса, и к тому же этот матрос будет получать сорок франков в месяц, потому что я на службе у Индийской компании, а она хорошо платит».

«Раз она хорошо платит, я буду хорошо служить, вот и все».

Капитан больше ни о чем не спрашивал, я ни о чем не рассказывал; но договор был не менее действительным, чем если бы его скрепили все нотариусы мира.

Через день мы были в открытом море.

VIII. ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ

— Первой землей, которую мы увидели после того, как скрылись из виду берега Франции, был небольшой остров Порту-Санту, расположенный к северу от Мадейры. Сам остров Мадейра показался из густого тумана двумя часами позже. Оставив слева порт Фуншал, мы продолжали путь. На четвертый день, обогнув Мадейру, мы увидели пик Тенерифе, то появлявшийся, то пропадавший среди тумана, накатывающегося на его бока, словно волны второго моря. Мы шли не останавливаясь и вскоре оказались в зеленых водах, напоминающих огромные плантации салата; поверхность океана была покрыта толстым слоем желто-зеленых водорослей, сливающихся в грозди (матросы называют их тропическим виноградом).

Я не в первый раз совершал подобное плавание, два раза побывал в Буэнос-Айресе, видел то, что моряки называют лазурными водами; теперь я снова оказался в своей стихии и дышал полной грудью. Наше судно — отличный парусник — делало от семи до восьми узлов; каждый узел на милю увеличивал расстояние между мной и Бюшольд — лучшего желать было нельзя.

Мы пересекли экватор, и, как это принято, на борту был праздник. Я предъявил свое свидетельство, подписанное морским царем, и, вместо того чтобы искупаться самому, обливал водой других.

Капитан оказался славным малым: ром лился рекой. Я немного перебрал и, напевая, улегся спать в этаком, знаете, туманном состоянии. Продолжая напевать, я начал дремать и даже похрапывать, непроизвольно отмахиваясь от тараканов, которых принимал за летучих рыб. Внезапно мне почудилось, будто высокая фигура в белом, спустившись в люк, приблизилась к моей койке.

По мере ее приближения я все отчетливее узнавал Бюшольд; храпеть я, может быть, и не перестал, но что больше не пел — это уж точно.

«Ах так! — сказала она. — После того как ты два раза проломил мне череп, сначала коньком, потом подставкой для дров, ты не только не каешься и не пытаешься искупить свои грехи, но еще и напиваешься до бесчувствия!»

Я хотел ответить, но произошло что-то странное: теперь она говорила, а я онемел.

«Не старайся, — продолжала она. — Ты не только онемел, ты еще и парализован. Ну, попробуй встать, попробуй».

Проклятая Бюшольд прекрасно видела, что со мной делалось и какие нечеловеческие усилия я прилагал, чтобы выбраться из койки. Но моя нога гнулась не больше, чем фок-мачта, и без помощи кабестана я не мог сдвинуться с места.

Я сдался: лег в дрейф и оставался неподвижным, словно буек.

К счастью, можно было закрыть глаза и не смотреть на русалку: это было некоторым облегчением; но, к сожалению, нельзя было заткнуть уши, чтобы не слышать ее голоса. Она все говорила и говорила, и в конце концов я перестал различать слова, они слились в неясный гул, затем умолк и он, а потом стало слышно, как пробили склянки и боцман закричал:

«Вторая вахта, на палубу!»

— Вы знаете, что такое вахта? — спросил у меня папаша Олифус.

— Да, продолжайте дальше.

— Так вот, это была моя вахта, и звали меня. Я слышал, что меня зовут, но и пальцем не мог пошевельнуть и только говорил себе:» Будь уверен, Олифус, от расправы тебе не уйти, прогуляется по тебе линёк. Ну, несчастный, тебя же зовут; ну, лентяй, вставай же скорее!»

Все это, сударь, происходило внутри меня; но, черт возьми, снаружи я не мог сделать ни малейшего движения.

Неожиданно почувствовав, как меня трясут, я решил, что это Бюшольд, и хотел спрятаться; меня трясли все сильнее, но я не шевелился. Наконец послышалось ругательство, от какого палуба может треснуть, затем кто-то спросил меня: «Эй, ты что, помер?»

Я узнал голос рулевого.

«Нет! Нет! Я жив! Нет, папаша Видерком, я здесь. Только помогите мне слезть с койки «.

«Что? Помочь тебе?»

«Да, я сам не могу двигаться».

«Господи, помилуй; я думаю, он еще не протрезвел. Ну, сейчас я тебя!»

И он схватился за ручку валявшейся на полу метлы.

Не знаю, страх придал мне сил или мое оцепенение прошло, только я легко, словно птичка, соскочил с койки, сказав: «Вот и я! Это все подлая русалка! Эта тварь, без сомнения, родилась мне на погибель!»

«Русалка или кто другой виноват, — проворчал рулевой, — но чтобы завтра с тобой такого не было; не то увидишь у меня…»

«О, завтра этого бояться нечего», — ответил я, натягивая штаны и начиная взбираться по трапу.

«Да, понимаю, завтра ты не напьешься; на сегодня я тебя прощаю: не каждый день бывает такой праздник. Ну, живее, живее!»

Я поднялся на палубу. Никогда мне не приходилось видеть подобной ночи.

Небо, сударь, было усеяно не звездами: оно было осыпано золотой пылью. Поверхность моря покрылась рябью от легкого бриза — по такой дорожке только в рай идти.

Это еще не все. Казалось, судно, рассекая волны, поджигает их. Делать мне было нечего: судно шло на всех парусах, распустив бом-брамсели и лиселя, словно девушка, спешащая на воскресную мессу. Так что я, перегнувшись за борт, стал смотреть на воду.

Вы и представить себе не можете ничего подобного. Говорят, такое устраивают мелкие рыбешки, но я предпочитаю думать, что сам Господь. Похоже было, будто вдоль всего корпуса судна загорелось полсотни римских свечей. Бесконечный фейерверк рассыпался звездами за кормой. И все это вырисовывалось на темном фоне волн, будто в глубине кто-то колыхал складки огненного полотнища.

Вдруг мне показалось, что в этом пламени кувыркается человеческая фигура; я все больше различал ее, и кого же, по-вашему, я в ней узнал? Бюшольд!

Не надо и спрашивать, хотел ли я отскочить назад. Но не тут-то было! Я прилип к борту, словно сушеная треска, и не мог сдвинуться ни на шаг. Она же напротив, то ныряла, то плавала кругом, то переворачивалась на спину, манила меня к себе, звала, улыбалась, и я почувствовал, что мои ноги отрываются от палубы, я начинаю падать, словно у меня закружилась голова, а затем скользить на животе; я хотел удержаться — но схватиться было не за что, хотел закричать — но голос пропал, и меня все тянуло вниз. Ах, проклятая русалка! Волосы на моей голове встали дыбом, около каждого волоска выступила капля пота, и я все скользил, скользил головой вниз и чувствовал, что вот-вот упаду в воду. Проклятая русалка!

Вдруг кто-то схватил меня сзади за штаны.

«Это еще что? Олифус, ты, никак, взбесился? — сказал рулевой, подтащив меня к себе. — Эй, двоих — ко мне, да поздоровее, покрепче! Сюда!»

Они подбежали, и во время! Я чуть не увлек его за собой в воду. Ох!

Я упал на доски палубы, мокрый как мышь, зубы у меня стучали, глаза закатывались.

«Ну, если уж ты эпилептик, так надо было раньше об этом сказать, — продолжал рулевой. — В таком случае мы тебя спишем на берег. Хорошенький матрос с нервными припадками! Именно то, что надо. Барышня Олифус — как вам это нравится?»

Меня продолжало трясти, но я заговорил:

«Нет, это не эпилепсия, это Бюшольд. Вы ее не видели?»

«Кого?»

«Бюшольд. Она была там, в воде, и ныряла в огонь, словно саламандра. Она звала меня, притягивала к себе, это была она! Ах, проклятая русалка, чтоб тебя!»

«Что это ты все говоришь про русалку?»

«Нет, ничего…»

— Видите ли, — перебил сам себя папаша Олифус, — если вам, сударь, придется пуститься в долгое плавание, никогда не говорите с матросами ни о русалках, ни о нереидах, ни о морских девах, ни о тритонах, ни о рыбах-епископах. На земле — еще куда ни шло, на берегу матросы над этим смеются, но в море такие разговоры им не по душе: они наводят страх. Так что, если бы не рулевой, меня выбросили бы за борт, хлебнул бы я морской воды.

Я уселся у основания бизань-мачты и, уцепившись за снасти, стал ждать рассвета.

Утром мне уже казалось, что все это было сном; но меня била такая лихорадка, что пришлось признать: ночные события происходили наяву. Собственно, все очень просто: я ударил Бюшольд подставкой для дров, и так сильно, что убил ее; и теперь ее душа явилась с просьбой, чтобы я помолился о ее спасении.

К несчастью, на судах Индийской компании не было священника, иначе я попросил бы отслужить заупокойную мессу и все было бы кончено.

Пришлось воспользоваться другим известным средством. Взяв мускатный орех, я написал на нем имя русалки, завернул орех в тряпочку, положил в жестяную коробку, нацарапал на крышке два крестика, разделенные звездочкой, и с наступлением темноты бросил этот талисман в море, прочитав» De profundis» [2], а затем пошел укладываться в свой гамак.

Но едва я лег, как раздался крик:

«Человек за бортом!»

Как вы знаете, это сигнал для всех. На судне все может случиться, сегодня с твоим товарищем, завтра — с тобой. Так что я спрыгнул с койки и побежал на палубу.

Там все были в некотором замешательстве. Каждый спрашивал, кто же упал в море? Вот я, вот ты, вот он — все на месте. Но все равно надо что-то сделать. На любом судне, где есть порядок, всегда стоит человек с ножом около шнурка, удерживающего спасательный буек, или около противовеса, не дающего буйку упасть в воду. И вот этот человек уже перерезал шнур, и буек поплыл за кормой.

Капитан тем временем приказал отпустить руль, спустить верхние паруса, отдать фалы и шкоты.

Видите ли, так всегда делается. Когда человек упал в море, судно ложится в дрейф; и, если не отдать фалы и шкоты, пока корабль держится к ветру, у вас поломаются гафели и порвутся лиселя, особенно если снасти не выбраны втугую.

В то же время на талях мы стали спускать шлюпку; взяв достаточно толстый трос, который мог выдержать ее вес, пропустили конец сверху вниз в полуклюз, прикрепленный к шлюпбалке. Короче, шлюпку спустили на воду.

Все собрались на корме; спасательный буек был в море; чтобы увидеть человека, который все плыл, и плыл, и плыл, стали еще пускать ракеты.

Я ошибся, когда сказал, что человека за бортом могли увидеть; никто, кроме меня, не видел ничего, и, сколько я ни спрашивал: «Видите? Видите?» — другие отвечали мне: «Нет, мы ничего не видим».

Затем, оглядевшись кругом, матросы начали спрашивать:

«Странно, я здесь, и ты здесь, и он, мы все здесь. Кто же видел человека, упавшего за борт?»

И все отвечали:

«Не я… не я… не я…»

«Но в конце концов, кто кричал „Человек за бортом!“?»

«Не я… не я… не я…»

Никто ничего не видел, никто не кричал. За это время пловец или пловчиха добрались до буйка, и я ясно различал человека, ухватившегося за этот буек.

«Ну вот, — сказал я. — Он за него держится».

«За кого?»

«За буек».

«Кто?»

«Человек за бортом».

«Ты что, видишь кого-то на буйке?»

«Ну да, черт возьми!»

«Подумайте, Олифус видит кого-то на буйке, — сказал рулевой. — До сих пор я считал, что зрение у меня хорошее; оказывается, я ошибался, не будем больше об этом говорить».

Шлюпка двигалась к буйку.

«Эй, на шлюпке! — крикнул им рулевой. — Кто там на буйке?»

«Никого нет».

«Послушайте, мне в голову пришла мысль», — сказал рулевой, обернувшись к матросам.

«Какая мысль?»

«Это Олифус кричал» Человек за бортом!»».

«Только этого недоставало!»

«Ну, конечно! Все здесь, и никто не видит человека на буйке; один Олифус утверждает, что кто-то отсутствует, и один Олифус видит кого-то на буйке; наверное, у него есть на то причины».

«Я не говорю, что кого-то из нас нет на судне; я говорю, что кто-то держится за буек».

«Сейчас увидим: шлюпка возвращается».

В самом деле, шлюпка дошла до буйка и принайтовила его к своей корме, так что он двигался за ней.

Я отчетливо видел сидевшего на буйке человека, и чем ближе подходила шлюпка, тем вернее я узнавал его.

«Эй, — крикнул рулевой, — кого вы нам везете?»

«Никого».

«Как никого! — воскликнул я. — Вы что, не видите?»

«Смотрите, что это с ним? У него глаза на лоб вылезли!»

В самом деле, понимаете ли, я окончательно узнал спасенного и сказал себе: «Ну все, со мной покончено!» Сударь, на буйке была Бюшольд, которую я, как мне показалось, похоронил в море, засунув в коробочку из жести.

«Не везите ее сюда! — просил я. — Киньте ее в воду… Разве вы не видите, что это русалка? Не видите, что это морская дева? Не видите, что это сам черт?»

«Ну-ну, — сказал рулевой, — он точно помешался. Свяжите-ка этого парня и позовите лекаря».

В одну минуту меня скрутили и уложили на койку. Вскоре появился лекарь со своим ланцетом.

«Ничего страшного, — сказал он. — Просто мозговая горячка, только и всего. Сейчас сделаю ему хорошенькое кровопускание, и, если через три дня он не умрет, можно надеяться, что он поправится».

Дальше я ничего не помню, кроме боли в руке и вида собственной крови. Я начал терять сознание, но все же успел услышать, как капитан громко спросил:

«Никого, не правда ли?»

И вся команда ответила:

«Никого».

«Ах, разбойник Олифус! Я обещаю, что высажу его на первый же берег, который нам встретится».

В момент этого приятного обещания я лишился чувств.

IX. ДОБЫЧА ЖЕМЧУГА

— Капитан сдержал слово: я пришел в себя на суше. Осведомившись, в какой части света нахожусь, в ответ я услышал, что трехмачтовое судно «Ян де Витт» Индийской компании, на котором я служил, проходило мимо Мадагаскара и оставило меня там.

Я пробыл на борту «Яна де Витта» три с половиной месяца; под своей подушкой я обнаружил сто сорок франков, которые как раз и составляли мое жалованье за этот срок.

Как видите, капитан действительно оказался славным малым. Он мог бы вычесть жалованье за один месяц, поскольку в течение месяца я ничего не делал.

За этот месяц, о котором я не помню ничего, судно подошло к острову Святой Елены, затем, обогнув мыс Доброй Надежды, бросило якорь в Таматаве, где меня и высадили на берег.

Поскольку я собирался обосноваться вовсе не в Таматаве, а в Индии, я спросил у хозяина дома, в котором меня оставили, как мне туда добраться. Оказия в Индию — большое событие в Таматаве, и он посоветовал мне перебраться на остров Сент-Мари, где такая возможность у меня появится скорее. Подходящее для меня судно отходило в Пуэнт-Ларре через неделю, и я решил, если раньше случай не представится, отплыть на этом судне.

Только одного я боялся, сударь, только одно обстоятельство могло замедлить мое выздоровление: мою жену могли случайно высадить на берег вместе со мной.

Сами понимаете, первую ночь меня терзал смертельный страх, при малейшем шуме я говорил себе: «Ну, все! Это Бюшольд!» — и лоб мой покрывался холодным потом; конечно, после этого я не сразу успокаивался.

Наконец стало светать. Ничего не произошло. Я вздохнул с облегчением.

И во вторую ночь она не появилась.

И в третью тоже.

Четвертая, пятая, шестая, седьмая, восьмая ночь… Никого. Я на глазах оживал. И когда мой хозяин спросил меня: «Ну, вы в состоянии отправиться на Сент-Мари?», я ответил: «Уверен, что да» — и через десять минут был готов тронуться в путь.

Мы быстро покончили со счетами: он ничего не захотел с меня взять. Я предпочитал заплатить ему признательностью, а не деньгами и, поскольку первой у меня было гораздо больше, чем второго, не настаивал. Мы обнялись на прощание, и я отплыл в Пуэнт-Ларре.

Я пустился в плавание не без страха: любую рыбу принимал за мою жену. В пути матросы хотели было забросить удочки, но я так умолял не делать этого, что они не решились возражать.

Только сойдя на берег в Пуэнт-Ларре я вполне успокоился: родной стихией Бюшольд было море. Но ни разу больше не встретив ее там, я решил, что она потеряла мой след.

Тем не менее остаток пути я собирался проделать по суше. Моей стихией стала земля: мне казалось, что здесь перевес на моей стороне. Забавно — прежде я считал, что берег нужен только для того, чтобы запасаться пресной водой да еще чтобы вялить рыбу.

Я нанял двух черных проводников, которые в обмен на мой складной нож-вилку согласились отвести меня из Пуэнт-Ларре в Тинтинг. Вы понимаете, я не хотел тратить мои сто сорок франков.

Назавтра мы вышли. Нельзя было назвать это путешествие сухопутным в полном смысле слова; на каждом шагу приходилось перебираться через ручьи и болота, где вода доходила нам до пояса. Время от времени нам встречались островки, изобиловавшие дичью…

— Вы охотник? — обратился Олифус ко мне. — Да.

— Ну, так вы славно порезвились бы, окажись вы там. Цесарки, горлицы, перепела, зеленые и синие голуби тысячами носились вокруг нас, и мы с помощью простой палки добывали себе княжеское жаркое. В полдень мы остановились в пальмовой рощице; наступил час обеда. Я ощипал подбитых цесарок, негры развели огонь, мы стряхнули с деревьев несколько плодов, каких никогда не пробовал сам король голландский, и принялись за еду.

Единственная вещь, которой нам недоставало, была бутылка доброго бордо или эдинбургского эля. Но я, как настоящий философ, умеющий обходиться без того, чего у меня нет, направился к ручью, чтобы напиться прямо из него.

Увидев это, один из проводников обратился ко мне:

«Вода — он невкусный, моссье».

«Черт возьми, — ответил я. — Я и сам знаю, что он невкусный, я лучше выпил бы вина».

«Он лучше выпить бы вина, моссье?»

«Ну да! Моссье лучше выпить бы вина», — повторил я, начиная терять терпение.

«Хорошо! Я дать ему вина».

«Вина?»

«Да, молодой вина. Идти сюда, моссье».

Я последовал за ним, бормоча себе под нос: «Ну, шутник, если ты меня обманешь, я с тобой поквитаюсь, как только дойдем до Тинтинга».

Видите ли, я сказал «как только дойдем», потому что по пути мои проводники могли сыграть со мной какую-нибудь злую шутку, но уж когда будем на месте…

— Да, да, понимаю, — согласился я.

— Так вот, я пошел за ним; пройдя шагов тридцать, он огляделся.

«Идти сюда, моссье, вот он, бочка».

И показал мне на дерево.

Я снова прошептал:

«Ну, шутник, если ты меня обманешь…»

— Так это дерево, на которое он вам указал, — была равенала! — воскликнул Биар.

Олифус уставился на него широко открытыми от изумления глазами.

— Смотри-ка! Вы это знаете?

— Да, черт возьми!

— Как вы и сказали, это была равенала, которую прозвали «деревом путешественника». Я немало бродил по свету, но никогда прежде не видел такого дерева; поэтому, когда он сорвал с дерева лист, свернув из него подобие стакана и протянул мне со словами: «Держать, моссье, и ни капля не пролить!» — я все еще повторял: «Ах, шутник!»

Сударь, он проколол кору этого дерева моим ножом, и оттуда брызнул сок, вернее, вино или, еще вернее, ликер…

Я снял перед негром шляпу, сударь, словно эта черная обезьяна была человеком.

Вслед за мной оба негра тоже выпили вина.

Потом я снова стал пить. Я пил бы до следующего дня, но они сказали мне, что пора двигаться дальше. Мне хотелось заткнуть дыру в коре, чтобы не пропала драгоценная влага, однако мои проводники объяснили мне, что равенала растет по всему Мадагаскару и встречаются целые заросли этих деревьев.

На минуту мне захотелось остаться на Мадагаскаре, в одном из таких лесов.

Назавтра мы были в Тинтинге. Мои проводники не обманули меня: по всему нашему пути росли равеналы, и я продырявливал их.

В Тинтинге я познакомился с одним богатым сингальцем, торговцем жемчугом. Как раз тогда, в марте, начинался сезон добычи и он приехал нанимать ныряльщиков на Зангебарском берегу и среди подданных короля Радамы: они считаются лучшими искателями жемчуга. Узнав во мне европейца, он предложил мне руководить добычей. Мне это место подходило как нельзя лучше. Я предложил ему испытать меня; он согласился. Две недели спустя мы бросили якорь в Коломбо.

Нельзя было терять времени: сезон уже начался. Едва зайдя в порт, мы снова снялись с якоря и поплыли в Кондачи — средоточие торговли острова. Мой сингалец был одним из основных поставщиков жемчуга: у него оказалась целая флотилия. Мы направились к острову Манар, в окрестностях которого и велась добыча.

Наша флотилия состояла из десяти лодок, по двадцать человек в каждой. Из этих двадцати человек десять составляли команду, остальные десять были ныряльщиками.

Эти лодки были особенной формы, длинные и широкие; у них была только одна мачта с одним парусом, и они сидели в воде всего на восемнадцать дюймов.

На одной из таких лодок я был старшиной.

Я заранее предупредил моего сингальца, что совершенно не разбираюсь в этом промысле, на зато я искусный мореход; он и сам вскоре убедился в том, что другие старшины лодок по сравнению со мной ничего не стоят.

Но через три дня я заметил, что наши ныряльщики, если они достаточно ловки, иногда в один день зарабатывали больше, чем я, их начальник, получал за месяц.

Дело в том, что они получают десятую часть того, что выловят: таким образом, если искателю жемчуга повезет и он наткнется на устричную отмель, он может заработать десять, пятнадцать и даже двадцать тысяч франков за сезон, то есть за два месяца; я же за эти два месяца получу всего-навсего пятьсот франков.

Тогда я принялся изучать способ, который они использовали при ловле: в конце концов, не боги горшки обжигают.

Каждый ныряльщик привязывал к ступням или к поясу камень весом около десяти фунтов, чтобы побыстрее уйти в глубину; затем он бросался в воду, держа в одной руке сетку; другой рукой он старался собрать как можно больше раковин. Когда запас воздуха у него в легких кончался, он дергал за веревку, соединявшую его с лодкой, и его поднимали на поверхность. Каждый член экипажа следил за своей веревкой: ныряльщику не приходилось повторять сигнал дважды. Именно поэтому матросов было столько же, сколько и ныряльщиков.

Добыча шла превосходно, и я жалел только об одном — что не нанялся ныряльщиком (в Монникендаме я дольше других мог пробыть под водой, и вы знаете, как мне это пригодилось, когда я искал дорогу подо льдом озера в Ставерене). Единственным моим оправданием была мысль о том, что под водой я мог встретиться с Бюшольд, а этого я боялся смертельно. Сами понимаете, ничего хорошего из такой встречи выйти не могло: мне было бы при этом уже не до раковин. Я предпочел бы остаться на всю жизнь старшиной лодки и получать двести пятьдесят фунтов в месяц.

Впрочем, была еще одна вещь, которой стоило опасаться: акулы так хорошо знали сроки добычи жемчуга, словно у них был календарь. Просто невероятно, какое количество этих рыб кружит в Манарском заливе в течение сезона. Редкий день проходил без какого-нибудь несчастья. Но, должен признаться, одни акулы не удержали бы меня от того, чтобы стать ныряльщиком: это могла сделать только Бюшольд.

Среди наших ныряльщиков была одна великолепная пара африканцев — отец и сын. Мой сингалец получил этих негров от самого имама Маската. Мальчику было пятнадцать лет, отцу — тридцать пять. Они были самыми ловкими и самыми отважными искателями жемчуга. За десять или двенадцать дней, прошедших с начала сезона, они собрали почти столько же раковин, сколько остальные восемь ныряльщиков. Я подружился с маленьким черномазым и всегда следил за ним, когда он был в воде; вынырнув, он складывал свою добычу у моих ног, чтобы я стерег ее. Мальчика звали Авель.

Однажды он нырнул как обычно. Он, знаете ли, всегда оставался под водой от пятнадцати до двадцати секунд — это огромный срок. Но на этот раз, против обыкновения, он почти сразу дернул веревку. И что бы вы думали?! Человек, который должен был вытащить его, был занят чем-то другим: он считал, что бедняжка-негритенок только что прыгнул в воду. Когда я закричал: «Поднимай его, дурак! Поднимай! Ты же видишь, там что-то случилось! Тащи!» — было, черт возьми, уже поздно. Я увидел на поверхности воды все расширяющееся пятно, а потом в середине этой лужи крови всплыл мальчик: он отчаянно барахтался, и нога была отрезана у него выше колена.

В ту же минуту показался отец. Когда он увидел лицо сына и красную от крови воду, он не заплакал, не закричал, только его лицо из черного стало пепельным. Он поднялся в лодку вместе с несчастным Авелем, положил его на мои колени, взял большой нож, перерезал веревку, которой сам был привязан к лодке и, как раз в ту минуту как акула показалась на поверхности воды, прыгнул в море.

«Смотрите, смотрите! — сказал я остальным. — Я знаю этого человека, сейчас мы увидим нечто удивительное!»

Едва я договорил, как — трах! — акула, спинной плавник которой виднелся над водой, ударила хвостом по воде и тоже нырнула; и вот вода закипает, пенится, ничего не разобрать, а мальчик, с горящими глазами, кричит, позабыв о своей ране: «Смелее, отец, смелее! Убей, убей ее, убей!» — и хочет сам броситься в море со своей бедной, растерзанной ногой. Поверьте мне на слово, никогда вам не увидеть ничего подобного тому, что происходило на наших глазах; это продолжалось четверть часа — целых четверть часа. И за это время отец не больше пяти раз поднимался на поверхность, чтобы глотнуть воздуха и взглянуть на сына, как будто хотел сказать ему: «Ничего, не беспокойся, я отомщу за тебя»; потом он снова нырял, и сразу же море делалось штормовым, словно под водой началась буря. Пятно крови уже расплылось на двадцать шагов; чудовище выскакивало из воды на шесть футов, и мы видели вывалившиеся из его живота внутренности. Наконец море стало успокаиваться. Теперь не человек, а акула всплывала на поверхность. У нее началась агония, она перевернулась, отчаянно забила хвостом, исчезла под водой, снова показалась, еще раз нырнула, а потом мы увидели под водой сверкающие серебряные блестки: это она поднималась брюхом кверху, твердая и неподвижная, как бревно.

Акула была мертва.

Только тогда появился негр. Взяв сына на руки, он сел с ним у основания мачты.

Судовой врач с одного французского корабля, стоявшего в бухте Коломбо, ампутировал бедному Авелю ногу, и хозяин отдал несчастному отцу все раковины, которые тот успел выловить.

Глядя на всплывшую акулу, на ее шестьдесят три раны, из которых две были на сердце, я подумал: если можно драться с акулой и победить ее, значит, можно справиться и с женщиной, даже если это русалка. Мне стало стыдно за свою трусость; а поскольку я увидел, что собранные обоими неграми за десять дней жемчужные раковины оценили более чем в двенадцать тысяч франков, мне мучительно захотелось разбогатеть. В первый же раз, как появился мой сингалец, а это происходило каждые четыре-пять дней, я стал просить его как о милости позволить мне стать простым ныряльщиком.

Это, кажется, его не слишком устраивало.

«Олифус, — сказал он мне по-голландски. — Мне жаль, что вы просите об этом. Вы один из лучших моих старшин; если вы согласитесь остаться, я удвою ваше жалованье».

«Вы очень добры, — ответил я. — Но, видите ли, по происхождению я бретонец, да еще с примесью голландской крови, поэтому, если уж я вбил себе что-нибудь в голову, то сделал это до того прочно, что и сам выбить обратно не могу. Я решил стать искателем жемчуга, так получилось, и так оно и будет и по-другому быть не может».

«Ты хоть умеешь нырять?»

«О, я родился в Дании, стране тюленей».

«Что ж, посмотрим, что ты умеешь».

«Ну, за этим дело не станет!» — воскликнул я.

В одно мгновение я разделся догола, привязал к ступням камень весом в десять фунтов, взял в левую руку сетку, как делали другие ныряльщики, не забыл сунуть за пояс нож с удобной рукояткой, обвязался веревкой, прежде служившей бедному Авелю, сказал себе: «Ну что ж! Если Бюшольд там, мы с ней встретимся!» — и прыгнул в воду.

Там было примерно семь морских саженей. Я быстро опускался на дно. Открыв глаза, я с тревогой огляделся.

Бюшольд не было, зато раковин — хоть лопатой греби.

Наполнив сетку, я дернул за веревку, чтобы меня подняли на поверхность. С первого же раза я пробыл под водой десять секунд.

Высыпав свой улов к ногам хозяина, я спросил:

«Ну, что вы на это скажете?»

«Что ты ловко ныряешь, что ты и в самом деле можешь разбогатеть и что я не вправе помешать тебе в этом».

Мне было немного стыдно оттого, что я так легко добился своего. Я сравнивал свой поступок с поведением хозяина и чувствовал себя не на высоте.

«Все же, — продолжал я, — поскольку вы нанимали меня старшиной лодки, а не ныряльщиком, вы можете брать у меня жемчуга больше, чем у других».

«Нет, — ответил он. — Мы сделаем по-другому, и я надеюсь, все останутся довольны. Ты хороший старшина и хороший ныряльщик: будь для меня старшиной, а для себя — ныряльщиком. Другие получают десятую часть своей добычи, поскольку ты мне служишь, я дам тебе восьмую часть. Другими словами, семь дней ты будешь старшиной, восьмой — ныряльщиком. Само собой разумеется, все, что ты соберешь в этот день, останется у тебя. Согласен?»

«Еще бы!»

«Хорошо. Но, поскольку сезон уже начался, давай считать, что наша сделка заключена неделю назад, и начинай с завтрашнего дня».

Мне оставалось только поблагодарить его: я поцеловал его руку.

Так принято в этой стране.

Я с нетерпением ждал следующего утра.

X. НАГИ-НАВА-НАГИНА

— Я не ошибся, — продолжал папаша Олифус, перейдя от тафии к рому. — Лов был превосходный; за шесть дней я набрал жемчужин почти на семь тысяч франков и не видел ни акул, ни Бюшольд.

Сезон закончился; я поблагодарил своего сингальца и предложил ему свои услуги на следующий год. Продав жемчуг, я перебрался в Негомбо, прелестный городок, окруженный лугами и рощами коричных деревьев.

В промежутке между двумя сезонами добычи жемчуга я собрался заняться торговлей корицей, шалями или тканями. Устроить это мне было очень просто: Негомбо было всего в нескольких льё от одного из главных городов острова — Коломбо, большую часть населения которого и сегодня составляют голландцы.

Для начала я купил себе в Негомбо дом. Расходы были небольшие: за триста франков я стал владельцем одного из самых красивых домов в городке. Это была премиленькая хижина из стволов бамбука, связанных между собой волокнами кокосовой пальмы; в ней был всего один этаж и три комнаты, но большего мне и не требовалось. Потратив еще сто пятьдесят франков, я обзавелся лучшей на всем острове обстановкой и домашней утварью: у меня были кровать, четыре циновки, ступка для риса, шесть глиняных мисок и терка для кокосовых орехов.

Я окончательно решил, чем мне заняться: покупать в Коломбо европейские ткани и что-нибудь на них выменивать у бедатов.

Сейчас объясню вам, кто такие бедаты.

Это одно из диких племен, живущих в джунглях; оно независимо, не имеет короля и добывает пропитание охотой. Эти люди не покупают домов, поскольку у них нет ни городов, ни деревень, не строят даже самых простых хижин. На ночь они устраиваются у подножия дерева, окружив себя колючими ветками. Если слон, лев или тигр попытается пройти сквозь эту изгородь, бедаты просыпаются от шума, взбираются на дерево и смеются над этими зверями. Что касается змей, то, если это кобра де капелло, каравилья, тииполонга и будрупам или другая ползучая тварь, чей яд убивает человека как муху, бедатам на них наплевать, поскольку у этих дикарей есть заговоры от змеиных укусов; остается бояться только удава, который не ядовит, но может проглотить человека, словно устрицу. Сами понимаете, эти пресмыкающиеся в двадцать пять или тридцать футов длиной встречаются не на каждом шагу. Короче, у бедатов нет жилья и они без него обходятся.

Вот каким способом осуществляется торговля с ними. Когда бедатам понадобятся какие-нибудь промышленные товары, например, железные изделия или ткани, они приближаются к городу или деревне, оставляют в условленном месте воск, мед или слоновую кость и записку на скверном португальском, нацарапанную на листе дерева, сообщая, что им хотелось бы получить взамен, и им это приносят.

Так вот, я вступил в переговоры с бедатами и выменивал у них слоновую кость.

Тем временем у меня завязались знакомства. Чаще всего я посещал одного сингальца, славного малого, торговца корицей и отчаянного игрока в шашки. Десять раз игра разоряла его, и десять раз он снова наживал богатство, чтобы снова проиграть все дотла. Этот человек был на всем острове лучшим знатоком пряностей: стоило ему только увидеть коричное дерево, и он говорил: «Так! Это настоящий куруунду — лучший сорт». Надо вам сказать, что на Цейлоне растут десять видов коричного дерева, и даже самые знающие люди, бывает, ошибаются. Этот цейлонец не ошибался никогда. Как он выбирал дерево? По форме листьев, напоминавших листья апельсинного дерева? По запаху цветка? По виду плода, похожего на желтую оливку? Понятия не имею. Выбрав дерево, он снимал верхний слой коры, расщеплял второй, сворачивал его в трубочки, сушил, заворачивал в ткань из кокосовых волокон и ставил на тюке свое имя: этого было достаточно, никто даже не просил его показать образец товара.

Получив деньги, он не мог удержаться и начинал искать партнера для игры в шашки.

Как вы знаете — может, и не знаете, — сингальцы — страстные игроки. Проиграв все деньги, они ставят на кон мебель; за мебелью идут дома; проиграв дом, они ставят палец, два пальца, три пальца…

— Как палец, два пальца, три пальца? — перебил я Олифуса.

— Очень просто! Проигравший кладет палец на камень, выигравший маленьким топориком очень ловко отсекает соответствующую фалангу, как было условлено. Понимаете ли, нет необходимости играть на целый палец, можно играть на фалангу. Неудачливый игрок окунает палец в кипящее масло, рана зарубцовывается, и можно продолжать игру. У моего соседа Вампуниво на левой руке не хватало трех пальцев, оставались лишь большой и указательный; но я не поручусь, что с тех пор они не последовали за другими.

Сами понимаете, между нами до этого дело не доходило, я слишком бережно отношусь к своей особе: ставил жемчужину или слоновый клык против партии корицы, сегодня проигрывал, завтра выигрывал, ну и все.

Однажды, когда мы сидели за вечерней партией в шашки, на пороге внезапно появилась красивая молодая женщина. Войдя, она бросилась на шею Вампуниво.

Это была его дочь; ей исполнилось шестнадцать лет, и она всего пять раз выходила замуж.

Надо вам сказать, что на Цейлоне можно расстаться после пробного брака; такая проба длится от двух недель до трех месяцев. Так вот, прекрасная Наги-Нава-Нагина (так звали дочь Вампуниво) сделала пять попыток выйти замуж и каждый раз, недовольная очередным выбором, возвращалась в отчий дом.

Я заметил, что им надо поговорить о семейных делах, и тихонько вышел.

Назавтра Вампуниво пришел ко мне. Его дочь два или три раза спрашивала, что это за европеец вчера играл с ним в шашки, и выразила желание со мной познакомиться.

Как я уже сказал, Наги-Нава-Нагина была красавица; я с первого взгляда в нее влюбился, и эта любовь оказалась взаимной. Легкость, с которой на Цейлоне сходятся и расходятся, если брак окажется неудачным, очень соблазняла меня. Через неделю мы решили попытать счастья в семейной жизни: она — в шестой раз, я — во второй.

Свадебные обычаи у сингальцев очень просты, церемония недолгая: семьи обсуждают приданое, астролог назначает день свадьбы, родственники жениха и невесты усаживаются вокруг стола, посреди которого на листьях кокосовой пальмы возвышается пирамида риса, и все присутствующие зачерпывают себе по горсти из этой пирамиды. После того как близкие отношения таким образом засвидетельствованы, невеста подходит к жениху; каждый из них заранее приготовил три или четыре шарика из риса, смешанного с мякотью кокоса. Жених с невестой обмениваются этими шариками и глотают их, словно это пилюли. Потом жених дарит невесте кусок белой ткани, и обряд считается совершенным.

Мы быстро поладили. Я дал тестю четыре слоновьих бивня, он мне — тюк корицы. Астролог выбрал день для нашей свадьбы. В назначенный день мы съели по горсти риса, затем я проглотил два шарика, приготовленные прелестной Наги-Нава-Нагиной, подарил ей кусок белой как снег ткани — и вот мы уже муж и жена.

На Цейлоне принято отводить новобрачных в спальню порознь: жена идет первой, за ней муж. Гости провожают их под звуки цистр, барабанов и тамтамов.

Я как можно лучше устроил брачную комнату. В десять часов девушки пришли за невестой и она направилась к дому, бросив мне на прощание взгляд.

О! Что это был за взгляд!

Я умирал от желания последовать за ней, но должен был ждать, пока девушки отведут ее в постель и разденут.

Я еще полчаса провел с тестем; чтобы скоротать время, он предложил мне партию в шашки.

Я согласился, но мне было не до игры.

Наконец, настал мой черед идти в спальню. Я пустился бежать так, что мои спутники не поспевали за мной. На пороге меня встретили поющие, танцующие, беснующиеся девушки.

Они хотели помешать мне войти. Как бы не так! Меня и батальон солдат, построенный в каре, не остановил бы.

Я поднялся в спальню. Было совсем темно, но я слышал тихое дыхание, подобно легкому бризу, доносившееся из алькова. Я запер дверь, разделся и лег.

По-моему, пять предыдущих мужей Наги-Нава-Нагины были чересчур привередливы; только успел я об этом подумать, как раздался голос, от которого у меня кровь в жилах застыла.

«Ах!» — послышался вздох.

«Что?» — воскликнул я, приподнявшись на локтях.

«Ну да, это я!» — прозвучал тот же голос.

«Как, это вы, Бюшольд?»

«Разумеется».

Как раз в эту минуту, сударь, луна заглянула в окно и ярко осветила нас.

«Друг мой, — продолжала Бюшольд. — Я пришла сказать вам, что вот уже два месяца, как у вас есть сын; я назвала его Иоакимом, потому что разрешилась от бремени в день святого Иоакима».

«Моему сыну два месяца! — закричал я. — Да как же это может быть? Мы всего девять месяцев как женаты».

«Вы же знаете, мой друг, случаются и преждевременные роды; врачи считают детей, родившихся через семь месяцев, вполне жизнеспособными».

«Гм!» — только и сказал я.

«Я выбрала ему в крестные отцы, — продолжала она, — бургомистра ван Клифа, в доме которого, как вам известно, я провела три месяца перед нашей свадьбой».

«А-а!» — сказал я.

«Да, и он обещал воспитать Иоакима».

«Ага!»

«Что вы хотите этим сказать?»

«Ничего! Хорошо, пусть будет Иоаким! Что сделано, то сделано. Но какого черта вы вмешиваетесь в то, что происходит на Цейлоне, раз я не суюсь в то, что делается в Монникендаме?»

«Неблагодарный! — ответила она. — Вот как вы отвечаете на проявления любви! Много ли вы знаете женщин, способных проделать путь в четыре тысячи льё ради того, чтобы провести одну ночь со своим мужем?»

«Ах, так вы здесь всего на одну ночь?» — немного успокоившись, спросил я.

«Увы! Как я могу оставить бедного невинного младенца?»

«Это правда».

«У него никого нет, кроме меня».

«Вы правы».

«И вот как вы встречаете меня, неблагодарный!»

«По-моему, я не так уж плохо встретил вас».

«Да, потому что приняли за другую».

Я поскреб голову. А что стало с той, другой? Это меня несколько беспокоило; но больше всего в ту минуту, признаюсь, меня беспокоила Бюшольд.

Я решил, что лучше всего не заговаривать с ней об ударе подставкой для дров, раз она об этом молчит; что лучше не упоминать о мускатном орехе, раз она сама и намеком не обмолвилась; наконец, раз она обещала уйти на рассвете, ночью я должен быть с ней как можно любезнее.

После того как я принял это решение, мы больше не спорили.

К трем часам ночи я заснул.

Проснувшись, я огляделся и увидел, что остался один.

Только в дверь громко стучали.

Это отец прекрасной Наги-Нава-Нагины со всеми своими родственниками явился поздравить меня с первой брачной ночью.

Вы понимаете, прежде чем открыть дверь, я должен был выяснить, что стало с прекрасной Наги-Нава-Нагиной. Хорошо зная нрав Бюшольд, я не мог быть совершенно спокойным за бедняжку.

Я тихонько позвал, не решаясь крикнуть погромче: «Наги-Нава-Нагина! Прекрасная Наги-Нава-Нагина! Очаровательная Наги-Нава-Нагина!» — и мне показалось, что в ответ раздался вздох.

Этот вздох шел из маленькой комнаты, смежной со спальней.

Открыв дверь, я нашел несчастную Наги-Нава-Нагину лежащей на циновке со связанными руками и ногами и кляпом во рту.

Бросившись к ней, я развязал ее, вынул кляп изо рта и хотел с ней объясниться, но, сами понимаете, я имел дело с бешеной фурией. Она не уразумела, о чем мы беседовали с Бюшольд, потому что мы говорили по-голландски, но все остальное она поняла.

Как я ни старался, успокоить ее все же не смог. Она объявила родным, что шестым мужем недовольна еще больше, чем другими пятью, что европейские мужчины обращаются с женами еще хуже, чем сингальские, и что она хочет покинуть дом, где провела первую брачную ночь на циновке связанная, скрученная, с заткнутым ртом, а ее муж тем временем в соседней комнате… Ну, в общем… это неважно.

Она натравила на меня отца, братьев, племянников, кузенов, правнучатых племянников; у меня не было больше никакой возможности остаться в Негомбо после такого скандала; я решил вернуть ее отцу тюк с корицей, оставив ему в то же время свои четыре слоновых бивня, и поискать счастья на другом конце Индии.

Поэтому я поспешил обратить в деньги все свое имущество, стоившее от десяти до двенадцати тысяч франков, и сел на судно, что направлялось в Гоа, через восемь дней после своей второй свадьбы; как видите, этот второй брак принял довольно странный оборот.

Папаша Олифус вздохнул, доказав тем самым, что прекрасная Наги-Нава-Нагина оставила глубокий след в его памяти; затем он пропустил стаканчик рома и продолжал рассказ.

XI. АУТОДАФЕ

— Восемь дней, которые мне пришлось провести в Негомбо после моей женитьбы, были очень беспокойными. У сингальцев, если человек чем-нибудь досадил им, существует особая манера мстить за обиду. В Италии нанимают убийцу, чтобы он зарезал врага; в Испании это делают своими руками; но в том и в другом случае месть имеет свои неудобные стороны. Вы нанимаете убийцу? Он может выдать вас. Вы убиваете сами? Вас могут увидеть. Но Цейлон, страна древней цивилизации, намного опередил нашу бедную Европу.

На Цейлоне человека убивают с помощью несчастного случая.

Чаще всего от врага избавляются следующим образом.

Надо вам сказать, что Цейлон — родина слонов. На Цейлоне слоны встречаются так же часто, как в Голландии — утки. Цейлон поставляет всему миру слоновую кость и всей Индии — слонов.

Вам, конечно, известно, что слоны — чрезвычайно умные животные; на Цейлоне они выполняют все виды работ, в том числе обязанности палача. В этом последнем случае они справляются с делом так хорошо, что могут в точности исполнить приговор. Если преступник приговорен к четвертованию, слон по очереди отрывает у него руки и ноги, а затем убивает его. Приговоренного к смертной казни без предварительных пыток слон подбрасывает хоботом вверх, а потом ловит на бивни. Если же существуют смягчающие обстоятельства, слон точно так же берет осужденного хоботом, но, раскрутив его, как пастух — пращу, запускает в небо. Если несчастный не налетит на дерево, не упадет на камни, то ему иногда удается отделаться сломанной ногой, вывихнутой рукой или свернутой шеей. Я заметил: на Цейлоне редко случается, чтобы слон прошел мимо хромого, однорукого или горбатого, не обнаружив своего знакомства с ним.

Как вы понимаете, у каждого есть свой слон, у каждого слона — свой погонщик. Пригласив погонщика выкурить трубочку опиума, пожевать бетель или выпить стакан водки, ему говорят: «Я дал бы десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят рупий тому, кто принес бы мне известие о смерти такого-то».

Конечно, здесь вы называете имя того человека, которого хотите убрать.

«В самом деле?» — спрашивает погонщик.

«Честное слово!»

«По рукам! Если я услышу о его смерти, я обещаю, что первый сообщу вам об этом».

Через неделю вам рассказывают, что слон ни с того ни с сего, взбесившись, набросился на человека, который ничего ему не сделал, схватил его хоботом и, несмотря на крики погонщика, подбросил так высоко, так ужасно высоко, что несчастный умер прежде, чем упал на землю.

Вечером того же дня погонщик валяется мертвецки пьяный и говорит, что напился с горя.

Назавтра убитого хоронят по местному обычаю: вырвав с корнем дерево, выдалбливают ствол, кладут тело внутрь и засыпают пустые места перцем; в таком виде покойник остается до тех пор, пока не будет получено разрешение сжечь его.

Вот этого я и боялся, и в ту последнюю неделю, что провел в Негомбо, каждый раз, увидев слона, говорил: «Знаю я вас!» — и переходил на другую сторону улицы.

Поэтому я с удовольствием почувствовал под ногами палубу славного небольшого брига, делавшего свои восемь узлов, проходя вдоль Малабарского берега.

Через три недели после моего отъезда из Негомбо я высадился в Гоа.

Судно было португальским, и капитан очень торопился прибыть на место; даже в бурную погоду он поднимал все паруса, а в обычную распускал лиселя. Не удержавшись, я поинтересовался, куда он так спешит. Капитан ответил, что он, как добрый католик, считает полезным для спасения своей души увидеть аутодафе тысяча восемьсот двадцать четвертого года.

Надо вам сказать, что в Гоа аутодафе устраивают лишь один раз в два или три года, и от этого они становятся еще более великолепными.

Сударь, он так старался, этот чертов капитан, что мы, с Божьей помощью, пришли в Гоа за три дня до церемонии.

Благодаря капитану я в тот же день снял себе комнату в одной португальской семье. Сначала я хотел устроиться на полный пансион с общим столом, но капитан, славный человек, посоветовал мне немного подождать и посмотреть, подойдут ли мне португальские обычаи.

В самом деле, в тот же день мои хозяева пригласили меня пообедать вместе с ними. Увидев, что они всё, даже суп, едят из общей миски, я решил впредь питаться отдельно. Вечером я продолжил свои поиски настолько успешно, что нашел себе маленький одноэтажный домик рядом с портом, прекрасно расположенный, с прелестным садиком; мне сдали его всего за две рупии в месяц, что составляет чуть больше пяти франков.

— Послушайте, Биар! — сказал я, обернувшись к приятелю. — Что, если нам отправиться в Гоа?

— Ну что ж! — ответил Биар с видом человека, вполне оценившего сделанное предложение.

— Отправляйтесь, отправляйтесь в Гоа! — вмешался папаша Олифус. — Чудесное место, и жизнь там невероятно дешевая. Там изумительные женщины и всего две опасности: троа и инквизиция.

— А что такое троа? — спросил я.

— Сейчас услышите, — ответил Олифус. — Всему свое время. Когда я снял дом, мне, как и в Негомбо, надо было его обставить. Но и это обошлось недорого. Только все мое небольшое состояние было в золотых монетах, и мне пришлось обратиться к менялам; их весьма прибыльное ремесло заключается в том, чтобы давать путешественникам в обмен на золото и серебро грязные медяки. Мне понадобилось два или три раза в течение одного дня прибегать к их услугам, то есть два или три раза опускать руку в карман. Всякий раз я доставал из кармана монеты в пять и десять флоринов; в результате по городу распустили слух, что приехал набоб: для нищего, разоренного городишка, каким был Гоа, я оказался богачом. В тот же вечер меня посетили две или три благородные дамы или девицы. Прислав ко мне, как здесь принято, слугу за подачкой, сами они ждали в паланкине у двери, не захочу ли с ними познакомиться. Я еще слишком был утомлен путешествием, поэтому ограничился тем, что послал им оставшуюся у меня мелочь; там было две-три рупии, не больше, но этого оказалось достаточно, чтобы меня окончательно сочли богатым торговцем.

На следующий день я осматривал город: очень красивые церкви, особенно церковь Милосердной Богоматери; королевский госпиталь, стоящий над рекой (вначале я принял его за дворец); площадь Святой Екатерины; Прямую улицу и базар, где можно найти все, что душе угодно — мебель, одежду, овощи, любую утварь, рабов и рабынь, в качестве которых нельзя усомниться, поскольку их продают совершенно голыми; статую Лукреции — у нее из раны постоянно течет вода, которой достаточно, чтобы утолить жажду всего населения города; деревья, посаженные святым Франциском Ксаверием (их стволов благодаря этому священному происхождению никогда не касался ни нож для подрезки, ни топор дровосека). После этой прогулки я вернулся глубоко убежденный в том, что лучшее занятие, какое я могу себе выбрать, — торговля фруктами.

Вот как это происходит в Гоа: вы покупаете на базаре по двадцать — двадцать пять экю пятнадцать красивых девушек, нарядно одеваете их: кольца на пальцах, серьги в ушах; ставите каждой на голову корзинку, в корзинку кладете фрукты; с восьми часов утра вы выпускаете девушек на улицу. Молодые богатые люди, любящие фрукты и беседу, зазывают красоток к себе. Некоторым удается опорожнять свою корзинку восемь и даже десять раз в день. Даже если каждая корзинка приносит хозяину не больше рупии, то, поскольку он может и не платить девушкам, — ведь это рабыни, сами понимаете, — дело это достаточно прибыльное.

Вначале меня поразило, что на улицах попадались одни рабы, метисы и индийцы. Правда, время от времени негры проносили паланкины, но так плотно закрытые, что нельзя было рассмотреть сидящего внутри человека, а он сам мог через проделанные окошки свободно видеть все. Я с первого дня стал жаловаться на отсутствие женщин, отчего улицы Гоа казались мне беднее и печальнее; но меня уверили, что послезавтра, на поле Святого Лазаря я увижу первых красавиц города. На вопрос, что это за поле Святого Лазаря, мне ответили: место для устройства аутодафе.

Как мне объяснили, очень трудно, не имея больших связей, заранее оставить за собой место, или же надо заранее отстоять длинную очередь, чтобы получить желаемое. Но, поскольку меня считали очень богатым — об этом я уже говорил, — то мне наперебой предлагали места, не стесняясь спрашивать за них по две-три пагоды. Видя, что я торгуюсь, они понемногу стали сбавлять цену, и в конце концов за две рупии я получил место прямо под ложей вице-короля.

Торжество должно было состояться в день святого Доминика, покровителя инквизиции; я уверен, что, кроме меня, накануне никто в Гоа не ложился спать. Всю ночь на улицах не прекращались танцы, песни и серенады; ясно было видно, что, как это раз двадцать мне повторяли в течение дня, назавтра должно было произойти нечто чрезвычайно угодное Богу.

У меня было место на трибунах, окружавших поле для аутодафе; оттуда я мог наблюдать зрелище во всех подробностях. Сначала я увидел выходивших из своей тюрьмы осужденных: их было около двухсот.

Подумав, что сожжение такого количества преступников должно занять не меньше недели, я спросил, сколько же времени будет продолжаться праздник. Горожанин — богатый португальский торговец, к которому я обратился, — объяснил мне, грустно качая головой, что суд инквизиции с каждым днем все более ослабляет свое рвение и что среди всей этой толпы язычников и еретиков всего трое приговорены к сожжению; все другие подлежат менее суровому наказанию и отделаются всего лишь пятнадцатью, десятью, пятью или двумя годами тюрьмы; некоторые даже приговорены всего-навсего к публичному покаянию и должны только присутствовать при казни троих несчастных, которых сочли достаточно виновными для того, чтобы сжечь их. Я попросил показать мне этих обреченных. Мой любезный собеседник ответил, что нет ничего проще, чем узнать их, поскольку на их длинных черных одеждах были изображены они сами среди языков пламени на костре, вокруг которого пляшут черти; приговоренные к тюремному заключению носили одежду с изображением языков пламени, спускающихся от пояса к подолу, а не поднимающихся от подола к поясу; те же, что должны только покаяться публично и в качестве наказания присутствовать при сожжении, носили черные с белыми полосами одеяния без всяких поднимающихся или опускающихся языков пламени.

Сначала всех осужденных отвели из тюрьмы в иезуитскую церковь и там призывали раскаяться в грехах, а потом прочли каждому его приговор; впрочем, по надетому на него платью каждый знал уже, что его ожидает. Затем, после мессы и оглашения приговоров, процессия двинулась к полю Святого Лазаря.

Торговец пряностями не обманул меня, и на этот раз пожаловаться я не мог: все знатные, все богатые, все красивые женщины Гоа были здесь, собранные на пространстве не большем, чем обычный цирк для боя быков. Трибуны были переполнены, и казалось, что они вот-вот обвалятся. В середине поля был сложен костер, над ним возвышался трехсторонний столб. С каждой стороны в столб было вделано железное кольцо, чтобы приковать осужденного, а против каждого кольца был устроен алтарь с распятием, чтобы смертник мог до последней минуты наслаждаться счастьем лицезреть Христа.

Мы, торговец пряностями и я, с большим трудом пробрались к своим местам, но все же в конце концов уселись, и как раз в ту минуту, когда осужденные, выйдя из двери, затянутой черной тканью с вышитыми серебром каплями слез, направились к месту казни.

Едва они показались, со всех сторон послышались религиозные песнопения и женщины принялись перебирать пальцами роскошные четки — у кого янтарные, у кого жемчужные, — бросая направо и налево взгляды из-под приподнятых вуалей. Думаю, меня уже здесь знали как богатого торговца жемчугом, потому что многие взгляды были направлены в мою сторону. Впрочем, поскольку я сидел прямо под ложей вице-короля, я мог принять на свой счет и часть взглядов, обращенных на него.

Церемония началась. Поддерживая под руки троих приговоренных, им помогли подняться на костер. Они шли с трудом; сами понимаете, не слишком приятно, когда тебя собираются сжечь заживо. Наконец, помогая друг другу и пользуясь посторонней помощью, они забрались на площадку; их привязали к кольцам железными цепями, поскольку обычные веревки быстро перегорели бы и тогда осужденные, несомненно, спрыгнули бы на землю и принялись бы метаться, охваченные пламенем, что могло бы вызвать ужасный переполох, а главное — погубило бы грешные души: преступники стали бы думать о бегстве, а не о том, чтобы достойно умереть. Но, благодаря железным цепям, державшим их ноги, середину туловища и шею, не было ни малейших опасений, что кто-нибудь из них сойдет с места.

Только (ведь в самом гениальном изобретении всегда есть слабая сторона) кроме этой опасности была другая: родственники могли подкупить палача, чтобы он посильнее затянул цепь на шее приговоренных и задушил их. Тогда, понимаете ли, зрелище становится не таким захватывающим, раз перед вами сжигают труп вместо живого человека. Но палач в этот раз попался добросовестный, и каждый мог убедиться, что приговоренные оставались в живых: перекрывая гул молитв, они больше десяти минут еще вопили и просили о пощаде.

После окончания церемонии каждый из присутствующих при казни наполнил маленький мешочек пеплом от костра; похоже, этому пеплу приписывали те же свойства, что и веревке повешенного, — приносить счастье в дом.

Когда я, как и другие, заполнял пеплом свой мешочек, то внезапно почувствовал, как в руку мне всовывают записку. Обернувшись, я увидел какую-то старуху; она прижала палец к губам и, сказав только одно слово: «Прочтите!» — удалилась.

С минуту я стоял в недоумении, затем развернул записку и прочел:

«Сегодня вечером, в десять часов, Вас ждут в саду третьего дома, считая от пруда. Дом с зелеными ставнями; у порога две кокосовые пальмы. Вы переберетесь через стену и остановитесь под печальным деревом, куда за Вами придет та самая дуэнья, что передала письмо».

Я повернулся в сторону дуэньи, ожидавшей в стороне. Увидев, что я махнул рукой в знак согласия, она сделала реверанс и исчезла.

XII. ДОНЬЯ ИНЕС

— Я приблизительно знал, куда мне предстояло отправиться на свидание. Оглядев окрестности со стены, которой был обнесен старый город, я заметил приятный уголок для прогулок — берег маленького пруда, где у каждого богатого португальца есть окруженный садом загородный дом. Печальное дерево, названное так потому, что его цветы раскрываются лишь по ночам, тоже было известно мне: одно такое дерево я видел в саду снятого мною дома.

В половине десятого я вышел из Гоа; при мне были три или четыре жемчужины, на случай если пришлось бы сделать подарок. Жемчужины были достаточно красивыми, чтобы подарок мой не был отвергнут. Спрятав под одеждой сингальский кинжал, я готов был отважно посмотреть в глаза любой опасности, с какой мог встретиться во время своей ночной вылазки.

Без четверти десять я стоял перед маленьким домиком, легко найденным по описанию. Я обошел его кругом, чтобы выбрать место, где легче всего перелезть через садовую ограду. При виде калитки у меня появилась надежда: может быть, ее оставили открытой, желая избавить меня от необходимости брать стену штурмом. Так оно и было: я толкнул калитку, она подалась, и я очутился в саду.

Там мне совсем уже легко было найти то место, где я должен был ждать. Ориентируясь на восхитительный аромат, минуту спустя я уже скрылся в густой тени, отбрасываемой ветвями печального дерева. Его цветы, раскрывающиеся в десять часов вечера и закрывающиеся перед рассветом, покачивали свои благоухающие чашечки, и время от времени некоторые из множества покрывавших дерево цветков падали, устилая землю лепестками, будто снежными хлопьями, и маня прилечь и понежиться в этой сладко пахнувшей постели. Как вы могли заметить, я не слишком поэтичен по натуре, но тогда я не мог не поддаться очарованию прекрасной ночи; если есть мне о чем пожалеть сейчас, так это о том, что я рассказываю как старый морской волк, а не как поэт, вроде вас, или художник, вроде вашего приятеля.

Мы, Биар и я, поклонились.

— Собственно говоря, вам не за что извиняться, папаша Олифус, — сказал я ему. — Вы рассказываете не хуже господина Бернардена де Сен-Пьера.

— Благодарю вас, — ответил папаша Олифус, — хоть я и не знаю, кто такой господин Бернарден де Сен-Пьер, но догадываюсь, что вы сделали мне комплимент. Так я продолжу.

Я простоял под деревом уже с четверть часа, когда послышалось шуршание ткани и шум шагов, потом показалась робко приближающаяся тень женщины. Я тихонько окликнул эту женщину; мой голос ее ободрил, и она пошла прямо ко мне. Протянув мне конец пояса, другой конец которого держала зажатым в кулаке, она молча направилась впереди меня к дому, указывая путь.

Дом был почти полностью погружен в темноту, лишь в двух или трех окнах сквозь жалюзи пробивался свет. Стены дома были окрашены в красный цвет и совершенно сливались с темным ночным небом. Переступив порог, я оказался в еще более глубокой тьме. Тогда дуэнья (это была она), потянув пояс к себе, нашла мою руку, помогла мне подняться по лестнице, провела по коридору и, распахнув дверь, откуда хлынул яркий свет, втолкнула меня в комнату. Там, на бамбуковой кровати, покрытой великолепным китайским шелком, лежала прелестная женщина совершенной красоты, лет двадцати — двадцати двух.

К потолку комнаты был подвешен большой веер, колебавшийся, казалось, сам собой, от него в воздухе веяло прохладой; в середине стоял стол, уставленный всевозможными лакомствами.

В те времена я был молод, красив и далеко не робок. Я поклонился даме; она ответила на мой поклон с удовлетворенным видом женщины, которой доставили то, за чем, в конечном счете, она посылала, и я уселся рядом с ней.

На Цейлоне и в Буэнос-Айресе я выучился немного болтать по-испански, а испанский и португальский очень близки между собой. К тому же за языком, состоящим из не всегда понятных слов, следует язык всегда ясных жестов. Женщина показала мне накрытый стол, ожидавший меня в течение часа. Я ответил, что, раз этот ужин уже час ждет меня, не стоит заставлять его томиться, и мы сели за стол. По обычаю испанских и португальских свиданий, стакан был только один. В двух графинах горели, словно рубин и топаз, портвейн и мадера. Попробовав оба напитка, я нашел их превосходными и только собрался приняться за пирожные и прочие сласти, как вошла перепуганная дуэнья и что-то шепнула хозяйке на ухо.

«Что случилось?» — поинтересовался я.

«Ничего, — ответила моя прекрасная сотрапезница. — Это мой муж, который, как я думала, должен был пробыть в Гондапуре еще три или четыре дня, внезапно вернулся. Он всегда так поступает, гадкий метис».

«Ах так! — сказал я. — А что, ваш муж ревнив?»

«Как тигр».

«То есть, увидев меня здесь…»

«…он убил бы вас».

«Хорошо, что предупредили, — заметил я, достав из-под одежды кинжал и кладя его на стол. — Приготовимся встретить его».

«Ой! Что вы делаете?» — воскликнула она.

«Вы же сами видите. Следуя пословице, лучше самому убить черта, чем ждать, пока он нас убьет».

«Не надо никого убивать», — засмеялась она, показав два ряда жемчужин, рядом с которыми те, что лежали в моем кармане, показались бы просто черными.

«Как не надо?»

«Я сама обо всем позабочусь».

«Ну, тогда все в порядке».

«Только выйдите в ту комнату: оттуда можно попасть на балкон, и вы увидите все, что здесь произойдет. Если мой муж направится в вашу сторону (это почти невероятно), идите на балкон и прыгайте вниз… там невысоко, всего двенадцать футов».

«Хорошо!»

«Ступайте! Я сделаю все, чтобы его возвращение не нарушило наших планов».

«Еще лучше!»

«Не беспокойтесь. И идите, я слышу на лестнице его шаги».

Я выскочил в соседнюю комнату. Она тем временем выбросила в открытое окно фарфоровую тарелку и серебряный столовый прибор, которые могли выдать мое присутствие, затем достала спрятанный у нее на груди шитый серебром мешочек, вынула из него маленький флакон с зеленоватой жидкостью и пролила несколько капель на пирожные, составлявшие вершину лежавшей на блюде пирамиды. После этого она встала и направилась к двери, но успела проделать лишь половину пути, когда дверь отворилась.

Тот, кого она назвала гадким метисом, оказался красивым индийцем с кожей цвета флорентийской бронзы и короткой курчавой бородой.

Он был одет в богатый мусульманский костюм, хотя, кажется, был христианином.

— Ах, сударь, — перебил сам себя папаша Олифус. — Не знаю, хорошо ли вы изучили женщин, но, по-моему, чем красивее женщины — все равно, земные или морские, — чем они красивее, тем более лживыми и лицемерными тварями оказываются. Вот и эта красавица улыбалась своему мужу точно так же, как за минуту до того улыбалась мне. Но, несмотря на ее приветливость, он казался озабоченным. Вначале он огляделся, затем принюхался, словно людоед в поисках свежей плоти. Мне показалось, что он смотрит на дверь соседней комнаты. Он сделал шаг вперед — я отступил на два назад. Он коснулся ключа в двери — я с балкона перебрался на дерево с густой листвой. Увидев над своей головой черную тень, я затаил дыхание; тень исчезла. Снова вздохнув полной грудью и осторожно подтянувшись, я выставил голову над перилами балкона: там никого не было.

Тогда меня одолело любопытство; мне захотелось взглянуть, что делается в комнате, которую я только что покинул. Проворно и ловко, как положено моряку, я перебрался на балкон и на цыпочках подошел к двери, оставшейся приоткрытой.

Супруги сидели за столом, жена нежно обнимала мужа, а тот с жадностью поглощал обрызганные зеленой жидкостью пирожные.

Муж сидел ко мне спиной, жена повернулась в профиль. Она заметила мое лицо через приоткрытую дверь и подмигнула мне, как бы желая сказать: «Вот увидите, что сейчас произойдет».

И правда, в ту же минуту, подняв стакан, муж с жаром начал произносить тост. Выпив за здоровье жены, он затянул песню; изображая оркестр с помощью бутылок и тарелок, он стучал по ним ножом. Наконец он встал и принялся плясать танец баядерок, пытаясь задрапироваться салфеткой.

Тогда жена, поднявшись из-за стола, спокойно подошла к двери, из-за которой я украдкой смотрел на это странное зрелище, открыла ее и сказала:

«Входите».

«Входите… входите… Это очень мило, — пробормотал я. — Но…»

«Да идите же! — она потянула меня за руку. — Входите, раз я говорю, что можно!»

Пожав плечами, я последовал за ней.

В самом деле, ее муж, казалось, полностью был поглощен своим танцем и продолжал солировать на все лады, грациозно размахивая салфеткой.

Поскольку незначительные размеры ее не позволяли ему драпироваться так, чтобы его изящные позы, как полагается в этом танце, были полускрыты, он размотал свой тюрбан и стал изображать танец с шалью.

Тем временем его жена провела меня к той кушетке, на которой лежала перед моим приходом. На все мои вопросы она отвечала лишь пожатием плеч.

Видя это, я перестал спрашивать.

Танец мужа продолжался три четверти часа. Казалось, он уже позабавился от души и поэтому, вдоволь наплясавшись, захрапел, гудя, словно органная труба.

Воспользовавшись этим, я попросил объяснить мне, что это за зеленая жидкость, капельки которой на пирожных, как мне показалось, вызвали у ее мужа такую страсть к танцам и пению.

Это оказалась троа.

— Превосходно, милый папаша Олифус, — вмешался я. — Теперь скажите нам, что такое троа. Будучи умелым рассказчиком, вы обещали сделать это, когда настанет время. По-моему, время настало.

— Сударь, троа — это трава, в изобилии растущая в Индии. Из нее либо извлекают сок, когда она еще зеленая, либо измельчают ее семена в порошок, когда они созревают. Затем этот сок или этот порошок подмешивают в пищу человеку, от которого хотят на время избавиться. Тогда этот человек замыкается сам в себе, начинает петь, танцевать, потом засыпает, не замечая, что происходит вокруг. При его пробуждении, поскольку он ничего не помнит, ему рассказывают первую пришедшую в голову чушь, и он всему верит.

Вот что такое троа; как видите, вещь чрезвычайно удобная. Говорят, женщины Гоа всегда носят при себе либо флакончик сока, либо мешочек с порошком.

В пять часов утра моя прекрасная португалка попросила меня помочь ей уложить мужа в постель. Затем, поскольку уже светало, мы расстались, обещав друг другу увидеться вновь.

На минуту у меня мелькнула мысль отправить в Европу груз, состоящий из этого вещества, снабдив его подробным перечислением достоинств товара; но меня уверили, что троа испортится за время плавания, и пришлось отказаться от этого, как я считал, весьма прибыльного предприятия.

Тем временем моя торговля фруктами процветала; десять рабынь доставляли мне в среднем шесть рупий чистой прибыли в день, что составляет от тридцати шести до сорока франков на наши деньги, и для Гоа, где все можно купить за бесценок, является громадным богатством. Мой приятель, торговец пряностями, уже несколько раз заговаривал со мной о возможном союзе с его дочерью, доньей Инее, прелестной юной особой, получившей религиозное воспитание в монастыре Благовещения; я раз или два встречал ее в его доме.

Донья Инее была очень хороша собой и казалась скромницей. Мне надоела моя португалка, понемногу склевавшая все мои жемчужины. К тому же, как видите, я просто создан был для брака, вот только женщины меня от него отвратили. Словом, я поддался на уговоры моего друга-торговца, и донью Инее взяли из монастыря, чтобы мы могли сговориться.

Она была все так же красива и скромна, только глаза у нее были красны.

Я спросил, отчего у нее такие глаза: видно, она немало слез пролила? Мне сказали, что донья Инее еще совсем невинное дитя, и едва ей предложили покинуть монастырь, как она буквально утонула в слезах.

Спросив у нее самой, о чем она плакала, я получил ответ: прелестное создание не имело никакой склонности к браку, для нее было настоящим горем покинуть обитель, где у нее было все, чего она только могла пожелать.

Эта удивительная наивность вызвала у меня улыбку. Я не сомневался, что брак произведет на нее то же действие, что путешествие на путешественника, то есть ее увлечет новизна впечатлений, поэтому ни ее горе, ни вызвавшие его причины нимало меня не занимали.

Стало быть, вопрос о нашей свадьбе был решен между нами, моим другом, торговцем пряностями, и мною. Мы обсудили размер приданого, и три недели спустя, выполнив все необходимые формальности, я с большой пышностью обвенчался с доньей Инее в кафедральном соборе.

Не стану подробно описывать обряд венчания: он был примерно таким же, как во Франции. Донья Инее, казалось, совершенно позабыла свой монастырь и была весела настолько, насколько это допускали приличия. Когда настал момент идти в спальню, она с милой стыдливостью попросила разрешения дать ей всего только четверть часа, чтобы она могла раздеться и лечь в постель.

Конечно, в известных обстоятельствах четверть часа — это долго, но что делать!

Впрочем, чтобы помочь мне скоротать время, был приготовлен маленький ужин; он был такой вкусный и так красиво подан на китайских тарелочках, а мускат из Сан-лукара так ярко сверкал в своей хрустальной тюрьме, что я, как философ, принялся пить за здоровье моей прекрасной супруги. Никогда мне не доводилось пробовать подобного вина, сударь, а уж я в винах разбираюсь.

Поел я и фруктов. Как вы знаете, я сам торговал фруктами, но никогда не ел таких плодов.

Вино было нектаром, фрукты — амброзией.

И у всего этого был такой возбуждающий привкус, раздражающая аппетит кислота, что я продолжал бы есть и пить всю ночь, если бы уже после первого бокала вина и первого съеденного банана не почувствовал себя таким веселым и довольным, что затянул матросскую песню.

Надо вам сказать, сударь, что я никогда не пою — у меня получается настолько фальшиво, что я сам себе делаюсь противен после первого же звука. И что же! В тот вечер, сударь, мне казалось, что я пою словно соловей, легко и непринужденно, и мой собственный голос так мне нравился, что я не мог усидеть на месте, ноги сами собой подпрыгивали, выделывая фуэте и па-де-зефир; я чувствовал, что отрываюсь от земли, как будто вместо бокала муската проглотил бочонок горючего газа. Короче, искушение сделалось таким сильным, что я стал плясать, отбивая такт ножом по дну тарелки, отчего она звенела словно бубен. Я видел в зеркале свое отражение и очень себе нравился, и чем дольше я на себя смотрел, тем больше мне хотелось это делать. Наконец голос мой ослабел от пения, ноги устали плясать, и я так долго вглядывался в зеркало, что перестал что-либо видеть, кроме розовых и голубых огней. Под конец этого праздника я улегся на большом диване, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете.

Не знаю, сколько времени я проспал, но проснулся я от приятного ощущения прохлады в ступнях. Я протянул руки, рядом со мной была моя жена, я подумал, что обязан ей своим прекрасным самочувствием и, право же, был ей благодарен.

«Ах!» — глубоко вздохнув, произнесла она.

Сударь, этот вздох до того напомнил мне тот, который я услышал в Негомбо во время брачной ночи с прекрасной Наги-Нава-Нагиной, что я с головы до пят содрогнулся.

«Что?» — крикнул я.

«Как что, я сказала» ах!», — ответила она.

Сударь, меня в одно мгновение пронизал холод, зубы у меня стучали, и сквозь этот стук я едва мог выговорить: «Бюшольд! Бюшольд!» — и услышал в ответ:

«Да, да, это Бюшольд, которая пришла сообщить, мой милый муженек, что вы стали отцом второго сына, хорошенького, словно амур; завтра ему исполнится шесть месяцев, и я назвала его Фомой в память о том дне, когда расстроила вашу женитьбу на прекрасной Наги-Нава-Нагине. Его восприемником был инженер, который строит плотины, достопочтенный ван Брок; он обещал мне, что станет вторым отцом дорогому мальчику».

«Милая моя женушка, — ответил я. — Согласен, новость в самом деле приятная. Но, раз она могла подождать пять или шесть месяцев, пока я ее узнаю, нельзя ли было повременить еще пять или шесть дней?»

«Да, я понимаю, — сказала Бюшольд. — Я бы не испортила вашу брачную ночь с прекрасной доньей Инее».

«Нуда, так и есть. Все равно придется сказать вам о моей новой женитьбе».

«Неблагодарный!»

«Почему неблагодарный?»

«Да потому, что я спешила именно для того, чтобы помешать тебе оказаться жертвой гнусного обмана».

«Какого гнусного обмана?»

«Конечно, гнусного. Твоя жена попросила у тебя четверть часа, чтобы улечься в постель?»

«Да».

«А ты, пока шли эти пятнадцать минут, выпил бокал санлукарского муската и съел банан?»

«В самом деле, мне кажется, я это помню».

«А что ты еще помнишь?»

«Ничего».

«Ну так вот, мой милый: в это вино был подмешан сок травы троа, а этот банан был посыпан порошком троа».

«Ах, черт побери!»

«Так что, пока вы спали, словно пьяница, и храпели, как кафр…»

«И что?»

«… ваша целомудренная супруга…»

«Что моя целомудренная супруга?..»

«…чрезвычайно набожная особа, которая, пока была в монастыре, каждую неделю исповедовалась одному красивому монаху-францисканцу…»

«Ну-ну! Моя целомудренная супруга…»

«Что же, хотите взглянуть, чем она занималась все то время, когда вы спали?»

«Может быть, она исповедовалась?» — воскликнул я.

«Вот именно; поглядите».

И она подвела меня к отверстию в стене, позволявшему увидеть, что происходило в спальне.

Сударь, то, что я увидел, настолько унизительно для мужа, особенно в первую брачную ночь, что я схватил чудом оказавшуюся под рукой бамбуковую палку, распахнул дверь и набросился со своей палкой на духовника доньи Инее, осыпая его ударами, от которых он бросился вон, вопя не хуже, чем те приговоренные, на чьем сожжении я присутствовал через три дня после своего приезда сюда.

Что до моей юной жены, я попытался упрекнуть ее в безнравственном поведении, но она как нельзя хладнокровнее ответила мне:

«Хорошо, сударь; пожалуйтесь моему отцу, а я буду жаловаться инквизиции».

«И на что же вы пожалуетесь, госпожа развратница?»

«На то, что вы мешаете исполнить мои религиозные обязанности и бьете святого человека, которого все уже три года знают как моего духовника. Уходите, сударь, вы еретик, я не желаю жить с еретиком и возвращаюсь в свою обитель».

После этих слов она вышла гордая, словно королева.

Услышав слово «еретик», я, знаете ли, перепугался: я уже видел себя облаченным в черный балахон с изображением поднимающихся языков пламени; я чувствовал себя привязанным к столбу на поле Святого Лазаря за ноги, за шею и туловище, так что я не стал долго раздумывать, а собрал остатки своих прежних богатств, прибавил к этому две или три тысячи франков, которые скопил, пока торговал фруктами в Гоа, и, вспомнив, что накануне видел в порту судно, которое собиралось идти на Яву, немедленно отправился в порт, бросив на произвол судьбы дом, сад и обстановку.

К счастью, судно, чтобы выйти в море, дожидалось восточного ветра и отлива. Я принес с собой и бриз и отлив. Капитан согласился за десять пагод отвезти меня на Яву, и, едва первые лучи осветили шпили церквей Гоа, я с удовольствием отдался на волю ветра и волн, уносивших меня в открытое море.

Такая предосторожность оказалась далеко не лишней: два года спустя мое изображение сожгли на поле Святого Лазаря.

XIII. ВСТАВКА

Я уже говорил читателям, что книга, которую я сейчас пишу, — нечто очень личное; кроме моих воспоминаний, она содержит некоторые повседневные происшествия, которым предстоит стать воспоминаниями в свой черед, и отдаю своему повествованию не только отпущенный мне Господом талант, но и часть своего сердца, своей жизни, своей личности.

Поэтому сегодня хочу поговорить о другом, не о папаше Олифусе; оставив этого достойного искателя приключений качаться на волнах темного и таинственного Индийского океана, мы последуем за отлетевшей душой друга, путешествующей в этот час по куда более темному и таинственному океану вечности.

Я провел вечер в театре, на первом представлении драмы «Шевалье д'Арманталь». Кажется, в сороковой раз я вступил в эту борьбу мысли против материи, один против толпы, в страшную игру, которая навеки излечила меня от увлечения прочими играми, поскольку здесь я рискую не только деньгами, какие поставит лишь самый отчаянный игрок, но и своей репутацией, которую завоевал в течение двадцати лет на широкой равнине словесности, где так много людей подбирают колоски после жатвы и так мало жнут.

И заметьте, что после провала в театре человек падает не с высоты одного произведения, того, которое провалилось только что, но с высоты двух, трех или четырех десятков одержанных побед; таким образом, чем больше было прежде успехов, тем более глубокая пропасть разверзается под его ногами, и, следовательно, он рискует погибнуть навеки.

Что ж! Мне приходилось не только наблюдать за тем, как зал старается столкнуть моих собратьев с вершин славы, но я испытал это на себе самом.

Клянусь вам, для сердца, одетого Богом в тройную броню из стали, достаточно прочную, чтобы оно могло выдержать, это довольно любопытная вещь — борьба между пьесой и публикой, когда пьеса одна бросает вызов восемнадцати сотням зрителей; эта схватка продолжается шесть часов, из которой иногда утомленный атлет выходит победителем, уложив публику на ковер, наступив ей на грудь коленом и не давая ей вздохнуть до тех пор, пока она не запросит пощады и не захочет узнать имя своего неизвестного победителя.

Иногда это, напротив, слишком известное имя, и часто именно этим объясняется ожесточение публики на первых представлениях.

Действительно, публика на премьерах совершенно особая, составляющие ее люди встречаются между собой только в эти дни, и, смешавшись в зале, не соединяются в единое целое; если только есть у вас память на лица и вы храните воспоминание об ощущениях, каждый раз на подобном торжестве вы находите все тех же людей, узнаете весь ансамбль и отдельных зрителей.

Вот из кого состоит публика в зале в день премьеры.

Пятьсот или шестьсот мужчин и женщин, принадлежащих к светскому обществу; часть из них заблаговременно позаботилась о билетах и получила их по обычной цене, другие же спохватились слишком поздно и вынуждены были обратиться к перекупщикам.

Они очень недовольны тем, что заплатили за билет вместо пяти франков пятнадцать, двадцать, тридцать, а иногда даже пятьдесят франков.

Эта часть публики не довольствуется пятифранковым развлечением, а требует, чтобы ее позабавили на все пятьдесят франков.

Среди них выделяются в отдельную группу люди, пришедшие не ради спектакля, но для того, чтобы быть в зале, поскольку там находится г-жа *** или мадемуазель X., а место в ложе мадемуазель X. или г-жи *** занять нельзя; они непременно желают увидеть г-жу *** или мадемуазель X., чтобы незаметно для остальных обменяться с ней условным, незаметным ни для кого, только им двоим ведомым знаком, — стало быть, нельзя было не пойти на этот расход.

Часто этот расход оказывается непомерным, и в наше счастливое время всеобщей бедности он лишает решившегося на него возможности месяц курить акцизные сигары или неделю обедать в английском ресторане.

Вот первая часть публики, состоящая из шестисот человек, среди которых три сотни равнодушных и три сотни недовольных.

Перейдем к другим.

Тридцать или сорок журналистов, друзей или врагов автора или авторов, скорее врагов, чем друзей, поскольку они окажутся весьма остроумными, если пьеса провалится: они подберут обломки и вооружатся ими; в случае же успеха пьесы им придется довольствоваться лишь собственным умом.

Тридцать или сорок драматических авторов, гордость которых уязвлена слишком постоянным успехом двоих из них; они аплодируют, не соединяя ладоней, и шепчут один другому на ухо: «Ужасно! Отвратительно! Все те же приемы, то же построение, та же интрига!» Аплодируют они очень тихо, а шепчут — очень громко.

Тридцать или сорок актеров из других театров, которые пришли увидеть не пьесу, но игру артистов с теми же, что у них самих, амплуа; они почти всегда выбирают редкие минуты, когда публика молчит, чтобы отпускать как нельзя более справедливые замечания об исполнителях, сопровождая их рассказами о том, как сами они тогда-то и там-то с огромным успехом сыграли похожую роль; только у них роль была похуже, чем у того актера, что сейчас на сцене (подразумевается, что для нее требовался куда более яркий талант).

Тридцать или сорок девиц — наполовину лореток, наполовину актрис, которые вечно дебютируют и никогда не получают ангажемента. Эти последние приходят не ради пьесы и не ради актеров, а исключительно ради зрителей. В течение одной или двух картин они блуждают между ложами, партером и балконом; наконец они усаживаются, и немедленно возникает телеграфная связь, основные элементы устройства которой — лорнет, веер и букет. После окончания спектакля выясняется, что эти девицы во всей пьесе заметили лишь платье на героине и ткань, из которой оно сшито. Если ткань была красивой, через три дня вы увидите этих зрительниц на другой премьере в таких же платьях.

Двести или триста буржуа пришли с глубоким убеждением, что современный театр — одна сплошная непристойность; они с трудом согласились привести жен и оставили дома обиженных дочерей; в продолжение пяти или шести картин они ждут обещанных непристойностей и, не найдя их, готовы заявить, что их обманули.

Эти люди из хорошего теста: они впечатлительны и платят автору слезами и смехом. Автор редко может на них пожаловаться.

Наконец, три или четыре сотни простого народа, без предубеждений и предрассудков, они, со своим ломтем хлеба под мышкой и куском колбасы в кармане, с двух часов стояли в очереди за билетами; эти люди говорят просто «Дюма», просто «Маке», просто «Исторический»; они пришли поразвлечься: если им весело — они аплодируют, если скучно — свистят. Это лучшие судьи, самая умная часть публики, потому что их суждения свободны от примесей — ненависти, зависти, тщеславия, корысти и суетности.

Прибавьте сюда еще сто пятьдесят клакёров, которые пришли, кажется, только затем, чтобы дать повод сказать им каждый раз, как они начнут аплодировать:

— Долой клаку!

Вот вам публика на первом представлении; вот ареопаг, перед которым предстает гений в любую эпоху; вот Бриарей с двумя тысячами голов и четырьмя тысячами рук, с которым я в тот вечер сражался в сороковой раз с обычным своим спокойствием, но более печальный.

Я говорю, что был печален более обыкновенного, так как, повторяю, нет ничего более грустного, чем эта борьба, (даже если она увенчивается победой), когда вы должны сразиться с недоброжелательно настроенной частью публики (такое бывает на каждой премьере), сопротивляющейся смеху, сопротивляющейся слезам, готовой наброситься на вас при малейшем проявлении слабости или неуверенности, которые она или заметит, или ей покажется, что заметила.

А потом все расходятся, и вы оказываетесь тем более одиноким, чем больше был успех. Все эти друзья, что уходят, забыв пожать вам руку; эти огни, гаснущие прежде, чем вышел последний зритель; этот занавес, обнажающий пустую и холодную сцену; театр, душа которого отлетела, и остался лишь его труп; слабый свет, сменивший огни; молчание, пришедшее на смену пестрому шуму, — поверьте мне, все это оправдывает самую подлинную грусть, самое глубокое разочарование.

Сколько раз — о Господи, даже в те дни, когда грусть была легкой, а разочарование не достигало глубин сердца, — сколько раз после самых прекрасных, ярких, несомненных моих успехов, после «Генриха III», после «Антонии», после «Анжелы», после «Мадемуазель де Бель-Иль», — сколько раз я возвращался один пешком, с тяжелым сердцем, с готовыми пролиться слезами (и какими горькими!), когда половина моих зрителей говорила: «Он очень счастлив сейчас».

Так вот, сегодня вечером, когда я, как уже сказал, вернулся печальнее обыкновенного, я застал у себя сына, который ждал меня, чтобы сообщить:

— Умер наш бедный Джеймс Руссо.

Я молча склонил голову. С некоторых пор такие скорбные слова часто повторяются при мне.

Умерла мадемуазель Марс, умер Жоанни, умер Фредерик Сулье, умерла г-жа Дорваль, умер Руссо.

Существует целая эпоха жизни, первые годы ее, позолоченные восходящим солнцем, когда ничто подобное не омрачает нашей радости. Звон похоронного колокола не достигает нашего слуха. Обращающиеся к нам голоса произносят лишь приятные слова: мы слышим лишь ласковый щебет, пока поднимаемся к вершине жизни по склону столь же радостному, сколько бесплоден и печален тот, по которому мы спускаемся вниз.

Приветствую тебя, час задумчивости, когда, поднявшись на вершину, мы останавливаемся, чтобы отдохнуть, и видим одновременно и цветущий склон, по которому только что поднялись, и грустный путь, которым нам предстоит идти; и с первым дуновением зимы до нас доносится могильный холод, когда нам говорят: «Умерла ваша мать», «Умер ваш родственник», «Умер ваш друг».

Тогда проститесь с безоблачными радостями жизни, потому что этот голос уже не покинет вас; сначала прозвучит один раз в году, потом — два, три; вначале вы, словно дерево, с которого первая летняя гроза сорвала лист, скажете себе: «Ну и что? У меня еще столько листьев!»; но грозы следуют одна за другой, они сменяются осенним ветром, затем ударят первые заморозки — а дерево, нагое, с голыми ветвями, лишенный плоти скелет, стоит и ждет, когда раздастся стук топора, который снесет его с лица земли.

Впрочем, разве это не дар Небес — одиночество, постепенно охватывающее нас по мере того, как исчезают все, кто любил нас, все, кого мы любили? Не лучше ли нам, склоняясь к земле, слышать оттуда знакомые и милые голоса? Не утешительно ли, неотвратимо двигаясь к незнакомому миру, быть уверенным в том, что, по крайней мере, найдешь там тех, о ком помнишь, тех, что ушли раньше тебя, вместо того чтобы за тобой последовать?

— Умер наш бедный Джеймс Руссо, — сказал мне мой сын.

Скажем теперь, какие воспоминания связывают меня с тем, о чьей смерти мне только что сообщили.

XIV. ДЖЕЙМС РУССО

Мне было восемнадцать лет; у меня не было ни будущего, ни образования, ни денег. Я служил младшим клерком у провинциального нотариуса и ненавидел свое занятие. Я готовился выпросить должность сборщика налогов в каком-нибудь городишке и прозябать в безвестности; но однажды, подходя к городку Кореи, расположенному на расстоянии льё от Виллер-Котре, я заметил в конце тропинки, по которой шел, троих людей; встреча была неминуемой, и мне оставалось пройти всего тридцать или сорок шагов.

Это были молодой человек моих лет, женщина лет двадцати пяти-двадцати шести и пятилетняя девочка.

Молодой человек был совершенно незнаком мне; две другие особы, то есть молодая женщина и маленькая девочка, имели некоторое отношение к самым ранним моим воспоминаниям.

Молодая женщина была баронесса Капель; малышка — Мари Капель, впоследствии ставшая г-жой Лафарж.

Боже мой! Кто бы мог сказать, глядя на эту прелестную молодую женщину и на это смеющееся дитя — одна лишь опережала другую в жизненных горестях, одна была очаровательной, а другая обещала такой стать, — кто бы мог сказать, что мать ожидает преждевременная кончина, а дочь — несчастье хуже смерти?

Горячий луч июньского солнца, проходя сквозь кроны высоких деревьев, бросал на сияющие лица и на белые платья матери и дочери трепещущие тени листьев, колеблемых легким ветерком, какой пробегает по лесу перед наступлением вечера.

Я сказал, что знал эту женщину, и в самом деле, я испытывал к ней самые сердечные дружеские чувства и глубокую признательность.

В три года я остался сиротой, и ее отец был моим опекуном. Кроме моей матери и моей сестры, я нашел вторую мать и трех других сестер в замке Виллер-Эллон. Оглядываясь на прошлое, я посылаю вам, Эрмина и Луиза, самые сердечные приветствия; сестры мои, я двадцать лет вас не видел; говорят, что вы все так же молоды и прекрасны; а я хочу сказать вам, что в глубине моего сердца, так благоговейно хранящего воспоминания, не переставал любить вас.

О, поверьте, я часто о вас думаю. Едва мои глаза, утомленные слепящим солнцем, которым опалена жизнь поэта, переводят, чтобы отдохнуть немного, взгляд на затянутые голубоватой дымкой годы юности, я снова вижу вас такими, какими вы были тогда, благоухающие цветы моего раннего детства: склоненные над водой, словно лилии; выглядывающие из цветников, словно розы; прячущиеся в высокой траве, подобно фиалкам. Увы! Обо мне вы не вспоминаете, ветер унес меня из мира, который был вашим и моим, вы не видите меня и, поскольку вы забыли меня, думаете, что и я вас не помню!

Вот кто была эта юная женщина и эта маленькая девочка, встретившиеся мне в один прекрасный июньский день, около четырех часов пополудни; вот кто шел навстречу мне — бедному мальчику, которого, по общему мнению, ожидало темное и безвестное будущее.

Теперь скажем, кто был молодой человек в костюме немецкого студента, на руку которого опиралась г-жа Капель.

Это был сын человека, чье имя роковым образом вписано в историю монархий, человека, что был другом Анкар-стрёма и Хурна, — сын графа де Риббинга; вы все знаете его под именем Адольфа де Лёвена: так позже он подписывал свои имевшие огромный успех пьесы, шедшие в Комической опере и в Водевиле.

Я подошел к троим, которым всем вместе было тогда сорок шесть лет — столько же, сколько одному из них сегодня.

Госпожа Капель представила меня своему спутнику; мы были ровесниками; с этого дня началась наша дружба, неизменная и в мрачные и в радостные дни. Сегодня, когда мы встречаемся, мы приветствуем друг друга той же веселой улыбкой, с тем же сердечным порывом, что и двадцать пять лет тому назад.

Увы! Я вынужден признать, что и в нынешние времена равенства Адольф де Лёвен не только литератор, но литературный аристократ.

Он и его семья были высланы из Парижа; они не должны были ближе чем на двадцать льё подходить к нему: этот город был запретным для их семьи по распоряжению старшей ветви Бурбонов.

Но, как молод он ни был, он успел ступить ногой на землю столицы, успел пригубить из опьяняющей чаши, откуда пьют вначале надежду, затем славу, а напоследок остается лишь горечь. Он успел вкусить лишь надежду.

Он пробовал писать для Жимназ, где знал Перле, превосходного актера, которого знают все те, кому сейчас от тридцати пяти до сорока лет, и красивую девушку, чье имя — Флёрье — распускалось, словно роза (говорят, она умерла от яда).

Все эти имена были совершенно неизвестны мне, бедному провинциалу, покидавшему родной город лишь ради короткой поездки в Париж в 1807 году, о которой у меня сохранилось одно туманное воспоминание:» Поль и Виргиния»в исполнении Мишю и г-жи де Сент-Обен.

Между тем высокие буки в лесу Виллер-Котре, посаженные Франциском I и г-жой д'Этамп, буки, в тени которых отдыхали Генрих IV и Габриель, эти буки, с их темной листвой и долгим шелестом, не были для меня немыми.

Поэтами той эпохи были Демустье, Парни и Легуве.

Все трое проходили под прохладными колеблющимися сводами большого парка, сегодня уже погибшего вместе со многим другим великим; но, когда в детстве я ловил там бабочек или собирал цветы, мне не раз случалось, остановившись, читать стихи, написанные на серебристой коре собственной рукой поэта: общее поклонение берегло их от малейшего повреждения.

Так что первые поэтические строки стали мне известны не из книг: я прочел их на деревьях, где они, казалось, росли сами собой, подобно цветам и плодам.

И не раз, словно одиноко стоящая в углу лира, откликающаяся на голос арфы, чьи струны оживают под пальцами музыканта, — не раз я в ответ издавал свои нестройные, неловкие поэтические младенческие крики.

Когда, сидя рядом в тени одного из этих деревьев, в этой вековой тени, окутавшей нас обоих, нас, чьи отцы родились в разных концах света и кого случай свел для того, чтобы каждый из нас влиял на судьбу другого; когда де Лёвен приподнимал передо мной, кого ожидало смиренное и спокойное существование провинциального чиновника, уголок завесы, скрывавшей от меня столичную жизнь; когда с юной верой, золотым одеянием, которое тускнеет и ветшает с каждым днем зрелости, он говорил мне о борьбе, об известности, о славе; когда передо мной вставали эти аплодирующие зрители, это высокое опьянение успехом, такое мучительное, что высшие радости его близки к пыткам, а смех звучит подобием стона, — я ронял голову в ладони и шептал:

— Да, да, вы правы, де Лёвен, надо ехать в Париж, нет ничего, кроме Парижа.

Прекрасная детская вера в Бога. Чего, собственно, нам недоставало, чтобы отправиться в Париж?

Ему — свободы.

Мне — денег.

Он был изгнанником; я был беден.

Но нам было по девятнадцать лет, а девятнадцать лет — это свобода, это богатство, более того — это надежда.

С тех пор я жил не действительностью, но мечтой, как человек, взглянувший на солнце и продолжающий видеть под опущенными веками сияющее светило. Мои глаза устремлены были на цель, от которой они могли отвернуться на мгновение, но после этого еще упорнее к ней возвращались.

Годом позже изгнание графа де Риббинга закончилось. Адольф прибежал сообщить мне новость: он возвращался в Париж с матерью и отцом.

Теперь изгнанником был я один.

С тех пор у моей бедной матушки не было ни минуты покоя. Именем Парижа сопровождался любой разговор, любая ласка, каждый поцелуй.

Я уже рассказывал в другом месте, как осуществилось это жгучее желание, как я, в свою очередь, прибыл в Париж, как дилижанс высадил меня, с пятьюдесятью тремя франками в кошельке, у дверей маленькой гостиницы на улице Старых Августинцев; и до чего горд и уверен я был тогда, словно обладал чудесной лампой Аладина, спектакль о которой как раз тогда шел в Опере.

Через три месяца моя мать, собрав все что могла — кажется, сто луидоров, — приехала ко мне.

У меня было тысяча двести франков жалованья.

Сто луидоров моей матери и мои тысячу двести франков мы растянули на два года.

Началась борьба за существование.

Столкнувшись с новыми для меня понятиями, я увидел, что не знаю ничего: ни греческого, ни латыни, ни математики, ни иностранных языков, ни даже своего родного; не знаю ничего ни о прошлом, ни о настоящем, ни о мертвых, ни о живых, ни истории, ни географии; моя уверенность в себе рухнула после первого же удара; но Господь оставил мне волю, и из этой воли выросла надежда.

Де Лёвен, мой проводник и в реальном мире, и в мире фантазии, не оставил меня.

Мы принялись за работу. О, в то время наши замыслы были скромными! Речь шла о том, чтобы изготовить водевиль для театра Жимназ. И что же! Каким бы незначительным ни казалось это произведение, после двух часов иссушившей наш мозг работы мы, поглядев друг на друга, вынуждены были признаться самим себе, что мы не в состоянии одни его создать.

Тогда де Лёвен предложил взять в компанию одного из его друзей, сочинителя славных песенок, чье остроумие вошло в поговорку, к тому же знакомого с Дезожье.

Он знал вообще всех парижских директоров, он чудесно читал и умел захватить слушателей.

Я тоже признавал нашу несостоятельность и принял предложение. В тот же вечер мы прочли наше творение будущему соавтору, и я с беспокойством следил за выражением его лица. Читал де Лёвен: я не мог, так был взволнован.

— Хорошо, — сказал он, когда де Лёвен закончил чтение. — Надо попробовать. Может быть, что-нибудь из этого получится.

В самом деле что-то получилось: под более опытным пером нашего соавтора фразы округлились, куплеты стали острее, диалоги заискрились, и через неделю водевиль был готов.

Мы попросили — вернее, наш соавтор попросил — разрешения прочесть водевиль в Жимназ и получили его.

Водевиль был отклонен единодушно.

Мы читали его в Порт-Сен-Мартен — получили шесть черных шаров и два белых.

Прочли в Амбигю-Комик, — оглушительный успех.

Это было тяжелым испытанием, не скажу, что для моей авторской гордости — я не принадлежал к театральной аристократии, — но для моих финансов. Чем дальше, тем больше мы с матушкой оказывались стесненными в средствах. Правда, я получил повышение по службе, и, вместо тысячи двухсот франков в год, у меня теперь было полторы тысячи; но в некоторых делах я оказался более умелым: в то время как мы втроем с трудом состряпали водевиль, я самостоятельно сотворил ребенка. Появление на свет Александра поглощало эту ежемесячную прибавку в двадцать пять франков, которой я обязан был доброте герцога Орлеанского. Конечно, я не пренебрегал и славой, которую должна была мне принести моя треть водевиля, но, должен признаться, мой карман ожидал первых доходов с этой трети с не меньшим нетерпением, чем мое чело — первых поцелуев славы.

Доходы автора от водевиля, исполняемого в Амбигю, — двенадцать франков за представление и еще шесть из вырученных от продажи билетов.

Билеты продавались за полцены, и каждый из нас за вечер получал по пять франков.

В счет этих будущих доходов я получил от Порше, превосходного человека, сделавшего для парижских драматургов гораздо больше, чем г-н Состен де Ларошфуко, или г-н Каве, или г-н Шарль Блан, — я получил от Порше пятьдесят франков в день, когда в доме не на что было купить еды для обеда.

Эта ссуда в пятьдесят франков была первыми деньгами, которые мне удалось заработать своим пером.

Те, что каждый месяц я получал из кассы господина герцога Орлеанского, я зарабатывал своим почерком.

Наконец великий день настал. Наш водевиль имел умеренный успех.

Умеренный успех в Амбигю в 1826 году — представляете ли вы, что это такое? И на мою долю пришлось сто пятьдесят франков!

Пьеса называлась «Охота и любовь».

Что касается нашего соавтора, его имя — Джеймс Руссо.

Какое странное совпадение! Спустя двадцать три года, и тоже в день успеха, мой сын Александр — тогда, в 1826, еще лежавший в колыбели, — ждал меня, чтобы сказать:

— Умер наш бедный Джеймс Руссо.

Бедный Джеймс Руссо, такой добрый, любящий, такой умный, чем была твоя жизнь все эти двадцать три года?

Я расскажу об этом.

Не находите ли вы, что века — и в этом они подобны людям — имеют безумную юность, солидный зрелый возраст и унылую старость? В самом деле, разве не безумной юностью было начало XVIII века с его Регентством, его герцогом Орлеанским, герцогиней Беррийской, г-жой де При, г-ном герцогом, г-жой де Шатору и Ришелье; зрелый, солидный возраст — тот, в котором расцвела слава маршала Саксонского, г-на де Ловендаля, де Шевера, выигравших битвы при Фонтенуа и Року; унылая старость, начавшаяся канадскими войнами, Парижским договором, королевской гангреной, захватившей все королевство, и закончившаяся убийствами в Аббатстве, эшафотами на площади Революции и оргиями времен Директории.

То же самое было с нашим XIX веком. Ватерлоо сделал

было его грустным, словно ребенка-сироту, но Реставрация — в сущности, неплохая мать, — вскоре вернула ему беспечность и безумства. К 1816 — 1826 годам относятся последние вспышки французского веселья, последние песни в духе Каво, эти песенки шансонье, не претендовавших на звание поэтов, — Армана Гуффе, Дезожье, Ружмона, Рошфора, Ромьё и Руссо.

К этому времени относится расцвет Потье, Брюне и Тьерселена. Тьерселен играл «На углу улицы», Брюне — «Жокрисс-хозяин и Жокрисс-слуга», Потье — «Я шучу».

Это в самом деле было время шуток; старое традиционное остроумие судейских писцов понемногу умирало на наших глазах — на глазах нынешних сорокалетних, — слабея с каждым вздохом, как чахнет изнуренный старик.

В то время еще обедали, еще были рестораторы-артисты, всерьез беседовавшие о кулинарии с господами Брийа-Савареном и Гримо де Ла Реньером, как г-н де Конде беседовал с Вателем. Они были шеф-поварами у Камбасереса и д'Эгрефёя; их звали Борель и Бовилье.

Сегодня в ресторанах едят, но не обедают.

А тогда не только обедали, но еще и ужинали, и эта традиция прошлого века понемногу угасала в нашем. Кто может сказать, что утратил французский дух, отказавшись от этого приятного застолья при свечах, в поэтический час, когда отступают все призраки дня — все заботы, тревоги, все дела.

Ромьё, Руссо и Анри Монье к ужину относились серьезно; они были молоды и чаще обладали большим аппетитом, чем толстым кошельком, вели бродячую жизнь не то цыган, не то студентов, им ни к чему были прославленные роскошью кухни имена на вывесках ресторанов. Нет, они довольствовались первым попавшимся кабаком, заказывали паштет, котлету, матлот, запивая их пуи вместо шампанского и божанси вместо шамбертена. Они распевали «Беседку откровений», «Чем больше свихнувшихся, тем веселее», «Хорошо, когда нет ни единого су», а в два часа ночи, разогретые вином, разгоряченные песнями и смехом, выходили на улицу и начинались шутки.

Эти шутки дошли до следующего за нами поколения лишь в виде легенд: существует легенда о фонарике, история двух уродов, предание о привратнике, у которого попросили его волосы; прибавьте к этому кошек, привязанных к звонкам, разбитые фонари, натянутые веревки — почти всегда эти ночные развлечения заканчивались для шутников у комиссара того квартала, в котором они совершали свои подвиги.

Комиссары тогда были людьми понимающими, они и сами в свое время шутили. Часто единственным наказанием за эти постоянные нарушения предписаний городской полиции служил вполне отеческий выговор; у каждого был свой комиссар, к которому он предпочитал быть отведенным.

Руссо выбрал себе комиссара квартала Одеон. Шесть раз на одной неделе, шесть раз с понедельника до субботы, то есть каждую ночь, являлся он к этому славному человеку, которому надоело в конце концов, что один и тот же нарушитель порядка будит его в один и тот же час, и на шестой раз он сделал вид, что сердится.

Руссо выслушал выговор с глубоким смирением и весьма сокрушенным видом. Когда полицейский чиновник закончил, он сказал:

— Вы правы, господин комиссар. Завтра я попрошу отвести меня к кому-нибудь другому. Должны же вы отдохнуть хотя бы в воскресенье.

Эта веселая жизнь продолжалась, пока длилась Реставрация. Хорошее было время для тех, кто обладал остроумием, а у Руссо его было столько (особенно за десертом), что он был знаком всем, хоть и не написал ничего, кроме водевиля «Охота и любовь». Все прелестные статьи, появлявшиеся в «Фигаро», в «Пандоре», в «Розовой газете», гонорарами за которые оплачивались эти обеды и ужины, не были подписаны никем: их сочиняли вместе, как вместе проедали.

Июльская революция взорвалась, словно бомба, посреди стаи певчих птиц: одни ударились в политику, другие занялись делами, иных поглотило искусство.

Ромьё сделался супрефектом, Монье стал актером, Руссо остался один.

Ужины прекратились.

Существует даже двустишие, удостоверяющее, что именно отсутствие Ромьё было причиной прекращения ужинов, поскольку с его возвращением в Париж после четырех лет вынужденного пребывания в провинции эта традиция возродилась.

Вот двустишие, которое подтверждает наши слова:

Пока в Мономотапе был Ромьё, Париж не ужинал; теперь берет свое.

Ромьё вернулся с репутацией превосходного супрефекта. Рассказывали, правда, как он дал урок детям, которым не удавалось разбить фонарь. Существовало также фаблио о часах и часовщике. Но все это служит доказательством одного положения, до сих пор остававшегося недоказанным: можно быть бесконечно остроумным человеком и при этом стать отличным супрефектом.

Ромьё доказал это так убедительно, что его назначили префектом.

Что касается Руссо, с возрастом он стал несколько рассудительнее, не утратив ни своего бесподобного остроумия, ни прекрасного сердца. Он по-прежнему оставался человеком десерта, песни его были полны огня, с ним было весело пить, но при этом он каждый день работал. Вместе с ужинами прекратились и шалости. Комиссары полиции, сменившиеся после Июльской революции, уже не знали его имени, хорошо известного комиссарам времен Реставрации. Он стал редактором «Судебной хроники». Это он рассказывал в своей превосходной газете, с одному ему присущим вдохновением, все эти истории о бродягах, притонах, кражах, причем под его пером каждый персонаж приобретал свой характер, ухватки, почти лицо.

Кажется, в 1839 году Руссо женился. Как видите, он совершенно остепенился. Более того, он поселился в Нёйи.

С тех пор его некогда беспечная жизнь перестала быть беспечной, ленивое существование рассталось с ленью. Руссо понял, что не имеет права навязывать те лишения, которые он так философски переносил, пока жил один, женщине, связавшей с ним свою жизнь. И все же, несмотря на то что он постоянно работал и ежемесячно получал твердое жалованье, жизнь предъявляла свои требования, и порой Руссо оказывался беднее, чем в прежние времена, когда у него не было денег, но оставалось веселье. Теперь Руссо не распевал «Хорошо, когда нет ни единого су!». В дни безденежья Руссо даже не пользовался омнибусом, он пешком отправлялся в Париж, являлся ко мне и спрашивал:

— Не правда ли, ты все еще хорош с герцогом Орлеанским? Я знал, что это означает. Утвердительно кивнув головой, я выписывал ему чек в кассу моего дорогого и добрейшего принца на сто, двести или триста франков — сколько было нужно. Асселин выдавал по этому чеку деньги, и Руссо возвращался, чтобы пожать мне руку и сказать:

— Вот увидишь, я и в день своей смерти должен буду обратиться к тебе, чтобы ты меня похоронил.

Бедный Руссо, он не знал, как точно это сбудется!

Принц погиб, и Руссо утратил щедрый и доступный источник средств к существованию.

Но оставались министры.

Когда в Нёйи слишком сильно сказывался недостаток денег, Руссо появлялся у меня.

— В каких ты отношениях с министром народного просвещения? — спрашивал он.

— В хороших, — отвечал я, когда министром был г-н де Сальванди; если же это был г-н Вильмен или г-н Кузен, то я говорил: «В плохих».

И если это был г-н де Сальванди, я давал Руссо записку к г-ну де Сальванди, и тот соблюдал традицию герцога.

В дни г-на Вильмена или г-на Кузена я выдвигал ящик и говорил:

— Бери, друг мой.

И Руссо без колебаний запускал руку в мой ящик, как поступил бы и я, если бы у Руссо был ящик и в нем что-нибудь лежало.

Впрочем, не думайте, что это происходило постоянно: Руссо обращался ко мне раз в год или в два года.

После Февральской революции жалованье Руссо уменьшилось с трехсот франков до ста. Увы! С герцогом и министрами тоже было покончено.

К тому же у него развилась какая-то жестокая грудная болезнь, в которой врачи не могли разобраться. Руссо задыхался, он не мог говорить.

Только тогда мы увидели, сколько преданности и мужества таили в себе его доброе сердце и любящая душа. Руссо, вынужденный останавливаться через каждые пятьдесят шагов, чтобы отдышаться, каждое утро выходил из дома и отправлялся на службу в редакцию своей газеты, притворяясь, будто у него есть десять су на омнибус, чтобы жена не беспокоилась. Но, не имея десяти су, он всю дорогу, туда и обратно, шел пешком.

Это продолжалось больше года. Больше года я не видел его.

Бедный мой друг! Он знал, какое отвращение у меня вызывают те, к кому я должен был бы обратиться сегодня; а у меня самого он просить не решался, боясь, что мне нечего дать ему.

Наконец настал день, когда он не смог дольше ждать.

— Знаком ли ты с министром де ***? — спросил он.

Я не был с ним знаком; но, раз Джеймс обратился ко мне, значит, у него не было выхода и мне ни минуты нельзя было колебаться.

— Я с ним незнаком, — ответил я, — но он, должно быть, меня знает, и я напишу ему.

Я обратился к министру де *** за помощью для Джеймса Руссо, писателя, драматурга и журналиста.

Руссо пообедал со мной, простился и ушел с письмом.

Однажды утром я получил записку от министра де ***. Он просил у меня сведений о г-не Джеймсе Руссо.

Вечером того же дня мой сын ждал меня, как я уже сказал, чтобы сообщить мне горестную весть.

Взяв перо, я написал министру:

«Господин министр,

единственное, что я могу сообщить Вам о господине Джеймсе Руссо, — это то, что он умер сегодня утром, не получив никакой помощи».

Теперь о том, как умер Руссо.

Он пешком пришел в Париж, на улицу Арле, где находится редакция «Судебной хроники». Это было в четверть одиннадцатого. Руссо читал газеты в кабинете. Вдруг он вздохнул, поднялся с места, протянул вперед руки, открыл рот — оттуда хлынула кровь — и пробормотал:

— Апоплексический удар! Мне повезло. Потом добавил:

— Бедная моя жена!.. И упал вниз лицом. Он был мертв.

В кармане его жилета нашли пять су — все его состояние.

Вы правы, г-н Л., литераторы с голоду не умирают; у них есть даже больше чем надо, потому что после смерти у них остается пять су в жилетном кармане.

В два часа ночи Александр был в Нёйи. Он принес вдове нашего несчастного друга первое утешение — она не должна была ничем заниматься: мы, его друзья, брали на себя все печальные обязанности, какие налагает смерть любимого существа.

Но, как ни торопился Александр, его все же опередили: сотрудники «Судебной хроники» просили оказать им честь и позволить благоговейно проводить тело их коллеги до его вечного жилища.

Нет, г-н Л., литераторы не умирают с голоду, но их приносят домой на носилках для бедных, потому что за пять су не наймешь фиакра. Нет, литераторы не умирают с голоду; но придите на похороны писателя, и вы увидите, как судебные приставы едва могут дождаться, пока вынесут тело, чтобы начать описывать имущество. Тогда вы могли бы повторить им мои слова:

— Почему же вы не возьмете тело, господа, вам дадут за него семь франков в Медицинской школе?

О, что за несчастное общественное устройство! Живой не находит куска хлеба, мертвый — могилы, а едва вынесут из дома тело мужа, начинают грабить дом вдовы!

Не бойтесь, бедная вдова, вы можете плакать и молиться; когда вы вернетесь в печальное жилище, откуда вас унесли без чувств, вы найдете, — я вам это обещаю, — каждую вещь на том месте, где вы ее оставили.

Будет недоставать только нашего друга; но и его вы найдете — на этом милом кладбище, где мы положили его недалеко от дороги, словно усталого путника, который прилег отдохнуть и ждет.

Дай вам Бог спокойной жизни. Дай ему Бог успокоиться после смерти.

XV. САМОСОЖЖЕНИЕ ВДОВЫ

— Человек предполагает, а Бог располагает; эта пословица, самая верная из всех существующих, кажется созданной нарочно для мореплавателей, — продолжал свой рассказ папаша Олифус.

Мы покинули Гоа в самом начале зимы, а кто не видел бурь Малабарского берега, тот не видел ничего.

Одна из таких бурь забросила нас в Каликут, и нам пришлось там задержаться.

У индийских зим есть одна приятная черта: они совсем не холодны, а сопровождаются лишь ветрами, тучами и молниями, поэтому плоды зреют зимой так же хорошо, как и осенью.

Собственно, тому, кто устал от зимы, не надо проделывать долгий путь, чтобы оказаться в другом времени года. Достаточно перебраться через Гаты, тянущиеся с севера на юг. Через два дня вместо Малабарского берега вы окажетесь на Коромандельском берегу и, вместо того чтобы мокнуть под зимними дождями Аравийского моря, станете жариться на солнце у Бенгальского залива.

Словом, я хочу сказать вам: нет ничего прекраснее этих берегов, поросших пальмами и кокосовыми деревьями с их вечнозелеными султанами. Под сильным ветром стволы пальм склоняются словно арки моста. Ничего не знаю прекраснее этих долин и лугов, этих рек и озер, в воды которых смотрятся города, деревни и отдельные дома; и все это тянется от мыса Коморин до Мангалура.

Когда мы оказались на берегу и капитан сказал мне, что мы не сможем выйти в море раньше, чем через три или четыре месяца, я принял следующее решение. Поскольку я чувствовал себя индусом на три четверти, я мог обосноваться в Каликуте и жить тем спокойнее, что Каликут был в руках англичан, то есть протестантов, и мне нечего было опасаться этих чертовых инквизиторов из Гоа. Впрочем, в десяти льё от Каликута находится французская фактория Махе, и я мог обратиться туда.

Первое, что поразило меня в Каликуте, — это длина ушей тех, с кем я встречался. До сих пор я думал, что у меня уши достаточно внушительного размера: этим украшением я обязан постоянной готовности, с которой мои отец и мать хватались за них в дни моей юности; но теперь я понял, что мои уши не достигли и четверти того размера, какого они только могут быть у человека. Дело в том, что едва родившемуся ребенку в Каликуте уши прокалывают, после чего изобретательные родители вставляют в отверстие скрученный в трубочку сухой пальмовый лист. Стремясь развернуться, он постоянно расширяет отверстие — иногда до того, что в него можно просунуть кулак. Можете себе представить, как гордятся ими местные франты, счастливые обладанием такой красоты.

Первой моей заботой, едва я ступил на берег, было нанять себе наира — своего рода телохранителя, который должен был сопровождать меня в городе и за городом, а также помогать мне совершать сделки и покупки.

Мы направились в сторону Каликута, но в дороге были застигнуты таким сильным ураганом, что мне пришлось искать убежища в малабарской пагоде, как раз в той, где за четыреста лет до меня побывал Васко да Гама.

Поскольку внутренность храма была покрыта изображениями, Васко и его спутники приняли пагоду за христианскую церковь, а то, что люди в миткалевой одежде, похожей на монашеские подрясники, посыпали им головы пеплом и полили водой, еще укрепило португальцев в этом заблуждении.

Все же один из них, смущенный странными лицами окружавших его идолов, не желая рисковать спасением своей души, сопроводил свою молитву следующим пояснением: «Даже если я оказался в доме дьявола, молитва моя обращена к Богу».

Я же, будучи немного язычником, не обращался ни к Богу, ни к дьяволу, а просто пережидал дождь.

Я давно слышал об одном существовавшем в Каликуте обычае, очень занимавшем меня, потому что я собирался заняться коммерцией. Встретив должника, кредитор, как мне говорили, может описать круг около него, и должник под страхом смерти не может покинуть этот круг, пока долг, из-за которого он оказался в плену, не будет выплачен. Более того, как меня уверяли, сам король однажды встретился с торговцем, с которым не хотел расплачиваться уже три месяца; тот начертил круг, заключив в него королевского коня, и монарх оставался неподвижным, словно конная статуя, пока из дворца не принесли требуемую для его освобождения сумму.

Это подлинный случай, но он произошел в давние времена, а теперь закон, о котором мы только что говорили, почти вышел из употребления.

Но другой закон оставался в силе, хотя англичане и объявили, что индийские женщины уже не обязаны исполнять его, — закон, предписывающий женам сжигать себя вместе с умершим мужем. Похоже, мне на роду было написано присутствовать на всевозможных аутодафе, какие устраивают на западном берегу Индии: едва я успел обосноваться в Каликуте, как объявили о смерти брамина и о том, что его жена решила сжечь себя; стало быть, я мог сразу же присутствовать при самосожжении вдовы.

Для европейца это достаточно любопытное зрелище, чтобы не пропустить его, особенно для европейца, жена которого, без сомнения, не только не стала бы сжигать себя вместе с умершим мужем, но в день его смерти устроила бы фейерверк.

Я окончательно договорился с наиром, что он на месяц остается со мной.

Это был умный мальчик; он согласился работать за пол-фарона в день, что составляет от пяти до шести су, и обещал, что доставит мне возможность увидеть это зрелище.

Церемония должна была состояться в следующее воскресенье, на равнине в четверти льё от города. Костер был сложен из самых горючих материалов и самых легковоспламеняющихся пород дерева и — не скажу, чтобы возвышался, — заполнял подготовленную яму таким образом, что вход в нее напоминал кратер вулкана.

На костре лежал труп мужа, набальзамированный, чтобы он не слишком испортился в ожидании супруги.

В назначенный час, то есть около десяти часов утра, вдова брамина, босая, с непокрытой головой, в длинном белом одеянии, вышла из супружеского дома и с большой пышностью, под звуки флейт, барабанов и тамтамов, была отведена к костру. У выхода из города ее ждали английский офицер и двенадцать солдат, посланных каликутским губернатором.

Приблизившись к женщине, офицер спросил ее на хинди, который я прекрасно понимаю:

«Вы добровольно идете на смерть?»

«Да, — отвечала она, — добровольно».

«В случае если вас принуждают к этому родственники, я окажу вам помощь: обратитесь ко мне, и я уведу вас именем моего правительства».

«Никто меня не принуждает, я сжигаю себя по доброй воле. Дайте мне пройти».

Я стоял достаточно близко, чтобы слышать разговор, и признаюсь, был восхищен подобной твердостью женщины. Правда, вдова говорила с христианином и, возможно, хотела похвастаться своей религией; правда и то, что, эти чертовы брамины смущали ее, напевая ей прямо в уши свои литании.

Словом, она продолжала решительно двигаться к костру; остановившись на краю начинавшей разгораться ямы, она приняла из рук окружающих ее браминов и выпила какую-то жидкость, которая должна была придать ей сил.

Мой наир сказал мне, что тот, кто сильнее всех подталкивал ее к костру и заставлял ее пить, приходился ей дядей.

Как бы там ни было, брамины расступились, и бедняжка, простившись со всеми и раздав подругам свои украшения, отступила на четыре шага для разбега и, подбадриваемая криками жрецов, под звуки адской музыки, кинулась в огонь.

Но стоило ей там оказаться, как она, видимо, нашла атмосферу немного жаркой; хотя она приняла опиум, а пение жрецов и тамтамы музыкантов не умолкали, вдова с громкими криками выскочила из огня еще поспешнее, чем вошла в него.

Я восхитился предусмотрительностью славных инквизиторов из Гоа, которые ставят посреди костра столб с вделанным в него железным кольцом, чтобы удерживать осужденного.

Надо отдать должное собравшимся: увидев, как вдова уклоняется от исполнения супружеского долга, они завопили от негодования и все как один устремились в погоню за беглянкой, чтобы водворить ее в пламя костра.

Впереди меня стояла прелестная девочка лет десяти-двенадцати, совершенно разъяренная. Она объявляла во всеуслышание, что, когда настанет ее черед сжечь себя, она не станет так ломаться.

«В огонь! Отступница! В огонь! В огонь! В огонь!» — кричала она изо всех сил.

Поскольку все, кроме меня, кричали то же самое, английский офицер и его двенадцать солдат, делавшие все возможное, чтобы прорваться к обреченной, разумеется, были легко отброшены взбешенной толпой. Отступница, как назвала ее милая крошка, была схвачена, ее снова отвели к костру и с размаху швырнули в огонь. Затем сверху навалили как можно больше хвороста, поленьев, прутьев, сухих трав, что не помешало ей, разрушив всю эту горящую постройку, второй раз выскочить из огня, живым факелом пронестись, расталкивая зрителей, к ручейку, бежавшему в пятидесяти шагах от костра, и отчаянно кинуться в воду.

Вы представляете себе этот позор?! Как говорили присутствующие, такого никто еще не видел. Моя маленькая соседка не могла опомниться от изумления: можно ли до такой степени забыть о долге супруги?!

Она едва могла пролепетать: «О, я!.. О, я!.. Если бы я была на ее месте!..»

И она вместе с другими побежала к ручью, в котором пряталась полуобгоревшая преступница. Я последовал за девочкой, поскольку начал испытывать глубокое восхищение ею.

Приблизившись к ручью, мы услышали крики несчастного создания: «Ко мне, господа англичане! На помощь! Сюда!»

Но англичане, которых все время отталкивали, не могли помочь ей. Тогда она заметила своего дядю — того самого, который толкал ее в огонь.

«Дядя, на помощь! — позвала она. — Сжальтесь надо мной! Я уйду из своей семьи, я буду жить как отверженная, стану просить милостыню!»

«Хорошо, пусть будет так! — ласково ответил дядя. — Дай, я заверну тебя в мокрую простыню и отнесу в дом».

Но при этом дядя подмигивал, словно хотел сказать браминам: «Не мешайте мне, как только я заверну ее в простыню, ей не вырваться».

Она, конечно, тоже заметила его подмигивания и все поняла. Вместо того чтобы довериться дяде, она закричала: «Нет! Нет! Не хочу! Уходите! Я сама пойду! Оставьте, оставьте меня!»

Но дядя не собирался сдаваться. Он, несомненно, поручился за племянницу и хотел, чтобы она исполнила обещание.

Он поклялся священными водами Ганга, что отведет ее домой.

Бедная женщина не могла не поверить такой клятве. Она легла на мокрую простыню, и дядя запеленал ее как мумию. Затем, когда она уже не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, он взвалил ее на плечо и воскликнул: «На костер! На костер!»

И побежал к яме, сопровождаемый толпой, повторявшей:

«На костер! На костер!»

Моя маленькая индианка была вне себя от восторга. Когда брамин произнес священную клятву, она готова была заклеймить его именем парии; но, увидев, что клятва была произнесена им лишь с одной целью — обмануть племянницу и он не собирался ее сдержать, она захлопала в ладоши, крича: «О, честный человек! Достойный человек! Святой человек!»

Я не очень понимал, как можно стать честным, достойным и святым человеком, нарушив клятву; но моя маленькая индианка говорила так убежденно, она была так привлекательна и так простодушна, что я в конце концов — о мужская гордость! — признал в душе, что эта несчастная вдова и в самом деле была страшно виновата, позволив себе так колебаться, перед тем как сжечь себя с трупом мужа.

Я присоединил свой голос к воплям толпы, приветствуя этого честного человека, достойного человека, святого человека — дядю, бросившего в огонь свою презренную племянницу; на этот раз ее так хорошо связали, что, как она ни пыталась высвободиться, через пять или шесть минут всю ее охватило пламя.

Моя маленькая индианка была в восхищении. Такая супружеская преданность, заранее заложенная в сердце юного создания, растрогала меня до того, что я спросил, как зовут девочку и кто она.

Ее звали Амару (как видите, очень красивое имя); ее отец принадлежал к касте вайшиев, то есть крупных землевладельцев и торговцев.

Таким образом, отец Амару принадлежал к третьей касте, выше его были лишь раджи и брамины, а сразу за ним следовали шудры.

Его положение в Каликуте соответствовало посту портового синдика.

Этот человек мог быть весьма полезен мне, и, поскольку мой наир его знал, мы условились, что завтра он меня ему представит.

XVI. ТУФЛИ БРАМИНА

— В результате визита к отцу прекрасной Амару я решил остаться в Каликуте и заняться торговлей пряностями.

Первым делом мне надо было купить дом. В Каликуте дома еще дешевле, чем в Гоа. Правда, самый прочный дом в Каликуте построен из глины, а самый высокий едва насчитывает восемь футов.

Так что за двенадцать экю я получил в собственность дом, причем прежний хозяин дал мне в придачу трех змей.

Я сказал ему, что змеи мне ни к чему и что я немедленно сверну им шею; но он предостерег меня от подобной неосторожности. Змеи в Каликуте заменяют европейских кошек: они уничтожают крыс и мышей, которые иначе наводнили бы дома.

Став владельцем этих гадов, я попросил показать их мне, чтобы познакомиться с ними.

В самом деле, мы должны были с ними ладить, чтобы они охраняли дом от непрошеных гостей.

Продавец позвал их свистом, и они примчались, как собаки.

Через три дня, благодаря тому, что я щедро угостил их двумя-тремя плошками молока, мы сделались лучшими друзьями.

Иногда я, укладываясь спать или просыпаясь, находил одну из них в своей постели. Признаюсь, в первое время эта бесцеремонность вызывала во мне некоторое отвращение, но понемногу я привык к ней и больше об этом не думал.

Более всего я был склонен к торговле кардамоном — этот род перца у нас продается только в аптеках, но все жители индийских островов очень лакомы до него. За время своего пребывания на Цейлоне я понял, какой это ценный товар, и решил сделать его основным предметом своей коммерции.

Я приехал в сезон дождей — это самое подходящее время расчищать землю под кардамон. Возделывать ее здесь очень легко: за зиму на полях вокруг Каликута вырастает целый лес трав, они служат удобрением для почвы, в которую вы собираетесь что-то посадить или посеять; вы сеете или сажаете, а через четыре месяца собираете урожай.

Арендовав большое поле неподалеку от Каликута, я начал обрабатывать его, но не так, как принято здесь: доверив его двадцати шудрам, которые без хозяйского присмотра всячески увиливают от работы; нет, я сам надзирал за ними и, чтобы все было сделано тщательно, для начала построил четыре хижины по углам своего поля. Это было очень легко и стоило недорого, поскольку на моей земле росло множество кокосовых пальм; как всем известно, для тех мест эти деревья — просто дар Небес: из пальмовой древесины строят дома и покрывают их пальмовыми же листьями, из коры плетут циновки, мякотью орехов питаются, из почек делают вино, из орехов добывают масло, а из сока — сахар.

К тому же я научился гнать из этого вина своего рода водку, при помощи которой мог чего угодно добиться от моих шудров.

Раздача «тари», то есть кокосовой водки, сказалась на моем урожае. Никто в Каликуте еще не видел, чтобы с десяти или двенадцати акров собирали такое количество кардамона. Урожай у меня был не только богатый, но и превосходного качества. Увидев плоды своих трудов, я решил посвятить выращиванию кардамона пять или шесть лет, что поможет мне сколотить состояние, особенно если я сам стану продавать на Цейлоне то, что собрал в Каликуте. Для этого было достаточно просто-напросто нанять небольшое судно и в конце лета, когда соберется достаточно груза, отплыть на Цейлон. Для того чтобы нагрузить корабль, мне довольно будет двух урожаев, а в Каликуте собирают по два урожая в один год.

Все это время я продолжал навещать моего старого друга Нахора и мою юную подругу — прекрасную Амару. Я не забыл, что отец мог быть мне весьма полезен в делах таможни, при оплате пошлины и тому подобных обстоятельствах, и, признаюсь, я глубоко был тронут той сильной приверженностью супружескому долгу, какую продемонстрировала дочь в день сожжения вдовы. К тому же и папаша Нахор был не дурак; он видел, как я расплачивался наличными за все, что купил или арендовал. По моему способу вести дело он видел, что я встал на путь обогащения, поэтому он принимал меня, как человек, которому хочется, чтобы гостю нравился его дом и чтобы он возвращался туда как можно чаще.

Я приходил туда часто и так успешно, что по прошествии восьми или десяти месяцев все было решено между мной и папашей Нахором и для моей женитьбы недоставало лишь согласия прекрасной Амару (но, как мне казалось, я не раз читал его в ее взгляде).

Одно событие, которое могло иметь последствия самые плачевные, привело, напротив, к быстрой развязке; мы все, казалось, стремились к ней, но стыдливость прекрасной Амару мешала объяснению. Как-то я пригласил отца и дочь посетить мои плантации и, собираясь провести в поле весь день, учтиво приготовил в каждой из моих четырех хижин накрытый стол. Прекрасная Амару, которая шла следом за рабыней (та палкой отпугивала ядовитых змей с обеих сторон тропинки), неожиданно громко вскрикнула. Из густой травы выскользнула маленькая зеленая змейка, одна из самых страшных, чей укус всегда смертелен, и вцепилась в край ее шарфа. Я видел, как она пронеслась мимо, слышал крик, и мне удалось так ловко ударить ее веткой, которую я держал в руке, что змейка упала на землю; затем каблуком я размозжил ей голову.

Но Амару, избавившись от смертельной опасности, не почувствовала себя лучше. Казалось, избежав смерти от яда, она вот-вот умрет от страха. Повиснув на моей руке, словно стебель прекрасной речной лилии, она была все еще бледна и по-прежнему дрожала. Я поднял ее и, прижав к груди, отнес в хижину, где нас ждал завтрак. Девочка, которой едва исполнилось двенадцать лет, весила не больше грезы или облачка, и лишь стук ее сердца напоминал мне, что на руках у меня живое существо.

Войдя в хижину и заглянув во все углы, прекрасная Амару немного успокоилась и согласилась съесть несколько зернышек риса; но, когда настало время продолжить путь, ею овладел прежний ужас и она заявила, что больше не сделает ни шагу.

Для меня ничего не могло быть приятнее такого заявления. Я предложил ей воспользоваться тем же средством перемещения, какое доставило ее сюда. Она взглянула на отца, тот подал ей знак согласиться. Я снова поднял Амару на руки, и мы двинулись дальше.

На этот раз она, опасаясь, что мне будет тяжело нести ее, обняла меня рукой за шею, отчего ее лицо приблизилось к моему, ее волосы сплелись с моими, ее дыхание смешалось с моим дыханием; казалось, все это не прочь было сблизиться и перемешаться, и чем сильнее смешивалось, тем больше сближалось. В первой хижине у меня зародилась надежда быть любимым, во второй — я был в этом уверен, в третьей — я выслушал признание Амару, наконец в четвертой — наша свадьба была делом решенным, оставалось только уговориться о сроках.

Здесь выбор принадлежал Нахору.

Нахор был человеком осторожным: он видел урожай на корню, но хотел увидеть его в амбаре, так что он назначил совершение обряда на июль.

Мне это подходило. Именно в это время я собирался отправить мое суденышко, точнее, самому вести его, к Цейлону, и я очень не прочь был оставить здесь кого-нибудь, кто присматривал бы за полевыми работами. Амару так боялась зеленых змеек, что не способна была надзирать за работами, но Нахор доказал мне, что он человек понимающий, и я был уверен, что интересы его единственной дочери, безусловно совпадающие с моими, будут соблюдены как нельзя лучше.

Был уже конец мая, так что ждать мне оставалось недолго.

Нахор и Амару исповедовали индуистскую религию. Было решено, что мы поженимся по обычаю браминов.

Поскольку все было улажено между нами, я искал брамина, который от моего имени попросит руки Амару у Нахора. Таков обычай, и у меня не было причин от него отступить.

Никого из браминов я не знал. Амару предложила мне обратиться к тому мошеннику, который завернул свою племянницу в простыню и после ложной клятвы священными водами Ганга бросил в костер, несмотря на крики и мольбы несчастной. Я ничего против него не имел, разве что находил его не лучшим родственником. Но, поскольку поручение, которое он должен был исполнить, не делало его моим дядей, мне было все равно.

В условленный день он вышел из моего дома и отправился к Амару. Два раза, через различные промежутки времени, он возвращался под предлогом, что встретил в пути дурное предзнаменование. Но в третий раз дурные предзнаменования исчезли, уступив место, напротив, самым благоприятным знакам, и, когда он вернулся ко мне с сообщением, что мое предложение принято, оставалось лишь выбрать день, угодный Брахме.

Я ответил, что для меня все дни хороши, следовательно, назначенный Брахмой день мне подходит. Брамин выбрал пятницу.

Я хотел было возразить, вы же знаете наши предубеждения насчет пятницы; но из самолюбия, раз я уже сказал, что все дни для меня хороши, я не стал спорить и ответил:

— Пусть будет пятница, если только это ближайшая пятница!

Благословенная пятница наступила; церемония должна была состояться в доме Нахора. В пять часов вечера я явился туда. Мы предложили друг другу бетель. Затем разожгли огонь Гоман из веток дерева Рависту. Все тот же злодей-брамин, дядя сожженной вдовы, взял три горсти риса и посыпал им голову Амару. Три другие горсти риса он высыпал на мою голову, после чего Нахор налил воды в большую деревянную миску, вымыл мне ноги и протянул руку дочери. Амару вложила в нее свою руку, Нахор брызнул водой на эту руку, вложил в нее несколько монет и подвел ко мне Амару со словами:

— Больше мне нечего с вами делать. Передаю вас во власть другого человека.

Тогда брамин достал из мешочка символ брака — тали, ленту, к которой подвешено золотое изображение головы. Показав ее собравшимся, он передал мне, чтобы я завязал ее на шее у жены.

Как только я повязал ленту, обряд стал считаться совершенным.

Но, согласно обычаю, свадебные празднества длятся пять дней, и в эти дни муж не имеет никаких прав на жену. В течение первых четырех дней дружки и подружки так хорошо следили за мной, что мне едва удалось поцеловать мизинчик прекрасной Амару. Я старался взглядами объяснить ей, как долго тянется для меня время; она же, со своей стороны, смотрела на меня так, словно хотела сказать: «Да, правда, это долго, но — терпение! терпение!»

И, заручившись этим обещанием, я терпел.

Наконец пятый день занялся, прошел, закончился. С наступлением ночи нас проводили до моего дома. В первой комнате был накрыт стол, и я угостил наших друзей, пока мою жену раздевали и укладывали в постель. Через некоторое время, когда мне показалось, что никто не обращает на меня внимания, я пробрался к двери спальни, охотно предоставив все остальные комнаты моим гостям: мне была нужна лишь та маленькая комнатка, где ждала меня прекрасная Амару.

Но у двери я споткнулся о какой-то предмет; взяв его в руки, я с удивлением обнаружил пару туфель.

Туфли у двери Амару! Что это значит?

На минуту я об этом задумался, но вскоре, отбросив туфли в сторону, счел нужным открыть дверь.

Дверь была заперта.

Я звал самым нежным голосом: «Амару, Амару, Ама-ру» — все еще веря, что она откроет; но, хотя я ясно слышал, что в комнате кто-то есть, и скорее два человека, чем один, мне не отвечали.

Можете вообразить себе мою ярость: если бы не эти чертовы туфли, я еще мог бы сомневаться; но поскольку сомнений не оставалось, я расшумелся вовсю. Вдруг кто-то схватил меня за руку.

Обернувшись, я узнал Нахора.

«Ах, черт возьми! — сказал я ему. — Вы пришли как раз вовремя, сейчас вы поможете мне расправиться с вашей мерзавкой-дочерью».

«Что вы хотите этим сказать?» — спросил Нахор.

«Я хочу сказать, что она закрылась с мужчиной, ни больше ни меньше».

«С мужчиной? — воскликнул Нахор. — В таком случае я отрекаюсь от моей дочери; если это правда, вы вправе посадить ее в тюрьму и даже убить».

«Ну, тем лучше. Я рад, что это мое право, и обещаю вам воспользоваться им».

«Но с чего вы все это взяли?»

«Черт возьми, я сам слышал шум в комнате, и, потом, эти туфли…»

Я ногой подтолкнул к Нахору вещественное доказательство.

Нахор, подобрав сначала одну, потом вторую, внимательно рассмотрел их.

«О счастливый Олифус! — закричал он. — О счастливый муж! О, какая честь для нашей семьи! Зять мой, поблагодарите Вишну и его жену Лакшми, благодарите Шиву и его жену Парвати, Брахму и его жену Сарасвати; возблагодарите Индру и его жену Авити; поклонитесь дереву Кальпа, корове Камадеру и птице Гаруде. Святой человек оказал вам честь, сделав для вас то, что обычно делает лишь для короля этой страны; он избавляет вас от труда, который вам предстоял, и через девять месяцев, если восемь великих богов Индии не отвернутся от вас и от вашей жены, в нашей семье появится брамин».

«Простите! — воскликнул я. — Но я совсем не хочу иметь в своей семье брамина. Я не ленив, и труд, который взял на себя наш святой человек, прекрасно мог исполнить и сам. Я не король, поэтому не смотрю как на честь на то, что жрец запирается с моей женой в мою первую брачную ночь. Я не стану благодарить ни птицу Гаруду, ни корову Камадеру, ни дерево Кальпа, ни Индру, ни Брахму, ни Шиву, ни Вишну, а вместо этого переломлю хребет вашему подлецу-брамину, который сжег свою племянницу, поклявшись священными водами Ганга, что отведет ее домой».

И с этими словами я схватил бамбуковую палку, решив привести в исполнение свою угрозу.

Но на крик Нахора сбежались все гости; увидев их, я бросил палку, убежал и заперся в комнате.

Там я смог дать волю своему гневу. Я бросился на покрытый циновками пол, катался по нему, изо всех сил ругался и проклинал все. Но, катаясь, выкрикивая ругательства и проклятия, я оказался в кольце обнимавших меня рук, и к моим губам прижался в поцелуе чей-то рот.

Я не слишком удивился. Среди моих рабынь, принадлежащих к четвертой касте — шудрам, была одна хорошенькая девочка лет четырнадцати или пятнадцати: мне не раз приходилось обнаруживать ее в своей постели, словно змею, ловившую крыс в моем доме, и, должен сказать, встречал я ее с большей радостью, чем последнюю.

Эта верность ее в несчастье в тот самый вечер, когда я совершенно забыл о бедной девочке, тронула меня.

«Ах, бедняжка Холаохени, — сказал я ей. — Кажется, на мне и моих женах лежит порча. Клянусь никогда больше не жениться и, имея такую красивую любовницу, как ты, довольствоваться этим».

С этими словами я вернул ей полученный от нее поцелуй.

«Ах!» — вздохнула она минут через пять.

«Как! — закричал я. — Это не Холаохени; но кто же? Боже мой, Боже мой, неужели это снова…»

И пот, памятный мне по трем предыдущим случаям, выступил у меня на лбу.

«Да, неблагодарный! Это опять я, снова я; каждый раз, хоть ты и отталкиваешь, оскорбляешь, обманываешь меня, я возвращаюсь к тебе с хорошей новостью».

«Знаю я ваши хорошие новости, — ответил я, высвобождаясь из супружеских объятий. — Вы хотите объявить мне, что я в третий раз стал отцом, не так ли?»

«Да; мальчика, которого я назвала Филиппом в память о том дне, когда пришла сказать вам, что ваша жена вам изменяет. Увы! Сегодня мне незачем говорить, вы сами все видели, бедный мой друг!»

«Все это прекрасно, — нетерпеливо воскликнул я. — Но у меня уже трое сыновей на руках; по-моему, этого вполне достаточно».

«Да, и вам хотелось бы дочку, — подхватила Бюшольд. — Хорошо! Сегодня — двадцатое июля, день святой Маргариты, будем надеяться, что добрая святая поможет исполнить ваше желание».

Я только вздохнул.

«Теперь, мой милый, — продолжала она, — вы сами понимаете, я не могу надолго оставлять семью. Если бы не достопочтенный ван Тигель, амстердамский сенатор, который обещал любить и опекать нашего бедного Филиппа как родного сына и позаботиться в мое отсутствие о нем и его братьях, я не смогла бы прийти к вам даже так ненадолго».

«Так вы уезжаете?»

«Да, но позвольте мне, перед тем как уйти, дать вам совет».

«Дайте».

«Вы злы на этого беднягу-брамина, который, желая оказать вам услугу…»

«Все понятно, дальше».

«Отомстите ему, он это более чем заслужил. Но отомстите ему ловко, как делается в этой стране; не подвергайте себя при этом опасности. Вы должны сохранить себя для жены и детей».

«Ничего не скажешь: совет хорош. Но как отомстить?»

«Ах, Боже мой, вы же знаете, в Писании сказано: „Ищите, и найдете“. Ищите — и найдете. У вас стоит корабль с грузом, который здесь оценивается в две-три тысячи рупий, вдвое дороже — на Цейлоне, втрое — на Яве. Идите в Тринкомали или в Батавию — вы все продадите, я в этом уверена. Прощайте, дорогой мой, вернее — до свидания; боюсь, вы заставите меня совершить еще одно или два путешествия в Индийский океан. К счастью, я подобна Магомету, и если гора не идет ко мне, я сама к ней иду. Кстати, не забудьте при первой возможности поставить свечку святой Маргарите».

«Да, не беспокойтесь, — рассеянно ответил я, — постараюсь сберечь себя для вас и для наших детей… И если мне где-нибудь по дороге встретится часовня святой Маргариты… А, нашел!» — воскликнул я.

Казалось, Бюшольд должна была спросить меня, что я нашел, но она уже исчезла.

Я нашел способ отомстить.

Позвав одного из своих рабов, славившегося как искусный заклинатель змей, я пообещал ему десять фаронов, если до завтрашнего утра он принесет мне зеленую змейку.

Полчаса спустя он принес мне в коробке то, о чем я просил. Лучше и представить было нельзя; настоящее изумрудное ожерелье.

Я дал ему двенадцать фаронов вместо десяти, и он отправился восвояси, призывая на меня благословения восьми великих богов Индии.

Оставшись один, я собрал все деньги, камни и жемчуг, какие у меня были. На цыпочках подойдя к двери спальни моей жены, я открыл коробку с гадом как раз над туфлей брамина; увидев приготовленное для нее гнездышко, змея скользнула в него и спокойно свернулась там; я же поспешил сесть на мое судно, стоявшее в порту с грузом кардамона.

Конечно, я бросал дом, стоивший двенадцать экю, и обстановку, которая стоила восемь. Но, право же, по такому великому случаю надо уметь смириться с небольшой потерей.

Команда, которую заранее предупредили, что приказ сняться с якоря будет отдан с минуты на минуту, была готова. Нам осталось только поднять якорь и поставить паруса, что мы и проделали без особого шума.

К рассвету мы уже отошли от берега больше чем на десять льё.

Я больше никогда не слышал об этом мерзавце-брамине, но возможно, что он уже давно — лет двадцать тому — и навеки расстался с привычкой, входя в комнату, оставлять свои туфли за дверью.

— Ей-Богу, похоже, ром нас подвел, — произнес папаша Олифус, уставившись на труп второй своей бутылки. — Пора перейти к араку.

XVII. ПЯТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕНИТЬБА ПАПАШИ ОЛИФУСА

Рассказ о первых четырех своих женитьбах папаша Олифус запил бутылкой водки и бутылкой рома. Сами понимаете, обильные возлияния, соединившись с воспоминаниями о прошлом, несколько расстроили связность его речи. Мы с Биаром были уверены, что, если ему предстоит рассказывать о шестой и седьмой женитьбах, нам либо придется отнять у него бутылку арака, либо мы только завтра сможем услышать заключительную часть брачной одиссеи монникендамского Улисса.

К счастью, папаша Олифус успокоил нас на этот счет. Отхлебнув арака и утерев губы тыльной стороной руки, он голосом зазывалы произнес:

— Пятая и последняя женитьба папаши Олифуса! Затем он своим обычным голосом продолжил рассказ.

— Стало быть, я вышел в море на своем суденышке — нечто вроде люгера, не более того, с командой из шести человек; мы шли наудачу, решив обогнуть мыс Коморин и, если ветер окажется благоприятным, а море — спокойным, оставить Цейлон по левому борту и идти к Суматре и Яве. Мне было безразлично, тот ли остров, этот ли: чем ближе мы подходили к Тихому океану, тем больше я был уверен в том, что смогу продать свой кардамон.

На седьмой день после отплытия показался Цейлон: в свою подзорную трубу я даже смог различить дома порта Галле. Но ветер был свежим, а впереди у нас был еще примерно месяц хорошей погоды.

Я отвернулся от этой чертовой земли, манившей нас к себе, и, взяв курс на Ачем, пустил мою скорлупку по волнам Индийского океана так спокойно, словно это был лучший трехмачтовик Роттердама.

Первые пять дней все шло хорошо — да и после тоже, как вы сейчас увидите, — но на шестую ночь, перед тем как заступить второй вахте, небольшое происшествие едва не отправило нас всех собирать жемчужные раковины на дне Бенгальского залива.

Все предыдущие ночи я сам стоял у штурвала, и все шло как нельзя лучше; но, право же, мы были далеко от берега, на нашем пути не было ни одной скалы, ни одной мели; благодаря низкой мачте и небольшому количеству парусов, мы надеялись укрыться от глаз пиратов, даже самых проницательных; поставив к штурвалу наиболее искусного из моих матросов, я спустился в твиндек, улегся на тюки и заснул.

Не знаю, сколько времени я проспал. Меня разбудил сильный шум, внезапно раздавшийся над моей головой. Мои матросы бежали с кормы на нос и кричали, вернее, вопили, и в этих воплях можно было различить перемешанные с ругательствами молитвы. Единственное, что мне удалось понять из всего этого, — мы подвергаемся какой-то опасности, и опасности серьезной.

Чем сильнее была опасность, тем более она требовала моего присутствия; перестав раздумывать над тем, что бы это могло быть, я помчался к люку и выскочил на палубу.

Море было великолепным, а небо усеяно звездами, кроме одного места, где огромный предмет, почти нависший у нас над головой и готовый упасть на палубу, загораживал собой сияние звезд.

Глаза всех моих матросов были устремлены на эту громаду, все их усилия были направлены на то, чтобы избежать столкновения с ней.

Только что это было?

Ученый стал бы искать ответ на этот вопрос и утонул бы прежде, чем нашел бы его. Я не стал уподобляться ученому.

Схватив штурвал, я положил руль влево до отказа; затем, поскольку поднялся — несомненно, посланный нам добрым боженькой — приятный норд-норд-вест, надувший наш парус, судно рванулось с места, как испуганная овца, и когда громада обрушилась, вместо того чтобы упасть на нас отвесно, что нам угрожало, она лишь задела корму. Теперь мы оказались на гребне волны, вместо того чтобы очутиться под ней.

То, что едва не раздавило нас, оказалось огромной китайской джонкой с круглым, как тыквенная бутылка, днищем; она налетела на нас без предупреждения!

На Цейлоне и в Гоа я выучил несколько китайских слов, может быть не самых вежливых, но наверняка наиболее выразительных. Взяв рупор, я дал залп по адресу подданных великого императора.

Но, к большому нашему удивлению, ответа не последовало.

Только тогда мы заметили, что джонка безжизненно качается на волнах, словно никто ею не управляет; нигде — ни сквозь бортовые люки, ни из штурвальной рубки — не пробивался свет.

Можно было подумать, что это мертвая рыба, труп Левиафана, тем более что ни один парус не был поднят.

Все это было достаточно странно и заслуживало внимания. Мы знали, что китайцы очень беспечны, но не до того же, чтобы так спокойно отправиться в преисподнюю. Я понял, что с судном или командой случилось что-то необычное; до рассвета оставалось подождать всего полтора или два часа, и я стал управлять моим судном так, чтобы плыть вместе с джонкой. Это было нетрудным делом, если учесть, как она болталась: оставалось лишь следить за тем, чтобы не наткнуться на нее.

Оставив один парус, мы были в безопасности.

Понемногу стало светать. По мере того как рассеивалась тьма, мы старались разглядеть хоть какие-то признаки жизни на огромном судне; но ничто там не шелохнулось: либо джонка была пуста, либо вся ее команда спала.

Я подошел так близко, как только смог, и произнес все китайские слова, какие знал. Один из матросов, десять лет проживший в Макао, тоже говорил, звал, кричал — ответа не было.

Тогда мы решили обойти джонку кругом и посмотреть, так ли безжизнен правый ее борт, как левый.

То же безмолвие; но с правого борта свешивался фалреп. Сманеврировав так, чтобы подойти как можно ближе к громадному корпусу, я сумел ухватиться за фалреп и через пять минут был на палубе.

Было совершенно очевидно, что с теми, кто был на джонке, произошло нечто для них неприятное: сломанная мебель, обрывки ткани, повсюду пятна крови — все это указывало на борьбу, и китайцы в этой борьбе, без всякого сомнения, потерпели поражение.

Осматривая палубу, я услышал приглушенные стоны, доносившиеся, как мне показалось, снизу. Я хотел спуститься в твиндек, но люки были задраены.

Оглядевшись, я увидел у кабестана нечто вроде лома, который показался мне самым подходящим орудием для того, что я собирался сделать. В самом деле, использовав его как рычаг, я сумел поднять крышку одного из люков, и в твиндек проник дневной свет.

В то время как пространство между палубами осветилось, жалобы сделались более различимыми. Признаюсь, я спускался несколько неуверенно, но успокоился, дойдя до середины трапа.

На полу лежали двадцать китайцев, спелёнутые, словно мумии, и обвязанные веревками, как колбасы; с большими или меньшими гримасами — в зависимости от темперамента, — они в нетерпении грызли свои кляпы.

Я прежде всего подошел к тому, кто показался мне главным; он был связан более толстой веревкой, и рот ему затыкал самый солидный кляп: по заслугам и почет.

Я развязал его и освободил от кляпа. Это оказался хозяин джонки, капитан Исинг-Фонг. Для начала он искренне поблагодарил меня — во всяком случае, так я это понял, — затем попросил помочь ему развязать его спутников.

Мы справились с этим за десять минут.

Каждый из тех, кого мы развязывали и освобождали от кляпа, немедленно исчезал в трюме. Мне стало любопытно, почему они так торопятся, и я увидел, как один из несчастных вышиб дно у бочонка с водой и пьет прямо из него.

Они три дня провели без воды и пищи, и поскольку от жажды они страдали сильнее, чем от голода, то первой их заботой было утолить жажду.

Двое опились и умерли; третий объелся с тем же результатом.

История этой злополучной джонки, вначале показавшаяся нам необъяснимой, на деле оказалась очень простой.

Ночью на судно напали малабарские пираты, и, после недолгого сопротивления, команда оказалась побежденной.

Следы этого сопротивления мы видели на палубе.

Затем пираты, чтобы их никто не беспокоил во время делового визита, связали и уложили, заткнув им рты, капитана и всех членов команды в твиндеке; после чего, отобрав все, что им захотелось взять, они испортили или утопили часть того, что не смогли унести.

Затем, явно надеясь еще раз навестить джонку, они взяли на гитовы все паруса, которые могли помочь судну сдвинуться с места, и бросили его на произвол судьбы.

В таком состоянии джонка чуть было не свалилась нам на голову.

Можете себе представить радость капитана и команды, когда мы освободили их — вернее, когда я их освободил, — после трехдневных мучений; в самом деле, положение, в котором они оказались, не назовешь приятным. Моим матросам бросили трап, четверо из них поднялись на палубу, двое других принайтовили люгер к корме джонки, где он показался не больше, чем шлюпка, следующая за бригом.

После чего и эти два моих матроса присоединись к нам.

Надо было помочь китайцам прийти в себя. Подданные великого императора не самые храбрые и не самые умелые на свете моряки: они кричали и размахивали руками, но у них ничего не получалось, и всю работу нам пришлось сделать за них.

После того как мы со всем управились, перевязали раненых, бросили за борт покойников и поставили паруса, китайцы решили, что им незачем продолжать путь до Мадраса, раз груз перекочевал на пиратское судно. Капитан Исинг-Фонг собрался повернуть назад. Он хотел взять в Мадрасе груз кардамона, а я как раз вез кардамон; вот только, сами понимаете, пираты первым делом прихватили с собой денежный ящик капитана Исинг-Фонга. Поскольку хозяин джонки не в состоянии был выплатить мне восемь тысяч рупий, в которые оценивался мой груз, мы договорились вместе плыть к Маниле, где у капитана был корреспондент и где он, воспользовавшись кредитом, обеспеченным ему от Малаккского пролива до Корейского, мог завершить нашу сделку. Мне было совершенно все равно, куда плыть, я ничего не имел против Филиппин и принял предложение с условием, что со мной будут советоваться об управлении судном, чтобы нам не встретиться с пиратами.

Капитан Исинг-Фонг немного покапризничал — не то из самолюбия, не то из недоверия, — но, видя, что его джонка, прежде катившаяся словно бочка, теперь рассекает воду не хуже рыбы, сложил руки на животе, закивал головой сверху вниз и два-три раза произнес: «Хи-о, хи-о», что означает «превосходно», и больше ни о чем не беспокоился.

Так что мы без всяких происшествий прошли Малакк-ский пролив и острова Анамбрас, по-прежнему без приключений обогнув маленький островок Коррехидор, стоявший, словно часовой, у входа в залив, вошли в устье Па-сига и, целые и невредимые, глубокой ночью бросили якорь перед таможенными складами.

XVIII. БЕЗОАР

— Капитан Исинг-Фонг не обманул меня и в день приезда отвел к своему корреспонденту, богатому сигарному фабриканту, который предложил либо выплатить мне восемь тысяч рупий деньгами, либо дать на эту сумму товары по ценам, по каким он один мог мне их поставить, учитывая размах его торговли и многочисленность сделок.

В самом деле, Филиппинские острова — это мировые склады: там можно найти перуанские золото и серебро, алмазы Голконды, топазы, сапфиры и корицу с Цейлона, перец с Явы, гвоздику и мускатный орех с Молуккских островов, камфару с Борнео, жемчуг с Манара, персидские ковры, росный ладан и слоновую кость из Камбоджи, мускус с Ликейских островов, бенгальские ткани и китайский фарфор.

Я должен был сделать свой выбор, остановившись на тех товарах, которые могли дать мне скорую и верную прибыль.

Собственно, мне незачем было торопиться: я неплохо заработал на моем кардамоне и решил провести некоторое время в Маниле, с тем чтобы разобраться за время своего пребывания на Филиппинах, какая отрасль коммерции может быть наиболее выгодной для человека, начавшего со ста сорока франков и теперь имеющего тридцать тысяч франков наличными, которые можно вложить в дело.

Для начала я посетил два города: испанский (Манилу) и тагальский (Бидондо).

Испанский город состоит из монастырей, церквей, приютов и прочных домов с толстыми высокими стенами, пробитыми где попало бойницами, выстроенных без всякого плана и отделенных друг от друга садами; он населен монахами и монашками, испанцами в плащах, передвигающимися в дурных паланкинах или важно выступающими с сигарой во рту, как кастильцы времен Дон Кихота Ламанчского. В городе свободно могли бы разместиться сто тысяч человек, но живет всего восемь тысяч, отчего он выглядит крайне уныло.

Это было совсем не то, что я искал; осмотрев Манилу, я с презрением покачал головой и решил познакомиться с Бидондо.

Назавтра, выпив свой шоколад, я направился в этот город простолюдинов; по мере моего приближения к нему шум жизни, которого совершенно лишена похожая на склеп Манила, все явственнее доносился до меня. Я вздохнул свободнее; мне показалось, что солнце светит ярче и листва стала зеленее.

Я поспешил пройти через укрепления и подъемные мосты воинственного города и, словно выйдя из подземелья, как только ступил на мост, который называют Каменным, почувствовал себя легко и радостно. Здесь начиналась или, скорее, отсюда широко разливалась жизнь.

Мост был забит испанцами в паланкинах, метисами, бегущими под огромными солнечными зонтами, креолами, гуляющими в сопровождении слуг, крестьянами из соседних деревень, китайскими торговцами и малайскими рабочими; весь этот шум, звон, беспорядок оказались чрезвычайно приятными для человека, который уже чувствовал себя мертвым, после того как он в течение двух дней был заживо погребен в Маниле.

Прощай, мрачный город, прощайте, тоскливые дома, прощайте, благородные сеньоры; приветствую тебя, веселое предместье, здравствуйте, сто сорок тысяч жителей Бидондо, красивые дома и их суетливые обитатели; привет тебе, пристань, где раздается скрежет блоков, где перемещаются тюки с товарами из всех частей света, где причаливают китайские джонки, пироги из Новой Гвинеи, малайские прао, европейские бриги, корветы и трехмачтовики! Здесь нет разрядов и каст: человеку воздают по заслугам, его ценят за то, чем он владеет; здесь достаточно одного взгляда на вас и на вашу одежду, чтобы узнать вас прежде, чем вы заговорите. Малайцы, американцы, китайцы, испанцы, голландцы, мальгаши и индийцы то и дело мелькают в толпе туземцев. Этих тагальских мужчин и женщин, коренных обитателей острова, составлявших его население до завоевания испанцами, можно распознать: мужчин — по их почти нормандскому костюму, по рубахе навыпуск и полотняным штанам, шейному платку, повязанному на манер Колена, фетровой шляпе с опущенными полями, туфлям с пряжками, четкам на шее и шарфу, который они носят вроде как плед; женщин — по высокому испанскому гребню в волосах и прикрепленной к нему вуали; по короткой белой полотняной кофточке, что, распахиваясь на груди, оставляет обнаженным тело от низа груди до пупка; по обвивающим ноги юбкам, обернутым сверху пестрой тканью; по едва заметным туфелькам без задников, в которых нога кажется босой; по сигаре, вечно торчащей во рту, отчего сквозь клубы дыма глаза сверкают еще сильнее.

Именно все это я искал. Прощай Манила и да здравствует Бидондо!

Я вернусь в Манилу только для того, чтобы забрать все мои вещи.

Корреспондент моего китайского капитана приветствовал это решение, находя его разумным; он и сам по воскресеньям приезжал в Бидондо, где у него был дом, отдохнуть от недельных трудов. Он даже предложил мне маленький флигель, примыкавший к его дому и выходивший окнами на набережную. Но я согласился занять его лишь в качестве жильца, и мы договорились, что за тридцать рупий в год — около восьмидесяти франков — он переходит в мое распоряжение со всеми, как говорится в Европе, службами и угодьями.

Через три дня я понял, что основной промысел тагалов — петушиные бои.

Невозможно пройти по набережной в Бидондо из конца в конец и не наткнуться на десять, пятнадцать или двадцать кружков, образовавшихся вокруг двух пернатых бойцов; от исхода боя зависит судьба двух, трех, четырех или даже пяти тагальских семей, потому что кормится за его счет не только семья, имеющая породистого петуха, но и все родные и соседи, которые держат пари за владельца петуха, тоже живут благодаря этой птице: у женщины появляются черепаховые гребни, золотые четки, стеклянные бусы; у мужчины — деньги в кармане и сигара во рту; так что петух в семье — любимое дитя. Тагальская мать, вместо того чтобы заниматься малышами, ухаживает за петухом: наводит глянец на его перья, точит его шпоры. Муж, выходя из дома, никому, даже жене, не может доверить петуха: он берет его с собой, носит под мышкой, приходит с ним на деловые встречи и в гости к друзьям; если на пути его встретится другой владелец петуха, соперники задирают друг друга, затем усаживаются один против другого на корточках, стравливают птиц, зрители заключают пари, и вот уже образовался круг, в центре которого две самые жестокие человеческие страсти — игра и бой. Ах, право, до чего хороша жизнь в Бидондо!

Среди тагалов встречаются и такие, чья деятельность сродни поискам философского камня, — это добытчики безоара; природа, собравшая на Филиппинах все существующие в мире яды, поместила там и универсальное противоядие — безоар.

— Ах, вот как! — перебил я папашу Олифуса. — Раз вы заговорили о безоаре, я не прочь узнать, насколько в это можно верить. Я много раз встречал упоминания о безоаре, особенно в сказках «Тысячи и одной ночи»; я видел самые редкие камни: бледный рубин, необработанный гранат, карбункул; но как ни искал, я никогда не встречал безоар, никто не мог показать мне и самого мелкого его осколка.

— Ну так вот, сударь, — ответил папаша Олифус. — Я видел его, я держал его в руках и даже глотал, и если бы не это, я сейчас не имел бы чести выпить за ваше здоровье стаканчик арака, что я сейчас и сделаю.

И папаша Олифус в самом деле, налив себе стакан арака, залпом осушил его за здоровье Биара и мое.

— Так вот, — продолжал он, — безоар не только существует, но у него еще есть три разновидности, которые находят в коровьих, в козьих и в обезьяньих кишках.

Меньше всего ценится тот, который добывают из коровьего живота. Двадцать зернышек такого безоара дешевле семи, извлеченных из живота козы, а семь зернышек безоара из козьего живота не стоят одного, найденного в животе обезьяны.

Козы, дающие безоар, чаще всего встречаются в королевстве Голконда. Что, это какая-то особая порода? Нет, из двух козлят от одной матери один дает безоар, другой не дает. Пастуху довольно бывает особым образом ощупать живот козы, чтобы определить такого рода плодовитость; они через кожу могут сосчитать количество находящихся внутри камней и безошибочно узнают их ценность. Так что можно покупать безоар на корню.

Один торговец из Гоа проделал в то время, когда я жил на малабарском берегу, любопытный опыт. Он купил в горах Голконды четыре козы, содержащие безоар, перевез их за сто пятьдесят миль от места их рождения, две немедленно зарезал и нашел еще в них безоар, но уменьшившийся в объеме. Еще одну он убил десять дней спустя. Вскрытие показало, что в животном прежде был безоар, но он исчез. Наконец, четвертую он убил через месяц и не нашел и следа исчезнувшего драгоценного камня: он полностью растворился.

Это доказывает, что в горах Голконды растет особенное дерево или трава, которому или которой коровы и козы обязаны своим безоаром.

Еще мы говорили, что одним из занятий тагалов является охота на обезьян, несущих в себе безоар, столь же драгоценный в сравнении с другими сортами безоара, как алмаз в сравнении с рейнской галькой, стразом или горным хрусталем.

Один обезьяний безоар оценивается в тысячу, две тысячи, десять тысяч фунтов; щепотка измельченного безоара, растворенная в стакане воды, может служить противоядием для всех самых страшных филиппинских ядов и даже для яванского упаса.

Просто невероятно, как широко применяют яды от Лусона до Минданао, особенно во время холеры; поскольку у отравления симптомы те же, мужья пользуются эпидемиями, чтобы избавляться от жен, жены — от мужей, племянники — от дядюшек, должники — от кредиторов и так далее и так далее…

В Бидондо очень много китайцев. Они живут в прекрасном квартале на берегах Пасига; свои дома они строят наполовину из камня, наполовину из бамбука; это очень красивые дома, в них много воздуха; часто они украшены изнутри росписями, а в нижних этажах размещаются лавки и магазины. Что за лавки! Что за магазины! Знаете, достаточно пройти мимо, и у вас слюнки потекут; а если вспомнить еще китаянок, этих куколок, что сидят у порога, кивают головками, строят глазки прохожим… И не говорите!

Поскольку я спас жизнь китайского капитана и китайской команды, спас китайскую джонку, меня прекрасно приняли в Бидондо. К тому же корреспондент капитана Исинг-Фонга, тот, у кого я снял флигель, вел торговлю в основном с подданными великого императора.

Первое же воскресенье, когда мой хозяин приехал в Бидондо, было посвящено мне. Он спросил, не охотник ли я. На всякий случай я сказал, что да. Тогда он сообщил мне, что в следующее воскресенье собирается охотиться с друзьями и, если я захочу к ним присоединиться, мне не о чем беспокоиться: я найду в деревне у его друга все необходимое для охоты.

Я с благодарностью принял приглашение.

К месту охоты надо было подняться выше по Пасигу, к красивому внутреннему озеру; оно называлось Лагуна.

В следующую субботу мы выехали из Бидондо в лодке с шестью мощными гребцами; будьте уверены, что иначе мы не смогли бы идти против течения Пасига.

Это была чудесная прогулка. Не только оба берега радовали разнообразием видов, но и пироги, поднимавшиеся и спускавшиеся по течению справа и слева от нас, представляли собой самую очаровательную картину, какую только можно вообразить.

После трех часов пути мы остановились отдохнуть в хорошенькой рыбацкой деревушке; ее жители по вечерам приходили в Бидондо продавать то, что наловили задень. В водах озера отражались колышущиеся под ветром метелки риса, пальмовые и бамбуковые рощи, хижины с островерхими крышами, похожие на подвешенные к небу птичьи клетки.

Мы остановились, чтобы дать отдых гребцам и пообедать самим. Когда мы насытились, а гребцы отдохнули, лодка продолжила путь.

И вот на закате перед нами сверкнуло, словно огромное — тридцать льё в окружности — зеркало, озеро Лагуна.

К семи часам вечера лодка вошла в озеро, и через два часа мы были на месте.

Наш хозяин оказался французом по имени г-н де Ла Жероньер; вот уже пятнадцать лет жил он на берегу озера

Лагуна в очаровательном поместье, называвшемся Хала-Хала. Он принял нас с совершенно индийским гостеприимством, но, когда узнал, что перед ним европеец французского происхождения, когда мы обменялись с ним несколькими словами на языке, на котором, если не считать семьи, у него и раз в году не было случая поговорить, — любезный прием превратился в настоящий праздник.

Все шло как нельзя лучше, потому что я не строил из себя идальго или аристократа, не хвастался; я говорил: «Вы оказываете мне большую честь, я только бедный монникендамский матрос, обычный старшина лодки с Цейлона, простой торговец из Гоа; руки у меня грубые, но честные; хотите — принимайте меня таким, не хотите — не надо». И папашу Олифуса принимали за того, кем он и был, — за славного, необидчивого малого.

Вечером я не изменил ни одной из своих привычек: не отказывался ни от бутылки, ни от постели; меня попросили рассказать о моих приключениях, и я имел большой успех; вот только они породили в голове корреспондента моего китайца нелепую мысль женить меня в пятый раз.

Но я заявил ему, что принял мудрое решение не доверять больше женщинам, поскольку прекрасная Наги-Нава-Нагина, прекрасная Инее и прекрасная Амару отвратили меня от своей породы.

«Ба! — ответил мой корреспондент. — Вы еще не видели наших китаянок из Бидондо; когда вы на них взглянете, так не скоро забудете».

В результате я невольно лег с матримониальными планами в голове, и мне снилось, что я женился на китайской вдове с такой маленькой, ну до того маленькой ножкой, что просто невозможно было поверить, что она принадлежала вдове.

XIX. ОХОТА

— В пять часов утра меня разбудили лай собак и звуки рога. Мне показалось, что я еще в Гааге и король Вильгельм охотится в парке Лоо.

Но нет: я был в четырех тысячах льё — или около того — от Голландии, на берегу озера Лагуна, и нам предстояло охотиться в филиппинских горах.

Мы собирались преследовать оленя, кабана и буйвола, а нас, возможно, подстерегали тигр, крокодил и ибитин.

Насчет тигров меня предупредили: если я подниму одного павлина или целую стаю, я должен опасаться тигра, который наверняка где-то поблизости.

Что до крокодила, то, каждый раз, приближаясь к озеру, я должен внимательно присматриваться к валяющимся на берегу бревнам. Почти всегда они оказываются крокодилами; сон у них чуткий, и когда вы пойдете мимо, они цапнут вас за руку, ногу или пониже спины.

Ибитин — это другое дело. Это змея футов тридцать длиной, дальняя родственница боа; она обвивает дерево, словно большая лиана, висит неподвижно, а потом, когда вы меньше всего этого ожидаете, бросается на оленя, кабана или буйвола, прижимает к дереву, размалывая кости и вытягивая тело жертвы, чтобы удобно было проглотить добычу целиком.

Само собой разумеется, она и людьми не пренебрегает и, если случай представится, ест без разбора тагалов, китайцев и европейцев.

Средство справиться с этой змеей очень простое, надо только уметь им пользоваться. Достаточно носить на поясе остро, как бритва, наточенный нож. Ибитин не ядовита и не может ужалить, а когда она станет вас душить, просуньте охотничий нож между собственным телом и одним из змеиных изгибов и режьте наискосок, змея тут же разделится пополам.

Перед уходом наш хозяин подвесил мне к поясу роскошный охотничий нож, которым сам уже разрезал двух или трех ибитинов.

Что касается ядовитых змей, то, поскольку от их укусов не существует лекарства, лучше с ними не встречаться.

Два месяца назад из дома г-на де Ла Жероньера пропала хорошенькая тагалочка лет шестнадцати или восемнадцати; хозяин подозревал, что ее или утащил тигр, или проглотил крокодил, или задушил удав.

Во всяком случае, в один прекрасный вечер бедняжка Шиминдра ушла и не вернулась, и, сколько ее ни искали, больше никто о ней не слышал.

Признаюсь, пока наш хозяин перечислял мне все опасности, которым мы подвергаемся во время охоты, я начал находить охоту довольно своеобразным развлечением.

Мы доехали верхом до того места, где начиналась облава; там мы спешились и вошли в лес.

Первой дичью, которую я поднял, была великолепная стая павлинов. Хорошо заметив место, откуда она вылетела, я сделал большой крюк, и мне удалось избежать встречи с тигром, о близости которого мне сообщили эти прекрасные птицы.

Через десять минут послышался выстрел. Господин де Ла Жероньер убил оленя.

Я, в свою очередь, услышал шум откуда-то снизу; поворошив кусты в десяти шагах от себя, я выстрелил наугад. Не могу сказать, что я попал в кабана: это кабан напоролся на мою пулю.

Меня поздравляли с роскошной добычей.

Я убил наповал одинца; кажется, так у вас называют старого кабана? (Я утвердительно кивнул.)

Собакам отдали их часть добычи, остальное взвалили на плечи четыре тагала; а мне предложили продолжать мои подвиги, уверяя, что с первого выстрела я показал себя метким стрелком.

Сударь, ничто не губит человека так, как лесть.

Теперь мне казалось, что, раз я убил кабана, то убью и тигра, и носорога, и слона. Я направился через лес, желая одного: сразиться с любым филиппинским чудищем.

В азарте я не заметил, как понемногу удалился от охоты. Мне сказали, что нам предстоит подниматься в течение двух часов, но через три четверти часа я уже спускался по склону.

Внезапно в тридцати шагах от себя я услышал ужасный рев.

Повернувшись в ту сторону, откуда он раздался, я увидел буйвола.

Ах, что за добыча! Только ружье в моих руках почему-то немного дрожало, я прислонил его к ветке дерева и спустил курок.

Едва я успел это сделать, как увидел два надвигающихся на меня налитых кровью глаза и морду, вспарывающую землю, словно плуг.

Я выстрелил второй раз; но, вместо того чтобы замедлить бег животного, второй выстрел, казалось, подхлестнул его.

Я успел лишь отбросить ружье, схватиться за ветку дерева, под которым стоял, гимнастическим прыжком подтянуться до уровня этой ветки и затем перебраться с нее на верхние.

Но с буйволом далеко не было покончено. Он не мог влезть за мной на дерево, но принялся сторожить его. Первые десять минут я говорил ему: «Давай-давай, приятель, кружись, мне на тебя, в общем, плевать!»

Но в течение следующих десяти минут я заметил, что дело обстояло серьезнее, чем показалось мне на первый взгляд.

Через час я понял по тому спокойствию, с которым буйвол разгуливал вокруг дерева, что он решил быть моим сторожем до тех пор, пока ему не удастся сделаться моим палачом.

Время от времени он поднимал голову, смотрел на меня налитыми кровью глазами, угрожающе ревел, потом принимался щипать растущую вокруг моего дерева траву, как будто хотел сказать мне: «Вот видишь, у меня есть все, что мне нужно: трава, чтобы прокормиться, утренняя и вечерняя роса, чтобы утолить жажду; но ты животное плотоядное и не привык еще питаться листьями, в один прекрасный день тебе придется спуститься, а когда ты спустишься, я затопчу тебя копытами, забодаю рогами; ты у меня проведешь неприятные четверть часа, так и знай!»

К счастью, папаша Олифус не из тех, кто долго раздумывает, когда надо принять решение. Я сказал себе: «Олифус, приятель, чем дольше ты станешь ждать, тем хуже для тебя. Ты дашь твоему буйволу час на то, чтобы убраться отсюда, и, если через час он не уйдет, ну что ж! Тогда посмотрим, что делать».

Я взглянул на часы: было одиннадцать. Я сказал: «Ну, так до полудня!»

Как я и подозревал, буйвол не ушел от дерева и продолжал караулить меня. Время от времени он принюхивался и мычал изо всех сил. Каждые десять минут я смотрел на часы и отпивал глоток из моей фляжки. На пятидесятой минуте я сказал ему: «Берегись, приятель, у тебя осталось всего десять минут; если через десять минут ты не уйдешь один, мы уйдем вместе». Но на пятьдесят девятой минуте он, вместо того чтобы уйти, улегся головой к подножию дерева и, раздувая ноздри, насмешливо поглядывал на меня, словно говорил: «О, мы еще побудем вместе, не беспокойся».

Но я решил по-другому. Как только истекла шестидесятая минута, я проглотил весь оставшийся во фляжке ром, взял в зубы нож и — хоп! — прыгнул вниз, рассчитав так, чтобы упасть в двух футах позади него и схватить его левой рукой за хвост, как, я видел, это делали тореро в Кадисе и Рио-де-Жанейро.

Каким бы проворным ни был буйвол, я ему в этом не уступал; пока он поднимался, я успел вцепиться ему в хвост. Он два или три раза повернулся кругом, а я еще крепче обмотал его хвост вокруг своей руки. Видя, что, до тех пор пока я держу его за хвост, он не сможет достать меня рогами, я стал понемногу успокаиваться, а он, напротив, ревел изо всех сил, и явно от ярости.

«Подожди! Подожди! — сказал я ему. — Ах, ты ревешь от злости, приятель. Что ж! Я заставлю тебя реветь от боли».

И взяв нож, я — раз! — засадил его буйволу в живот.

Похоже, на этот раз я попал в чувствительное место: он встал на дыбы, как лошадь, и так неожиданно рванулся вперед, что едва не оторвал мне руку; но я держался крепко, не отстал, и — вжик! вжик! — бил его ножом. Не пожелаю я вам такой гонки! Видите ли, это продолжалось четверть часа, и за это время я проделал больше двух льё по кустам, болотам, ручьям — с тем же успехом я мог прицепиться к локомотиву. И — вжик! вжик! — я не переставал бить его, приговаривая: «Ах, негодяй! Ах, подлец! Ах, злодей! Ты хочешь мне брюхо распороть; погоди у меня!» Он уже не просто был разъярен, он взбесился, так взбесился, что, добежав до края отвесной скалы, не задумываясь, кинулся вниз; но я видел, куда он бежит, и отпустил его. Я как вкопаный остановился наверху, а он покатился вниз: трах! бум! бум!

Вытянув шею, я посмотрел вниз: мой зверь лежал мертвый на дне пропасти. Что до меня, то, надо признаться, я был не многим лучше: избитый, замученный, исцарапанный, покрытый кровью, но у меня ничего не было сломано.

С грехом пополам поднявшись и срезав деревце, чтобы опираться на него как на палку, я направился к ручью, блестевшему за деревьями в сотне шагов от меня.

Добравшись до берега, я опустился на колени и только начал умываться, как услышал голос, кричавший по-французски: «Ко мне! Ко мне! Помогите!»

Повернувшись на крик, я увидел молоденькую девушку, почти голую, которая бежала в мою сторону, протянув ко мне руки, и выглядела ужасно испуганной. Ее преследовал какой-то неф с палкой в руках; он так мчался, что, хотя до девушки ему оставалось сто шагов, он в секунду ее догнал, схватил и потащил в чащу.

Вид этой девушки, которая звала на помощь по-французски, ее жалобный голос, грубость негодяя, взвалившего ее на плечо и тащившего в лес, — все это вместе придало мне сил; забыв об опасности, я бросился за ним, крича: «Стой! Стой!»

Чувствуя за собой погоню, похититель побежал с удвоенной скоростью. Ноша едва замедляла его бег. Я не мог понять, что это за человек, наделенный подобной силой, и опасался, как бы в минуту нашей встречи мне не пришлось раскаяться в том, что строил из себя странствующего рыцаря.

Расстояние между нами почти не сокращалось, и не знаю, удалось бы мне, несмотря на пыл, с которым я преследовал негра, догнать его когда-нибудь, если бы несчастная женщина, похищенная им, не уцепилась за ветку оказавшегося на ее пути дерева с такой силой, что ее обидчик вынужден был остановиться. Он изо всех сил старался оторвать ее от ветки, а она продолжала кричать: «Ко мне! Ко мне! На помощь! Бога ради, не бросайте меня!»

До нее оставалось не больше двадцати пяти или тридцати шагов, когда внезапно негр, видя, что на него собираются напасть, решил, кажется, начать первым и, бросив женщину, с поднятой палкой направился ко мне.

В три прыжка он оказался рядом. Я вскрикнул от удивления: тот, кого я принял за негра, оказался обезьяной.

К счастью, у меня тоже была в руках палка, и я умел с ней обращаться. Я встал в оборонительную позицию, поскольку из нападающего превратился в атакуемого.

Женщина, почувствовав себя свободной, описала большой круг и спряталась позади меня, продолжая кричать: «Смелее! Смелее, сударь! Спасите меня от этого чудовища! Не бросайте меня!»

Не переставая делать мулине, чтобы отражать удары, нанося ему острием уколы в грудь, от которых он вскрикивал, но не уходил, я рассматривал моего противника. Это была большая волосатая обезьяна, около шести футов ростом, с седеющей бородой. Зверь так ловко и проворно размахивал палкой, что победа чуть было не оказалась на его стороне. К счастью, благодаря моему искусству этого не произошло. После десяти минут борьбы он, с раздробленными пальцами, с дырой в животе и с окровавленной мордой, начал отступать; но единственной целью его отступления стало дерево, на которое он быстро взобрался не для того, чтобы там и остаться, а чтобы броситься на меня сверху. Хорошо, что я это заметил и разгадал его план; я вытащил нож и вытянул руку над головой. Нападение обезьяны и мое ответное движение совпали. Я почувствовал, что на меня обрушилась невероятная тяжесть, мы оба — мой враг и я — упали на землю; но поднялся только я один: нож вошел ему в сердце.

Зверь вскрикнул, вцепился зубами в траву, заскреб когтями по земле, два-три раза судорожно дернулся и издох.

«Ох, до чего прекрасная вещь охота! — воскликнул я. — Но черт меня побери, если я еще хоть раз дам себя в это втянуть!».

«Так вы жалеете, что пошли на охоту?» — послышался позади меня нежный голос.

«Да нет же, Господи, — ответил я, обернувшись, — раз я оказался полезным вам, милое дитя; но какого черта вы оказались в лесу, что за удовольствие жить с обезьяной и как получилось, что вы говорите по-французски?»

«Я оказалась в лесу, потому что меня похитили; я не испытывала ни малейшего удовольствия от сожительства с обезьяной, раз позвала вас на помощь, чтобы избавиться от нее; я говорю по-французски, потому что я служила горничной у госпожи де Л а Жероньер».

«Значит, вас зовут Шиминдра?»

«Да».

«Вы та девушка, что пропала два месяца назад?»

«Да. Но теперь вы ответьте, откуда вы знаете мое имя, почему вам известна моя история?»

«Черт возьми, да потому, что господин де Ла Жероньер рассказал мне ее назвал ваше имя!»

«Вы знаете господина де Ла Жероньера?»

«Мы вместе охотимся. Он в этом лесу, но в какой части леса, понятия не имею; должен признаться, я совершенно заблудился».

«О, об этом не беспокойтесь, я знаю дорогу».

«Так почему же вы не возвратились домой, раз знаете дорогу?»

«Потому что это мерзкое животное глаз с меня не спускало ни днем ни ночью. Я двадцать раз тщетно пыталась бежать; если бы Провидение не привело вас на берег этого ручья, возможно, мне никогда в жизни не довелось бы увидеть человеческое жилье».

«Что же, — ответил я, — в таком случае, если вы мне доверяете, вернемся туда как можно скорее, милая Шиминдра; признаюсь, в доме я чувствую себя куда в большей безопасности, чем здесь».

«Хорошо, я готова идти с вами; только прежде позвольте открыть вам один секрет, который будет наградой за ваш добрый поступок».

«Ну да?»

«Этот омерзительный орангутанг, от которого вы меня спасли, принадлежит как раз к той породе обезьян — возможно, вы слышали о ней, — из какой добывают самый чистый безоар».

«Правда?»

«Можете в этом убедиться, пока я с помощью нескольких листьев кокосовой пальмы приведу в порядок свой костюм».

Я посмотрел на прекрасную Шиминдру: ее сильно расстроенный туалет и правда нуждался в починке; признаюсь, только мысль о том, что этот беспорядок причинен был обезьяной, помешала родиться моему желанию еще усилить его.

Я знаком показал Шиминдре, что она может заняться починкой, и, полный любопытства, опасений и надежды, приступил к вскрытию трупа врага тем самым ножом, который в этот день оказал мне столько важных услуг.

Шиминдра не обманула меня: я нашел во внутренностях животного красивый голубой с золотыми прожилками камень размером с голубиное яйцо.

Это был один из лучших безоаров, какие только можно найти.

«А теперь, — сказала Шиминдра, — если мне позволено дать вам совет, то не хвастайтесь ни перед кем, что обладаете подобным сокровищем, потому что оно недолго останется вашим — вас убьют, чтобы заполучить его».

Я поблагодарил Шиминдру за совет, и, поскольку кокетка уже успела сделать себе очаровательный передник из кокосовых листьев и ничто теперь не удерживало нас в лесу — напротив, у меня возникло живейшее желание покинуть его, — я попросил Шиминдру послужить мне проводником и показать самую короткую дорогу домой.

Через два часа мы пришли в Хала-Хала, к большому удивлению, но к еще большей радости всех его обитателей, которые считали меня погибшим, как Шиминдра, а увидели, что я вернулся вместе с ней.

Я рассказал о своих приключениях, Шиминдра — о своем, но ни я, ни она ни словом не обмолвились о безоаре.

XX. ВАНЛИ-ЧИНГ

— Через неделю я обосновался в Бидондо и, поскольку мне совершенно необходима была экономка, чтобы вести хозяйство, попросил у г-на де Ла Жероньера прекрасную Шиминдру, и он любезно уступил мне ее.

Мой выбор был сделан. Я решил торговать манильскими сигарами.

В самом деле, манильские сигары и в Европе составляют серьезную конкуренцию гаванским, а по всему Индийскому океану их решительно предпочитают этим последним.

Более всего меня склонило к этой мысли то, что у г-на де Ла Жероньера сигарами занималась Шиминдра. Я решил, что выгоднее будет не покупать готовый товар, но производить его и во главе предприятия поставить Шиминдру.

Ничего не могло быть проще. В саду построили нечто вроде сарая; Шиминдра наняла десять молоденьких тагалок, несколько из них прежде работали на королевской мануфактуре в Маниле; на следующий день я с удовольствием увидел, что работа идет полным ходом.

Благодаря постоянному наблюдению Шиминдры и ее знанию дела мне ничего не оставалось делать, кроме как прогуливаться; это меня и погубило.

Просто невероятно, как брошенное на ветер самое незначительное слово может иногда засесть в голове и развиться в мозгу. Вы помните те четыре слова, какие произнес за ужином у г-на де Ла Жероньера мой корреспондент — о китаянках и о своих планах насчет моей пятой женитьбы. И что же! Днем и в особенности ночью я не переставал думать об этом. Едва я ложился в постель, закрывая глаза, и задремывал, как мимо моей кровати начинала шествовать процессия китаянок, показывая мне ножки… На этих ножках туфелька Золушки болталась бы, словно шлепанец, и заметьте любопытную вещь: рядом со мной была Шиминдра — настоящая красавица, на моей сигарной мануфактуре работали десять маленьких негодниц, самая некрасивая из которых, с ее большими черными глазами, длинными бархатными ресницами, с… со всем, что у нее было, наконец, могла бы вскружить голову парижанину, а я при всем при том — что поделаешь! — мечтал только о китаянках.

Поэтому, едва проснувшись, я отправлялся в китайский квартал, заходил во все лавки, приценивался к веерам, фарфору, ширмам, здесь подхватывал пару китайских слов, там — пару кохинхинских, бормотал всевозможные комплименты маленьким ножкам, скрытым от меня длинными платьями, и возвращался вечером с твердым как никогда решением исполнить свой каприз и выбрать невесту среди китаянок.

В это время я встретил очаровательную малютку, торговавшую чаем; у нее был один из самых красивых магазинов в Бидондо; она привлекла меня главным образом тем, как ела рис с помощью этих маленьких вязальных спиц, какие заменяют китайским дамам вилки и ложки; это была уже не ловкость, а жонглирование; я думаю, красавица Ванли-Чинг из кокетства приказывала принести себе пилав, когда в магазине были посторонние.

Замечу мимоходом, что эти два слова — Ванли-Чинг — означают в переводе «десять тысяч лилий»; как видите, моей китаянке родители воздали должное и нарекли ее именем, соответствующим ее красоте.

Я осведомился у моего корреспондента о прекрасной китаянке; после первых же произнесенных мною слов он поднял палец к глазам и воскликнул:

«Ах вы, плутишка!»

Это означало: «Ну-ну, везет же вам: сразу отыскали именно ее; хорошо!»

Поняв это, я стал еще больше расспрашивать и узнал, что Ванли-Чинг была маленькой сироткой, ее подобрал знаменитый врач, влюбившийся в нее, когда ей было всего двенадцать лет, и женившийся на ней, хотя самому ему было шестьдесят пять. Провидению не было угодно, чтобы такой неравный брак длился долго. Три месяца спустя старичок-врач умер от болезни, которую сам не смог распознать; но он умер счастливым, потому что ни один человек не мог похвастаться, чтобы за ним так ухаживали во время болезни, как ходила за ним его юная и достойная супруга: он оставил ей все свое состояние — две или три тысячи рупий, довольно жалкое вознаграждение за самоотверженность, проявленную ею во время его болезни, и особенно за то, как горевала она о нем после его смерти.

Получив эти две или три тысячи рупий наследства, молодая вдова устроила в самом скромном квартале города маленький магазинчик вееров, который, благодаря ее уму и бережливости, вскоре начал чудесным образом процветать.

Но самым примечательным в этом скоропостижном вдовстве прекрасной Ванли-Чинг было то, что она, не слушая предложений щеголей из Бидондо, не испортив какой-нибудь неосторожностью своей репутации умницы, встречалась лишь с пожилым мандарином, другом ее мужа, который каждый день приходил вместе с ней оплакивать общую потерю. И в результате этих ежедневных визитов вдова и мандарин так привыкли плакать вместе: одна — о супруге, второй — о друге, что в одно прекрасное утро стало известно: безутешная парочка решила пожениться, чтобы впредь плакать в свое удовольствие.

Через год после смерти первого мужа Ванли-Чинг вышла замуж за мандарина; но, видимо, сделавшись неразлучными, новобрачные с утра до вечера плакали, так плакали, что пятидесятилетний мандарин стал жертвой этого потопа и через два месяца скончался.

Прекрасной Ванли-Чинг тогда было всего пятнадцать лет, и, естественно, она легче справилась с горем; несмотря на то что ей пришлось оплакивать разом и первого и второго мужа, красота ее сияла сквозь слезы ярче прежнего.

От мандарина ей осталось наследство — пятьсот или шестьсот пагод; приумножив таким образом свое состояние, она смогла перебраться в более роскошный квартал и начать новое дело. От вееров она перешла к фарфору, и вскоре прекрасную лавочницу знали во всем Бидондо.

Она сделалась такой известной, что городской судья, хорошо знавший и первого и второго мужа прекрасной Ванли-Чинг и, стало быть, способный оценить, как врач был счастлив в течение трех, а мандарин в течение двух месяцев, которые они прожили с китаянкой, вызвался ее утешить. Горе Ванли-Чинг было таким глубоким, что она считала невозможным утешиться, но судья так настаивал, что она решилась попробовать.

Свадьба состоялась через год; хоть эта отсрочка и не обязательна, Ванли-Чинг строго соблюдала приличия и ни за что на свете не пожелала бы утешиться до срока. Но судье не удалось совершенно ее утешить, поскольку спустя месяц после свадьбы он умер от несварения желудка, поев ласточкиных гнезд, на другой день после того, как унаследовал значительную сумму от дальнего родственника из Макао, и в тот самый день, когда он пригласил к обеду нескольких друзей, чтобы отпраздновать это событие.

Но перед смертью он объявил, что последний месяц был самым счастливым в его жизни. Он только-только успел получить завещанные ему деньги, и благодаря этому наследству прекрасная вдова смогла снова расширить свое дело и открыть на главной улице Бидондо великолепный чайный магазин, где я ее и увидел: она кивала головкой и ела рис.

Сами понимаете, все эти сведения окончательно вскружили мне голову. Прекрасная Ванли-Чинг много раз делалась вдовой, но она так мало была замужем, что не могла не оказаться райской девой, о которой я мечтал. Так что я открыл моему корреспонденту свое горячее желание сделаться ее четвертым мужем и сделать ее своей пятой женой.

Признаваясь женщинам в любви, мы никогда не сообщаем им ничего нового, поскольку они прежде нас самих замечают нашу любовь. Так что Ванли-Чинг не только не удивилась моему предложению, но ответила, что ожидала его.

Настроенная таким образом, китаянка даже на заставила меня ждать ее решения. Оно было благоприятным: я ей нравился, она готова была согласиться, но, поскольку из самолюбия желала, чтобы ее любили ради нее самой, то попросила дать ей небольшой отчет о моем состоянии. Если мое состояние окажется равным или превосходящим ее собственное, она поверит в мое чувство, но, если я окажусь беднее ее самой, она сочтет, что мною двигала низкая корысть, но не любовь.

Такое рассуждение показалось мне разумным. Я спросил, хочет ли она, чтобы я считал в франках, рупиях или пагодах; она ответила, что ей это безразлично: она сильна в арифметике любой страны.

Я был не так силен в счете, как она, и предпочитал франки; назавтра я послал ей следующий отчет:

«Точный подсчет того, что Жером Франсуа Олифу с заработал в Индии, и того, что он имеет:

Добыча жемчуга на Цейлоне……………13 500 фр.

Торговля фруктами в Гоа……………… 7 400

Выращивание кардамона на Цейлоне……..22 500

Сигарная мануфактура в Бидондо……….

Этот последний пункт внесен для памяти.

Прибыль еще ее не подсчитана, но это легко сделать.

Итого………………..43 400 фр.».

Как видите, довольно кругленькая сумма, и я не терял даром времени с тех пор, как четыре года назад покинул Монникендам.

Она, со своей стороны, сделала расчет и послала его мне. Вот он:

«Точный подсчет того, что заработала Ванли-Чинг, хозяйка чайного магазина в Бидондо, занимаясь разного рода торговлей:

От продажи вееров……………………4 000 фр.

От продажи фарфора………………….17 000

От продажи чая………………………22 037

Итого…………………43 037 фр.».

Как видите, наше состояние было почти одинаковым, разница составляла триста шестьдесят три франка; у меня было некоторое преимущество, потому что на складе лежало примерно двести тысяч готовых сигар.

Признаюсь, вместо того чтобы гордиться своим преимуществом, я радовался тому, что, обладая некоторым превосходством в богатстве, могу уравновесить физическое превосходство красавицы-китаянки.

Установив мои преимущества и доказав, что я женюсь на Ванли-Чинг ради ее прекрасных глаз, а не ради прекрасных глаз ее денежного ящика, мы назначили день свадьбы через три месяца и семь дней — именно тогда истекал срок траура по третьему мужу прекрасной Ванли-Чинг.

Она деликатно позаботилась о том, чтобы, храня верность памяти судьи, не заставить меня ждать ни минуты лишней.

XXI. ХОЛЕРА

— Слух о моей грядущей женитьбе на Ванли-Чинг вскоре распространился в Бидондо, и жители города, привыкшие в течение двух или трех лет интересоваться мельчайшими переменами в жизни прекрасной китаянки, по-разному к этому отнеслись. Одни осуждали, другие одобряли, а многие, качая головой, говорили, что первый муж умер через три месяца после свадьбы, второй — через два, третий — через месяц, и мне, чтобы не нарушать стройность этого ряда умерших, вероятно, придется умереть в первую брачную ночь.

Но больше всего этой новостью была потрясена несчастная Шиминдра. Я был к ней так добр, что с некоторых пор она стала надеяться стать моей женой. В минуту отчаяния она призналась мне в своих честолюбивых замыслах; но я легко и быстро доказал ей превосходство Ванли-Чинг, вдовы врача, мандарина и судьи, над ней, вдовой всего лишь обезьяны.

После чего Шиминдра вернулась в прежнее смиренное состояние, честно признавшись, что никогда не должна была из него выходить; зная, что ее соперница потребовала отчета о моих доходах, она ограничилась тем, что умоляла меня не включать в этот список безоар.

Мое состояние и без того было равным и даже превышало состояние моей красавицы-невесты, и я без труда пообещал Шиминдре исполнить ее просьбу; безоар, висевший у меня на шее в маленьком кожаном мешочке, остался нашей общей с Шиминдрой тайной.

Все вечера я проводил у будущей супруги, так что время проходило быстро; я плохо говорил по-китайски, она — еще хуже на хинди и совсем не говорила ни по-голландски, ни по-французски, так что мы объяснялись в основном с помощью жестов, и порой я выражался смелее, чем мог бы выразиться словами; но, к чести прекрасной Ванли-Чинг, должен сказать, она сохранила незапятнанной свою репутацию добродетельной женщины и, подарив мне несколько пустяков, никогда не давала ничего серьезного в счет будущей женитьбы.

И вот наконец день настал.

За два дня до этого у меня был повод для сильного беспокойства: было несколько случаев холеры в Кавите и один или два — в Бидондо; я опасался, что близость эпидемии заставит Ванли-Чинг отложить нашу свадьбу; но моя китаянка оказалась сильна духом, и эти события не оказали на нее никакого воздействия.

Этот великий день был двадцать седьмого октября. Этот день был праздником и для всего Бидондо. С утра у дверей Ванли-Чинг собралась толпа. Моя красавица в четвертый раз проходила по городу в наряде невесты, но горожане не уставали смотреть на нее.

По китайскому обычаю, невеста проходит по улицам в сопровождении музыкантов и певцов. Один голландский ученый, живший в Маниле, сказал мне, что это напоминает греческие процессии: только во время первой свадьбы невеста закрывает лицо покрывалом в знак своей невинности. Когда же она вступает во второй, третий и четвертый брак, то идет с открытым лицом.

Так что мою невесту вели с открытым лицом — к большому моему удовольствию, потому что вокруг себя я только и слышал: «Счастливый Олифус, ну и плут этот Олифус, ох, этот негодник Олифус!»

Все остальное очень напоминало брачную церемонию в Сиаме. Когда жених с невестой договорятся, родители молодого человека преподносят родителям девушки семь ящиков бетеля; неделю спустя жених является сам и приносит еще четырнадцать ящиков; после чего он остается в доме тестя на месяц, чтобы разглядеть невесту и привыкнуть к ней; затем, в тот день, когда должна состояться свадьба, собираются родные и самые близкие друзья и складывают в мешок: кто — браслеты, кто — кольца, кто — деньги; один их них проходит семь кругов с зажженной свечой в руках, а остальные громко поздравляют молодых, желая им долгой жизни и отменного здоровья.

После этого устраивается пиршество, за которым следует легкий ужин на двоих и, наконец, завершение свадьбы.

Мы с Ванли обошлись без полной церемонии. Она показала мне шкатулку, заключающую в себе ее состояние; я показал ей свои денежные документы, подтвержденные подписью филиппинского корреспондента моего китайского капитана и оплачиваемые по предъявлению; каждый из нас завещал сорок тысяч франков последнему оставшемуся в живых; все это стоило семи и даже четырнадцати ящиков бетеля.

Что касается родственников, у нас их не было — ни у одной, ни у другого. Так что церемонии с мешком и браслетами, с зажженной свечой, семь раз обнесенной вокруг, а также крики радости и пожелания долгих лет жизни в превосходном здравии мы тоже опустили.

Остались лишь парадный обед и маленький интимный ужин.

Обед был великолепен, Ванли руководила всем; блюда были самые изысканные: мыши в меду, акула, отваренная с мокрицами, черви с касторовым маслом, ласточкины гнезда с толчеными крабами, бамбуковый салат; все это орошалось каншу — китайской водкой, которую стоявшие у нас за спиной слуги без конца наливали нам из огромных серебряных кофейников; пили за китайского императора, за голландского короля, за Английскую компанию, за наш счастливый союз, и каждый раз мы брали чашку двумя руками и делали «чин-чин», то есть качали головой вправо и влево, словно болванчики, а потом каждый показывал донышко чашки, чтобы все могли убедиться, что она пуста.

Во время обеда мне показалось, что прекрасная Ванли смотрит на меня с беспокойством и тихо переговаривается с соседями по столу. Два или три раза она обращалась ко мне и спрашивала нежнейшим голосом:

«Как вы себя чувствуете, друг мой?»

«Превосходно, — отвечал я, — превосходно».

Но, несмотря на эти заверения, она качала головой и вздыхала так, что я сам начал беспокоиться о своем здоровье и, выйдя из-за стола, посмотрелся в зеркало.

Мой вид меня успокоил: я сиял здоровьем и радостью.

И все же присутствующим я казался не таким благополучным, потому что двое или трое, перед тем как уйти, подошли ко мне с вопросом:

«Вы больны?»

И, несмотря на отрицательный ответ, на прощанье пожимали мне руку с печалью на лице.

Мне даже послышалось произнесенное вполголоса слово «холера»; но на мой вопрос, не заболел ли кто-то из общих знакомых, мне ответили, что нет, и я решил, что ослышался.

В то же время я искал мою молодую красавицу-жену; она подошла с тревогой в глазах. Я хотел было спросить ее о причине беспокойства; но она только взглянула на меня, отвернулась, чтобы смахнуть слезу и прошептала:

«Бедняжка!»

Я распрощался с гостями, спеша от них избавиться; мы потерлись носами, как требует обычай. Последним уходил корреспондент китайского капитана. Я особенно пылко потерся о его нос своим, ведь это он, как вы помните, был посредником в моей женитьбе; но, когда я с лукавой улыбкой показал ему на прекрасную Ванли, медленно шедшую к двери спальни, сделав знак, что собираюсь последовать за ней, он сказал:

«Лучше бы вы послали за врачом».

И, подняв глаза к небу, вышел.

Я ничего не понимал.

Но мне совершенно не хотелось разгадывать, что все это значит. Закрыв дверь, я поспешил в спальню.

Восхитительная Ванли уже сидела у стола, на котором накрыт был изысканный ужин, украшенный цветами и фруктами; она переливала из одного графина в другой красную жидкость.

Мне не доводилось видеть ничего более привлекательного, чем эта красная жидкость, похожая на растворенный рубин.

«Дорогая моя, — сказал я, войдя в комнату, — не можете ли вы объяснить мне, отчего это я, которому нечего больше и желать, внушаю всем такую жалость? Меня спрашивают, как я себя чувствую, спрашивают, не лучше ли мне, советуют послать за врачом; право же, я напоминаю себе того персонажа французской комедии — я видел ее в Амстердаме, — которого решили убедить в том, что у него лихорадка; ему столько раз это твердили, что он, в конце концов, поверил, распрощался со всеми и улегся в постель».

«Ах! — прошептала Ванли. — Если бы у вас была всего лишь лихорадка, я вылечила бы вас хиной».

«Как? Если бы у меня была всего лишь лихорадка? Но, уверяю вас, у меня нет лихорадки».

«Милый Олифус, — сказала Ванли. — Теперь, когда мы остались одни, вам уже не надо принуждать себя, скажите мне откровенно, что вы испытываете».

«Что я испытываю? Я испытываю самое жгучее желание сказать вам, что я вас люблю, более того — вам это…»

«И ни малейшей судороги в желудке?»

«Ни малейшей».

«И никакого озноба?»

«Напротив».

«И никаких спазмов?»

«Да что же это? Дорогая моя, вы такие вопросы задаете, словно у меня холера».

«Ну, раз уж вы об этом заговорили…»

«Так что же?»

«Во время обеда все обратили внимание».

«На что?»

«Что вы меняетесь в лице, что вы много раз хватались за живот, а потом…»

«А, это я вам сейчас объясню: во-первых, мне стало не по себе, когда я посмотрел на ваших мышей в меду; потом, видите ли, ваш отвар из мокриц… У нас такого не делают. Наконец, ваше касторовое масло… Но это все уже прошло. Это же надо! Ничего себе — подумать, что я заболею холерой как раз в первую брачную ночь! Ну и ну!»

«Так вот, дорогой мой, всем так показалось, и я совершенно уверена, что из тридцати наших гостей двадцать девять убеждены, что к завтрашнему утру вас не будет в живых».

«Что я умру от холеры?»

«От холеры».

«Еще чего недоставало!»

«Но это так».

«Но, если честно… разве…»

«Ну…»

Ох, сударь, странная вещь — воображение. Посмеявшись над Базилем, которому внушили, что у него лихорадка, я стал щупать свой живот и готов был поверить, что у меня начинаются судороги и вот-вот будут спазмы.

Во всяком случае, одно было бесспорным: я холодел прямо на глазах.

«Бедняжка, — говорила Ванли, сочувственно глядя на меня. — К счастью, болезнь не успела далеко зайти, а мой первый муж оставил мне верное средство».

«Против холеры?»

«Да, против холеры».

«О, какой благородный человек! Что ж, милая Ванли, вот вам случай воспользоваться этим средством».

«Ах, так вы признаете!»

«Да, я начинаю и сам так думать. Ох, что это?»

«Спешите, милый мой, спешите; на вас напала отрыжка».

«Как отрыжка?»

Должен вам сказать, что это слово и на французском-то довольно варварское, не так ли? Но по-китайски оно звучит еще хуже; когда она сказала: «На вас напала отрыжка!» — мне послышалось: «На вас напали казаки!»

«Отрыжка! — повторил я, без сил упав на стул. — Но, милая Ванли, что же мне делать?»

«Немедленно выпить стакан этой красной жидкости, которую я смешивала, когда вы вошли — я догадывалась, милый Олифус, о том, что с вами случилось».

«Скорее дайте стакан, дайте этой красной жидкости. Опять отрыжка начинается. Скорее, скорее, скорее!»

Ванли налила красную жидкость в стакан и протянула его мне.

Взяв стакан дрожащей рукой, я поднес его ко рту и собрался проглотить красную жидкость до последней капли, как вдруг увидел, что Ванли, побледнев, уставилась на дверь.

В ту же секунду я услышал знакомый голос:

«Ради Бога, Олифус, не пейте!»

«Шиминдра! — воскликнул я. — Какого черта вы сюда явились?»

«Я пришла отплатить вам услугой за услугу — спасти вам жизнь».

«Ах, милая Шиминдра, значит, и у вас есть лекарство от холеры?»

«Я не знаю средства от холеры; впрочем, оно было бы бесполезным».

«Как бесполезным?»

«Да».

«Так у меня не холера?»

«Нет».

«Если у меня не холера, так что же?»

«У вас, — Шиминдра взглянула на все сильнее бледневшую Ванли, — у вас жена — отравительница, только и всего».

Ванли вскрикнула, как будто ее ужалила змея.

«Отравительница?» — повторил я.

«Вы слушаете эту женщину?» — спросила Ванли.

«Шиминдра, милая моя, — покачав головой, сказал я, — мне кажется, вы далеко зашли».

«Отравительница», — повторила Шиминдра.

Ванли мертвенно побледнела.

«Сосчитаем тех, кого вы отравили, сударыня, и вспомним чем вы отравили их, — продолжала Шиминдра.

«О, идите ко мне, Олифус!» — вскрикнула Ванли.

«Нет, оставайтесь и слушайте, — возразила Шиминдра, затем, повернувшись к Ванли, сказала: — Вы отравили вашего первого мужа, врача, бобами святого Игнатия, обычным для Минданао ядом. Вы отравили вашего второго мужа, мандарина, американским тикунасом. Вы отравили вашего третьего мужа, судью, гвианским вооара. Наконец, сегодня вечером вы собрались отравить вашего четвертого мужа, Олифуса, яванским упасом».

«Вы лжете, вы лжете!» — кричала Ванли.

«Я лгу? — переспросила Шиминдра. — Что ж! Если я лгу, выпейте сами стакан, который только что наполнили для вашего мужа, выдумав, что у него холера».

И она, взяв стакан, который я поставил на стол, протянула его Ванли.

Я ждал, что Ванли выхватит стакан у нее из рук и выпьет содержимое; но нет, она попятилась, добралась до двери, открыла ее и убежала.

Я бросился за ней.

«О, милая Ванли! — звал я. — Не бойтесь ничего, вернитесь, я ей не верю, этого не может быть».

«Не может быть? — воскликнула Шиминдра, в отчаянии от того, что я не поверил ей. — Не может быть?»

«Нет; разве что я получу доказательство…»

«Если вы получите доказательство?» — повторила Шиминдра.

«Конечно!»

«Вы поверите?»

«Придется».

«Вы поверите, что эта женщина — отравительница, не правда ли?»

«Разумеется».

«И вы разлюбите ее?»

«Разлюблю? Еще бы! Я не только разлюблю ее, но еще и выдам властям, и буду преследовать, и добьюсь, что ее повесят, ей отрубят голову, ее четвертуют».

« Вы клянетесь в этом?»

« Клянусь».

«Что ж! — сказала Шиминдра. — Вот доказательство».

И она залпом выпила красную жидкость, одним глотком, прежде чем я успел бы спросить:

«Эй, что вы делаете?»

Теперь закричал я, потому что, в конце концов, ничего не имел против несчастной Шиминдры, вот только эта мерзкая обезьяна… Но, если забыть об этом предшественнике, я всем сердцем любил ее.

«Теперь, — проговорила она, падая мне в объятия, — теперь вы поймете, почему среди ваших гостей распространяли слух, что вы заразились холерой».

И в самом деле, едва Шиминдра успела произнести эти слова, как сильно побледнела и схватилась за грудь; весь ее вид выражал ужасное страдание.

XXII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

— Это зрелище рассеяло последние мои сомнения. Ван-ли была преступницей, и Шиминдра отравлена.

У меня оставалось лишь одно желание — спасти несчастную женщину, пожертвовавшую собой ради меня.

«На помощь! На помощь! — закричал я. — Врача! Врача!».

Никто не отвечал: Ванли приняла меры предосторожности, и в доме никого не осталось; я распахнул окно.

«На помощь! — повторял я. — На помощь! Врача! Врача!»

К счастью, в это время по набережной проходил носильщик. Он услышал мои крики, узнал меня и вызвался мне помочь.

«Врача!» — крикнул я, бросив ему золотую монету.

Подобрав монету, он кивнул мне и пустился бежать со всех ног.

Через пять минут он привел бонзу, бесплатно лечившего бедных и имевшего в порту репутацию мудреца и святого.

Но хотя с тех пор, как Шиминдра приняла яд, прошло не больше десяти минут, состояние ее стремительно ухудшалось. Дыхание сделалось шумным и прерывалось рыданиями, мускулы живота и грудной клетки начали сокращаться, изо рта показалась пена, голова запрокинулась, началась рвота.

Я поспешил подвести врача к Шиминдре.

«Ох! — воскликнул он, — или у этой женщины холера, или…»

Он колебался.

«Или?» — повторил я.

«Или она отравлена».

«Чем?»

«Яванским упасом».

«Так и есть! — закричал я. — Да, да, ее отравили яванским упасом. Что может ее спасти?»

«Нет такого средства, а если и есть…»

«Ну?»

«Оно очень редкое».

«Ну, так что это за средство?»

«Нужен безоар».

«Безоар?»

«Да; но не коровий безоар, не козий безоар…»

«Обезьяний безоар?»

«Конечно; но где его взять?»

Я вскрикнул от радости.

«Держите, — сказал я ему, — держите».

И я вытащил свой безоар из кожаного мешочка.

Шиминдра приподняла голову.

«Ах, — произнесла она, — так он еще любит меня немного!»

«О! — удивился бонза. — Голубой безоар, настоящий обезьяний».

«Да, настоящий, я за него отвечаю, поскольку сам его добыл. Но не теряйте времени; смотрите»«.

И я показал ему на Шиминдру, корчившуюся в предсмертных муках.

«Теперь не беспокойтесь, — ответил он. — У нас есть время».

«Но она умрет через пять минут!»

«Да, если мы не спасем ее через три минуты».

И бонза принялся так спокойно тереть безоар над стаканом воды, словно это был кусочек сахара.

Вода немедленно окрасилась в красивый голубой цвет, постепенно перешедший в опаловый с золотыми отблесками.

Противоядие, несомненно, уже было готово, потому что, сделав мне знак приподнять Шиминдру, бонза вставил между ее стиснутыми зубами край стакана, который она едва не раздавила.

Но, как только первые капли смочили нёбо умирающей, мускулы ее расслабились, голова свесилась, руки опустились, хрип прекратился и на сухом лбу выступила легкая испарина.

Шиминдра опорожнила стакан.

Затем, выпив все до дна, она произнесла:

«Боже мой! Вы дали мне выпить саму жизнь».

Последний раз взглянув на меня и в последний раз поблагодарив улыбкой, последним жестом попытавшись коснуться моей руки, она вздохнула, закрыла глаза и впала в бессознательное состояние, не внушавшее ни малейшего беспокойства: под этой видимостью смерти чувствовалось биение жизни.

Я не мог оставить ее в доме Ванли-Чинг и сам не хотел оставаться там; до моего дома от того, где мы находились, было не больше пятидесяти шагов. Я взял Шиминдру на руки. Мы вышли вместе с бонзой, я запер дверь на ключ, отдал ключ бонзе и попросил немедленно отнести к судье, преемнику предпоследнего мужа Ванли-Чинг, и рассказать ему все, чему бонза был свидетелем; тем временем я собирался отнести к себе домой Шиминдру, которая, по словам врача, нуждалась только в спокойном сне.

Уложив Шиминдру на ее постель, я тоже лег.

Не могу передать вам, что происходило в моей голове после того, как погас свет и, побежденный усталостью, я впал в смутное состояние — еще не сон, но уже и не явь. Мне казалось, что мои жены, все четыре, собрались в ногах моей постели. Там были Наги-Нава-Нагина, донья Инее, Амару и Ванли-Чинг, и каждая заявляла на меня права, тянула к себе и отнимала у других скорее на манер фурии, чем нежной супруги; а бедная Шиминдра на крыльях смерти летала надо мной, защищала меня как могла, отталкивала и прогоняла их; но, едва их выгоняли в дверь, как эта нескончаемая вереница жен возвращалась в окно, бросалась к моей кровати, накидывалась на меня, да так, что я уже чувствовал, как меня рвут на части: на минуту я поверил, что они разделят между собой мои руки и ноги.

Внезапно дверь отворилась и я увидел какой-то призрак, окутанный покрывалом; он разогнал моих четырех индийских жен и, отстранив Шиминдру, спокойно улегся рядом со мной.

Право же, новоприбывшая оказала мне такую большую услугу, что я бросился к ней в объятия и, вскоре успокоившись, заснул.

На следующий день я проснулся от солнечного луча, упавшего мне на лицо; открыв глаза, я вскрикнул от удивления.

Рядом со мной лежала Бюшольд.

Но Бюшольд такая бледная, до того изменившаяся, что у меня не хватило духу упрекнуть ее в том, что она пришла: казалось, ей недолго оставалось жить.

К тому же я помнил об услуге, которую она оказала мне ночью.

«Как, это вы?» — спросил я.

«Да, я; как я ни больна, но без колебаний решилась сама принести вам добрую весть».

«Ах, да; так вы разрешились от бремени?»

«Девочкой, прелестной маленькой девочкой; как я вам и обещала, я назвала ее Маргаритой».

«А кто ее крестный?»

«О, вы будете гордиться им: один из самых знаменитых профессоров Лейденского университета, доктор ван Гольстентиус».

«Да, я знаю его».

«Ну так вот: он обещал мне любить милую крошку, как если бы она была его дочерью, но…»

«Но что?»

«Боюсь, когда меня не будет…»

«Как это не будет? Вы навсегда покинули Монникендам?»

«Напротив, друг мой, я уеду без промедления, не беспокойтесь. Но мы не бессмертны, и, если меня не станет, наши бедные дети…»

«Разве у каждого из них нет крестного, любящего, словно родной отец; разве не будет у них бургомистра ван Клифа, инженера ван Брока, преподобного ван Кабеля, доктора ван Гольстентиуса и прочая, и прочая, и прочая?»

«Увы! — отвечала Бюшольд. — На вашем примере я вижу, как можно верить мужским клятвам. В этих обязательствах наших знатных покровителей больше пустых слов, чем действительности; таким образом, милый друг, если бы не ваш кум Симон ван Гроот, сторож монникендамско-го порта, не знаю, что бы с нами стало — со мной, с моими детьми и с теми, которые могут еще родиться».

«Как еще могут родиться? Какое сегодня число?»

«Двадцать восьмое октября».

«Да, но какой святой или святая управляет этим днем?»

«Два великих святых, друг мой: святой Симон и святой Иуда».

«Ну, это слишком! — закричал я. — На этот раз мне не отделаться иначе, как близнецами».

«Во всяком случае, — ответила Бюшольд, — эта двойня будет последней».

«Почему?»

«Да разве вы не видите, как я переменилась?»

В самом деле, я уже говорил, что эта перемена в ней поразила меня с первого взгляда.

«Да, вижу, — ответил я. — Что с вами?»

Она печально улыбнулась.

«Вы думаете, путешествия, которые я совершаю, не отнимают сил? Я, не в упрек вам, четыре раза навещала вас; туда и обратно это примерно тридцать две тысячи льё: четыре раза вокруг света. Много ли вы найдете женщин, которые сделают подобное… ради злодея, который только и думает, как бы их обмануть? Ах!»

И Бюшольд пролила несколько слезинок.

Это было до того справедливо, что я растрогался.

«Ну, так почему же вы приходите?» — спросил я.

«Да потому, что все-таки люблю вас. Ах, если бы вы остались в Монникендаме, как мы могли быть счастливы!»

«С вашим милым характером! Как бы не так».

«Чего же вы хотите? Мой характер испортила ревность. И что породило эту ревность? Избыток любви. Ну, хоть теперь, когда прошло пять лет, скажите, так ли невинны были ваши поездки в Амстердам, в Эдам, в Ставерен».

Я почесал ухо и сказал:

«Ну, если не врать…»

«Видите, вам нечем оправдаться. А меня вы могли упрекнуть в чем-то подобном?»

«В то время как был дома — нет, это я знаю точно».

«Но, по-моему, с тех пор…»

«С тех пор все несколько сложнее. Но, в конце концов, я ничего не могу сказать, поскольку — во всяком случае, для меня — приличия были соблюдены, и сроки совпадают, разве не так?»

«День в день».

Я вздохнул.

«Дело в том, — философски заметил я, — что в погоне за счастьем отправляешься далеко…»

«Да, и находишь женщин, не так ли? Давайте немного поговорим о ваших женах».

«Нет, не стоит, я знаю их, и к тому же я исцелился от желания жениться».

«Увы, бедный мой друг, нет ничего важнее домашнего очага, детей; возвращайтесь, возвращайтесь, и вы найдете все это, только, может быть, уже без меня».

«Ну, что вы!»

«Я знаю, что говорю — она со вздохом покачала головой: — Но я умру спокойно, если буду знать, что у моих бедных детей, оставшихся без матери…»

«Хорошо, хорошо… не будем раскисать; посмотрим, а пока возвращайтесь домой».

«Придется».

«И сообщите о моем приезде».

«О, правда?»

«Погодите, я ничего не обещаю; я сделаю что смогу, вот и все».

«Прощайте! Я уезжаю с этой надеждой».

«Отправляйтесь, дорогая. Поживем — увидим».

«Да, поживем… Прощайте».

И Бюшольд в последний раз поцеловала меня, вздохнула и ушла.

Это появление Бюшольд оставило во мне совсем другие чувства, чем прежние ее визиты. Впрочем, как я ей сказал, сравнение голландских женщин с сингальскими, испанскими, малабарскими и китайскими — не в пользу последних; одна лишь бедняжка Шиминдра могла уравновесить чаши весов; но, понимаете ли, против нее была история с той мерзкой обезьяной!..

Словом, я думал теперь только об одном — привести в порядок свои дела и вернуться в Европу.

Но, перед тем как уехать, я прежде всего должен был обеспечить будущность Шиминдры.

Я оставил ей свое сигарное дело, которое шло полным ходом, и остаток безоара; он, правда, был початый, но и в таком виде стоил не меньше двух-трех тысяч рупий, тем более что был испробован.

Что касается Ванли-Чинг, она исчезла вместе со своей шкатулкой; в те пять месяцев, что я еще прожил в Бидондо, я ничего о ней не слышал.

Наконец пятнадцатого февраля тысяча восемьсот двадцать девятого года, почти через шесть лет после моего приезда в Индию, я покинул Бидондо с капиталом в сорок пять тысяч франков; оставив деньги моему китайскому корреспонденту, я получил в обмен ценные бумаги лучших торговых домов Амстердама.

Переход был долгим из-за штиля на экваторе. Спустя шесть месяцев после моего отъезда из Манилы мы увидели мыс Финистерре, затем, пройдя мимо Шербура, вошли в Ла-Манш и восемнадцатого августа тысяча восемьсот двадцать девятого года бросили якорь в Роттердаме.

Мне незачем было там задерживаться, и я в тот же день, наняв экипаж, отправился в Амстердам, а оттуда — на лодке в Монникендам.

Лодка принадлежала моему приятелю-рыбаку, — тому самому, что перевез меня шесть с половиной лет тому назад на борт «Яна де Витта»; хотя я не смог заплатить ему за проезд, он все же обещал выпить за мое здоровье и свято сдержал слово.

На этот раз вместо мешка камней в моем кармане лежал бумажник, а в нем — сорок пять тысяч франков.

Таким образом, высадившись в Монникендаме, поскольку я должен был ему не только за этот переезд, но и за прошлый, да еще с процентами и процентами с процентов за шесть лет, я дал ему двадцать пять флоринов; он давно не получал такой суммы.

Затем я направился к дому.

Издалека я увидел на пороге кормилицу в трауре с двумя младенцами у груди.

Я все понял.

Я вошел в нижнюю комнату, где были мои три сына и дочь.

Увидев меня, все три мальчика убежали.

Девочка была еще слишком мала и не умела ходить; ей пришлось остаться.

Поняв, что я чужой для этих бедных невинных созданий, я взял на руки мою крошку Маргариту и отправился на поиски кого-нибудь, кто мог знать меня.

Узнав, что прибыл какой-то незнакомец, направившийся к дому Бюшольд, Симон ван Гроот догадался о действительном положении вещей и примчался, приведя за собой троих маленьких беглецов и кормилицу с двумя сосунками.

В одну минуту все разъяснилось.

«А бедная Бюшольд?» — спросил я.

«Ты опоздал на два месяца, дорогой Олифус, — ответил Симон ван Гроот. — Бюшольд умерла, дав жизнь твоим двойняшкам».

«Да, Симону и Иуде».

«Совершенно верно. В твое отсутствие я позаботился о твоей семье. Кредиторы продали дом, я выкупил его; они продали обстановку, я выкупил и ее. Я твердо знал, что ты когда-нибудь вернешься, и хотел, чтобы ты нашел все таким, как было раньше, только детей прибавилось».

«Спасибо тебе, ван Гроот».

«И только бедная наша Бюшольд!…»

«Что поделаешь, Симон, все мы смертны».

«Увы! Другой такой тебе никогда не встретить, Олифус».

«Возможно».

Мы со слезами расцеловались, ван Гроот и я, затем уладили дела.

Я вернул ему деньги за дом и мебель, которые решил оставить Маргарите.

Затем я положил на имя каждого из мальчиков по шесть тысяч франков, оставив за собой проценты до их совершеннолетия.

Наконец, девять тысяч франков я оставил себе, чтобы не быть никому в тягость и оплачивать из своего кармана свой графинчик тафии, рома или арака.

— И вы никогда больше не видели Бюшольд? — спросил я.

— Видел еще раз. Она явилась сообщить мне, что я навек избавился от нее, поскольку она только что вышла замуж за Симона ван Гроота, которого схоронили накануне; старый плут просил положить их рядом. Так что, — добавил папаша Олифус, приканчивая свой последний графин арака, — я избавился от нее в этом и в том мире. По крайней мере, я надеюсь на это.

После этого папаша Олифус разразился своим неповторимым смехом и сполз под стол, откуда вскоре послышался храп, не позволявший усомниться в безмятежности сна, в который погрузилась эта чистая и безупречная душа.

В ту же минуту дверь отворилась и раздался тихий нежный голос. Я повернул голову.

На пороге, держа в руке лампу, стояла Маргарита; голос принадлежал ей.

— Господа, пора отдохнуть, — сказала она. — Позвольте показать вашу комнату. Должно быть, мой бедный отец замучил вас своими рассказами? Но надо быть снисходительными к нему. Еще при жизни нашей бедной матери он шесть лет провел в приюте для сумасшедших в Хорне и вышел оттуда не вполне излечившимся. У него на уме одни глупости и небылицы, особенно когда перепьет, а это с ним часто случается. Но, когда он проснется, разум вернется к нему и он забудет о своих путешествиях в Ост-Индию — путешествиях, которые совершил лишь в воображении.

Мы отправились спать, найдя это объяснение гораздо более убедительным, чем все то, что рассказывал нам папаша Жером Франсуа Олифус.

Назавтра мы хотели с ним проститься, но нам сказали, что он повез пассажира в Ставерен.

Так что мы покинули Монникендам, так и не узнав, кто из них нам солгал — старый беззубый рот папаши Олифуса или свежий хорошенький ротик его дочки Маргариты.

Вот только одно говорило против прелестной хозяйки гостиницы «Морской царь»: еще вчера она объяснялась только знаками, а на следующий день внезапно научилась говорить по-французски и смогла рассказать нам то, что вы прочли выше.

Предоставляю тем, кто путешествовал в Индию, судить о том, видел ли в действительности папаша Олифус те страны, о которых рассказывал нам, а мы в свою очередь рассказали вам, или Мадагаскар, Цейлон, Негомбо, Гоа, Каликут, Манила и Бидондо пригрезились ему в доме для умалишенных в Хорне.

КОММЕНТАРИИ

Повесть Дюма «Женитьбы папаши Олифуса» («Les manages du pere Olifus»), в которую автор включил несколько отрывков мемуарного и очеркового характера, впервые была опубликована отдельными частями в парижской «Конституционалистской газете» («Le Constitutionnel») с 11.07. 1849 по 30.08. 1849. Первое отдельное издание: Paris, Cadot, 1849.

Время действия повести: с 20 сентября 1823 по 18 августа 1829 г .; второй ее план: путевые очерки и воспоминания автора — относятся к 1848 г .

Перевод, выполненный по изданию Calmann-Levy. сверен с оригиналом Г.Адлером.

На русском языке повесть публикуется впервые.

Вивье, Эжен (1817 — 1900) — французский композитор, известен также как виртуоз-исполнитель музыкальных произведений для духовых инструментов.

«Мадемуазель де Бель-Иль» — пятиактная драма Дюма; 2 апреля 1839 г . поставлена с большим успехом в Театре французской комедии; в том же году выпущена отдельным изданием. «Аморш — роман Дюма, опубликованный в 1844 г .

Вильгельм, принц Оранский (1817 — 1890) — с 1849 г . король Нидерландов под именем Вильгельма III; великий герцог Люксембургский и герцог Лимбургский.

… датированное 22февраля 1848года, то есть днем, когда в Париже разразилась революция… — 22 февраля 1848 г . в Париже началось вооруженное восстание, которое переросло в революцию, в результате которой была свергнута монархия и (25 февраля) провозглашена республика.

…я едва не был убит по той причине, что был другом принцев… — Кроме упоминаемых в настоящей повести герцога Фердинанда Орлеанского и принца Жерома Бонапарта, Дюма был дружен еще с одним членом дома Орлеанов — герцогом Антуаном Мари Филиппом Луи Монпансье (1824 — 1890).

Д'Артаньян — главный герой» мушкетерской» трилогии, прототипом которого был Артаньян Шарль де Батц-Кастельморо, граф д' (1610/1620 — 1673), французский генерал, приближенный Людовика XIV, капитан королевских мушкетеров;.

Бекингем, Джорж Вильерс, герцог (1592 — 1628) — английский государственный деятель, фаворит и министр английских королей Якова I (1566 — 1625) и Карла I (1600 — 1649); герой романа Дюма «Три мушкетера».

Орлеанский, Фердинанд, герцог (1810 — 1842) — французский военачальник, сын и наследник короля Луи Филиппа, царствовавшего в 1830 — 1848 гг.; погиб в результате несчастного случая.

Принц Жером Наполеон — Бонапарт, Жозеф Шарль Поль, принц Наполеон (1822 — 1891) — французский военачальник и политический деятель, племянник императора Наполеона I, сын его младшего брата Жерома; в 1847 г . после смерти своего старшего брата принял имя Жером; известен также под прозвищами Плон-Плон и Красный принц. Дюма познакомился с принцем Жеромом в июне 1842 г . во Флоренции и совершил с ним поездку на Эльбу (с 27 июня по 1 июля того же года).

Офорт — вид произведения изобразительного искусства, оттиск с медной или цинковой доски, на которой углубленные печатающие элементы получены путем травления азотной кислотой.

Акватинта — вид гравюры, отпечатанной с металлической доски; рисунок на нее наносится травлением сквозь асфальтовую или ка-нифолевую пыль.

Матильда Бонапарт, принцесса (по мужу Демидова, 1820 — 1904) — племянница императора Наполеона I, дочь его брата Жерома и сестра принца Жерома Наполеона; хозяйка великосветского салона в Париже.

Елизавета I Тюдор (1533 — 1603) — королева Англии с 1558 г . Христина Августа (1626 — 1689) — шведская королева в 1632 — 1654 гг.; одна из образованнейших женщин своего времени; в 1654 г . отреклась от престола и покинула Швецию, после чего жила преимущественно в Италии; героиня драматической трилогии Дюма «Христина, или Стокгольм, Фонтенбло и Рим» ( 1830 г .).

Севинье, Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де (1626 — 1696) — французская писательница; получила известность своими письмами к дочери, являющимися ценным историческим источником.

Сталь (Сталь-Голыитейн), Анна Луиза Жермена, баронесса де (1766 — 1817) — французская писательница, теоретик литературы.

… принц Оранский должен был сменить своего отца… — Вильгельма II (1792 — 1849), короля Нидерландов и великого герцога Люксембургского с 1840 г .

… 3 октября 1846 года, когда я выезжал в Мадрид. — Это путешествие описано Дюма в книге «Путевые впечатления. Из Парижа в Кадис» (1847 — 1848 гг.).

Биар, Франсуа Огюст (1798 — 1882) — французский художник-жанрист и путешественник; написал много картин по впечатлениям своих поездок.

Лапландцы (самоназвание — саами) — устаревшее наименование лопарей, северной народности, обитающей в Норвегии, Швеции, Финляндии и России.

… каждый в своей пироге… — Пирога — вид лодки у индейцев и народов Океании: челнок, выдолбленный из ствола дерева или сделанный из древесной коры, обтягивающей легкий каркас из прутьев. Здесь же, скорее всего, имеется в виду байдара, или каяк, — лодка народов Севера. Состоит из деревянной основы, сплошь обтянутой кожей; имеет лишь небольшое отверстие, в которое садится человек.

Фиакр — наемный экипаж; получил свое наименование от особняка Сен-Фиакр в Париже, где в 1640 г . была открыта первая контора по найму карет.

… провел прекрасную ночь… с моим сыном. — То есть с Александром Дюма (1824 — 1895), французским романистом, драматургом и поэтом.

Дилижанс — большой крытый экипаж XVI — XIX вв. для регулярной перевозки по определенному маршруту пассажиров, почты и багажа.

Леопольд I Саксен-Кобургский (1790 — 1865) — король Бельгии с 1831 г . (после бельгийской революции 1830 г . и провозглашения независимости); ставленник Англии, проводил проанглийскую политику.

… меня сделали королем против моей воли. — Это утверждение не совсем точно. Леопольд был избран на царство в июне 1831 г . высшим представительным учреждением Бельгии после революции — национальным конгрессом, после того как по дипломатическим соображениям отпало несколько других претендентов. Он согласился принять престол лишь с одобрения великих держав Европы, выставив при этом некоторые выгодные для себя условия. Собравшаяся в октябре 1830 г . в Лондоне для решения бельгийского вопроса конференция послов держав в конце июня 1831 г . утвердила кандидатуру Леопольда и определила порядок урегулирования территориальных споров Бельгии и Нидерландов.

Парк — находится перед дворцом герцогов Брабантских в Брюсселе; украшен большим количеством статуй, в числе которых — бюст Петра Великого у бассейна, сооруженного в честь посещения города русским царем.

Ботанический сад — одно из любимых мест прогулок жителей Брюсселя.

Дворец принца Оранского — старинный дворец герцогов Брабантских; с 1829 г . до провозглашения независимости был резиденцией принца Вильгельма Оранского (см. примеч. к с. 214), наследника престола королевства Нидерландов, в которое в 1815 — 1830 гг. входила и Бельгия.

Церковь святой Гудулы (полное название — церковь святой Гудулы и святого Михаила) — одна из самых больших приходских церквей Брюсселя; построена в XII — XVII вв.

Бульвар Ватерлоо — назван в честь окончательного разгрома армии Наполеона I в битве при Ватерлоо (близ Брюсселя) войсками Англии, Пруссии и Голландии в 1815 г .

Мелин и Кан — издательская и книготорговая фирма в Брюсселе, выпускавшая, в числе прочих, и сочинения Дюма.

Дворец принца де Линя — очевидно, имеется в виду дворец старинного бельгийского рода принцев де Линь. Из них наиболее известны: принц Шарль Жозеф (1735 — 1814), дипломат, писатель и военачальник, фельдмаршал, служивший в Австрии и России; его сын Шарль Жозеф Эммануэль (1759 — 1792), австрийский полковник; оба — персонажи романа Дюма «Таинственный доктор».

Коппелиус — герой фантастического рассказа Гофмана «Песочный человек», зловещий убийца, адвокат, перевоплотившийся в мастера-оптика.

Гофман, Эрнст Теодор Амадей (1776 — 1822) — немецкий писатель-романтик, композитор и музыкальный критик.

Олимпия — героиня рассказа «Песочный человек», девушка-автомат, для которой Коппелиус сделал искусственные глаза.

Кабалистические фигуры — т. е. таинственные, непонятные; их название происходит от слова «кабала» (или каббала): так называлось средневековое мистическое течение в иудейской религии, проповедовавшее поиск основы всех вещей в цифрах и буквах еврейского алфавита.

Чилибуха (рвотный орех) — тропическое растение, содержащее ядовитые вещества бруцин и стрихнин.

Бас — музыкальный инструмент низкого регистра.

Орфей — в древнегреческой мифологии замечательный музыкант, певец и поэт, укрощавший, по преданию, звуками своей музыки диких зверей.

Арабески — сложный орнамент из геометрических фигур, цветов, листьев и т.д., перешедший в европейское искусство от арабов и поэтому получивший такое название.

Блюхер — по-видимому, кот получил свое имя в честь прусского полководца генерал-фельдмаршала Гебхарда Леберехта Блюхера (1742 — 1819) князя Валъштаттского, одного из победителей Наполеона при Ватерлоо.

Карл Великий (772 — 814) — франкский король из династии Каролингов; с 800 г . — император.

Наполеон I Бонапарт (1769 — 1821) — французский император в 1804 — 1814 и 1815 гг.; полководец, реформатор военного искусства.

Вольные стрелки Карла VII — одно из первых формирований французской регулярной армии, созданное в конце Столетней войны в 1448 г . вместо отрядов наемников, которые своими грабежами и недисциплинированностью представляли значительную опасность для Франции; формировалось и вооружалось за счет общин, насчитывавших не менее 50 домов. Однако эта попытка создать регулярную армию осталась неудачной, так как роты вольных стрелков, включавшие в себя отбросы общества, оказались весьма небоеспособными и были распущены в царствование Людовика XI, преемника Карла VII. Карл VII (1403 — 1461) — король Франции с 1422 г .; успешно завершил изгнанием захватчиков Столетнюю войну (1337 — 1453) с Англией.

Венсенские стрелки — род французской легкой пехоты; были вооружены винтовками и предназначались для колониальной войны в Алжире; получил свое название потому, что первая рота этих стрелков была сформирована герцогом Фердинандом Орлеанским в 1838 г . в Венсене под Парижем.

Селим /7/(1761 — 1808) — турецкий султан в 1789 — 1807 гг.; противниками проводимых им реформ был свергнут с престола и позднее задушен.

Некрополь (от гр. nekros — «мертвый», polis — «город») — буквально: город мертвых, т.е. кладбище, могильник.

… сойти на берег в Авиньоне или продолжать плыть до Арля? — Авиньон — старинный французский город в Юго-Восточной Франции в нижнем течении Роны неподалеку от ее впадения в Средиземное море; расположен по реке несколько выше Арля (см. примеч. к с. 105).

… нет другого путеводителя, кроме Ришара. — По-видимому, имеется в виду один из двух путеводителей по Франции, составленных инженером Ришаром в начале XIX в. и выдержавших в течение этого столетия множество изданий: «Путеводитель путешественника по Франции»(«Guide du voyageur en France») или «Классический путеводитель путешественника по Франции и Бельгии»(«Guide classique du voyageur en France et en Belgique»).

«Путевые впечатления» — имеется в виду книга очерков Дюма «Новые путевые впечатления: Юг Франции»(«Nouvelles impressions de voyage: Midi de la France »), печатавшаяся в газете «Век» (Le Siecle) с 28.04. 1840 по 27.05 1840 и вышедшая в свет в Париже в 1841 г .

Камарга — остров в устье реки Роны неподалеку от Арля.

Марий, Гай (157 — 86 до н.э.) — древнеримский политический деятель и полководец, защищал интересы торгового сословия, неоднократно избирался консулом; провел военную реформу, способствовавшую превращению римской армии в наемную.

Кро — равнина по берегам нижнего течения Роны.

Иванов день — т. е. 7 июля, день христианского праздника рождества святого Иоанна Крестителя; в этот день, совпадающий со старинным дохристианским земледельческим праздником, обычно проходят народные гулянья, во время которых исполняются обряды, сохранившие древние языческие элементы.

… в Арле мы осмотрели амфитеатр… — Имеется в виду сохранившаяся в Арле с древних времен громадная эллипсообразная арена для публичных зрелищ, вмещавшая 25 тысяч человек.

Мери, Жозеф (1798 — 1866) — французский литератор, поэт и романист, друг Дюма.

… во Флоренции мы увидели состязания колесниц… — Соревнования колесниц, запряженных четверками лошадей, с возницами, одетыми в костюмы эпохи Древнего Рима, с 1563 г . проводились во Флоренции накануне праздника Иоанна Крестителя, покровителя города, на площади перед церковью Санта Мария Новелла.

Финци — знакомый Дюма житель Флоренции.

Арно — река в Италии, на которой расположена Флоренция.

Корсики — старинный знатный флорентийский дворянский род. Во время пребывания Дюма во Флоренции здравствовали несколько представителей этого семейства. По-видимому, автор наблюдал иллюминацию из старинного дворца Корсини, одного из памятников архитектуры города.

Декан, Александр Габриель (1803 — 1860) — французский художник и график романтического направления; автор исторических и жанровых картин, пейзажей, изображений животных; карикатурист.

Дюпре, Жюль (1811 — 1889) — французский художник-пейзажист, реалист.

Руссо, Теодор (1812 — 1867) — французский художник, мастер национально-реалистического пейзажа.

Шеффер, Анри (1795 — 1858) — французский художник романтического направления; автор картин на жанровые и исторические темы.

Диас дела Пенья, Нарсис Виржиль (1807/1808 — 1876) — французский художник, по происхождению испанец; автор пейзажей и картин на исторические и мифологические сюжеты.

Жакан, Клаудиус (1805 — 1878) — французский художник.

…со своей картиной «Вильгельм Молчаливый продает евреям посуду, чтобы поддержать войну за независимость». — Вильгельм I по прозвищу Молчаливый, граф Нассауский, принц Оранский (1533 — 1584) — лидер Нидерландской революции XVI в., политический деятель и полководец; с 1572 г . штатгальтер (наместник) Голландии, Зеландии и Утрехта.

Евреи Западной Европы, которые в средние века не имели права владеть землей и, следовательно, заниматься сельским хозяйством, а также вступать в ремесленные цехи и корпорации, в основном вынуждены были обращаться к коммерческой деятельности. Среди них значительную роль играла прослойка золотых дел мастеров, ростовщиков и банкиров, занимавшихся всевозможными денежными операциями, в том числе кредитованием крупных феодалов и целых государств.

Войной за независимость Дюма называет Нидерландскую буржуазную революцию 1566 — 1609 гг., во время которой антифеодальная борьба сочеталась с борьбой за национальную и религиозную свободу против владычества Испании. В результате народного восстания и длительной борьбы северные области страны добились независимости и образовали республику Соединенных провинций, называемую часто Голландской, предшественницу королевства Нидерландов. В 1609 г . новое государство получило официальное признание. Шельда (французское название — Эско) — река, протекающая в Северной Франции, Бельгии и Нидерландах. Поттер, Паулюс (1625 — 1654) — голландский художник; автор реалистических картин из сельской жизни.

Хоббема, Мейндерт (1638 — 1709) — голландский художник-пейзажист.

Вельде, ван де — семейство голландский художников. Здесь, возможно, имеется в виду Адриан ван де Вельде (1635 — 1672), пейзажист и автор жанровых картин.

… пробрались сквозь лес мельниц Дордрехта… — Дордрехт — город на западе Нидерландов. Ветряные мельницы, имевшие издавна распространение в стране, являются неотъемлемой частью голландского пейзажа.

…рядом с которыми мельницы Пуэрто Лаписе выглядят пигмеями. — Имеется в виду эпизод из главы VIII первого тома романа испанского писателя Мигеля Сервантеса де Сааведра (1547 — 1616) «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. Подъезжая к ущелью Пуэрто Лаписе, Дон Кихот, вообразивший себя странствующим рыцарем, видит несколько огромных мельниц, которые он принимает за великанов, и вступает с ними в бой.

Кармелитки — монахини католического женского монашеского ордена с очень строгим уставом. Название получили от горы Кар-мель (в Палестине), на которой, по преданию, была основана первая община мужского ордена монахов-кармелитов. Бриг — парусное двухмачтовое судно, торговое или военное, с прямыми парусами.

Шлюп — трехмачтовое парусное судно XVIII — XIX вв. с прямыми парусами.

Пакетбот — название почтово-пассажирского судна в XIX в.

Гюден, Жан Антуан Теодор (1802 — 1880) — французский художник-маринист; известен серией картин на темы истории французского военно-морского флота.

Фризский костюм — т. е. национальный костюм фризов, германской народности, населяющей историческую область Фрисландия на побережье Северного моря. Часть Фрисландии с конца XVI в. вошла в республику Соединенных провинций (современные Нидерланды), другая часть с середины XVIII в. — в состав Германии. Казакин — здесь: женский корсаж.

Баядерка (точнее: баядера; от порт, bailadeira —» танцовщица «) — индийская танцовщица в религиозных церемониях и праздничных увеселениях.

Монникендам — город в Нидерландах на берегу залива Зёйдер-Зе. Иссельмонд — остров в нижнем течении реки Маас (французское название — Мёз) в Нидерландах в округе Дордрехт.

Король Жером Наполеон — младший брат Наполеона I Жером Бонапарт (1784 — 1860); французский военачальник, маршал Франции; король вассального Вестфальского королевства (1807 — 1813), созданного его братом из земель в Западной Германии; после падения Империи, до 1847 г ., когда он получил разрешение вернуться во Францию, жил в эмиграции. Дюма познакомился с ним в 1842 г . во Флоренции.

Голландская королева — принцесса София Вюртембергская, жена Вильгельма III; родственница короля Жерома, женатого на одной из принцесс Вюртембергского дома.

Рембрандт Харменс ван Рейн (1606 — 1669) — великий голландский художник, автор портретов и картин на бытовые, библейские и мифологические темы.

Ван Дейк, Антонис (1599 — 1641) — фламандский художник; с 1632 г . работал в Англии; мастер портретной живописи. Нереиды — в древнегреческой мифологии морские богини, дочери морского старца Нерея.

… Это дочери Партенопы, Лигеи и Левкосии. — Партенопа (Парфе-нопа), Лигея, Левкосия — имена сирен, сказочных существ древнегреческой мифологии, полуптиц-полуженщин, которые своим чарующим пением завлекали мореходов на скалы. Смит, Джон (1579 — 1631) — английский мореплаватель; исследовал часть восточного побережья Северной Америки, составил подробные карты и описания открытых им земель.

Новая Англия — исторический район на северо-востоке Соединенных Штатов Америки, один из первых начал с 20 — х гг. XVII в. заселяться английскими колонистами. Штаты Новой Англии сыграли ведущую роль в Войне за независимость северо-американских колоний в 1775 — 1783 тт. и в образовании США. Название было предложено капитаном Смитом в 1614 г .

Вест-Индия (Западная Индия) — общее название островов Атлантического океана, расположенных между Северной и Южной Америкой. При их открытии европейцами в конце XV в. были ошибочно приняты за часть Азии и получили название Западной Индии, так как мореплаватели Европы пытались достичь этой страны, плывя в западном направлении.

Кирхер, Атанасиус (1601 — 1680) — немецкий ученый, естествоиспытатель, математик, лингвист, богослов и антиквар; в его многочисленных трудах вместе с достоверными сведениями содержатся разного рода фантастические измышления.

Зёйдер-Зе (буквально — Южное море, Южное озеро) — залив Северного моря, глубоко вдающийся в территорию Северных Нидерландов; ныне отделен от моря плотинами, опреснился и частично осушен; современное название — Эйеселмер.

Тритоны — в древнегреческой мифологии (приблизительно с IV в. до н.э.) второстепенные божества, олицетворяющие бурный характер морской стихии. (Первоначально Тритон — сын бога моря Посейдона; изображался в виде чудовища, имеющего черты человека, рыбы и дельфина.)

Абелинус (Абелин), Иоганн Филипп (вторая половина XVI в. — ок. 1634/1637 гг.) — немецкий историк; под именем Иоганна Людвига Готфрида (или Готофредуса) основал повременное историческое издание» Theatrum Europaecum»(«Европейский Театр»), выходившее с начала XVII в. в Страсбурге.

… советники датского короля… — Христиана IV (1577 — 1648), короля Дании с 1596 г .

… Джонстон рассказывает… — По-видимому, имеется в виду Джордж Джонстон (1798 — 1855), шотландский естествоиспытатель и врач, автор многих трудов по зоологии.

Манар — небольшой остров у северо-западного побережья острова Шри-Ланка (Цейлона).

… «Историю Азии» Бартоли… — По-видимому, речь идет об изданной в трех томах в Риме в 1660 — 1663 гг. книге «Азия, Япония и Китай». Ее автор — итальянский ученый, монах-иезуит Даниело Бартоли (1608 — 1685), много лет проповедовавший христианство в азиатских странах. В этой книге, между прочим, содержится биография упоминаемого ниже святого Франциска Ксаверия.

Иезуит — член Общества Иисуса, важнейшего из католических монашеских орденов, основанного в XVI в. Орден ставил своей целью борьбу любыми способами за укрепление церкви против еретиков и протестантов. Имя иезуитов стало символом лицемерия и неразборчивости в средствах для достижения цели.

… Голландский резидент… — Резидент — здесь глава колониальной администрации.

Остров Цейлон в 1658 г . был завоеван Голландией и оставался под ее властью до конца XVIII в., когда был захвачен англичанами.

Ласарильо с Тормеса — главный герой плутовской, направленной против духовенства испанской анонимной повести «Жизнь Ласарильо с Тормеса, его невзгоды и злоключения», изданной в 1554 г .

Каде Руссель-Эстюржон — герой французской народной песни, популярной в армии в начале 90 — х гг. XVIII в.; наивный молодой человек.

Ахелой — в древнегреческой мифологии речной бог, который по желанию мог принимать любой облик; некоторые легенды называют его отцом сирен.

… и нимфы Каллиопы… — Нимфы — в древнегреческой мифологии божества, олицетворяющие силы и явления природы. Каллиопа — в древнегреческой мифологии одна из девяти муз, богинь поэзии, искусств и наук, покровительница эпической поэзии. Здесь у Дюма, по-видимому, неточность, и он имеет в виду не Каллиопу, а дочь Ахелоя речную нимфу Каллирою.

Делфт — старинный город в Нидерландах, в провинции Южная Голландия; с конца XVI в. — центр керамического производства.

Жерар, Балтазар (1562 — 1584) — католик-фанатик, застреливший из пистолета принца Вильгельма Оранского Молчаливого; был казнен.

Утрехтская уния — заключенный в городе Утрехте в 1579 г . союз сначала пяти, а затем семи северных провинций Нидерландов с целью совместной борьбы за освобождение от испанского господства. Условия союза предусматривали создание общей армии, валюты и налогов на нужды обороны. Утрехтская уния, к которой примыкали также некоторые города южных провинций, способствовала освобождению от власти Испании северных Нидерландов и созданию там республики Соединенных провинций.

… вдова Телиньи… — Луиза де Колиньи (1553 — 1620), дочь Гаспара де Колиньи, герцога Шатильонского (1519 — 1572), вождя французских протестантов (гугенотов), погибшего во время Варфоломеевской ночи — массового их избиения во Франции (Гаспар де Колиньи — персонаж романа Дюма «Королева Марго»); ревностная протестантка; с 1583 г . жена принца Вильгельма Оранского Молчаливого.

Телиньи, Шарль де (ум. в 1572 г .) — один из вождей гугенотов, первый муж Луизы де Колиньи; погиб в Варфоломеевскую ночь. Равальяк, Франсуа (1578 — 1610) — фанатик-католик, в 1610 г . заколовший кинжалом короля Генриха IV.

Дюйм — единица длины в системе мер некоторых стран; равняется 2,54 см .

Унция — здесь: единица массы в некоторых системах мер; в разных странах составляла приблизительно от 28 до 31 г .

Сфинкс — здесь: в древнегреческой мифологии крылатое чудовище с телом льва и женской головой, жившее близ города Фив; Сфинкс предлагал людям загадку и не разгадавших ее убивал; когда герой Эдип дал правильный ответ, Сфинкс бросился со скалы.

Фавн — в древнеримской мифологии бог лесов и полей, покровитель стад и пастухов.

Вампир — в поверьях многих европейских народов мертвец, который выходит из могилы и сосет кровь живых людей. Караибы (точнее: карибы) — группа индейских племен, живущих в Южной Америке к северу от реки Амазонка.

Тенирс, Давид, Младший (1610 — 1690) — фламандский художник, автор пейзажей, отличающихся мягким колоритом, и жанровых сцен, идеализирующих крестьянский и городской быт.

Терборх (Тер Борх), Герард (1617 — 1681) — голландский художник, автор картин на темы быта зажиточных горожан.

… Прошла неделя с четвертого мая — того дня, когда я видел подобный праздник в Париже. — Дюма сравнивает с коронацией Вильгельма III состоявшееся 4 мая 1848 г . открытие Учредительного собрания французской республики, провозглашенной в феврале того же года.

… мы шли под сводами трехцветных флагов… — Национальные цвета Франции (начиная с Великой Французской революции) и Нидерландов одинаковы: синий, белый и красный.

… несколько саксонских фигурок… — т.е. изделий знаменитой фарфоровой мануфактуры, основанной в 1710 г . в немецком городе Мейсене (Саксония). Мейсенская мануфактура была известна не только своей посудой, но и скульптурными изделиями — небольшими реалистическими фигурками людей и животных.

Национальная гвардия — гражданское ополчение, возникшее в Париже в 1789 г . во время Французской революции. В XIX в. существовала также в ряде других европейских государств; комплектовалась главным образом из зажиточных слоев населения.

Принц Оранский — по-видимому, кронпринц (наследник престола) Александр (ум. в 1884 г .), сын короля Вильгельма III.

… когда короли… отмечены роковым «may».! — Согласно Библии (Иезекииль, 9: 4), Бог повелел пророку Иезекиилю: «Пройди посреди города, посреди Иерусалима, и на челах людей скорбящих, воздыхающих о всех мерзостях, совершающихся среди него, сделай знак». Знак этот послужил защитой праведникам от Божьего гнева, обрушившегося на Иерусалим. «Знак» на др. — евр. — «тав», но так называется и последняя буква евр. алфавита, поэтому возможны различные толкования этой библейской цитаты. Некоторые комментаторы расшифровывают «тав» как букву «тау» греческого алфавита, соответствующую латинской букве «Т», символ трехконечного креста святого Антония. Как бы то ни было, знак этот был спасительным, а не роковым, как у Дюма.

Карл! (1600 — 1649) — король Англии с 1625 г .; казнен во время Английской революции XVII в.; герой романа Дюма «Двадцать лет спустя».

Людовик XVI (1754 — 1793) — король Франции в 1774 — 1792 г .; казнен во время Великой Французской революции; герой серии романов Дюма «Записки врача».

… Реставрация 1660 года… — То есть восстановление монархии в Англии, упраздненной во время революции, и провозглашение королем Карла II, сына казненного Карла I. Эти события описаны Дюма в первой части романа «Виконт де Бражелон».

… Революция 1848года обвиняет королей. — В 1848 г . революционное движение охватило практически всю Западную, Центральную и часть Восточной Европы. Во многих государствах (в Пруссии, Австрии, Венгрии, Франции и др.) оно имело антимонархический характер.

Нордкап — самая северная точка Европы, мыс на острове Магерё в Норвегии.

Флорин — старинное название немецкой золотой монеты гульдена (от нем. Gold — «золото»); происходит от обращавшейся в Германии флорентийской монеты флорино. Гульдены затем передали свое название денежным единицам XIX в. в некоторых странах, в том числе и Нидерландах. В Нидерландах в качестве краткого обозначения гульденов до сих пор используют буквы «fl».

«За родину умрем…» — припев из патриотической песни «Жирондисты» времен Великой Французской революции. Эту песню Дюма включил в пьесу «Шевалье де Мезон-Руж», написанную им на основе одноименного романа и поставленную в 1847 г . Жирондисты — политическая группировка периода Французской революции, представлявшая интересы республиканской торгово-промышленной и землевладельческой буржуазии. Получила название от департамента Жиронда в Юго-Западной Франции, откуда происходили многие ее лидеры. В середине 1792 — середине 1793 гг. жирондисты сформировали правительство. В результате народного восстания 31 мая — 2 июня 1793 г . они были отстранены от власти, а многие их вожди были казнены.

Тафия — водка на Антильских островах, получаемая путем перегонки патоки сахарного тростника.

Арак (аррак) — очень крепкая водка, производимая в Индии, на Цейлоне и в других странах Среднего Востока. … придется следить за плотиной. — Значительная часть территории Нидерландов расположена ниже уровня моря и ограждается от затопления многочисленными плотинами и дамбами. Наблюдение за состоянием этих плотин, морскими течениями и ветрами издавна было важным элементом повседневной жизни нидерландского населения.

… Мы говорим о святом Иоанне, который крестил Господа нашего в реке Иордан… — Иоанн Креститель, или Иоанн Предтеча, — христианский пророк, родственник и предшественник Христа, предвещавший его пришествие; в своих проповедях обличал пороки современного ему общества; установил обряд крещения — погружение в воду и омовение в ней как знак покаяния и духовного очищения; свершил этот обряд над Иисусом (Матфей, 3:13 — 17; Марк, 1:9 — 11). Иордан — река на Ближнем Востоке, протекает в Израиле и Иордании.

Бордо — вино из группы бордоских, производимых близ города Бордо в Юго-Западной Франции.

Людовик Л7К(1638 — 1715) — король Франции с 1643 г .; герой романов Дюма «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон»и «Женская война».

… служил при императоре… — т.е. во флоте Наполеона I, который в 1810 г . присоединил Нидерланды, называвшиеся тогда Голландским королевством, к Франции.

… схватили и отправили в Англию… — В царствование Наполеона I Франция вела постоянную войну против Англии. Блокшив — старый корабль, с которого снято вооружение и оборудование и который используется в качестве склада, плавучей казармы или тюрьмы.

Куртиль — квартал в рабочем районе Бельвиль на северо-восточной окраине Парижа; в XIX в. был известен своими увеселительными заведениями.

Стерн, Лоренс (1713 — 1768) — английский писатель-сентименталист, по профессии священник; особенность его стиля: многочисленные отступления, беседы с читателем, повествование от имени героя.

… делал не меньше тридцати узлов. — Узел — расстояние между двумя узелками на лаглине, тросе лага — прибора для определения скорости судна. Оно равняется 1/120 морской мили, составляющей 1852 м . За время, пока трос вытягивается на длину между этими двумя узелками, корабль проходит одну милю. Количество узлов, отсчитываемых на лаглине за полминуты, означает скорость корабля (миль в час). Следовательно, папаша Олифус бежал со скоростью тридцати морских миль (то есть свыше 55 км ) в час. Фалреп — трос, заменяющий перила у трапов, спущенных с борта корабля.

Перлинь — толстый трос из растительного волокна.

Индийская компания — здесь речь должна идти, по-видимому, о монопольной Нидерландской (Голландской) Ост-Индской компании, основанной в 1602 г . Являясь одновременно и коммерческой и политической организацией, Компания имела право содержания войск, крепостей, чеканки монеты и судопроизводства; сыграла большую роль в завоевании Индонезии и в создании нидерландской колониальной империи в Юго-Восточной Азии. Однако в 1798 г . Компания прекратила свое существование и упомянута здесь как бы по инерции.

Мадейра — самый крупный из одноименной группы островов Атлантического океана, расположенных к северо-западу от побережья Африки; принадлежит Португалии.

Фуншал — главный город и порт острова Мадейра.

… пик Тенерифе… — Имеется в виду вулкан Тейде (Пико-де-Тей-де) — высшая точка острова Тенерифе из группы Канарских островов в Атлантическом океане, принадлежащих Испании.

… в зеленых водах, напоминающих огромные плантации салата… — т.е. в Саргассовом море в центральной части Атлантического океана. Это море расположено в застойной зоне между несколькими течениями, и поэтому на его поверхности плавают большие скопления саргассовых водорослей, от которых оно получило свое название.

Фок-мачта — первая от носа мачта корабля.

Кабестан — лебедка с вертикальным валом.

… лег в дрейф… — т. е. остался неподвижным; образное моряцкое выражение, происходящее от маневра парусного корабля. «Лечь в дрейф» означает расположить паруса таким образом, чтобы одни сообщали судно движение вперед, а другие — назад. Таким образом корабль, попеременно двигаясь в противоположные стороны, в итоге остается на одном месте.

… пробили склянки… — То есть был дан сигнал времени и смены вахты. Склянкой называется получасовой промежуток времени на корабле. Название это происходит от старинных стеклянных песочных часов, употреблявшихся в парусном флоте, в которых песок пересыпался за 30 минут. Около часов постоянно стоял матрос, отмечавший каждый их переворот одним, двумя, тремя и т.д. ударами колокола — пробитием склянок. Отчет времени велся с полуночи и с 4 часов дня.

Вахта — круглосуточное посменное дежурство на корабле, а также подразделение матросов, несущее это дежурство.

Линёк — здесь: короткий отрезок просмоленной веревки для корабельных снастей; на судах парусного флота служил для наказания матросов; линьком пользовались преимущественно старшины команды.

Бризы — ветры, дующие с суточной периодичностью по берегам морей и крупных озер.

Бом-брамсель — третий снизу прямой парус, брамсель. Приставка «бом» добавляется здесь к названию паруса для указания, что он крепится на бом-брам-стеньге, одной из частей мачты.

Лисель — добавочный парус у судов с прямым вооружением; ставится при слабом ветре.

Римская свеча (помпфейер) — пиротехнический снаряд, фигура фейерверка, которая взрывается последовательно, при каждом взрыве выбрасывая в воздух цветные бумажные шарики или звездочки.

Эпилепсия — хроническое заболевание головного мозга; протекает преимущественно в виде припадков, сопровождающихся судорогами, потерей сознания и нарушениями психики.

Саламандра — в средневековых поверьях и магии дух огня.

Бизань-мачта — третья от носа мачта корабля. «De prqfundis» — название христианской заупокойной молитвы на текст библейского псалма 129, начальные слова которого: «De profun-dis clamavi ad te, Domini…»(«Из глубин я воззвал к Тебе, Господи…»).

Фалы — снасти для подъема деревянных деталей парусного вооружения корабля.

Шкоты — снасти для постановки парусов в нужное положение относительно ветра.

«Держаться к ветру» — морской термин, означающий сохранение курса корабля по направлению ветра.

Гафель — деревянная часть парусного вооружения корабля, прикрепленная к мачте одним концом, а другим — подвешенная под углом к ней.

Тали — приспособление для подъема тяжестей.

Полуклюз — открытое отверстие в фальшборте (сплошном ограждении верхней палубы) для пропуска троса или якорной цепи.

Шлюпбалка — балки с талями по бортам корабля; служат для спуска и подъема шлюпок.

Принайтовить — привязать один или несколько предметов, обвив их тросом.

… трехмачтовое судно «Ян де Витт»… — Корабль назван в честь правителя провинции Голландия в 1650 — 1672 гг. Яна де Витта (1625 — 1672), оказывавшего решающее влияние на политику всей республики Соединенных провинций и направлявшего борьбу с ее торговыми соперниками Англией, Португалией и Францией.

Таматаве — порт на восточном берегу Мадагаскара; современное название — Туамасина.

Сент-Мари — небольшой остров у восточного побережья Мадагаскара; современное название — Нуси-Бураха.

Тинтинг — город на восточном побережье Мадагаскара напротив острова Сент-Мари.

Эль — светлое крепкое английское пиво.

Равенала — древовидное тропическое растение семейства банановых; получило название «дерева путешественников»; в углублениях и у основания его листьев накапливается вода, которую можно использовать для питья.

Сингальцы (сингалы, иногда неправильно — сингалезы) — основное население острова Цейлон (Шри-Ланка).

Зангебарский берег — название части восточного побережья тропической Африки.

Радама /(1791 — 1828) — король государства Имерина на Мадагаскаре с 1810 г .; вел борьбу против захвата острова французами; создал сильную армию; поощрял развитие торговли и ремесел.

Коломбо (Каламбу) — город и порт на острове Цейлон, ныне столица государства Шри-Ланка.

Манарский залив — находится на южной оконечности полуострова Индостан напротив острова Манар.

Имам — светский и духовный глава мусульманской общины. Здесь: глава государства Оман на юго-востоке Аравийского полуострова. Маскат (Мускат) — столица государства Оман (иногда называвшегося по ее имени Маскатом), в то время фактически находившегося под властью Англии.

Бретонцы — народность во Франции, основное население полуострова Бретань в западной части страны; потомки кельтов, переселившихся туда из Британии в V — VI вв.

Морская сажень — старинная мера длины, приблизительно 1,62 м ( 5 футов ).

Кобра де капелло («шляпная змея») — старинное португальское название кобры, или очковой змеи.

Будру-пам — малайское название зеленой куфии, ядовитой змеи, обитающей в Южной и Юго-Восточной Азии.

Коричные деревья — деревья или кустарники рода коричник, из коры которых приготовляют пряную приправу корицу.

Цистра (цитоля) — старинный струнный щипковый музыкальный инструмент, по форме напоминающий мандолину.

Тамтам — ударный музыкальный инструмент, разновидность гонга.

Каре (фр. сагге — «квадрат») — боевой порядок пехоты, построение в виде квадрата или прямоугольника, каждую сторону которого составляет строй солдат, развернутых по направлению к противнику.

… в день святого Иоакима. — День святого Богоотца Иоакима (Иоахима), родителя Пресвятой Богородицы, празднуется церковью 22 сентября.

Гоа — центр одноименной области на юго-западном побережье полуострова Индостан; с начала XVI в. — колония Португалии. Аутодафе (порт, auto-da-fe — «акт веры») — в ряде католических стран церемония оглашения и приведения в исполнение приговора над еретиками — обычно их сожжение.

Опиум (опий) — застывший на воздухе сок опийного (снотворного) мака; лекарственное вещество, преимущественно болеутоляющее, и одновременно сильный наркотик. На Востоке употреблялся главным образом при курении в специальных трубках наподобие табачных. Бетель — смесь пряных листьев одноименного кустарника из семейства перечных, разводимого в тропической Азии; употребляется на Востоке в виде жвачки как возбуждающее средство.

Малабарский берег — западное побережье полуострова Индостан.

Рупия — здесь: старинная индийская серебряная монета; чеканилась с середины XVI в.; см. также примеч. к с. 486.

Паланкин — носилки в форме кресла или ложа; средство передвижения состоятельных людей на Востоке, главным образом в Индии и Китае.

Святая Екатерина — по-видимому, имеется в виду великомученица Екатерина Александрийская (IV в.), известная своей ученостью и считавшая себя невестой Христа.

Лукреция (VI в. до н.э.) — древнеримская патрицианка (знатная женщина); была обесчещена сыном последнего царя Рима Секстом; рассказав об этом своему мужу и отцу, она взяла с них клятву отомстить, после чего заколола себя кинжалом. Этот событие послужило поводом для свержения царской власти и установления в Древнем Риме республики.

Франциск Ксаверий (настоящее имя — Франсиско де Хазо; 1506 — 1552) — испанский монах-иезуит; проповедовал христианство в португальских владениях в Индии и в Японии. Пагода (пагоде) — старинная индийская золотая монета; в различных областях региона имела разную стоимость.

… в день святого Доминика, покровителя инквизиции… — Доминик де Гузман (1170 — 1221) — испанский церковный деятель, епископ, основатель католического монашеского ордена доминиканцев, причисленный к лику святых; Олифус называет святого Доминика покровителем инквизиции — тайной судебно-полицейской организации католической церкви для борьбы против еретиков и протестантов, так как это судилище было передано папством в ведение доминиканского ордена.

Дуэнья — в средние века пожилая женщина, наблюдавшая за поведением молодой дворянки и повсюду ее сопровождавшая; здесь — доверенная прислужница.

Бернарден де Сен-Пьер, Жак Анри (1737 — 1814) — французский писатель; в ряде его книг содержатся красочные описания природы и жителей мест, которые он посетил.

… с кожей цвета флорентийской бронзы… — Имеются в виду литые художественные изделия из бронзы, которыми в XV-XVI вв. славилась Италия, и, в частности, изделия скульпторов и мастеров города Флоренции. Цвет бронзы в зависимости от содержания в этом сплаве олова может быть различным: красноватым, желтым, серым и даже белым. Однако от времени изделия из бронзы покрываются налетом и темнеют.

… мускат из Санлукара… — Возможно, имеется в виду вино, произведенное в окрестностях города Санлукар-де-Баррамеда на юге Испании. Однако эта местность известна производством не сладкого ликерного муската, а другого сорта вин — хереса.

Нектар — в древнегреческой мифологии напиток богов, поддерживающий их бессмертие и вечную юность; иногда в литературе отождествляется с амбросией (см. примеч. к с. 155).

Фуэте (от фр. fouetter — «хлестать») — фигура классического балетного танца с характерным маховым движением ноги, помогающим повороту или вращению танцовщика.

Кафры (от арабск. «кафир» — «неверный», «немусульманин») — устаревшее название некоторых народов Юго-Восточной Африки.

… на первом представлении драмы «Шевалье д'Арманталь». — Имеется в виду пятиактная драма Дюма по мотивам его романа «Шевалье д'Арманталь»; премьера ее состоялась в Историческом театре в Париже 26 июля 1849 г . В том же году драма была опубликована отдельным изданием.

…лишает… возможности… курить акцизные сигары… — т. е. сигары, обложенные акцизом, одним из видов налога на предметы первой необходимости.

Лоретки — девушки легкого поведения. Это прозвище появилось в начале XIX в. и произошло от названия церкви Лоретской Богоматери (Notre-Dame-de-Lorette) в Париже, рядом с которой они селились. У Дюма есть книга «Девки, лоретки и куртизанки» ( 1843 г .). Ангажемент (от фр. engager — «предлагать», «приглашать») — приглашение артиста на определенный срок для участия в спектаклях или концертах.

Маке, Огюст (1813 — 1888) — французский прозаик и драматург, соавтор многих романов и пьес Дюма.

… эти люди говорят просто… «Исторический»… — Имеется в виду Исторический театр, основанный Дюма в Париже в 1847 г . с финансовой помощью герцога Монпансье главным образом для постановки своих пьес; первое представление (пьеса «Королева Марго») состоялось 20 февраля 1847 г . Театр прекратил свое существование примерно в 1849 г . из-за денежных затруднений. Клакёры — зрители, специально нанятые для создания своим поведением в театре (шумной овацией или криками и освистыванием) успеха или провала артиста или всей постановки. Группа таких наемников называется клакой.

Ареопаг — высший судебный и контрольный орган власти в Древних Афинах; в переносном смысле — какое-либо авторитетное собрание или судилище. Получил такое название, так как заседал на холме Арейос, названного так в честь древнегреческого бога войны Арея (Ареса). Предания возводят учреждение ареопага и просхождение названия холма к мифологическим временам, связывая их с рядом древнегреческих сказаний.

Бриарей — в древнегреческой мифологии прозвище одного из трех гекатонхейров, сторуких и пятидесятиголовых великанов, олицетворявших подземные силы.

«Генрих III» — имеется в виду историческая драма Дюма «Двор Генриха III», примыкающая по своему содержанию к созданным позднее романам «Графиня де Монсоро»и «Сорок пять»; премьера ее с огромным успехом состоялась на сцене Французского театра (Ко-меди Франсез) 11 февраля 1829 г .

Генрих III (1551 — 1589) — король Франции с 1574 г ., последний из династии Валуа; герой романов «Королева Марго», «Графиня де Монсоро»и «Сорок пять».

«Антони» — романтическая пятиактная драма Дюма; первое ее представление состоялось 3 мая 1831 г . в театре Порт-Сен-Мартен.

«Анжела» — пятиактная драма Дюма; первое ее представление состоялось в Париже 28 декабря 1833 г . в театре Порт-Сен-Мартен.

«Мадемуазель де Бель-Иль» — см. примеч. к с. 213.

Джеймс Руссо — псевдоним французского драматурга и поэта-песенника Пьера Жозефа Руссо (1797 — 1849).

Марс, Анна Франсуаза Ипполита (настоящая фамилия — Буте; обыкновенно ее называли мадемуазель Марс; 1779 — 1847) — знаменитая французская драматическая актриса, известная исполнением ролей классического и романтического репертуара.

Жоанни, Жан Батист Бернар (настоящая фамилия — Брисбарре; 1775 — 1849) — французский актер-трагик.

Сулье, Мелькиор Фредерик (1800 — 1847) — французский писатель, романист и драматург, принадлежал к демократическому крылу французского романтизма; республиканец; заложил основу жанра романа-фельетона (то есть публикации произведения небольшими частями с продолжением), являясь в этом предшественником Дюма.

Дорваль, Мари (настоящая фамилия — Делоне; обыкновенно ее называли госпожой Дорваль; 1798 — 1849) — французская драматическая актриса, прославилась исполнением ролей романтического репертуара, в том числе и в пьесах Дюма.

… Я служил младшим клерком у провинциального нотариуса… — В 1816 г . Дюма служил в Вилле — Копре клерком у друга его семьи нотариуса Манессона, о котором он очень тепло отзывается в своих «Мемуарах».

Баронесса Каролина Капель — знакомая Дюма; жена барона Гийома Франсуа Капеля (1775 — 1843), французского политического деятеля, роялиста.

Анкарстрём, Якоб (1762 — 1792) — офицер шведской гвардии; участник заговора аристократов, недовольных политикой короля Густава III (1746 — 1792; правил с 1771 г .); его убийца; был казнен.

Хурн (Горн), Фредерик, граф (1763 — 1823) — шведский политический деятель и поэт; фаворит, а затем противник короля Густава III, участник его убийства.

Риббинг деЛёвен, Адольф Людвиг, граф (1764 — 1843) — шведский политический деятель; участник убийства Густава III.

Лёвен, Адольф де (1802 — 1887) — имя, под которым был известен сын графа Риббинга; французский драматург-комедиограф; Дюма познакомился с ним 27 июня 1819 г .

Комическая опера — музыкальный театр демократического оперного жанра, противопоставлявшегося классической придворной опере; возник в Париже в 1725 г .; в течение XVIII в. объединялся с несколькими театрами аналогичного направления.

Водевиль — музыкально-драматический театр легкого жанра; основан в Париже во время Революции.

…по распоряжению старшей ветви Бурбонов. — То есть королевской династии, царствовавшей во Франции в 1589 — 1792 гг., 1814 — 1815 и 1815 — 1830 гг. Во второй половине XVII в. возникла и младшая ветвь этого рода — дом Орлеанов, основателем которой был младший брат Людовика XIV герцог Филипп I Орлеанский (персонаж романа «Виконт де Бражелон»).

Жимназ (полное название — Жимназ-Драматик) — французский драматический театр; открылся в Париже в 1820 г .

Перле, Адриен (1795 — 1850) — французский актер, комик.

… девушку, чье имя — Флёрье — распускалось словно роза… — В оригинале здесь игра слов: фамилия Флёрье (Fleurier) происходит от фр. fleur — «цветок».

«Поль и Виргиния» — знаменитый роман Бернардена де Сен-Пьера (см. примеч. к с. 289), вышедший в свет в 1787 г .; повествует об идеальной любви на лоне природы двух молодых людей, свободных от развращающего влияния общества и сословных предрассудков. Здесь речь идет об инсценировке романа.

Франциск /(1494 — 1547) — король Франции с 1515 г .

Этамп, Анна де Пислё, герцогиня д' (1508 — 1580) — фаворитка Франциска I.

… буки, в тени которых отдыхали Генрих ГУ и Габриель… — Генрих IV (1553 — 1610) — король Франции с 1589 г .; герой романов «Королева Марго», «Графиня де Монсоро»и «Сорок пять».

Габриель д'Эстре (1571 — 1599) — фаворитка Генриха IV.

Демустъе, Шарль Альбер (1760 — 1801) — французский литератор; уроженец Виллер-Котре.

Парни, Эварист Дезире де Форж, виконт де (1753 — 1814) — французский поэт; известен своей любовной лирикой, антицерковными поэмами, памфлетами и выступлениями против рабства и деспотизма.

Легуве, Габриель Мари Жан Батист (1764 — 1812) — французский поэт и драматург, один из последних представителей классицизма.

… Я уже рассказывал в другом месте, как осуществлялось это жгучее желание, как я …прибыл в Париж… — Дюма окончательно переехал в Париж в начале 1823 г . Об этом он пишет в главе СХХ своих «Мемуаров».

Аладин — герой одной из сказок памятника средневековой арабской литературы «Тысяча и одна ночь»; творил чудеса с помощью волшебной лампы, образ которой вошел в поговорку.

… У меня было тысяча двести франков жалованья. — Эту сумму Дюма получал, работая в 1823 — 1824 гг. писцом в канцелярии герцога Луи Филиппа Орлеанского (1773 — 1850), будущего короля Франции в 1830 — 1848 гг.

Дезожье, МаркАнтуан (1772 — 1827) — французский поэт-песенник и драматург, автор комедий и злободневных водевилей; монархист.

… читали его в Порт-Сен-Мартен… — т.е. в драматическом театре Порт-Сен-Мартен в Париже, который помещался на Больших бульварах у ворот (фр. — porte) Сен-Мартен и отсюда получил свое название; открылся в 1814 г .; принадлежал (вместе с упоминаемыми в настоящей повести театрами Амбипо-Комик и Жимназ) к группе так называемых «театров бульваров», которые в первой половине XIX в. конкурировали с государственными привилегированными театрами и находились под влиянием прогрессивных, оппозиционных правительству общественных направлений. Ворота Сен-Мартен — триумфальная арка в честь Людовика XIV; построена на месте старых крепостных ворот Парижа в 1675 г .

… получили шесть черных шаров и два белых. — То есть шесть голосов против и два — за. Это одна из форм тайного голосования, когда вместо бюллетеней в урну опускаются шары различного цвета.

Амбигю-Комик — один из старейших французских драматических театров; возник в 1769 г . как театр марионеток; после разрушения здания в 1827 г . открылся на бульваре Сен-Мартен; известен постановкой мелодрам.

Порше, Жан Батист Андре (1792 — 1864) — парижский парикмахер, глава клаки и торговец театральными билетами; оказывал денежную помощь многим нуждающимся писателям-современникам.

Ларошфуко, Состен, маркиз де, герцог Дудовиль (1785 — 1864) — французский политический деятель, один из лидеров крайних монархистов; публицист.

Блан, Огюст Александр Шарль (1813 — 1882) — французский художественный критик, профессор эстетики.

«Охота и любовь» — одноактный водевиль на сюжет из эпохи Генриха IV, поставленный впервые 22 сентября 1825 г . в Амбипо-Комик. В первом издании (Paris, Duvernois, 1825) вместо фамилий двух соавторов — Лёвена и Дюма — были указаны только их имена: имя первого — Адольф и часть полной фамилии второго — Дави.

… начало XVIII века с его Регентством… — Имеется в виду регентство герцога Филиппа Орлеанского в 1715 — 1723 гг., во время малолетства Людовика XV; этот период отличался известным оживлением общественной жизни и легкостью нравов, наступивших после жесткой диктатуры царствования Людовика XIV.

Герцогиня Беррийская — Мария Луиза Елизавета Орлеанская (1695 — 1719), дочь регента, жена внука короля Людовика XIV; персонаж романа «Дочь регента».

При де Вертело, Агнесса Жанна, маркиза де (1698 — 1727) — придворная дама Людовика XV, любовница регента герцога Филиппа Орлеанского, затем герцога Луи Анри Бурбон-Конде (1692 — 1740), принца французского королевского дома, первого министра в 1723 — 1726 гг.; в эти годы фактически направляла всю французскую политику; отличалась крайней расточительностью за счет казны; покровительствовала темным финансовым дельцам, но также поэтам и художникам.

Шатору, Мари Анна де Майи-Нель, маркиза де ла Турнель, герцогиня де (1717 — 1744) — фаворитка Людовика XV.

Ришелье — см. примеч. к с. 106.

Маршал Саксонский — принц Мориц Саксонский (1696 — 1750), побочный сын курфюрста Саксонии и короля Польши Августа Сильного; французский полководец и военный теоретик, маршал Франции.

Ловендаль, Ульрик Фредерик Вольдемар, граф де (1700 — 1755) — французский военачальник, маршал Франции; отличился во время войны за Австрийское наследство (1740 — 1748).

Шевер, Франсуа де (1695 — 1769) — французский генерал; участник войны за Австрийское наследство.

… битвы при Фонтенуа и Року… — В сражении при Фонтенуа в Бельгии в 1745 г . французские войска под командованием Морица Саксонского одержали победу над англо-голландско-ганноверскими войсками; этот успех значительно поднял военный престиж Франции. В сражении при Року в 1746 г . Мориц Саксонский нанес поражение австрийской армии.

… унылая старость, начавшаяся канадскими войнами, Парижским договором, королевской гангреной, захватившей все королевство, и закончившаяся убийствами в Аббатстве, эшафотами на площади Революции и оргиями времен Директории. — Дюма подразумевает назревавший во время царствования Людовика XV, которое длилось с 1715 по 1774 гг., кризис королевского абсолютизма во Франции, приведший к Великой Французской революции 1789 — 1794 гг. Конкретно он, по-видимому, имеет в виду паразитизм и огромные траты двора и высшего дворянства, разорявшие страну, фаворитизм, некомпетентность и коррупцию (фр. gangrene, употребленное им, имеет и такое значение) в государственном аппарате, королевский произвол, полицейские гонения на свободомыслие, развращенность самого короля и т.д. Кроме того, здесь содержится намек на то, что Людовик XV умер от оспы, заразившись ею во время одного из своих любовных похождений.

Канадские войны — имеются в виду военные действия между французскими и английскими войсками (подкрепленными отрядами американских колонистов) в пограничных районах современных США и Канады во время войны за Австрийское наследство и Семилетней войны (1756 — 1763). На стороне обеих воюющих армий выступали также союзные им индейские племена. Во время войны за Австрийское наследство боевые операции велись в 1744 — 1745 гг. и обе стороны удержали свои владения. Во время Семилетней войны боевые действия начались в 1755 г ., еще до ее официального начала, и закончились в 1760 г . полным завоеванием англичанами и американцами французских владений в Канаде. Парижский договор — имеется в виду Парижский мирный договор от 11 февраля 1763 г ., заключенный между некоторыми участниками Семилетней войны: Францией и Испанией, с одной стороны, и Англией — с другой. По его условиям Франция уступала Англии Канаду и большую часть своих других владений на североамериканском континенте, некоторые острова, лежащие между Северной и Южной Америкой, часть африканских и почти все индийские владения. Парижский мир означал полное поражение Франции в колониальном соперничестве с Англией и закрепление английского господства на морях.

Аббатство — одна из тюрем Парижа, названная так потому, что ранее она принадлежала старинному монастырю (аббатству) Сен-Жермен-Пре и использовалась для заключения непокорных крестьян из монастырских имений.

В сентябре 1792 г . в Аббатстве, как и в других тюрьмах Парижа, произошли массовые избиения заключенных там аристократов, священников и других противников революции, а также фальшивомонетчиков, спровоцированные угрозой Французской революции со стороны внешнего врага.

Площадь Революции (ныне — Согласия) — называлась при монархии площадью Людовика XV, в 1793 — 1794 гг. служила местом казней контрреволюционеров, в частности короля Людовика XVI; а также лиц, принадлежавших к различным республиканским группировкам, потерпевшим поражения в политической борьбе. Директория — здесь: режим власти контрреволюционной буржуазии во Франции в 1795 — 1799 гг.. Назван по имени его руководящего органа, состоявшего из пяти лиц, избиравшихся представительными учреждениями страны. Отличался террором против революционных элементов, завоевательными войнами и открытым роскошным образом жизни состоятельных слоев общества, обогатившихся во время Революции.

Реставрация — режим восстановленной после падения имерии Наполеона I королевской власти во Франции в 1814 — 1815 и 1815 — 1830 гг.; характеризовался возвращением к власти старой аристократии, реакцией и попытками восстановления дореволюционного королевского абсолютизма.

Каво (от фр. caveau — «погребок»; полное название — «Новейший погребок») — сообщество французских поэтов-песенников, получившее такое название потому, что его собрания проходили в парижских кабачках; образовалось в 1805 г . и имело прогрессивное направление; в 20 — х гг. XIX в. выпустило несколько сборников произведений своих участников.

Шансонье (от фр. chanson — «песня») — исполнитель и автор песен, ставших во Франции важным элементом общественной жизни. Гуффе, Арман (1775 — 1845) — французский шансонье и водевилист.

Ружмон, Мишель Никола Балиссон, барон де (1781 — 1840) — французский писатель, романист и драматург.

Рошфор — по-видимому, имеется в виду маркиз Клод Луи Мари де Рошфор Люсе (1790 — 1871), более известный под именем Армана де Рошфора; французский драматург-водевилист.

Ромьё, Огюст (1800 — 1855) — французский писатель, автор водевилей и публицист; бонапартист (то есть сторонник потомков Наполеона I Бонапарта).

Потье, Шарль (1775 — 1838) — французский драматический актер, играл комические и героические роли, выступал в пьесах Дюма; куплетист; участник войн Французской революции.

Тъерселен (1763 — 1837) — знаменитый французский актер-комик.

Брюне — см. примеч. к с. 9.

«Жокрисс-хозяин и Жокрисс-слуга» — комедия французского литератора, поэта и драматурга-водевилиста Шарля Опоста Севрина (1771 — 1853).

Жокрисс — см. примеч. к с. 9.

Брийа-Саварен, Ансельм (1755 — 1826) — французский юрист и писатель; известный гастроном, автор кулинарной книги «Физиология вкуса».

Гримо де Ла Реньер, Лоран (1758 — 1838) — французский публицист, редактор театральных периодических изданий; писал также по вопросам гастрономии, наиболее известное его сочинение — «Альманах гурманов».

Конде, Луи II де Бурбон, принц (1621 — 1686) — французский полководец, прозванный современниками Великим Конде; одержал много побед в войнах середины и второй половины XVII в.; персонаж романов Дюма «Двадцать лет спустя»и «Виконт де Бражелон».

Вашель — дворецкий принца Луи Конде; в 1671 г . в замке Шантийи заколол себя шпагой, увидев, что не доставлена рыба, заказанная для приглашенного туда Людовика XIV.

Камбасерес, Жан Жак Резки, герцог Пармский (1753 — 1824) — французский государственный деятель, юрист; участник Великой Французской революции, затем один из ближайших сотрудников Наполеона I, великий канцлер империи; при Реставрации был некоторое время в изгнании.

Эгрефёй, маркиз де (1745 — 1818) — известный французский гурман.

Монье, Анри (1799 — 1877) — французский писатель, актер и рисовальщик-карикатурист; в своих пьесах осмеивал мещанские нравы.

Пуи — сорт белых столовых вин, производимый в центральной части Франции в долине реки Луары.

Божанси — сорт луарских вин, производимых недалеко от Орлеана.

Шамбертен — см. примеч. к с. 104.

Квартал Одеон — по-видимому, квартал Парижа на южном, левом берегу Сены неподалеку от реки, прилегающий к театральному зданию Одеон (построено в конце XVIII в.), в котором играли различные драматические труппы.

«Фигаро»(«Figaro») — французская консервативная газета; основана в Париже в 1826 г .; получила свое название от имени умного и плутоватого слуги, главного героя трилогии французского писателя Пьера Огюстена Карона де Бомарше (1732 — 1799): комедий «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность», «Безумный день, или Женитьба Фигаро», «Преступная мать, или Новый Тартюф».

«Пандора»(«Pandore») — политическая и литературная газета, находилась в оппозиции к правительству Реставрации; выходила в Париже в 1823 — 1828 гг. Названа по имени героини древнегреческой мифологии, женщины, сотворенной богами в наказание людям; Пандора открыла в доме своего мужа сосуд, в. котором были заключены все человеческие несчастья, пороки и болезни. В переносном смысле сосуд (ящик) Пандоры — вместилище бед, опасный подарок.

Июльская революция — французская революция, начавшаяся 27 июля 1830 г . в Париже. В результате Июльской революции был свергнут режим Реставрации, покончено с попытками восстановления абсолютной монархии: к власти пришла династия Орлеанов, представлявшая главным образом интересы финансовых кругов.

Супрефект — помощник префекта, правительственного чиновника, главы администрации в крупной территориальной единице.

Мономотапа — местность в Восточной Африке в бассейне реки Замбези на территории современного Мозамбика. Здесь это название употреблено в смысле «где-то, очень далеко», аналогично русскому «за тридевять земель».

Фаблио (или фабльо; от ст. — фр. fabel — «побасенка») — короткая стихотворная комическая или сатирическая повесть, в большинстве случаев анонимная, получившая распространение во французской средневековой литературе.

«Судебная хроника»(«Gazette des Tribuneaux») — французская ежедневная консервативная газета; была основана в Париже в 1825 г .; в ней публиковались протоколы судебных заседаний.

Нёйи — название многих населенных пунктов Франции; здесь, вероятно, имеется в виду Нёйи-сюр-Сен, городок у западной окраины Парижа.

Омнибус (от лат. omnibus — «для всех») — общедоступный экипаж, совершавший регулярные рейсы. Омнибусы появились во Франции в 20 — х гг. XIX в. и затем распространились во всем мире.

… Принц погиб… — Герцог Фердинанд Орлеанский (см. примеч. к с. 214) разбился, выскочив на ходу из коляски, лошади которой понесли.

Сальванди, Нарсис Ашиль, граф де (1795 — 1856) — французский писатель и государственный деятель; орлеанист (сторонник династии Орлеанов); министр просвещения в 1837 — 1839 и 1845 — 1848 гг.

Вильмен, Абель Франсуа (1790 — 1870) — французский писатель и ученый, историк литературы; сторонник Июльской монархии; министр просвещения в первой половине 40 — х гг. XIX в.

Кузен, Виктор (1792 — 1867) — французский философ-идеалист, профессор Парижского университета; орлеанист; министр просвещения в 1840 г .

Февральская революция — см. примеч. к с. 214.

… вам дадут за него семь франков в Медицинской шкале… — т. е. в анатомическом театре.

Медицинская школа — высшее учебное заведение в Париже, основанное в 1768 г . как школа медицины и хирургии на базе старинного коллежа (среднего общего учебного заведения), существовавшего с 1332 г .; помещалась в богато украшенном доме на одноименной улице, рядом с монастырем кордельеров, в котором впоследствии находилась ее клиника.

Каликут (Кожикоде) — город и порт в Южной Индии на побережье Аравийского моря.

Гаты (Гхаты) — горы на полуострове Индостан в Индии.

Мыс Коморин — самая южная оконечность полуострова Индостан.

Мангалур — город в Индии на берегу Аравийского моря; находится значительно севернее мыса Коморин.

Пагода — храм в виде павильона или многоярусной башни в Индии и других странах Юго-Восточной и Восточной Азии.

Васко да Гама (1469 — 1524) — португальский мореплаватель; проложил путь из Европы вокруг Африки в Юго-Восточную Азию. Миткаль (от перс, «меткал») — суровая тонкая хлопчатобумажная ткань полотняного переплетения; используется в производстве клеенки, дерматина и др.; в результате соответствующей отделки из миткаля делают также ситец и бельевые ткани.

Брамин (точнее: брахман) — жрец одной из древнейших индийских религий — брахманизма, а также представитель высшей из каст Индии.

Хинди — один из основных литературных языков Индии, ныне государственный язык этой страны; относится к индоевропейской языковой семье.

Литания (от гр. litaneia — «просьба», «моление») — католическая молитва, которая поется или читается во время торжественных религиозных процессий.

Пария — человек, принадлежащий к одной из самых низших каст в Южной Индии, так называемый «неприкасаемый». В переносном смысле — человек бесправный, отверженный. Раджа — княжеский титул в средневековой и современной Индии, царский — в древней.

Шудры — низшая неполноправная каста Индии (так называемые «слуги»): потомки древнейшего населения страны. Синдик — должностное лицо, ведущее судебные дела какого-либо учреждения.

Кардамон — многолетняя трава из семейства имбирных, произрастающая в Южной и Юго-Восточной Азии; используется как пряность.

Индуистская религия (индуизм) — одна из самых распространенных и древнейших религиозных систем мира. В ее основе: учение о перевоплощении душ и неизбежности воздаяния за грехи или добро, сотворенные в предыдущей жизни; строгое соблюдение кастовых различий; почитание священных животных и растений, реки Ганга; признание универсальности и всеобщности верховного божества; распространена преимущественно в Индии.

Брахма — один из трех высших богов в индуизме, творец Вселенной и всего сущего.

Вишну — благожелательный к людям солнечный бог-охранитель в древнейшей индийской ведической религии; в индуизме один из трех высших богов.

Лакшми Шри — богиня счастья и красоты в индуизме; олицетворение творческой силы Вишну.

Шива — один из трех верховных богов в индуизме, связанный с древнейшим культом плодородия.

Парвати — в индуизме жена Шивы; чтобы завоевать его любовь, прошла множество испытаний.

Сарасвати — богиня одноименной реки на северо-западе Индии; в древнеиндийской мифологии называется женой нескольких богов, в том числе Вишну и Брахмы; покровительница поэзии, пения, красноречия и мудрости; целительница, дающая жизненную силу и бессмертие.

Индра — царь богов и наиболее почитаемое божество в ведической религии, громовержец и владыка «Мира Индры» — атмосферы.

Дерево Кальпа — дерево-гигант, символ плодородия.

Корова Камадеру — по-видимому, Камадхену, большей частью называемая Сурабхи; волшебная корова, исполняющая желания своего владельца.

Птица Гаруда — в древнеиндийской мифологии царь птиц; одно из олицетворений солнца; изображалась как фантастическое существо с туловищем человека и с головой, крыльями и когтями орла.

Восемь великих богов Индии — так называемая «васу», группа богов в индуистском пантеоне; в разных мифах имена их различны.

Маргарита Антиохийская (иногда называется Мариной; III в. н.э.) — мученица, христианская святая; в XX в., признав ее существование недостоверным, католическая церковь вычеркнула ее имя из своего списка святых.

… в Писании сказано: «Ищите, и найдете». — Имеется в виду наставление в Нагорной проповеди Иисуса (Матфей, 7:7). Тринкомали (Тирикунамалая) — город и порт на восточном берегу острова Шри-Ланка (Цейлона).

Батавия (ныне Джакарта — столица Индонезии) — голландская крепость на северо-западном берегу острова Ява; основана в начале XVII в. на месте разрушенного колонизаторами индонезийского города Джаякерта (Сундакелопа); морской порт.

… я подобна Магомету, и если гора не идет ко мне, я сама к ней иду. — Измененная поговорка: «Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе». Распространенное выражение, по-видимому восточное; о его происхождении известно большое количество преданий. Магомет (Магомед) — частое в европейской литературе написание имени пророка Мухаммеда (ок. 570 — 632), основателя религии ислама, в 630 — 631 гт. главы первого исламского государства в Аравии.

Улисс (или Одиссей) — в древнегреческой мифологии и эпической поэме «Илиаде» Гомера один из храбрейших героев Греции, осаждавших Трою; мудрый и хитрый советчик; его десятилетние скитания при возвращении домой стали сюжетом поэмы Гомера «Одиссея», название которой стало нарицательным как наименование долгого, полного приключений путешествия.

Ачем — город на северо-востоке индонезийского острова Суматра.

Твиндек — межпалубное пространство на многопалубных торговых судах.

Джонка — китайское двух — или трехмачтовое судно с парусами из циновок (по одному на мачте); может ходить и на веслах. … дал залп по адресу подданных великого императора. — То есть китайцев; Китай до начала XX в. был монархией, главу которой европейцы называли императором.

Левиафан — в Библии большое морское животное; в европейских и средневековых преданиях — демоническое чудовище. Макао (Аомынь) — с 1680 г . португальская колония на побережье Южно-Китайского моря.

Фалреп — см. примеч. к с. 260.

… взяли на гитовы все паруса… — Гитовы — снасти, служащие при уборке прямых парусов для подтягивания к реям их нижних углов; «взять на гитовы» — подтянуть углы паруса вверх, уменьшить его площадь и тем ослабить давление ветра.

Манила — город и порт на острове Лусон; ныне фактическая столица Филиппин, до конца XIX в. испанской колонии.

Корреспондент — здесь: лицо или фирма, выполняющие чьи-либо коммерческие поручения в другом городе, в другой стране. Малаккский пролив — находится в Юго-Восточной Азии между полуостровом Малакка и островом Суматра; путь из морей Индийского океана в Тихий.

Острова Анамбас — небольшой архипелаг в Южно-Китайском море на пути от Малаккского пролива на Филиппины; в настоящее время принадлежат Индонезии.

Коррехидор — небольшой остров из группы Филиппинских; находится при входе в Манильскую бухту на острове Лусон.

Пасиг — небольшая река на острове Лусон, в устье которой находится Манила.

Безоар — арабское название одного из натуральных веществ, образующихся во внутренних органах различных животных; на Востоке считалось сильнодействующим лекарственным средством.

Голконда — в XVI-XV1I вв. государство в Индии на плоскогорье Декан; его столица (того же названия) славилась обработкой алмазов, которые, однако, добывались в других местах.

Росный ладан — ароматическая смола, добываемая из некоторых видов деревьев, растущих в Восточной Азии; употребляется в медицине, парфюмерии и в качестве ароматического вещества для воскурения во время религиозных церемоний.

Мускус — пахучий продукт животного или растительного происхождения, используемый в парфюмерной промышленности; здесь, по-видимому, имеется в виду растительный мускус из корня дягиля, семян гибискуса и некоторых других растений.

Лакейские острова (Лиу-Киу, или Рюкю) — несколько групп островов в западной части Тихого океана.

Тагалы (самоназвание — тагалог) — народ, живущий на Филиппинах, главным образом на острове Лусон.

Кастильцы — жители исторической области Кастилия в центральной части Испании; в XI-XV вв. — королевства.

Дон Кихот Ламанчский — обедневший дворянин, вообразивший себя странствующим рыцарем, главный герой знаменитого романа (см. примеч. к с. 226), человек, чье стремление к справедливости и жажда подвигов приходят в непримиримое противоречие с действительностью; этот образ приобрел нарицательное значение.

Креолы — потомки первых европейских колонизаторов в Латинской Америке, преимущественно испанцев-аристократов; здесь Дюма распространяет это название на испанское население Филиппин.

Прао (прау) — в древности общее малайское название судов Индонезии; позднее — небольшое одно — или двухмачтовое судно, открытое или с помещением на корме; употребляется для рыболовства и торговли.

Корвет — здесь: небольшой парусный военный корабль, употреблявшийся для разведки, посыльной службы и крейсерских операций. Мальгаши — название коренного населения острова Мадагаскар.

Кален — имя молодого влюбленного поселянина во многих французских комедиях и комических операх XVIII-XIX вв.

Карбункул — старинное название густо-красных драгоценных камней (рубина, граната и др.).

Страз — сорт стекла для имитации драгоценных камней; здесь: фальшивый бриллиант.

Упас — здесь: растительный яд, добываемый из различных растений, произрастающих на островах Малайского архипелага в Юго-Восточной Азии. Туземцами Явы использовался для отравления боевого и охотничьего оружия.

Минданао — остров на юге Филиппинского архипелага.

Идальго — испанский рыцарь, мелкопоместный дворянин.

Боа — большая неядовитая змея, удав; водится в тропических странах.

Тореро (тореадор) — участник боя быков.

Кохинхина — название в европейской литературе Южного Вьетнама (во время французского колониального господства); вьетнамское название — Намбо.

Мандарин — европейское название крупного чиновника в феодальном Китае.

Кавите — город на берегу Манильской бухты неподалеку от Манилы.

Сиам — старое официальное название государства Таиланд. Английская компания — имеется в виду английская Ост-Индская компания, основанная в 1600 г . и получившая от правительства монопольное право на торговлю со всеми странами Индийского и Тихого океана. Помимо многочисленных опорных пунктов в районах своих операций, Компания имела собственную армию и флот и из коммерческой превратилась к середине XVIII в. в силу военную; захватила обширные территории, активно участвовала в колониальных войнах Англии и была главной силой завоевания англичанами Индии. Ост-Индская компания была ликвидирована в 1858 г .

… я напоминаю себе… персонажа французской комедии… — Имеется в виду учитель пения дон Базиль, герой комедий Бомарше «Севильский цирюльник» и «Женитьба Фигаро»; указанный здесь эпизод содержится в третьем действии первой из них, явление одиннадцатое. Бобы святого Игнатия — плоды ядовитого дерева, содержащие стрихнин.

Бонза — европейское название буддийских священнослужителей в Японии.

Святой Симон и святой Иуда — имеются в виду апостолы Симон и Иуда, «братья Господа во плоти», дети мужа Богоматери, Иосифа Обручника, от первого брака.

Мыс Финистерре — северо-западная оконечность Пиренейского полуострова.

Шербур — город и порт в Северо-Западной Франции на полуострове Нормандия.

notes

Примечания

1

Стихи здесь и далее в переводе Г.Адлера

2

«Из глубин» (лат.)

Table of Contents

Александр Дюма Женитьбы папаши Олифуса

I. ЛОВЕЦ ВОРОНОВ

II. ВАФЛИ И КОРНИШОНЫ

III. МОРСКИЕ ДЕВЫ И РУСАЛКИ

IV. ГОСТИНИЦА «МОРСКОЙ ЦАРЬ»

V. ПЕРВАЯ ЖЕНИТЬБА ПАПАШИ ОЛИФУСА

VI. СЕМЕЙНЫЕ ТЕРЗАНИЯ

VII. БЕГСТВО

VIII. ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ

IX. ДОБЫЧА ЖЕМЧУГА

X. НАГИ-НАВА-НАГИНА

XI. АУТОДАФЕ

XII. ДОНЬЯ ИНЕС

XIII. ВСТАВКА

XIV. ДЖЕЙМС РУССО

XV. САМОСОЖЖЕНИЕ ВДОВЫ

XVI. ТУФЛИ БРАМИНА

XVII. ПЯТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕНИТЬБА ПАПАШИ ОЛИФУСА

XVIII. БЕЗОАР

XIX. ОХОТА

XX. ВАНЛИ-ЧИНГ

XXI. ХОЛЕРА

XXII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

КОММЕНТАРИИ

Примечания

1

2