Annotation

Молодая писательница Моника Стэнтон, автор нашумевшего бестселлера, приезжает на киностудию "Пайнем", чтобы написать сценарий к будущему фильму. Однако ей предстоит не только освоить азы сценарного искусства, но и поучаствовать в развитии цепочки странных событий на киностудии, последним звеном которой, похоже, должно стать убийство. К счастью, замешанной в эту историю оказывается контрразведка Британской короны и, следовательно, сэр Генри Мерривейл. Немного усилий Г. М. и зло будет наказано!

- Джон Диксон Карр (под псевдонимом Картер Диксон)

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- notes

- 1

- 2

Джон Диксон Карр (под псевдонимом Картер Диксон)

«А потом — убийство!»

Глава 1

ПРИСКОРБНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ДОЧЕРИ КАНОНИКА

1

Несмотря ни на что, Моника волновалась. Перед тем как ехать сюда, она решила не выдавать своих истинных чувств. Она внушала себе, что должна держаться уверенно и легко, как будто посещение «Альбион Филмз» для нее в порядке вещей. Но сейчас, сидя в кабинете мистера Томаса Хаккетта, который собирался продюсировать «Желание», Моника поняла, что сердце у нее готово выскочить из груди, а язык слегка заплетается.

Собственная впечатлительность раздражала ее.

Дело было не во внешности сидящего напротив продюсера. Как раз наоборот. Судя по тому, что она слышала и читала, Моника ожидала, что киностудия окажется этаким бедламом, полным толстяков с сигарами, которые, как сумасшедшие, орут на своих ассистентов по телефону. Конечно, она не представляла мистера Хаккетта полным безумцем. И все же продюсер удивил ее и слегка выбил из равновесия.

Ее поразила тишина, царящая в парке, в павильонах и кабинетах. Киностудия «Пайнем», добраться до которой из Лондона можно было на поезде всего за сорок пять минут, занимала обширную территорию, отгороженную от шоссе высокой проволочной изгородью. За главным корпусом из белого бетона, длинным и приземистым, как ангар, с маленькими оранжевыми козырьками на окнах, располагался огромный серый студийный павильон. От одного его вида к горлу Моники подступил комок. Однако сейчас студийный павильон как будто дремал под жарким августовским солнцем; он казался вымершим и слегка зловещим.

Конечно, ей назначили встречу не в главном здании. Когда такси, которое она наняла на станции, подъехало к сторожке, привратник просветил ее.

— К мистеру Х-хаккетту! — крикнула Моника с заднего сиденья.

— А кто это?

— Мистер Х-хаккетт!

— Мистер Том Хаккетт? — уточнил привратник, прекрасно знавший, что в «Пайнеме» имеется только один Хаккетт.

— Д-да. Меня зовут Моника Стэнтон. У меня назначена с ним встреча.

Привратник сжалился над ней.

— Старое здание, — скомандовал он шоферу. Тот, видимо, понимал, о чем речь.

Жарко было невыносимо. Зеленые лужайки, подъездная дорожка, машины, припаркованные на ней, — все блестело и сияло на солнце. По тенистой аллее они проехали мимо главного корпуса вниз и остановились перед сложенным из красного кирпича строением с куполом, похожим на живописный замок. Фасад «замка» был увит плющом. В низинке, у самых окон, переливаясь на солнце, протекала мелководная речушка, в которой плавали утки. Настоящая идиллия — подлинная Аркадия! Здесь невольно клонило в сон. А наверху, в залитом солнцем кабинете, выходящем окнами на речку, Монику представляли мистеру Томасу Хаккетту.

Мистер Хаккетт держался спокойно, суховато и властно — как главный герой в ее «Желании».

— Рады вас видеть, мисс Стэнтон, — сказал он. — Очень рады. Прошу садиться.

Кивком продюсер указал ей на стул. Грубоватым, повелительным жестом достал из ящика стола коробку с сигарами и придвинул к ней. Поняв, что его жест несколько неуместен, он убрал коробку и с тем же деловитым видом захлопнул ящик.

— Но от сигареты вы не откажетесь? Отлично! Я сам не притрагиваюсь к табаку, — объяснил он с сурово-добродетельным видом. — Мисс Оулси! Принесите, пожалуйста, сигареты.

Усевшись в кресло, Томас Хаккетт смерил ее пристальным взглядом. Мистер Хаккетт (реально существующий человек) работал на загадочную личность по фамилии Маршлейк, главу компании «Альбион Филмз», который вкладывал в производство деньги, но которого никто никогда не видел. Если спрашивали про мистера Маршлейка, то обычно говорили: «Он только что вышел». Мистер Хаккетт был живым воплощением практичности. Мужчина в расцвете сил — лет тридцати пяти — приземистый, смуглый, широколицый. Лицо его украшали усики щеточкой и ослепительная улыбка, которая, тем не менее, несла налет суровой деловитости.

— Разумеется, — заявила Моника в порыве откровения, — я ужасно рада здесь оказаться… ужасно рада, что мне представился случай…

Мистер Хаккетт снисходительно улыбнулся, как бы соглашаясь со справедливостью ее суждений.

— …и все же я не хочу воспользоваться ложным предлогом. По-моему, мой агент ясно сказал вам, что у меня нет абсолютно никакого опыта в написании сценариев…

Ей показалось, будто мистер Хаккетт изумился. Глаза его сощурились.

— Неужели совсем никакого? — спросил он.

— Абсолютно.

— Вы уверены? — властно переспросил мистер Хаккетт с видом человека, которого трудно провести.

— Конечно, уверена!

— А, я этого не знал, — тихо и зловеще пробормотал продюсер.

У Моники сердце ушло в пятки.

Мистер Хаккетт некоторое время размышлял над ее словами. Потом он вскочил с места и забегал по кабинету. Казалось, он погрузился в глубокие раздумья.

— Плохо! Очень плохо. Совсем нехорошо! Я, видите ли, просто думаю вслух, — объяснил он, неожиданно бросая на нее взгляд и тут же снова впадая в транс. — С другой стороны, мы не требуем от вас режиссерского сценария. Говард Фиск, который будет ставить «Желание», никогда не пользуется режиссерским сценарием. Уверяю вас. Никогда!

Моника с трудом подавила порыв сказать: «Как мудро с его стороны». Но поскольку она понятия не имела, что такое «режиссерский сценарий», то решила тактично промолчать.

— Диалоги писать умеете? — спросил мистер Хаккетт, резко останавливаясь.

— О да! Однажды я написала пьесу.

— Это не то, — возразил мистер Хаккетт.

— Почему?

— Совсем не то. — Мистер Хаккетт загадочно покачал головой. — А теперь подумайте и ответьте: вы сумеете сочинить диалоги — хорошие, живые и остроумные?

— Не знаю. Попробую…

— Значит, вы приняты, — вежливо заявил мистер Хаккетт и тут же предупредил: — Только не перегружайте ими сценарий! Пусть диалоги будут максимально яркими. И сведите их к минимуму. Лучше всего, — он протянул руки вперед, как бы обрисовывая ситуацию, — практически никаких диалогов… Это опять мысли вслух. Мисс Стэнтон, я принял решение и не отступлю от него. Вы приняты на работу.

Поскольку Моника уже знала, что ее приняли, — после трудной битвы, выигранной ее литагентом, подобное заявление со стороны продюсера могло показаться излишним. Однако ничего странного тут не было. Одному Аллаху ведомо, как делаются дела в киноиндустрии.

Неожиданно для себя Моника ощутила такое счастье, что едва не начала заикаться. Безумная, неистовая радость охватила ее; душа у нее пела. Ей показалось, будто она слегка пьяна. Ей захотелось встать и крикнуть своему отражению в зеркале: я, Моника Стэнтон из прихода Святого Иуды, Ист-Ройстед, Хартфордшир, в самом деле сижу на кинокомпании «Альбион Филмз» и разговариваю с продюсером, который поставил «Хмурый рассвет» и «Развод моей хозяйки»! Я, Моника Стэнтон, которая так часто сидела в кинозале и наблюдала за игрой прославленных актеров, скоро увижу в титрах собственную фамилию, а на экране оживут придуманные мной персонажи! Я, Моника Стэнтон, стану частью этого огромного ослепительного мира… Так все началось.

2

Мистер Томас Хаккетт, по причинам, которые мы вскоре укажем, был самым озабоченным человеком на киностудии «Пайнем». Но, несмотря на свое состояние, он изумился, увидев Монику Стэнтон во плоти. Дело в том, что он успел прочесть «Желание» и втайне удивлялся, как книга — по крайней мере, большая ее часть — избежала цензуры.

Нет, он не ждал, что Моника окажется похожей на чувственную и пресыщенную Еву д'Обри, героиню «Желания». Как раз наоборот. По опыту мистер Хаккетт знал: авторши страстных любовных романов обычно оказываются либо суровыми и весьма деловитыми дамами, либо кислыми старыми девами, способными обратить в камень любого мужчину в округе. Однако он не был готов к встрече с живой, пухленькой, скромной с виду девушкой, которая восхищенно взирала на него умными, но наивными глазами. Моника не поражала своей красотой, тем не менее она принадлежала к числу тех хорошеньких, общительных, румяных девушек, которые буквально лучатся невинностью и очень нравятся мужчинам.

В глубине души мистер Хаккетт был немного шокирован. Откуда невинной девушке знать о подобного рода вещах? Как только маменька позволила ей написать такую книгу?

Матери у Моники не было — она умерла; однако имелась тетка, которая тоже диву давалась.

Сегодня всем известна история создания ставшего бестселлером романа «Желание». Его автор, Моника Стэнтон, двадцати двух лет, единственная дочь преподобного каноника Стэнтона, сельского священника, почти никогда в жизни не выезжавшая за пределы Ист-Ройстеда, что в графстве Хартфордшир. Однако никто не знает, какой шум поднялся после выхода романа на родине автора!

Когда рукопись была впервые представлена на рассмотрение, некий издатель изрек:

— Шампанское ведрами! Бриллианты шапками! Если машина — так уж не меньше «роллс-ройса». А уж любовные страсти — Господи, спаси! Главный герой, капитан Ройс, — ну и тип! По-моему, не стоило автору отпускать его охотиться на тигров в Африке. Но…

— Но — что? — спросил его компаньон.

— Во-первых, у девочки хороший слог. Скоро она поймет свои заблуждения. Но нам вовсе не нужно, чтобы она поняла свои заблуждения! Это во-вторых. Ее книга — настоящая золотая жила. Мечта любого издателя! Не видеть мне больше ни одной книжки, если за ее романом не будут выстраиваться очереди!

Он оказался прав.

Моника написала роман сердцем; он оказался воплощением и ее собственных мечтаний. Не то чтобы она ненавидела Ист-Ройстед или даже миллион мелких обязанностей, возложенных на нее как на дочь священника. Но иногда они надоедали ей — буквально до слез. Иногда, размышляя о своей жизни, она в бессилии сжимала кулаки и мотала головой. Ее чувствам никак не помогало присутствие мисс Флосси Стэнтон, тетки, одной из тех веселых и, что называется, здравомыслящих особ, против которых хочется взбунтоваться больше, чем против какой-нибудь жестокой тиранши. Оказавшись за письменным столом, Моника отпускала фантазию на волю.

Ее героиня, Ева д'Обри, стала этакой grande amoureuse, великой любовницей, чьим подвигам позавидовали бы Клеопатра, Елена Троянская и Лукреция Борджиа, вместе взятые.

Заранее поясним: Моника пыталась сохранить свое авторство в тайне. В конце концов книга вышла под псевдонимом. Дома никто бы и не узнал, что она впуталась в историю, если бы тетка, которая имела обыкновение примерно раз в две недели переворачивать все вещи Моники вверх дном, не наткнулась на рукопись в ящике туалетного столика.

Находка не нарушила душевного покоя родственников, потому что никто не позаботился выяснить, в чем же, собственно, дело. Моника, одновременно сгорая от унижения и раздуваясь от гордости, объявила, что пишет книгу. Ее признание не встретило поддержки. Тетка расплывчато улыбнулась.

— Вот как, милочка? — сказала она и тут же сменила тему и несколько обиженно поинтересовалась, успела ли Моника, занятая литературным трудом, отнести заказ зеленщику.

Первый раскат грома прогремел, когда из издательства пришло извещение о том, что рукопись принята. Вместе с извещением Монике прислали чек. Домашние, завтракавшие за столом в доме викария, прервали беседу. Почтенный каноник Стэнтон застыл на месте с кофейником в руке — да так надолго, что служанке, которая больше не могла этого вынести, пришлось вмешаться и забрать его. Мисс Флосси Стэнтон раздирали самые противоречивые чувства. Но чек ее убедил.

Сразу после завтрака тетка нахлобучила на голову шляпку и пошла по соседям — хвастаться.

Мисс Флосси была сама во всем виновата. Она держалась вполне непринужденно, но хвасталась изо всех сил. Скоро уже все соседи знали, что Моника стала писательницей. Тетке не пришло в голову поинтересоваться сюжетом «книжечки Моники — такой умницы». Вначале рукопись называлась «Ева д'Обри», отчего в голове у мисс Стэнтон возникла неясная ассоциация с Элизабет Гаскелл, которая писала семейно-бытовые романы о провинциальной жизни и создала биографию Шарлотты Бронте. Тетка решила, что книга племянницы «очень мила».

Но жители Ист-Ройстеда прочли книгу и замерли в ожидании. Взрыв произошел в июле, когда мисс Стэнтон, пившая чай у полковницы Гренби, в который раз обронила: кажется, ее племянница написала хорошую книгу. Интересно, о чем она? Тут все сидевшие за столом дамы, трепеща от тайной радости, дружно просветили ее.

Удар был силен.

Вернувшись домой, мисс Стэнтон, как ураган, ворвалась в кабинет брата и без сил рухнула на диван. Преподобный Стэнтон покорно положил ручку.

— Джеймс, — вопросила она тоном, каким сотрудники ФБР в кино допрашивают гангстеров, — ты прочел эту книгу?

К сожалению, родственники все понимают буквально.

3

Так Моника Стэнтон приобрела репутацию падшей женщины.

Нет, с ее героиней, Евой д'Обри, Монику вовсе не пытались отождествлять. В конце концов, соседи знали дочь каноника с рождения и прекрасно понимали, что у нее нет и не могло быть таких возможностей, как у Евы д'Обри. Никто не считал, что она впервые продала свою честь за бриллиантовое ожерелье стоимостью двадцать тысяч фунтов, потому что ни у кого в Ист-Ройстеде не было бриллиантового ожерелья стоимостью двадцать тысяч фунтов. Никто не утверждал, что она отдыхала на Средиземном море с итальянским графом, потому что всем было прекрасно известно: Стэнтоны всегда проводят отпуск в Борнмуте.

Жители Ист-Ройстеда чувствовали, что должны быть справедливыми.

Но на том справедливость и заканчивалась. Даже самые снисходительные критики, считавшие, что роман — в основном вымышленное произведение, говорили, демонстрируя трогательную веру в искренность автора, что невозможно написать книгу на определенную тему, не имея о теме хотя бы некоторого представления.

Более того, Моника всегда слыла тихоней, и потому ситуация выглядела еще хуже.

Первые несколько недель в доме викария царили сумбур и сумятица. Страдальческие стенания мисс Стэнтон можно было обозначить с помощью трех пунктов: а) как им пережить позор; б) как ее племянница посмела создать такое безобразие; в) откуда ее племяннице стало известно о некоторых вещах столько, что она сумела о них написать?

Оказалось, что последний пункт — самый важный. Мисс Флосси Стэнтон останавливалась на нем с ужасающей последовательностью.

Она ни разу не довела разговора с Моникой до конца. Вначале она требовала подробностей; когда же племянница пыталась объясниться, тетка, вспыхнув, поднимала руки и отказывалась что-либо слушать. Когда доведенная до отчаяния Моника спрашивала, на что, собственно, намекает тетка, мисс Стэнтон многозначительно и зловеще отвечала:

— Уж ты-то знаешь!

После такого заявления она, оставив Монику, бежала выяснять отношения с самим каноником.

Мисс Стэнтон желала знать, кто «этот мужчина». Она перебирала всех молодых людей, живших по соседству. В конце концов она едва не свела каноника с ума. Однако Моника в отце обрела неожиданного союзника.

Мисс Стэнтон пришла в ужас.

— Джеймс, я тебя не понимаю! Неужели ты не видишь, что практически попустительствуешь безобразиям?

— Каким безобразиям? — спросил каноник.

— Книге, разумеется!

— Книгу, дорогая моя, нельзя назвать в полном смысле слова «безобразием».

— Джеймс, ты способен вывести из себя кого угодно! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Книга — просто ужас…

— Согласен с тобой: она немного незрелая. И возможно, немного неблагоразумная. В то же время должен признать: я нашел книгу весьма занимательной.

— Джеймс, ты невыносим!

— Милая Флосси, — каноник чуточку повысил голос, — поддамся искушению быть вульгарным и отвечу так: хватит трепаться! Ты, кажется, путаешь факты с вымыслом. Мы с тобой оба недавно познакомились с мистером Уильямом Картрайтом, который пишет детективы. Если я правильно помню, он произвел на тебя вполне благоприятное впечатление. Ведь не думаешь же ты, что мистер Картрайт в свободное время режет людям глотки?

Мисс Стэнтон ухватилась за соломинку, которая одновременно стала последней каплей.

— Ах! — вскричала она. — Как жаль, что Моника не написала миленький детективный романчик!

Данное историческое замечание заслуживает включения в список фраз, которыми начинаются семейные скандалы.

Все, у кого есть хотя бы некоторый опыт семейной жизни, знают: если женщина — глава семьи — случайно произносит фразу, которая кажется ей остроумной, она повторяет ее снова и снова. Члены семьи вынуждены слушать одно и то же, в тех же самых выражениях, по многу раз на дню. Постепенно злополучная фраза подтачивает их жизненные силы. Они болезненно воспринимают историческое замечание. Они с ужасом ждут его всякий раз, как хозяйка дома открывает рот.

Следует пояснить: до того, как все началось, Моника Стэнтон относилась к детективным романам довольно равнодушно — то есть без особой любви, но вместе с тем и без отвращения. Она прочла несколько детективов, которые показались ей немного натянутыми и глуповатыми, хотя, несомненно, вполне терпимыми — если вам нравится скрашивать досуг подобным образом.

Но по прошествии некоторого времени, устав слушать тетку, Моника готова была проклинать тот день, когда родился сэр Артур Конан Дойл. Она прониклась непередаваемой и бессмысленной ненавистью ко всем писателям-детективщикам. Уильяма же Картрайта, которого мисс Флосси ухитрялась вставлять в разговор на любую тему, от пудинга из тапиоки до Адольфа Гитлера, Моника охотно отравила бы ядом кураре, а после сплясала бы на его могиле. Как всегда бывает, дело довершил пустяк. В ходе всего переполоха вокруг «Желания» Моника держалась внешне твердо, хотя внутри у нее все дрожало. Сомнения овладели ею задолго до того, как грянула буря. Ей стало нехорошо после того, как прошел первый страстный порыв вдохновения, и она поняла, что именно она написала. Второй приступ дурноты случился, когда она, мучаясь, читала корректуру. Потом осталось только беспокойство.

Ее одолевали не столько дурные предчувствия, сколько изумление и ярость. «Так несправедливо! — кричала она своему отражению в зеркале. — Так нечестно! Так неразумно!»

Она всегда хотела стать писательницей, и ей удалось доказать, что она владеет слогом. И что же? Что? Она создала превосходную вещь, за которую могла бы ожидать похвалы, а вместо того с ней обращаются как с преступницей! Так бывает в детстве: ты совершаешь что-то из самых лучших побуждений, но все взрослые немедленно обрушиваются на тебя.

— И я сказала ее отцу, — повторяла убитая горем мисс Стэнтон, — как жаль, что Моника не написала миленький детективный романчик!

В конце концов, из-за чего поднялся такой шум? Моника искренне недоумевала. Холодея, она снова и снова перечитывала напечатанный роман. Да, некоторые места можно назвать чересчур откровенными. Ну и что? Чему так удивляться? Все совершенно нормально, естественно, по-человечески… Разве нет?

— И я сказала ее отцу, — сообщала мисс Стэнтон, доверительно склоняясь к очередной собеседнице, — как жаль, что Моника не написала миленький детективный романчик!

О господи!

К сожалению, книга имела небывалый успех. Привлеченный сплетнями и намеками соседей, к Монике заявился репортер. Ее сфотографировали в саду, возле дома; в прессу просочилось ее настоящее имя. Репортер задал ей, в числе прочих, вопрос о праве женщин на свободную любовь. Сбивчивый ответ Моники в газете выглядел довольно двусмысленно. Канонику Стэнтону пришлось объясняться с епископом; мисс Стэнтон получила мощное духовное подкрепление на следующие три недели; к дому викария, как мухи на мед, слетались другие репортеры, спеша снять дань с лакомого кусочка.

«Невозможно поверить! — надрывалась «Планета», сама славящаяся некоторым легкомыслием. — Личико ангела с портретов Берн-Джонса, но при этом душа Мессалины!»

«Я не знаю женщин, — едко замечал «Ньюз-Рекорд», — но, по-моему, она — та еще штучка! Не пробовали пригласить ее на свидание?»

— Конечно, — вздыхала мисс Флосси Стэнтон, причем в ее голосе появлялись опасно самодовольные нотки, — конечно, книга действительно приносит деньги — и немалые; но я сказала брату: «Ну и что?» И действительно, ну и что? В конце концов, и мистер Картрайт неплохо зарабатывает. И как я сказала брату: «Как жаль, что Моника не написала миленький детективный романчик…»

Моника не выдержала.

В середине августа, незадолго до того, как Европу потрясли события совершенно другого масштаба, Моника собрала вещи и уехала в Лондон.

4

Теперь, сидя в кабинете мистера Томаса Хаккетта, Моника прямо-таки горела желанием немедленно приступить к работе. Она обещала себе, что будет хорошим драматургом; она сделает из «Желания» образцовый киносценарий! Подумать только — человек, которого называют молодым Наполеоном британской киноиндустрии, разговаривает с ней так вежливо и даже почтительно! Она испытывала такую горячую благодарность, что немедленно прониклась и деловитостью мистера Хаккетта, и его уверенностью, и его здравомыслием.

— Значит, решено. — Мистер Хаккетт перегнулся через стол и пожал ей руку. — А теперь, мисс Стэнтон, когда вы стали одной из нас, скажите откровенно: какого вы мнения о происходящем?

— По-моему, это замечательно, — искренне ответила Моника. — Но…

— Что такое?

— В общем… как мне работать? То есть… мне писать сценарий в Лондоне, а потом прислать его вам — или я должна работать здесь?

— О, вы будете работать здесь, — ответил мистер Хаккетт; сердце у Моники подскочило от радости. Вопрос о том, где ей работать, был последним из тех, что беспокоили ее. От одного вида «Пайнема» киношный микроб проник ей в кровь.

— Если вы останетесь в Лондоне, дело не выгорит, — сухо продолжал продюсер. — Мне нужно, чтобы вы были у меня перед глазами. Есть у меня один парень, который за секунду обучит вас всем правилам игры. Ваши кабинеты будут рядом. — Он что-то пометил в блокноте. — Но имейте в виду: вам придется попотеть! Поработать как следует, усердно, не щадя себя. И, кроме того, быстро, мисс Стэнтон. На скорости я особенно настаиваю. Я намерен приступить к съемкам… — продюсер коротко и деловито стукнул рукой по столу, — в самом ближайшем будущем. Если получится, через четыре недели. Еще лучше — через три. Что скажете?

Моника, еще не привыкшая к манерам киношников, приняла его слова за чистую монету, и ей стало нехорошо.

— Три недели! Но…

Мистер Хаккетт немного подумал, а потом как бы нехотя проговорил:

— Ну может быть, немного больше. Но помните — немного! Вот так мы здесь работаем, мисс Стэнтон. Я хочу запуститься сразу после «Шпионов на море», антинацистского фильма, который мы делаем сейчас.

— Понимаю, мистер Хаккетт, но…

— К тому времени съемки «Шпионов на море» должны быть закончены. Надеюсь. — На лице его на мгновение появилась зловещая гримаса, но морщины и складки тут же разгладились. — Скажем, от четырех до пяти недель; тогда у нас будет куча времени. Вот именно! Значит, решено! — Он записал что-то еще. — Ну как?

Моника улыбнулась:

— Постараюсь, мистер Хаккетт. И тем не менее… Мне столько предстоит узнать, столькому нужно научиться, и все же, думаю, за четыре недели мне удастся написать более-менее нормальный сценарий «Желания»…

Мистер Хаккетт смерил ее безучастным взглядом.

— «Желания»? — повторил он.

— Да, конечно.

— Но, милая моя, — в голосе мистера Хаккетта зазвучали снисходительные нотки, — вы будете работать вовсе не над сценарием «Желания».

Моника изумленно воззрилась на него.

— О нет, нет, нет, нет! — Мистер Хаккетт как будто удивлялся, отчего такая нелепая мысль пришла ей в голову, и даже укоризненно покачивал головой. Его зубы сверкнули в улыбке; усики зашевелились. Он сосредоточил все силы, всю свою энергию, чтобы вывести ее из нелепого заблуждения.

— Но я думала… я так поняла, что…

— Нет, нет, нет, нет, нет, — повторил мистер Хаккетт. — Над «Желанием» будет работать мистер Уильям Картрайт, и он научит вас всему, что вам необходимо знать. А вы, мисс Стэнтон, должны представить нам сценарий по новому детективу мистера Картрайта «А потом — убийство!».

Глава 2

НЕУМЕСТНОЕ КРАСНОРЕЧИЕ БОРОДАЧА

1

По теории Данна, в подсознании творятся странные вещи. У Моники, хоть она на мгновение лишилась дара речи, появилось удивительное чувство, будто она уже здесь бывала. Вся окружающая обстановка — кабинет, выдержанный в белых тонах, ситцевые занавески на залитых солнцем окнах, громкий голос мистера Хаккетта — все показалось ей настолько знакомым, как будто ей уже пришлось пережить нечто подобное, и она точно знала, что далее последует.

Истинная же причина заключалась в другом. В глубине души Моника все время боялась, что счастье скоро закончится. Все слишком хорошо, чтобы быть правдой! Она была твердо убеждена: злобные богини судьбы уже готовятся испортить ей праздник каким-нибудь мерзким финтом.

И когда ее опасения сбылись, разумеется, оказалось, что финт связан с фамилией Картрайт. Неизбежность! Картрайт ее преследовал. Вся ее вселенная была омрачена существованием Картрайта. Куда ни глянь, повсюду маячила его злобная, отвратительная физиономия.

Но она пыталась бороться.

— Вы шутите? — умоляюще спросила она, все еще надеясь на что-то. — Мистер Хаккетт, вы ведь не серьезно?

— Совершенно серьезно, — любезно возразил ее собеседник.

— Мне предстоит писать сценарий по детективу, а не по моей собственной книге?

— Вот именно.

— А мистер Картрайт… — ей не без труда удалось выговорить ненавистную фамилию, — будет писать сценарий по… моей книге?!

— Вы угадали! — просиял продюсер.

— Но почему?

— Прошу прощения, что?

Моника испытывала к продюсеру настолько благоговейное чувство, что, будь ситуация рядовой, ей бы не хватило мужества возражать. Она бы молча страдала, думая, что, наверное, она сама во всем виновата. Но это уж слишком! С ее губ непроизвольно готовы были слететь слова: «Ничего глупее я в жизни не слышала!» И хотя она не сказала ничего подобного, в ее интонации отразились ее переживания.

— Я спросила: «почему?» — повторила она. — Почему мы должны писать сценарии не по своим книгам?

— Мисс Стэнтон, вы не понимаете.

— Знаю, мистер Хаккетт, но…

— Мисс Стэнтон, кто из нас продюсер с десятилетним опытом, вы или я?

— Конечно, вы. Но…

— Тогда все хорошо, — бодро заявил мистер Хаккетт. — Не надо стараться сразу нас изменить, мисс Стэнтон. Ха-ха-ха! Видите ли, у нас свои методы и приемы. Поверьте моему слову, после десяти лет мы кое в чем разбираемся. Ясно? А вы будете учиться. Да, в самом деле. С таким учителем, как Билл Картрайт, вы моментально во всем разберетесь.

Моника, до которой, наконец, дошла вся чудовищная глупость происходящего, вскочила на ноги.

— Вы хотите сказать, что я должна остаться здесь и учиться… учиться писать сценарии под руководством этого гнусного… отвратительного…

— Что такое? Вы знакомы с Биллом Картрайтом? — оживился ее собеседник.

— Нет, я его не знаю. Но мои родственники с ним знакомы. И они говорят… — тут Моника поневоле отступила от правды, — они говорят, что он — самый гнусный и отвратительный тип из всех, чьи ноги когда-либо попирали землю!

— Да что вы! Нет, нет, нет!

— Вот как?

— Вы все не так поняли, мисс Стэнтон, — заверил ее продюсер. — Я знаю Билла много лет. Бог свидетель, он никогда не стал бы победителем конкурса красоты. Но он вовсе не так плох. — Мистер Хаккетт задумался. — Я бы скорее назвал его своеобразным.

Моника прикусила язык.

Мистер Хаккетт смутно уловил, что девушка чем-то раздосадована.

Дело в том, что в голове Моники давно уже сложился образ мистера Уильяма Картрайта и она не хотела менять его ни на йоту. Мистера Картрайта везде расхваливали, по крайней мере литературные критики, за «безупречную здравость суждений и скрупулезную точность сюжета». От таких отзывов его образ становился еще более невыносимым. Монике казалось: она не так презирала бы Картрайта, если бы кто-нибудь отругал его за небрежность. Автор детективных романов рисовался ей чопорным морщинистым сухарем профессорского склада, в громадных очках. И она старательно лелеяла в душе ненависть к воображаемому «профессору».

— Я не могу, — просто сказала она. — Мне ужасно жаль. Вы знаете, как я вам признательна. Но я не могу.

— Ну конечно, — холодно и равнодушно отозвался продюсер. — Если хотите разорвать контракт…

— Дело не в контракте, — с отчаянием возразила Моника. — Пожалуйста, поймите меня правильно, мистер Хаккетт. Я не пытаюсь навязывать вам свою волю. Уверена, вы лучше меня во всем разбираетесь. — Она искренне верила в то что говорила: во всем виноват один Картрайт! — Я сделаю все, что вы меня попросите, если вы только объясните, почему… Почему я должна писать детективный сценарий? Я совершенно не разбираюсь в детективах… И почему я не могу писать сценарий на основе собственной книги, которую я знаю досконально? Прошу вас, объясните, в чем тут дело!

Мистер Хаккетт просиял и вздохнул с облегчением.

— Ах, в чем тут дело? — Он намеренно подчеркнул последние слова. — И все? Так почему же вы сразу не сказали? Вам нужна причина?

— Да!

— Что ж, дорогая моя, ничего нет проще, — с некоторой снисходительностью начал продюсер. — Дело в том, что…

Тут зазвонил стоящий на столе телефон. Мистер Хаккетт, вздрогнув, как динамо-машина, схватил трубку. Все прочее тут же выветрилось из его головы.

— Да… да, Курт? Да? Ну, спросите Говарда!.. Нет, нет, ни за что! Только что прибыла новая сценаристка. — Он заговорщически сверкнул в сторону Моники белозубой улыбкой. — Да, очень милая девушка… Да. Ладно, ладно, скоро буду. — Схватив карандаш, он что-то пометил в блокноте. — Третий павильон, через пять минут… Да. Хорошо! Пока.

Он повесил трубку.

— Итак, мисс Стэнтон… О чем мы говорили?

— Не хочу вас задерживать…

— Все в порядке. — Мистер Хаккетт махнул рукой, что внушало мысль: вовсе не все в порядке, но он справится. — Пять минут, пять минут! Не торопитесь! Что вы собирались мне сказать?

— Я — ничего, мистер Хаккетт. Это вы собирались объяснить, почему нужно, чтобы я работала над детективом, а не над моим собственным сюжетом.

— Ах да! Да. Милая моя мисс Стэнтон, ничего нет проще. Дело в том, что…

Вдруг дверь распахнулась, и вошел мужчина.

Он не просто вошел: он ворвался в кабинет мистера Хаккетта, и вместе с ним ворвался поток такой спокойной, холодной, сдержанной ярости, как будто новоприбывший только что вылез из холодильника. От незнакомца веяло холодом, казалось, даже солнечный свет померк. Состояние его отражалось в каждом жесте. Хотя дверь он распахнул настежь, он не хлопнул ею о стену, а, придержав ее холодными дрожащими пальцами, мягко прикрыл за собой. Потом незнакомец осторожно двинулся к столу продюсера — с таким видом, как будто шел по минному полю. Это был высокий моложавый мужчина с книгой под мышкой. И только когда он остановился у стола продюсера и посмотрел мистеру Хаккетту в глаза, мина, на которую он так боялся наступить, взорвалась. Его первыми словами были:

— Черт побери… Это что такое?! — Он хлопнул книгой по столу так громко, что с фарфоровой чернильницы в виде китайского мандарина слетела крышечка.

Книга оказалась бестселлером «Желание». Мистер Хаккетт водрузил крышечку на место.

— Привет, Билл, — поздоровался он.

— Послушай, — заявил вошедший, — это уж слишком! Я не могу, Том. Ради всего святого, есть же пределы!

— Садись, Билл.

Тот, кого назвали Биллом, решительно направился к мистеру Хаккетту. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что он хочет задушить продюсера; видимо, на какое-то мгновение у незнакомца возникло такое желание. Хотя мужчина не повышал голоса, он говорил хрипловато. Таким голосом игроки в гольф, упав на колени, обычно заклинают мячи.

— Послушай, — продолжал новоприбывший. — Я, в общем, не против того, что пишу сценарии по плохим книгам. В свое оправдание могу заявить: только по таким книгам и можно писать сценарии. Их хотя бы можно переделать. Погоди!

Он поднял руку.

— Но есть пределы, за которые не выйдет ни один пишущий на английском языке, каким бы бессовестным он ни был. Я дошел до предела. То, что ты мне всучил, — не просто вздор. Книжонка — самая мерзопакостная белиберда, какую способны всучить невинному читателю неграмотные маньяки, выдающие себя за издателей! Одним словом, Том, то, что мне дали, — непотребство! Я ясно выразился?

Наклонившись над столом, он стукнул по книге. Пальцы его подергивались.

— Ах ты! — огорчился вежливый мистер Хаккетт. — Позволь я тебя познакомлю с мисс Стэнтон. Мистер Картрайт — мисс Стэнтон.

— Здрасте. — Картрайт метнул на Монику быстрый взгляд через плечо и снова повернулся к продюсеру: — Так вот, Том. Эта книга…

— Здравствуйте, — ласково поздоровалась Моника. В душе у нее все ликовало.

Возможно, это прозвучит странно, но при виде мистера Уильяма Картрайта она почувствовала, что ее страдания вознаграждены. Однако даже радость ее была пронизана лютой ненавистью. Несмотря ни на что, Моника была счастлива. Решимость ее окрепла, смелость вернулась после того, как она поняла, что враг идет прямо к ней в руки.

Правда, ее представления оказались ошибочными. Уильям Картрайт вовсе не был морщинистым сухарем, хотя и обладал раздражающей привычкой вставать в позу и поучать. Люди неосмотрительные могли бы сказать, что он недурен собой: широкоплечий, худощавый, с правильными чертами лица и коротко стриженными каштановыми волосами. Люди неосмотрительные, которые не заглядывали в его греховную душу, могли бы даже назвать выражение его лица добродушным. Моника, которая, несмотря ни на что, была человеком справедливым, сразу отдала должное внешности нового знакомого. Однако она узрела нечто настолько ужасное, что ей даже полегчало. Она узрела нечто, сразу выводящее Уильяма Картрайта за пределы человечества; нечто, способное навсегда оправдать ее ненависть к нему. Моника готова была прыгать от радости.

Уильям Картрайт оказался бородатым!

2

Здесь снова требуется внести ясность. Борода Уильяма Картрайта не напоминала по форме лопату; он не носил и козлиную бородку, которая обычно внушает сильное отвращение. Наоборот, любой мужчина счел бы ее удачной попыткой справиться с буйной растительностью на лице.

Такие щегольские, аккуратно подстриженные бородки носят морские офицеры.

Однако почти все женщины относятся к бороде по-другому. Монике, которая на время лишилась способности распознавать цвета, показалось, что борода у Уильяма Картрайта ярко-рыжая.

— Я уже не говорю об огромном количестве грубых грамматических и синтаксических ошибок. — Отвратительный Картрайт выпятил вперед подбородок, украшенный преступной бородой. — Я молчу о тяжеловесном стиле, способном потопить линкор. Я молчу о самодовольном дураке герое, капитане Как-там-его; я молчу о порнографических наклонностях авторши, которая настрочила эту пакость…

— Ах! — Моника непроизвольно вздрогнула.

— Билл, — вмешался мистер Хаккетт, — напрасно ты так выражаешься при мисс Стэнтон. Где твои манеры?

— Я уже молчу о… Да что с тобой? Что ты мне машешь?

— Вот девушка, которая написала эту книжку!

— А? Кто?

— Да вот же она. Перед тобой.

Наступило ужасное молчание. Мистер Картрайт обернулся не сразу. Моника успела разглядеть со спины древнюю спортивную куртку и серые фланелевые брюки, которые, похоже, не гладили с прошлого Рождества. Плечи, обтянутые спортивной курткой, медленно поднимались, пока не оказались почти на одном уровне с ушами их обладателя.

— Господи помилуй! — с благоговейным ужасом прошептал Картрайт.

Вначале он рискнул посмотреть на Монику одним глазом, затем, наконец, обернулся и посмотрел ей в лицо.

— Послушайте… Простите меня! — выпалил он.

— Простить? Ну что вы! — Монике, бледной от злости, все же удавалось сдерживаться и говорить беззаботно и легко. — Пожалуйста, не извиняйтесь. Все нормально. Я нисколько не возражаю.

— Не возражаете?!

— Конечно нет! — Моника издала короткий смешок. — Так приятно выслушать непредвзятое мнение о своем творчестве!

— Послушайте… мне правда очень жаль! Надеюсь, у вас не сложится неправильного впечатления от того, что я наговорил?

— Совсем нет! — Моника добродушно рассмеялась. — «Одним словом, Том, то, что мне дали, — непотребство!» Не слишком много вариантов для неправильного истолкования, как, по-вашему?

— Говорю вам, мне очень жаль! Откуда мне было знать, что вы — автор? Я и понятия не имел! Если бы я знал…

Моника лукаво улыбнулась:

— Если бы вы знали, вы бы так не сказали?

— Нет, ей-богу, нет!

— Вот как! Неужели? — обрадовалась Моника. — Знаете, мистер Картрайт, я всегда представляла вас лицемером и ханжой. Приятно сознавать, что вы такой и есть.

Картрайт отступил на шаг назад. Его борода (рыжая борода!) виновато обвисла. Легкомысленный наблюдатель, неспособный, подобно Монике, разглядеть его глубинной подлости, решил бы, что писатель искренне раскаивается.

Выпрямившись, он сделал вторую попытку.

— Мадам, — в голосе его вновь появились бархатистость и любезные интонации, — на тот случай, если вы не удосужились заметить, я все время пытаюсь извиниться. Я повел себя бестактно. Я проявил себя невоспитанным грубияном. И я во что бы то ни стало намерен вымолить у вас прощение, даже ценой собственной жизни!

— Не сомневаюсь, мистер Картрайт, что извинение для вас — самая мучительная форма самоубийства.

— Ну-ка, перестаньте ссориться, — строго приказал мистер Хаккетт, вставая и разглаживая пиджак. — Извините, по мне придется вас покинуть. Пора бежать. Рад, что вы познакомились. Я хочу, чтобы вы сработались.

Картрайт застыл на месте. Потом он очень медленно развернулся к продюсеру.

— Ты хочешь, чтобы мы… что?!

— Да. Кстати, мисс Стэнтон будет писать сценарий по твоему детективу. Разве я тебе не говорил?

— Нет, — сдавленным голосом ответил Картрайт. — Нет, ты мне ничего не говорил.

— Ну вот, теперь ты все знаешь. Да, кстати! Я хочу, чтобы ты стал для мисс Стэнтон… — продюсер улыбнулся, — своего рода руководителем, советчиком и наставником. У нее нет никакого опыта в написании сценариев.

— У нее, — шепотом повторил Картрайт, — нет никакого опыта в написании сценариев?!

— Вот именно. Поэтому я хочу, чтобы ты ее поучил. Помоги ей, растолкуй, что есть что. Вы оба нужны мне здесь, в старом здании; будете трудиться под моим присмотром. Ее я поселю в старом кабинете Леса Уотсона, рядом с твоим. Мы там приберемся, поставим новую пишущую машинку, и он будет как новенький. Ты ее натаскаешь, научишь ее азам… ну, ты меня понимаешь! — а сам будешь работать над сценарием «Желания».

Картрайт забегал по комнате.

— Раз, два, три, четыре, — считал он вслух, полузакрыв глаза. — Пять, шесть, семь, восемь… Нет, ты никуда не уйдешь!

Рванувшись вперед, он перегородил путь мистеру Хаккетту, который направился было к выходу. Картрайт запер дверь на ключ и закрыл ее своим телом.

— Я пришел, чтобы прояснить ситуацию до конца, — заявил он. — И пока мы во всем не разберемся, ты отсюда не выйдешь.

Мистер Хаккетт изумленно воззрился на него:

— Да какая муха тебя укусила? Ты что, спятил? Открой дверь!

— Нет. Сначала тебе придется выслушать горькую правду. Том, мне плевать, как ты тратишь свои денежки. Но поскольку я твой старый друг, хочу тебя урезонить, прежде чем ты не тронешься окончательно. Знаешь, чем ты занимаешься последние три недели?

— Да.

— Сомневаюсь. Слушай! Три недели назад ты запустил в производство «Шпионов на море». На главные роли ты пригласил Френсис Флер и Дика Конерса. У тебя был первоклассный сценарий и режиссер Говард Фиск. Но через неделю после начала съемок ты решил, что сценарий никуда не годится и его нужно переделать.

— Ты отопрешь дверь или нет?

— Нет. Что же потом? Ты попросил кого-нибудь поправить сценарий? Нет. Ты позвонил в Голливуд… повторяю: в Голливуд! — и за бешеные деньги, при мысли о которых моя шотландская душа сжимается, пригласил сюда самого высокооплачиваемого сценариста, какого только можно отыскать. Специалиста до сих пор нет. Специалист приедет неизвестно когда. Чем же ты занимаешься в ожидании? Я тебе напомню. Ты как ни в чем не бывало снимаешь «Шпионов на море» по первоначальному сценарию, от которого после приезда так называемого «эксперта» не должно остаться камня на камне!

Картрайт перевел дух. Его борода (огненно-рыжая борода) встала дыбом.

Он протянул вперед дрожащие руки.

— Том, если бы я тебя не знал так хорошо, я бы подумал, что ты хочешь развалить собственное дело. Да, ты любишь первоклассные сценарии. А что творится сейчас? Посмотри на мисс… м-м-м… и на меня. Положи на лоб холодный компресс, а потом посмотри на нас!

Смуглое лицо мистера Хаккетта потемнело еще больше.

— Билл, я терпел долго. Хватит нести чушь и прочь с дороги!

— Нет!

— Ты ведь понимаешь, что никогда больше не получишь здесь работы?

— Не получу здесь работы, — повторил Картрайт, устремив на продюсера мрачный взгляд. — Нашел чем угрожать! Да если кто-то при мне произнесет слово «кино», я его изобью! С меня достаточно! Не получу работы? Да мне легче выпить касторки! Лучше пусть меня заставят еще раз перечитать «Желание». Только, разумеется, такой человек, который увидит в нем смысл… Я обращаюсь к вам, мисс… м-м-м. Вы согласны со мной?

Строго говоря, мисс… м-м-м… была согласна. Но сейчас ей было не до логической скрупулезности.

— Вы ко мне обращаетесь, мистер Картрайт?

— Да. Смиренно.

— Хотите знать мое искреннее мнение?

— Если позволите.

— Что ж, в таком случае, — Моника наморщила лоб, — все зависит от того, как смотреть на вещи. То есть… кто из вас продюсер с десятилетним стажем? Однако у вас такое преувеличенное самомнение, что вам кажется, будто никто, кроме вас, ничего не знает! Всякий раз, как вам что-то не по нраву, вы дуетесь и заявляете, что сжигаете все мосты и уходите. Выглядит не слишком солидно, верно?

Картрайт долго смотрел на нее тяжелым взглядом. Потом вдруг подпрыгнул и исполнил перед дверью какое-то танцевальное па.

Мистер Хаккетт обернулся и рассмеялся.

— Ну, вот и хорошо. Забудем обо всем! — ласково проговорил он, хлопая Картрайта по плечу. — Я знаю, старина, ты ничего плохого в виду не имел.

— Уверена, что не имел, мистер Хаккетт!

— Да. Билл разрывает контракт примерно раз в неделю, но после всегда приходит в себя.

— Уверена, что приходит.

— Что ж, мне пора. На съемочной площадке какие-то проблемы. Кажется, произошла какая-то путаница, и кого-то едва не убили. Такого нельзя допускать. Билл, оставляю мисс Стэнтон на твое попечение. Возможно, ей захочется все осмотреть. Покажи ей студию, а потом приведи в третий павильон.

— Мистер Хаккетт! — воскликнула Моника, внезапно встревожившись. — Погодите! Пожалуйста! Минуточку!

— Рад был познакомиться, мисс Стэнтон, — заявил мистер Хаккетт, пожимая Монике руку и чуть ли не насильно усаживая снова в кресло. — Надеюсь, наше знакомство будет долгим и приятным. Если вы что-нибудь захотите узнать, спрашивайте Билла. Уверен, вам найдется о чем поговорить. Пока, Билл! До свидания, до свидания, до свидания!

Дверь за продюсером закрылась.

3

Целую вечность после его ухода в кабинете царило молчание. Наконец, Уильям Картрайт откашлялся.

— Мадам, не говорите так!

— Чего не говорить?

— Того, что вы собирались сказать, — что бы то ни было, — объяснил Картрайт. — Что-то мне подсказывает, что разговор на любую тему почти неизбежно перерастет у нас с вами в полемику. Однако вот что мне хотелось бы выяснить. Вы на самом деле хотите, чтобы я показал вам студию?

— Если это не слишком вас затруднит, мистер Картрайт.

— Отлично! Тогда… позвольте еще один вопрос?

— Да, пожалуйста.

Картрайт заговорил чуть увереннее:

— Скажите, по мне ползают тараканы? А может, вы усмотрели на моем лице скрытые признаки проказы, которые обнаружатся при подробном врачебном осмотре? Я спрашиваю не из праздного любопытства. У меня мурашки бегают по коже! С тех самых пор, как я вошел сюда, вы сидите и смотрите на меня с таким видом, словно хотите… не знаю, как описать выражение вашего лица: такое сосредоточенное отвращение, мадам (уж позвольте быть с вами откровенным), повергает меня в ужас.

— Вы должны меня извинить. — Моника одернула юбку, закрывая чрезвычайно округлые колени. Ее презрение сделало бы честь самой Еве д'Обри. — Я больше не желаю обсуждать данный предмет.

— Зато я желаю! Черт побери! — вскричал Картрайт, моментально забывая о возвышенном стиле. — Ну почему, почему вы не можете мыслить здраво? Я ведь извинился! Что еще мне сделать? Имейте в виду, от своего мнения я не отказываюсь!

Монику затрясло.

— Неужели? — осведомилась она. — Как бесконечно любезно с вашей стороны! Как щедро, как великодушно!

— Да. Впрочем, я вам сочувствую. Принимаю во внимание уязвленное самолюбие…

Окаменев, Моника откинулась на спинку кресла и посмотрела на собеседника в упор. Однако она его не видела. Перед ней плавало облако неясных очертаний, облако, наполненное ненавистью. Оно вырвалось у нее из головы, как джинн из бутылки. Хотя она совершенно о том не подозревала, юбка задралась выше колен. Она не замечала мрачного, циничного самодовольства на лице Картрайта, смешанного тем не менее со злым удивлением.

— Принимаю во внимание, — повторил он, величественно поднимая руку, — ваше уязвленное самолюбие. Но… разве вы не понимаете? Должна же существовать такая вещь, как совесть художника!

— В самом деле?

— Да. Как ни прискорбно, ваш роман — полный бред. Произведение незрелого ума, всецело занятого одной темой. Таких людей, как ваши Ева д'Обри и капитан Как-его-там, не существует в природе.

Моника вскочила с места.

— А ваши убийства? — накинулась она на обидчика. — Неужели такое происходит в реальной жизни?

— Дорогая моя, не будем спорить. Подобные вещи обусловлены некоторыми научными теориями, что совершенно другое дело.

— Ваши детективы воспроизводят мерзкие, дурацкие трюки, которые не проделать и через тысячу лет! А написаны они так плохо, что меня просто тошнило!

— Дорогая моя, — ласково и устало произнес Картрайт, — к чему детские обиды?

Моника взяла себя в руки и снова стала Евой д'Обри.

— Совершенно верно. Прежде чем я скажу то, о чем потом пожалею, не будете ли вы так добры увести меня отсюда и показать студию? То есть… если вы не против.

— Так вы не объяснитесь? — заупрямился Картрайт. — Почему вы так ненавидите мои творения?

— Лучше не стоит, мистер Картрайт!

— Да ладно вам!

— Сами напросились…

— Значит, ненавидите? — Он выпятил рыжую бороду.

— Боже, боже, — прошептала Моника. — Боюсь, вы себе льстите. Не так уж много я думала о ваших творениях. Если вы спросите, нравится ли мне ваш характер, ваши манеры, ваша боро… в общем, ваша внешность… Боюсь, я вынуждена буду ответить: «Нет».

— Ну а вы мне нравитесь.

— Что, простите?

— Я говорю: а вы мне нравитесь, — проревел Картрайт.

— Как интересно, — протянула Моника.

Позже ей пришлось пожалеть о том, что она так не выносит Картрайта. Не прошло и часа, в продолжение которого вокруг киностудии «Пайнем» собирались силы зла, как девушке пришлось поблагодарить нового знакомого за то, что он спас ее после первого покушения на ее жизнь.

Глава 3

НЕПОНЯТНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ НА СЪЕМОЧНОЙ ПЛОЩАДКЕ

1

Итак, вскоре Моника пожалела о том, что она так сильно ненавидит Картрайта. Если бы она не знала, что он собой представляет, она бы, пожалуй, даже ошибочно сочла его любезным и внимательным. Помимо всего прочего, он — какая гадость! — курил изогнутую, как у Шерлока Холмса, трубку.

— Но почему мы должны непременно работать здесь? — удивлялась она. — Почему нас не разместят в том большом здании с козырьками над окнами?

— Потому что «Альбион Филмз» не единственная компания на киностудии, — объяснил Картрайт. — Есть еще три: «Рэдиант Пикчерз» и «С.А.Г.» — американские, и «Уандерфилмз», которая и построила киностудию. Они арендуют павильоны, как и мы. Раньше на месте «Пайнема» было частное владение, а в так называемом «старом здании» жили сами владельцы поместья. Потом его купил Дега из «Уандерфилмз»… — На лице писателя заиграла злорадная улыбка. — «Рэдиант Пикчерз» снимает колоссальную костюмную драму из жизни герцога Веллингтона. Мне доводилось беседовать с Ааронсоном; и если его версия битвы при Ватерлоо не окажется для всех источником вечной радости и веселья, тут не моя вина.

— Вот как? Полагаю, по-вашему, это смешно?

Картрайт запустил пальцы в шевелюру и дернул себя за прядь.

— Хорошо, хорошо. Извините. Быстро смените тему!

Но Моника уже шла в атаку:

— По-моему, вы ведете себя как ребенок! А если мистер Хаккетт не заплатит вам жалованья, вы и его начнете высмеивать? Да кто вам дал право смотреть на мистера Хаккетта свысока?

— Я не смотрю на него свысока.

— Нет, смотрите, я сама видела! Вот он никого из себя не корчит. Когда я приехала, то думала, что меня ждет беседа по крайней мере с дюжиной секретарш; я заранее смирилась с тем, что придется целый день просидеть в приемной и, возможно, даже не удастся его увидеть. Но ничего подобного! Он оказался вполне доступным, милым, человечным…

— А почему бы ему и не быть человечным? Он ведь не позолоченный божок!

— По-моему, вы злорадствуете.

— Послушайте, — заявил Картрайт. — Хотел бы прояснить одну вещь. Здесь неплохое место для работы. Среди английских киношников почти нет голливудских любителей пускать пыль в глаза. Они не отгораживаются от посетителей заслоном из секретарш. У нас все друг друга знают. От продюсера до режиссера и от кинозвезды до статиста — все постоянно варятся в одном соку. Встречаются, ходят друг к другу в гости и так далее. В основном здесь собрались порядочные люди. И некоторые из них даже довольно умны. Вот только…

— Что?

— Сами увидите. — Картрайт злорадно улыбнулся.

Впрочем, Моника не услышала его последних слов. Они вышли из старинного особняка и стали спускаться по освещаемому жарким солнцем склону холма к берегу озера.

Местное озеро на время становилось то Темзой, то Сеной, то Евфратом, то проливом Босфор, то Атлантическим или Тихим океаном. В настоящий момент в озере находилась подводная лодка: из воды торчал кусок мостика с боевой рубкой. Вокруг плавала любопытная утка, разглядывая странного пришельца. Дальше озеро сужалось; перейдя по горбатому мостику, можно было попасть на тропинку, которая уводила в парк; рядом с тропинкой стоял огромный щит с надписью: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!» На холме справа от них, то есть с той стороны, куда посторонним ходить было можно, над деревьями возвышались тылы съемочного павильона. Центр парковой территории украшал фасад благородного поместья в георгианском стиле — белого, с колоннами, сооруженного так искусно, что не сразу становилось ясно: это всего лишь декорация. У Моники при виде особняка затрепетало сердце; она была взволнована его достоверностью.

И осмелилась задать вопрос:

— Мистер Хаккетт упоминал… — Она осеклась.

— Да?

— Он говорил об актрисе по имени Фрэнсис Флер. Вы ее знаете?

— Ф.Ф.? Да, а что?

— Ничего, я только спросила. Какая она? Она хорошая?

Картрайт ответил не сразу:

— Ф.Ф.? Да, наверное. Свой парень. — Он замолчал и пристально посмотрел на свою собеседницу поверх огненной бороды. Взгляд был проницательный. Он как будто просвечивал ее рентгеном. — Наверное, вы видели ее на экране?

— Да, один или два раза.

— И как она вам? Нравится?

— Она очень красивая, — напряженно ответила Моника.

Хотя Моника скорее умерла бы, чем призналась, но образ Фрэнсис Флер на киноэкране оказал сильное влияние на внешность и манеры Евы д'Обри. Бывали времена, когда Фрэнсис Флер становилась Евой д'Обри, а Моника Стэнтон в своем воображении бывала и той и другой.

— Какая она? У нее есть муж?

— Насколько я знаю, их было несколько. Первый раз она выскочила за какого-то лорда; тогда она еще выступала в мюзик-холле.

— За лорда Роксбери Бренского, — механически произнесла Моника.

— Что-то в этом роде. Второй муж — он актуален и сейчас — Курт Гагерн, или фон Гагерн.

Моника удивленно посмотрела на своего спутника.

— О нем я никогда не слышала!

— Еще услышите, — заверил ее Картрайт. — Гагерн — восходящая звезда. Он был режиссером на студии «УФА» до того, как нацисты вышвырнули его из Германии. Насколько мне известно, он чистокровный ариец, происходит из старинного рода — из тех, перед чьими фамилиями стоит «фон». Однако что-то у него там не заладилось. У нас он трудится вторым режиссером, вместе с Говардом Фиском ставит «Шпионы на море». Каким-то образом ему удалось загипнотизировать чинов из Военно-морского министерства, и ему разрешили провести натурные съемки в таких местах, куда простых смертных не допускают, — в Портсмуте и даже в Скапа-Флоу.

Моника не обратила внимания на странные интонации Картрайта. Во-первых, она была раздосадована тем, что актриса, ее кумир, вышла замуж без ее ведома. Во-вторых, к этому моменту они повернули за угол и оказались перед фасадом главного корпуса.

Внутри, где царила прохлада, она нашла ту атмосферу, какую и ожидала: все куда-то бежали, зачем-то спешили, хлопали дверями. Главный корпус представлял собой настоящий муравейник, полный длинных коридоров. Маленькие кабинеты лепились один к другому, как каюты на корабле; ей показалось, что все обитатели в основном заняты тем, что открывают и закрывают двери. Работники студии гордо вышагивали во всех направлениях; стучали пишущие машинки. Пахло свежей краской. Из буфета вышел мальчик-посыльный; он жевал шоколадный батончик. Картрайт новел Монику по длинной застекленной галерее, похожей на мост Вздохов; из окон открывался вид на освещенный солнцем парк. Галерея соединяла главный корпус со студийными павильонами.

Огромный гулкий бетонный коридор съемочного павильона напомнил Монике аэропорт. Звуконепроницаемые двери вели в студии. Над дверью под номером три горела красная лампочка; она означала, что сейчас идет съемка и входить туда нельзя. Картрайт жестом показал Монике, что надо подождать, а сам, злорадно ухмыляясь, стал слушать разговор двоих мужчин, стоявших посреди коридора.

Один был низенький толстяк с сигарой, второй — высокий молодой человек в очках, с подчеркнуто аристократическим выговором.

— Слушайте, — говорил толстяк. — Тот эпизод на балу.

— Да, мистер Ааронсон?

— Там скандал, — продолжал толстяк, — который закатила герцогиня Ричмондская перед сражением при Ватерлоо.

— Да, мистер Ааронсон, и что?

— Я только что отсмотрел первые кадры. Никуда не годится! Перцу не хватает.

— Но, мистер Ааронсон…

— Слушайте, — перебил его толстяк. — Я знаю, чего там не хватает! Песни для Эрики Муди. Люк Фитцдейл только что написал классную штучку, в самый раз для нее. Значит, вот как все будет. Герцог Веллингтон говорит: «Дамы и господа, у меня для вас большой сюрприз», понимаете? И тут герцогиня Ричмондская садится к пианино и начинает петь.

— Но, мистер Ааронсон, не думаю, чтобы она была способна на такое!

— Вы так не думаете?

— Нет, мистер Ааронсон.

— Ну и ладно. В нашем фильме она споет. Да, кстати! Там есть еще одно место, куда песенка так и просится. Пусть споет перед битвой, чтобы подбодрить войска. Я все продумал. Герцогиня Ричмондская…

Красная лампочка над дверью погасла.

— Пошли, — сказал Картрайт. Он выбил свою изогнутую трубку о стену и, посторонившись, пропустил Монику в темноту.

2

Изнутри студия была похожа на ангар или на хлев — гигантский хлев площадью две тысячи квадратных метров. Как в ангаре или в хлеву, здесь было полутемно и царила полная неразбериха. Потолок был высокий — метров тридцать. Здесь было очень шумно, и все шумы эхом отражались от стен и потолка: шарканье шагов, шорох от перетаскиваемых металлических кабелей, скрежет пилы, приглушенные голоса. Хотя в павильоне было вроде бы много людей, они казались тенями. Призрачный свет из-под крыши, очень отдаленный и какой-то рассеянный, придавал всему какой-то мертвенно-голубоватый оттенок.

Все двигались, что-то делали, говорили. В павильоне находились декорации: типовой дом, типовой сад… После съемок декорации ломали.

Картрайт поддерживал Монику под локоть; она, спотыкаясь, вошла в придуманное художниками царство кино. К одной стене были прислонены задники декораций, изображающих тюрьму; выкрашенные в черное деревянные решетки выглядели совсем неубедительно. Затем они прошли мимо кухни отеля и части Вестминстерского моста. Пересекли загородную улочку, на которой стоял дом врача-убийцы из детективного фильма по роману Уильяма Картрайта. Дом был настоящим во всех своих деталях — от выкрашенных в серое кирпичей снаружи до мебели внутри. В голубоватых сумерках улочка смотрелась мрачно и зловеще. Монике показалось, что они бредут уже много миль, когда впереди послышались голоса и они увидели сноп яркого света.

— Тишина в студии! — закричал кто-то. — Внимание!

— Вон она, — сказал Картрайт.

Они стояли в углу и смотрели на ярко освещенную съемочную площадку, словно из-под темного капюшона. Декорация изображала спальню роскошных апартаментов на океанском лайнере. В центре каюты застыла Фрэнсис Флер в золотом вечернем платье с низким вырезом, который выгодно подчеркивал ее полные плечи.

В ослепительно-ярком свете прожекторов все цвета и предметы казались живее, чем в жизни. Бело-розовая обшивка стен, белая обивка мебели, иллюминаторы, выложенные красным деревом, — все блестело и сверкало. Казалось, даже дамские аксессуары на туалетном столике золотые. От белизны двери резало глаза; даже лампа и графин с водой на прикроватном столике сверкали и переливались. Грим Фрэнсис Флер, теплый золотистый оттенок кожи ее контрастировал с миндалевидными глазами и густыми черными волосами. На довольно широком лице с высокими скулами застыло равнодушно-безмятежное выражение; брови, казалось, были нарисованы масляными красками тонкой кисточкой.

— Осторожно, кабель! — прошептал Картрайт, подхватывая споткнувшуюся Монику. От самого порога она шла по студии на цыпочках. — Встаньте сюда. Ш-ш-ш!

— Тишина в студии!

Шум моментально утих. Сбоку от софитов виднелись черные силуэты людей, призрачные лица и какие-то марсианские приспособления.

— Мотор!

Дважды негромко ударил колокол. К камере вышел молодой человек в свитере с квадратной деревянной дощечкой.

— «Шпионы на море». Эпизод тридцать шесть. Дубль второй.

Нижний край дощечки на пружине громко хлопнул. Молодой человек отступил в сторону. И тут Фрэнсис Флер ожила.

Видимо, полная красивая брюнетка пребывала в нерешительности, о чем свидетельствовало выражение ее лица. Она повела гладкими красивыми плечами. Бросила взгляд на дверь. Потом нажала кнопку звонка. С быстротой молнии — явление, не виданное на океанских лайнерах со времен Ноева ковчега, — на зов явилась стюардесса.

Сразу становилось ясно: от стюардессы, женщины средних лет, с грубым и злобным лицом, ничего хорошего ждать не приходится. Любому разведчику достаточно было бросить один взгляд на ее физиономию, чтобы тут же спрятать подальше секретные документы и охранять их с оружием в руках.

— Звонили, миледи?

— Да. Вы передали мою записку мистеру Де Лейси?

— Да, миледи. Мистер Де Лейси сейчас придет.

— Стоп! — послышался новый голос.

Все остановились.

Вначале Монике показалось: что-то не так. Но ни Фрэнсис Флер, ни зловещая стюардесса и ни кто другой не нашли в происходящем ничего необычного. Они просто стали ждать. Правда, оказалось, что злодейка-стюардесса очень взволнована — на грани слез. Кроме нее, все остальные двигались, словно в замедленной съемке.

Прошло немало времени; очевидно, во мраке происходило какое-то совещание. На площадку вышел высокий седовласый лысеющий мужчина. Вид у него был очень задумчивый. На нем был скромный твидовый костюм, неброский пуловер и грубые туристские ботинки. В свете софитов сверкнули стекла очков без оправы и высокий куполообразный лоб. Так как Моника видела его фотографию, она сразу узнала режиссера Говарда Фиска.

Неизвестно, что мистер Фиск сказал двум актрисам. Знаменитый режиссер страдал одним недостатком: он говорил почти совершенно неслышно. На расстоянии более двух метров даже человек с самым острым слухом не разобрал бы ни слова. Моника ожидала, что мистер Фиск начнет громко кричать в мегафон; поведение режиссера повергло ее в шок.

Говард Фиск энергично жестикулировал, а после этого надолго замолкал. Он похлопал злобную стюардессу по спине; казалось, он добродушно уговаривает ее. Он о чем-то доверительно и дружелюбно переговорил с Фрэнсис Флер, при этом нежно поглаживая ее по руке, разговор прерывался долгими паузами, во время которых режиссер задумчиво оглядывал декорации и словно бы что-то решал. Наконец, он кивнул, улыбнулся актрисам, махнул рукой и ушел со съемочной площадки.

Моника облегченно вздохнула.

— «Шпионы на море». Эпизод тридцать шестой. Дубль третий.

Зловещая стюардесса снова вошла в каюту.

— Звонили, миледи?

— Да. Вы передали мою записку мистеру Де Лейси?

— Да, миледи. Мистер Де Лейси сейчас придет.

— Стоп!

Мистер Фиск вышел на площадку и на сей раз оставался там гораздо дольше.

— «Шпионы на море». Эпизод тридцать шестой. Дубль четвертый.

Зловещая стюардесса снова вошла в каюту.

— Звонили, миледи?

Моника не выдержала.

— Но почему они никак не снимут? — прошептала она. — Почему снова и снова повторяют один и тот же крошечный кусочек?

— Ш-ш! — прошипел Картрайт.

— Сколько же раз они повторяют одно и то же?

На ее вопрос ответила сама злобная стюардесса. Она волновалась все сильнее. Когда ее в шестой раз спросили, передала ли она записку мистеру Де Лейси, она, потеряв самообладание, заявила: «Нет!» — и залилась слезами.

Мистер Фиск довольно громко объявил перерыв.

3

— Ну как? — осведомился Картрайт. — Нравится?

— Потрясающе!

— Вот как? Вы не заметили здесь ничего неправильного?

— Неправильного?

Моника удивленно посмотрела на своего собеседника. Толпа вокруг съемочной площадки начала рассеиваться. С грохотом отъехала тележка с микрофоном, отчего софиты задрожали, а некоторые выключились. Уильям Картрайт обводил площадку нерешительным взглядом, словно принюхиваясь к запаху пудры, которым был пропитан воздух. Пустая изогнутая трубка как будто прилипла к его нижней губе. Вид у него был довольно серьезный.

— Да, неправильного, — подтвердил он. Трубка закачалась. — Во-первых, мне и раньше неоднократно приходилось наблюдать истерики, но я и не предполагал, что старушка Макферсон на такое способна. — Кивком он указал на злобную стюардессу, которая по-прежнему оставалась на площадке. Ее утешал Говард Фиск. — Что-то носится в воздухе. У половины присутствующих нервная дрожь; хотелось бы мне знать почему.

— А вы не преувеличиваете?

Мисс Фрэнсис Флер величественно сошла с площадки. Теперь она сидела на складном стуле недалеко от них, прямо за линией софитов. Она была одна, если не считать горничной (не киношной, а ее собственной, настоящей) в кружевной наколке и переднике, которая поправляла ей грим. Фрэнсис Флер трудно было даже заподозрить в нервозности. Ее безмятежность казалась нерушимой. В продолжение долгих монологов Говарда Фиска она просто кивала, улыбалась и повторяла все снова и снова. Складывалось такое впечатление, будто она вообще ни о чем не думает.

— Во-вторых, — продолжал Картрайт, — все как-то неестественно. Здесь слишком мало народу.

— По-вашему, такая толпа — «слишком мало»?

— Да. Если не считать статистов, где же обычные орды гостей, друзей, помощников и прихлебателей? Смотрите! В павильоне практически пусто. Кроме вас, Ф.Ф., Макферсон и служанки Ф.Ф., здесь нет женщин. Я даже не вижу ассистентку режиссера, что просто немыслимо. Что-то не так!

— Но…

— Возможно, на самом деле ничего страшного не происходит. Просто мне все не дает покоя Том Хаккетт. Однако вот ваша Ф.Ф. во плоти. Хотите познакомиться с ней?

— С удовольствием. Я как раз размышляла, удобно ли будет подойти к ней.

— Почему бы и нет?

Моника ударилась в откровения:

— Знаете, я боялась, что в жизни она окажется ужасной занудой. Но она не похожа на зануду.

— Она и не зануда… Фрэнсис!

Крупная брюнетка, которая смотрела в пространство, повернулась к ним и улыбнулась. Она как будто ожила — как только что оживала перед камерой.

— Фрэнсис, позволь представить тебе твою большую поклонницу. Мисс Стэнтон — мисс Флер.

— Здравствуйте, — улыбнулась мисс Флер. Лицо ее, оживленное улыбкой, словно потеплело; сверкнули белые зубы. Однако актриса, если можно так выразиться, включилась не на полную мощность. Процесс преображения был не механическим. Ее обаяние было неподдельным; ей нравилось нравиться. Ей льстило, когда окружающие выражали свое восхищение, поклонники чувствовали исходящие от нее ответные токи.

— Мисс Стэнтон будет работать на Тома Хаккетта, — объяснил Картрайт. — Кстати, она — та самая молодая леди, которая написала «Желание».

Фрэнсис Флер оторвалась от созерцания алых ногтей и подняла голову. До сих пор ее дружелюбие выглядело поверхностным. Теперь все немного изменилось. Она посмотрела на Монику несколько более внимательно.

— Неужели?..

— Да, — уверенно кивнул Картрайт.

— Правда? Как приятно с вами познакомиться! Знаете, моя следующая роль будет в фильме по вашей книге!

Моника не отрывала взгляда от своего кумира.

— Я буду играть Еву, — продолжала мисс Флер. — Не Еву в райском саду, а Еву из вашей книги. Пожалуйста, садитесь рядом. Мне необходимо поговорить с вами. Элинор, стул для мисс Стэнтон!

Элинор выполнила приказ. Монику усадили так, чтобы мисс Флер видела ее при хорошем освещении. Дело в том, что мисс Флер испытывала неподдельное любопытство. Сама она не раскрывала «Желание», но муж, по ее просьбе, зачитывал ей вслух самые лучшие места. Книга ее заинтересовала и заинтриговала. Актриса смерила Монику оценивающим взглядом. Однако по лицу мисс Флер невозможно было догадаться, о чем она думает.

— Вы первый раз на киностудии? — спросила она. — Надеюсь, вам нравится. Я просто в восторге от вашей книги! — Тут она наградила Монику еще более пристальным взглядом.

— Спасибо, как мило с вашей стороны!

— Что вы, — улыбнулась актриса. — Моему мужу, барону фон Гагерну, тоже очень понравилось. Он выбирает для меня все роли. Вы должны с ним познакомиться. Курт! Курт! — Она огляделась. — Да где же Курт? Не похоже на него так исчезать. Вы его видели?

— Нет, — ответил Картрайт. — И Тома Хаккетта тоже не видел, хотя он должен быть где-то здесь.

Они переглянулись. Глаза у Фрэнсис Флер были очень выразительные.

— В таком случае, — заявила она, словно избегая обсуждать неприятную для себя тему, — надо познакомить ее с Говардом! Непременно! Говард! Подойди к нам, пожалуйста.

Режиссер в последний раз мельком оглянулся через плечо на злобную стюардессу; та вытирала глаза. Видимо, ему удалось подбодрить «старушку Макферсон». Он неуклюжей походкой направился к ним. Вблизи Говард Фиск оказался похож на известного врача или ученого. Он потирал руки, довольно улыбаясь.

— Мы делаем успехи, — объявил Говард Фиск. Вблизи его голос сделался слышимым. — Да, мы определенно делаем успехи. — Он помолчал. — Один из дублей, безусловно, пойдет. И Энни Макферсон уже лучше.

— Говард, позволь познакомить тебя с новой сценаристкой.

Мистер Фиск очнулся от раздумий.

— Ах да. Специалист из Голливуда. Хаккетт говорил мне. Здравствуйте! — Он схватил руку Моники своей огромной лапищей и лучезарно улыбнулся ей. — Надеюсь, мы, англичане, не покажемся вам слишком медлительными.

— Нет, — медленно и отчетливо возразил Картрайт. — Она не из Голливуда. Мисс Стэнтон написала «Желание». Она еще никогда не работала в кино.

Мистер Фиск похлопал ее по руке.

— Вот как? Тогда — добро пожаловать в наши ряды! Видели съемку? Что скажете?

— Ей показалось, что вы слишком долго возитесь, — намеренно грубо ответил Картрайт.

Какая бестактность! Монике стало жарко; язык прилип к небу. Ей захотелось изо всех сил дернуть его за бороду. Смущение ее было тем сильнее оттого, что и Фрэнсис Флер, и Говард Фиск улыбались ей. Ее охватило чувство величайшей несправедливости. Она вдруг поняла, что за стеклами очков мистера Фиска сверкают очень проницательные глаза.

— Не стоит смешивать терпение и некомпетентность, — заметил мистер Фиск. — К сожалению, самое главное во время съемок — терпение. Во-первых, во-вторых и в-третьих. — Помолчав, режиссер добавил: — И потом, на репетиции произошла маленькая неприятность.

— Вот как? — вмешался Картрайт. — В чем дело? Том Хаккетт говорил, произошла путаница, и в результате кого-то едва не убили…

Мистер Фиск хмыкнул. Оттого что он не переставал похлопывать Монику по руке, ей стало немного не по себе.

— Что вы, что вы! Ничего подобного! Всего лишь чья-то дурацкая халатность. Придется крепко поговорить с реквизиторами.

— Но что же случилось?

На лице режиссера мелькнула тень неудовольствия. По-прежнему не выпуская руки Моники, он повернулся и кивком указал на съемочную площадку.

— Видите графин с водой на прикроватном столике — вон там, у двери?

— Да.

Хотя половина осветительных приборов была выключена, яркая обстановка каюты по-прежнему напоминала цветную открытку. Все внимательно оглядели стеклянный графин — безупречно чистый и сверкающий.

— Рад сообщить, что никто не пострадал. Хотя Энни Макферсон испытала потрясение, так как стояла ближе всех. Мы все репетировали на площадке, я объяснял сцену Фрэнсис и Энни. Не представляю, как такое могло случиться!

— Что именно?

— Мы беседовали с Гагерном. Я расхаживал туда-сюда и жестикулировал. Когда я развернулся, он крикнул: «Осторожнее!» Я задел прикроватный столик, и он перевернулся. Что-то зашипело — очень неприятный звук. Графин, к сожалению, упал на кровать. Все покрывало, простыни и даже матрас съежились, вздулись и почернели, как изъеденное гнилью яблоко. Оказалось, что в графине не вода. Он был до краев полон серной кислотой.

Глава 4

ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ ВАЖНОСТЬ ПЕРЕГОВОРНОЙ ТРУБЫ

1

— Серной кислотой?! — вскричал Картрайт, вынимая изо рта пустую трубку. На лице его застыло странное выражение. — Я правильно тебя понял? По-твоему, бутафоры просто что-то перепутали?

— Разумеется!

— Как ты себе это представляешь? Один бутафор говорит другому: «Слушай, Берт, вот графин. Поскольку крана поблизости нет, налей-ка туда серной кислоты; цвет тот же самый». Боже правый!

— Ты ведь не знаешь подробностей!

— Так просвети нас!

— Ш-ш-ш! — предостерегающе прошептал режиссер, пытаясь повысить голос. Выпустив, наконец, руку Моники, он доверительно обратился к ней: — Вот в чем проблема с писателями, мисс Стэнтон! Особенно с Картрайтом. Извлекает сюжеты прямо из воздуха! — Он покрутил кистью руки. — Картрайт способен углядеть заговор отравителей, если у кого-то колики после незрелых яблок. Но мы должны быть милосердными к нему. В конце концов, фантазии — его профессия. — Он смерил нарушителя спокойствия снисходительным взглядом. — Что ты такое вообразил, мальчик мой? Что все было подстроено?

— А ты как думаешь?

Глаза Фиска загадочно сверкнули.

— Знаю. Знаю. Тебе повсюду мерещатся тайны! Ловушка, капкан… Кто-то во время съемок должен был налить себе стакан серной кислоты и выпить ее, приняв за воду. На кого-то нужно было пролить серную кислоту, плеснуть ею в лицо. Ты ведь именно это имел в виду?

Фрэнсис Флер едва заметно вздрогнула. В продолжение разговора она не шелохнулась; казалось, ее глаза обращены куда-то внутрь себя. Она подняла руку и пригладила копну блестящих черных волос, разделенных посередине пробором и густыми волнами змеившихся по щекам. Потом она пробежала по лицу кончиками пальцев.

Ее движения завораживали. Она снова вздрогнула.

Говард Фиск расхохотался.

— А теперь, мальчик мой, послушай, как все было на самом деле, — уверенно заявил он. — Графина вообще могло не быть на площадке!

— Что значит — вообще могло не быть?

— Ничего. Никто не должен был пить воду по ходу действия. Никому не требовалось наливать воду в стакан. Более того, в том эпизоде никто даже не должен был приближаться к столику. Ты понимаешь, о чем я?

— Хм…

— Графин из реквизита. Если бы ничего не произошло, его бы просто убрали после того, как эпизод был отснят; содержимое вылили бы в раковину, а графин поставили на полку. Существовал один шанс из тысячи, что я, по собственной неуклюжести, случайно налетел бы на столик и передвинул его. Я прекрасно знаю, какое у тебя богатое воображение. И восхищаюсь тобой. Но — придержи лошадей! Предположим, графин на съемочную площадку действительно поставил злоумышленник. Допустим, кто-то хотел кому-то навредить. Какой же смысл ставить серную кислоту в такое место, где она, скорее всего, никому не причинит вреда?

Ответом ему была тишина.

Говард Фиск сейчас более, чем когда-либо, напоминал известного врача, который подробно излагает какую-то теорию. В уголках глаз лучиками разбежались морщинки. Он положил руку на плечо Монике; от его твидового костюма приятно пахло.

— Черт побери, и что же ты сделал?

— Что сделал? Да приказал поменять постельное белье и продолжил съемку, — просто ответил режиссер.

— Нет. Я о другом. Хоть кто-нибудь заинтересовался тем, как попала на площадку серная кислота? Ты навел справки?

— Ах, вот ты о чем! Да, кажется, Гагерн пытался что-то разузнать. — Говард Фиск развернулся. — Гагерн страшно расстроился. Не знаю, что ему удалось выяснить. А Хаккетт, когда прибежал сюда, сразу выдвинул несколько предположений. Настоящий ураган! По-моему, он считает, здесь имел место саботаж.

— Саботаж?

— Да. Видите ли, — режиссер повернулся к Монике, — «Шпионы на море» — антифашистский фильм. Надеюсь, он получится хорошим. Хаккетт вообразил, будто какой-то тип, сочувствующий нацистам, попытался вставить нам палки в колеса. Да, да! О саботаже и речи быть не может. И потом, я не хочу, чтобы они волновались. Ведь нельзя тревожить дам, правда? — Он подмигнул Фрэнсис Флер. — Медленно и просто. Мягко, деликатно. Постепенно, шаг за шагом! Вот как надо делать дела. По-моему, я сумею убедить вас в том, что нет абсолютно никакой опас…

Его перебил чей-то резкий голос:

— Говард! Билл! Подойдите, пожалуйста, сюда!

Голос принадлежал мистеру Хаккетту. Он стоял у съемочной площадки. Его смуглый лоб был покрыт испариной, а жесткие черные волосы растрепались.

— Вот так! — заметил Картрайт. — Если хотите, продолжайте утверждать, будто опаснейшее едкое химическое вещество, с виду похожее на воду, попало на съемочную площадку случайно, в результате оплошности, допущенной реквизиторами. А я хочу заключить небольшое пари. Я считаю, нам всем угрожает опасность, и Том Хаккетт сейчас объявит, что нашел труп… Дамы, извините нас, мы ненадолго. Фрэнсис, оставляю мисс Стэнтон на твое попечение.

Моника смотрела им вслед. От раздумий ее отвлек голос Фрэнсис Флер:

— Дорогая моя, разве вам не нравится Билл Картрайт?

— П-простите… что?

— У вас такое выражение лица… Вы были готовы его убить, — с неподдельным интересом заявила мисс Флер. — Так он вам не нравится?

— Он мне отвратителен!

— Но почему?

— Давайте не будем говорить о нем. Я… мисс Флер, так вы действительно будете играть Еву д'Обри?

— Видимо, да — если ее вообще кто-то будет играть.

— Что значит — «если ее вообще кто-то будет играть»?

— Видите ли, мой муж говорит, что война очень плохо отражается на киноиндустрии. Он говорит, Гитлер только что заключил союз с русскими, и это тоже очень плохо. Кстати, не верьте Говарду: только между нами, здесь действительно творится что-то очень странное.

— Вы о кислоте?

— Да. И еще о другом.

— Наверное, вы все страшно испугались, когда из графина вылилась кислота?

— Дорогая моя, — возразила мисс Флер, — однажды, когда я была на сцене, в меня выстрелили из пушки. Мужчины ждут, что мы испугаемся, завизжим, упадем в обморок — их очень раздражает, когда мы не делаем ничего подобного, так что лучше оправдать их ожидания. А в одном из шоу Бленкинсопа меня заставили голышом нырять в стеклянный бак десяти метров глубиной! Вот тогда у меня действительно разболелась голова. Но серная кислота… фи! Нет!

— Вам нравится роль? Я имею в виду — Евы д'Обри.

— Потрясающе! Элинор, принесите, пожалуйста, зеркало.

— Дело в том, что я написала ее для вас.

Фрэнсис Флер с томным видом взяла зеркальце и склонила голову набок, чтобы проверить, не стерлась ли темно-красная помада.

— Я думала, что она вам подойдет.

Мисс Флер вернула зеркальце горничной. В ее глазах цвета темного янтаря, под восковыми веками и тоненькими, будто нарисованными, бровями, застыло вопросительное выражение.

— Да, она чуточку похожа на меня, — подумав, согласилась актриса. — Как странно, что вы так угадали! И как странно, что вам известно о… Сколько вам лет? Девятнадцать?

— Мне двадцать два года!

Собеседница Моники понизила голос:

— Вот что я вам скажу. Я…

Однако Монике не суждено было услышать, что хотела сообщить ей актриса. Подавшись вперед, Фрэнсис Флер случайно бросила взгляд поверх плеча Моники. Выражение ее лица почти не изменилось, как и голос; она так плавно закончила фразу, как будто так и собиралась с самого начала.

— Прошу вас, не сочтите меня невежливой, но мне надо идти. Срочное дело! Вы ведь понимаете? Как приятно было поговорить с вами. Нам обязательно надо еще увидеться, причем скоро. Я о многом хочу вас расспросить — вы понимаете, о чем я. Да-да, Элинор! Идите за мной.

Актриса вскочила на ноги — в роскошном платье вид у нее был весьма величественный. В воздухе разливался тонкий аромат духов. У Моники осталось чувство, будто она сморозила какую-то глупость или бестактность. Фрэнсис Флер улыбнулась с невыразимой сладостью, как будто перед ней были зрители, жестом поманила за собой горничную и быстро удалилась.

2

Так, значит, на вид ей всего девятнадцать лет? Ужас!

Придвинув поближе второй стул, Моника Стэнтон положила на него ноги, локтями уперлась в колени, а подбородок подперла руками; она задумалась.

Превыше всего ей хотелось произвести на Фрэнсис Флер впечатление искушенной, многоопытной женщины: тонкой, пресыщенной особы, которая могла бы очаровать и мраморные скамьи в Древнем Риме. Монике настолько хотелось произвести нужное впечатление, что она не слышала почти ничего из того, что говорили вокруг нее; а в результате ей дали девятнадцать лет — хотя ей было двадцать два и она тешила себя мыслью, будто выглядит по меньшей мере на двадцать восемь!

Она не обращала внимания на происходящее в темном, гулком ангаре. Мимо нее прошел реквизитор с большим зеркалом. На Монику посмотрело ее отражение: ноги на подножке раскладного стула, подбородок опирается на руки, рот кривится… Она увидела светлые волосы, уложенные пучком на затылке; широко расставленные глаза сине-серого цвета; короткий носик и полную нижнюю губу; простой серый костюм с белой блузкой. Все вступало в противоречие с придуманным ею образом. В результате внимательного осмотра Моника скорчила ужасную гримасу — мимы изображают таким образом крайнюю степень презрения, — и реквизитор, которому показалось, будто она выражает свое отношение к нему, страшно возмутился. В конце концов, он весь день работал как вол и не желал, чтобы ему корчили такие рожи!

Наверное, Фрэнсис Флер считает ее жуткой дурой.

И все же ей смутно почудилось: с Фрэнсис Флер что-то не так.

Моника задумалась. Разочарована ли она после знакомства с кумиром? Нет… вернее, не совсем. Мисс Флер, вне всяких сомнений, красавица. И держится очень мило. Ее невозможно не полюбить. И все же Монике, даже в ее ослеплении, показалось, что актриса не очень умна.

Монике, которая обожала Древний Рим, также показалось, что мисс Флер там не место. Уж слишком привычно соскальзывало у нее с языка: «Мой муж говорит…» Слух у Моники был очень чуткий; почти каждое предложение мисс Флосси Стэнтон начиналось со слов: «Мой брат говорит…» или: «Как я сказала брату…» И снова: надо отдать ей должное. Моника не ожидала, конечно, что в частной жизни мисс Флер будет сыпать эпиграммами, ворковать с голубями и придворными подхалимами и призывать к уничтожению христиан, как, по мнению кинозрителей, должны вести себя настоящие древние римлянки. Однако для подобного поведения требуются соответствующие чувства. Тут нужен инстинкт и некоторые знания. Монике показалось, что мисс Фрэнсис Флер не хватает подлинного римского духа.

А вот чудовище Картрайт, наоборот…

— Мисс! — окликнул ее голос сзади. — Мисс Стэнтон!

Она ничего не слышала.

Перед ее мысленным взором предстал Картрайт, облаченный в римскую тогу, с шерлок-холмсовской трубкой во рту; подняв руку, он что-то нравоучительно вещал. Моника выпрямилась и расхохоталась; в тот день она смеялась впервые.

Как он ни плох, надо отдать ему должное. Картрайту вполне подошла бы роль древнего римлянина. Он бы жарко отстаивал свою правоту, всю ночь напролет доказывая, почему чья-то эпическая поэма — полный бред. Если бы только он сбрил свою огненно-красную комичную бороду, в которой застревает пух!

Откуда-то сбоку ее позвали:

— Мисс, прошу вас!

Моника мысленно вернулась с Палатинского холма и увидела мальчика-посыльного с сияющим лицом и начищенными пуговицами, который тянул ее за рукав. Добившись ее внимания, мальчик выпятил грудь и сказал:

— Мистер Хаккетт просит вас пойти со мной.

— Да, конечно. Куда?

— Мистер Хаккетт просит, — продолжал запыхавшийся мальчик, — чтобы вы прошли в павильон тысяча восемьсот восемьдесят два; он ждет вас в задней комнате.

— Что такое «павильон тысяча восемьсот восемьдесят два»?

— Такая декорация, мисс. Я вам покажу.

Он зашагал вперед, выпятив грудь и размахивая руками. Моника огляделась. Она не увидела ни Картрайта, ни Хаккетта, ни Фиска — никого из знакомых. Звукооператоры и операторы собирали аппаратуру и расходились; от этого зрелища Монике почему-то стало не по себе.

Она побежала за мальчиком; кстати, ей смутно показалось, что она уже видела его где-то, только не могла вспомнить где. Они прошли между длинными рядами выцветших задников по направлению к выходу из студии. Было темно, если не считать подсвеченного циферблата настенных часов. Стрелки показывали начало шестого. Под часами стояли двое.

Отблеск от циферблата падал на лица обоих мужчин. Одним был низенький толстяк с сигарой, вторым — высокий молодой человек в очках, с преувеличенно аристократическим выговором.

Моника, проходя, услышала обрывок разговора.

— Слушайте-ка, — говорил толстяк. — Не нравится мне что-то батальная сцена…

— Да, мистер Ааронсон?

— Никуда не годится. Зрительниц она не заинтересует. Вот что, по-моему, надо сделать. Пусть герцогиня Ричмондская тоже участвует в битве, сражается рядышком с герцогом Веллингтоном.

— Но, мистер Ааронсон, герцогиня Ричмондская не могла находиться в штабе фельдмаршала!

— Да ладно, а то я не знаю! Надо, чтобы все было достоверно, а то публике не понравится. Значит, вот как мы сделаем. Допустим, все штабные офицеры напились, так?

— Кто напился, мистер Ааронсон?

— Штабные герцога Веллингтона. Побывали на веселой пирушке с француженками, понимаете? Перебрали и напились в стельку.

— Но, мистер Ааронсон…

— Ну вот, герцогиня Ричмондская приходит и видит: все валяются под столом, так? Пьяные в стельку, пошевелиться не могут! Она в ужасе, потому что среди них ее брат, офицер из полка бенгальских улан, ясно? Вы поняли? Она боится, что герцогу Веллингтону будет больно, если он увидит, как ее брат накануне битвы при Ватерлоо перебрал. Пока все в порядке, да? Ведь герцог и впрямь закатил бы скандал?

— Наверное, мистер Ааронсон.

— Не наверное, а точно. Так вот, герцогиня Ричмондская должна спасти честь семьи. Она переодевается в мундир брата и прыгает на коня; в дыму никто ничего не замечает. Ну как? Правда, обалденно?

— Нет, мистер Ааронсон.

— Вам не нравится?

— Нет, мистер Ааронсон.

— По-вашему, паршиво получается?

— Да, мистер Ааронсон.

— Так вот что я вам скажу: в нашей картине именно так и будет. Вот, слушайте: герцогиня Ричмондская…

— Извините, — сказала Моника, протискиваясь мимо них.

Еле сдерживая смех, она старалась не отстать от мальчика-посыльного. Но при виде парочки она вдруг со всей ясностью поняла, что совершенно точно уже видела где-то мальчика — причем он был каким-то образом связан с толстяком и молодым человеком в очках.

Мальчик вытянул левую руку, словно автомобилист; вдруг он круто повернул влево. Они очутились у входа в пространство, напоминающее пещеру. Вдалеке, у дверей павильона, Моника видела небольшую толпу выходящих рабочих и слышала звяканье табельного механизма. Ей стало не по себе. Оставалось лишь надеяться, что они не уйдут и не оставят ее одну.

Она догнала мальчика.

— Погоди! — приказала она. — Где мистер Хаккетт?

— Не знаю, мисс. — Мальчик сделал на нее равнение, как на учебном плацу.

— Кажется, ты говорил, он передал для меня сообщение?

— На доске объявлений, мисс.

— Что?

— На доске объявлений, мисс.

— Куда, ты сказал, мы идем? Какой-то дом тысяча восемьсот восемьдесят… дальше забыла?

— Называется «дом тысяча восемьсот восемьдесят два», — устало пояснил мальчик, — потому что в том году происходит действие фильма. Фильм исторический, мисс. О враче-убийце. Ну вот, пришли. До свидания!

Моника узнала длинную мрачную декорацию.

Перед ней была точная копия улицы, которую соорудили в павильоне для съемок фильма по роману Уильяма Картрайта. Сам же Картрайт и показывал ей декорацию полчаса назад. Вблизи все выглядело до того правдоподобно, что невольно пробирала дрожь. Улица, но обе стороны застроенная домами, была вымощена брусчаткой, изготовленной из какой-то сероватой пластмассы. Хотя большинство домов представляли собой одни лишь фасады, один из них, а именно дом врача, построили и обставили досконально.

Далекий свет тускло отражался на крышах, отчего казалось, что окна верхних этажей подмигивают, а серые фасады приобрели какой-то синеватый оттенок. Внизу было так темно, что Монике пришлось двигаться на ощупь. Здесь не было ни души. Видимо, «домом» мальчик называл именно дом врача. Это был невысокий кукольный домик с серым каменным фасадом; на первом и втором этажах — окна-«фонари» со скромными кружевными занавесками. Над дверью, которую украшала старинная кнопка звонка, и к которой надо было подняться на две ступеньки, красовалась бронзовая табличка: «Доктор Родмэн Терисс».

Мистер Хаккетт не мог бы выбрать более странного места для встречи! Моника повернулась к мальчику.

— Но почему?..

Но мальчик уже ушел.

Моника поднялась по ступенькам. Решив довести эксперимент до конца, нажала медную кнопку звонка; от резкой трели ее передернуло.

Краска на двери довольно правдоподобно облупилась. Моника толкнула дверь, и та распахнулась настежь.

Она вошла в маленькую прихожую; там было так душно, что ей стало трудно дышать. Справа смутно виднелись очертания лестницы; две двери слева вели в комнаты нижнего этажа.

— Эй! — позвала она, по-прежнему стоя на пороге.

Ей никто не ответил. Моника ощутила слабую тревогу. Почему она волнуется? Ведь все ее страхи — вздор.

На самом деле она не в заброшенном доме на пустынной деревенской улице. Она находится в декорации, сооруженной посреди громадного ангара; вокруг нее множество народу, и все ходят туда-сюда, разговаривают и смеются.

Моника пересекла прихожую и, поднявшись еще на две ступеньки, очутилась в гостиной. В темноте она задела ногой стул. Она не испугалась, но вдруг ужасно рассердилась на Томаса Хаккетта. Какая глупость! Почему они прямо не скажут, что им надо? К чему идиотские шутки?

Нашарив в сумочке коробок, Моника чиркнула спичкой. Огонек высветил уютную комнатку, настолько хорошо и со вкусом обставленную, что девушке стало не по себе. На мгновение ей показалось, будто она без спросу вломилась в настоящий дом.

Такие же гостиные можно было встретить в Ист-Ройстеде. Здесь царила атмосфера девятнадцатого века. У мистера Ленсуорта, зубного врача в Ридли, обстановка была очень похожая. Стол, стоящий посреди комнаты, был накрыт тяжелой бордовой скатертью с кистями; спинки кресел украшали салфеточки. А картину «Игрок на банджо», висевшую над камином, она сто раз видела в своей хрестоматии!

Спичка догорела. Моника заметила дверь с противоположной стороны; из-под нее пробивалась полоска желтого света.

Мистер Хаккетт просил передать, что он ждет ее в задней комнате. Моника неуверенно подошла к двери и толкнула ее.

В задней комнате синевато-желтым пламенем горел газовый рожок; его венчал плоский стеклянный колпак, похожий на тарелку. Рожок был прикреплен к стене над письменным столом; когда Моника открыла дверь, тусклый огонек закачался от ветра. Комната была маленькая, тесная; линолеум на полу потрескался. На центральном столе лежал стетоскоп и стоял докторский чемоданчик. На полке над мрачным черным камином валялись вата, бинты, пузырьки, термометры и шприцы. Из одной стены торчал металлический раструб переговорной трубы — видимо, посредством трубы жена доктора переговаривалась с ним из комнаты этажом выше. Под трубой висели полки, уставленные бутылками и книгами. Еще в комнате-кабинете имелась пара стульев с плюшевыми сиденьями; на стене висела довольно подробная анатомическая таблица. Но здесь никого не было.

Тусклый огонек плясал на бутылках, на кленовой столешнице, на металлическом раструбе переговорной трубы.

Взгляд Моники остановился на окне кабинета — довольно широком, пыльном, незанавешенном. Подойдя к окну, девушка увидела мрачный студийный павильон. Все-таки она находилась в декорации, хотя и очень правдоподобной. Восхищаясь достоверностью и продуманностью каждой детали, Моника одновременно испытывала суеверный ужас, от которого кровь стыла в жилах. Сегодня ей пришлось пережить немало потрясений и волнений; к тому же она с самого утра ничего не ела. Воображение, как всегда живое, сочеталось с воспоминаниями детства: заплесневелые стены как будто оживали.

Вдруг у нее над головой скрипнула половица. Моника прислушалась. Через секунду скрип повторился.

Кто-то расхаживал в комнате наверху.

Если над ней задумали подшутить, они за это дорого заплатят! В конце концов, посылал за ней Томас Хаккетт или нет? А может, все происходящее — чудовищная шутка мерзкого Картрайта, который решил позабавиться?

В комнате было душно; раздираемая страхом и злостью, Моника почувствовала, как на лбу выступила испарина. Сердце гулко стучало в груди; но хуже всего было то, что глаза против ее воли наполнились слезами. Сказались все испытания сегодняшнего дня.

— Эй! — позвала она, стараясь кричать погромче. — Кто там? Где вы?

В переговорной трубе послышался свист.

Значит, все-таки шутка! Чья-то отвратительная, мерзкая выходка.

— Я слышу, что вы там! — крикнула Моника. — Спускайтесь! Я знаю, что вы там.

Переговорная труба снова свистнула.

Больше невозможно было ее игнорировать, как невозможно не обращать внимания на звонящий телефон. Переговорная труба вызывала в ней смесь любопытства и ярости. Моника подлетела к ней.

— Если вы думаете, что это смешно, — сказала она в трубу, — спускайтесь сюда, и я вам кое-что скажу. Кто вы такой? Что вам нужно?

В ожидании ответа она прижалась щекой к раструбу. И тут события начали разворачиваться с молниеносной скоростью.

Повернувшись боком к трубе, Моника оказалась лицом к окну. Даже в слабом, неверном свете газового рожка она отчетливо видела стоявшего снаружи Уильяма Картрайта. Он неподвижно стоял метрах в пяти от нее и смотрел ей прямо в глаза. На лице его застыло выражение ужаса. Но не прошло и секунды, как Картрайт вдруг замахнулся и швырнул что-то прямо ей в лицо.

Движение Моники было инстинктивным. Она пригнулась, увернулась и вскрикнула. В оконное стекло полетел комок замазки весом граммов сто. Стекло со звоном разбилось. Замазка глухо ударилась о стену и рикошетом отлетела к бутылкам.

Когда Моника отпрыгнула назад, переговорная труба вдруг ожила. Из раструба хлынула струя жидкости, похожей на воду, но это была не вода. Струя угодила точно в то место, где полсекунды назад находились щека и глаз Моники. Жидкость попала на линолеум; переговорная труба забулькала, как водопроводная, зашипела и снова испустила мощную струю жидкости.

От едкой вони стало трудно дышать. Дым ел глаза; в линолеуме образовались маленькие черные дырочки; слышалось шипение — серная кислота, вылитая в переговорную трубу, разъедала поверхность пола.

Наверху послышались торопливые шаги. Кто-то убегал.

3

Монику едва не стошнило.

Она думала, что ее сейчас вырвет, но ее не вырвало. Прошло секунд двадцать, прежде чем она поняла, что произошло. К тому времени Картрайт оказался рядом с ней.

Лицо у него было белым, как бумага; подскочив к окну, он схватился за переплет и рывком поднял его. Руки у него так дрожали, что он порезался о разбитое стекло, но не заметил боли. Ловко подтянувшись, он запрыгнул в комнату, поскользнулся и едва не упал на дымящийся пол.

— Вас не задело? — услышала Моника его голос как будто очень издалека. — На вас ничего не попало?

Моника покачала головой.

— Вы уверены? Ни капли? Осторожно! Не наступите! Точно ничего не попало?

Моника живо закивала.

— Станьте сюда. Боже, я сейчас кого-то убью! Вот так, тихонько… Что случилось?

— Т-там, наверху, — с трудом проговорила Моника. — Он вылил…

— Знаю.

— Знаете?! Нет, не ходите туда! — Она вцепилась в его рукав. Ногти царапали грубую ткань. Хотя она заявила, что не обожглась, ей вдруг стало страшно. А вдруг все-таки что-то попало? Ей тут же показалось, что кожа горит огнем. — Не надо, пожалуйста!

Картрайт стряхнул ее руку и кинулся в холл. Кто-то осторожно, на цыпочках, спускался по лестнице. Всего в нескольких метрах отсюда находился человек, который плеснул в нее серной кислотой! Боже, дверь в кабинет оказалась запертой снаружи!

Картрайт развернулся и побежал в темную гостиную. И тут они услышали, как кто-то тихо притворил за собой входную дверь. Моника бежала за Картрайтом; она была на грани истерики. Картрайт открыл дверь и оглядел улицу.

Она была пуста.

Глава 5

ЗАГАДОЧНАЯ НАДПИСЬ НА ДОСКЕ ОБЪЯВЛЕНИЙ

1

Уильям Картрайт вернулся в кабинет врача и огляделся по сторонам. Кислота почти перестала шипеть, хотя зловоние еще сохранялось. Он посмотрел на комок замазки, лежащий на полу посреди осколков бутылок, сбитых с каминной полки. Картрайт потер лоб рукой и сказал:

— Хорошо, что у меня оказалась при себе замазка.

— Если бы не вы, я бы…

— Спокойно! Кстати, я вовсе не собирался швырять ее в вас!

— Из-звините. Ничего не могу с собой поделать.

— Вам сейчас не повредит глоточек бренди. Пошли отсюда, попробуем отыскать что-нибудь спиртное.

Монику не так легко было сбить с толку.

— Но откуда вы узнали? — спросила она. — То есть… как вы догадались, что делать? Откуда вы знали, что будет?

— Потому что это я все придумал.

— Вы… придумали?!

Картрайт с горечью хмыкнул; в другое время Монике показалось бы, что он выглядит нелепо. Он упорно отводил от нее взгляд.

— Все придумал я, — повторил он, кивая в сторону переговорной трубы. — Хитроумное устройство, которое едва вас не убило, — мое изобретение. Мы использовали его в фильме про врача-убийцу. — Он пошевелил затекшей шеей. — В глубине моей пророческой души я всегда боялся, что такое может случиться на самом деле. Помните — десять или пятнадцать минут назад Том Хаккетт позвал нас с Говардом Фиском к себе, а вы остались с Фрэнсис?

— Да.

Картрайт посмотрел на переговорную трубу.

— Том позвал нас, — сказал он, — чтобы сообщить: из запасов главного электрика пропало около литра серной кислоты.

— И?..

— Из них в злополучный графин налили около четверти. Естественно, нам захотелось узнать, что случилось с остатком. Поскольку у кого-то нездоровое пристрастие к серной кислоте, ситуация достаточно серьезная. Даже нашего невозмутимого Говарда слегка проняло. Они решили, что сегодня больше снимать не будут, и распустили техперсонал до завтра.

— Помню. Я видела, как они уходили.

— Потом мы, те, кто остался, разделились и отправились искать остатки кислоты. Я сразу пошел сюда. Когда я заметил свет в том окне, мне сразу стало не по себе. А когда я увидел, что вы стоите возле трубы, прижавшись к ней щекой…

Картрайт снова замолчал. Моника смотрела на него с неподдельным ужасом.

— Вы… сказали, что п-придумали выливать кислоту в переговорную трубу?

— Ну да.

— Знаете, — прошептала Моника, — вам нельзя находиться среди нормальных людей. Вас надо изолировать от общества! Вы опасный тип!

— Ладно, ладно! Я согрешил, каюсь, — ответил Картрайт. Он поднял руки, прижал пальцы к вискам и покрутил ими. — По сатанинскому наущению. Грязные шутки на заказ, орудия убийства. Разработка, доставка, гарантия Уильяма Картрайта, эсквайра. Признаю ошибку, больше так не буду. Вы довольны?

— Вы порезались!

— Прошу вас, мадам, оставьте мою руку в покое.

— Да не глупите вы!

Глубоко вздохнув, Картрайт встал в оборонительную стойку, как человек, который собирается ударить клюшкой по мячику. Руки он убрал за спину.

— А теперь будьте добры, скажите, что вы здесь делаете?

Моника все ему рассказала. У нее не было сил ничего скрывать. Картрайт смерил ее недоверчивым взглядом.

— За вами посылал Том Хаккетт?

— Так сказал мальчик-посыльный. Я тоже ему не поверила, но…

— А он видел Тома?

— Не знаю. Я спросила его, где мистер Хаккетт, и он ответил, что не знает. А еще он что-то упоминал о доске объявлений…

— Так вот в чем дело!

— Что такое? О чем вы?

Картрайт уставился в пространство.

— Доска объявлений, — заявил он, выходя из транса, — находится у входа в съемочный павильон. Вы ее заметили?

— Нет.

— Посыльный сидит у двери на страже. Теоретически ему полагается впускать и выпускать посетителей. Но он еще выполняет мелкие поручения и передает просьбы, хотя из павильона ему выходить нельзя. Если вам что-то нужно, а он как раз на минутку вышел, вы просто берете мел и пишете свои распоряжения на доске… Понимаете? Когда мальчика не было, кто-то написал: «Пожалуйста, попросите мисс Стэнтон прийти туда-то и туда-то». И подписался: «Т. Хаккетт». Если выключить лампочку над доской, никто не увидит лица написавшего. Ставлю пятерку, все именно так и было.

Потом злоумышленник все подготовил. Он пришел сюда, зажег газ. Поднялся с бутылью серной кислоты на второй этаж. Он знал, что вы придете в эту комнату. Он знал, что вы подойдете к переговорной трубе. А хуже всего то, что свой план мерзавец позаимствовал у меня!

Моника отступала все дальше назад, пока не прислонилась к стене.

Невозможно! Не может быть!

Она живо представила, что случилось бы, не швырни в нее Картрайт замазкой и не заставь отскочить. Отвращение быстро сменилось изумлением. Ей показалось, будто комната ее душит; в некотором смысле так и было.

— Но кто?..

— Не знаю, — ответил Картрайт, поглаживая бороду. — Не знаю.

— И почему? То есть… почему именно я? — Потрясающая несправедливость! — Зачем кто-то хотел облить меня кислотой? Я ведь… никому ничего плохого не сделала. Я здесь даже никого не знаю!

— Прошу вас, успокойтесь.

— Произошла ошибка, разве вы не понимаете? Иначе и быть не может. Видимо, здесь ждали кого-то другого. Но все равно — не понимаю, как такое могло произойти. Мальчик сказал: «Мисс Стэнтон». Он отчетливо произнес мою фамилию.

— Тише, — перебил ее Картрайт. — Кто-то идет.

Он сделал быстрое движение рукой. Снаружи, из-за разбитого окна, послышались торопливые шаги. В свете газового рожка, пляшущего от любого дуновения воздуха, над подоконником возникла чья-то голова, вернее, часть головы: волосы, лоб, глаза и верхняя часть носа. Глаза, светло-голубые и блестящие, когда на них падал свет горелки, смотрели прямо на них.

— Мне показалось, я слышал шум, — произнес новоприбывший. — Что-то случилось?

Картрайт нахмурился.

— Еще как слышали, — ответил он. — Шум был сильный. Извините. Кстати… как мне вас называть? Мистер Гагерн, герр Гагерн или барон фон Гагерн?

2

Вид лица, как будто наполовину срезанного подоконником, заставил Монику вжаться в стену — не потому, что у человека был устрашающий вид, но потому, что он был ей незнаком. Благодаря румянцу его лицо казалось молодым. Но соломенного цвета волосы, зачесанные на косой пробор и прилизанные, уже редели и седели у висков. Лоб избороздили длинные тонкие горизонтальные морщины.

Незнакомец говорил по-английски не просто хорошо, но безупречно, хотя и медленно.

— Зовите меня как хотите, — с серьезным видом ответил он. — Лично мне больше нравится обращение «мистер Гагерн».

— Мистер Гагерн, это мисс Стэнтон.

Зрачки над подоконником сместились вбок. Внизу щелкнули невидимые каблуки.

— Мисс Стэнтон только что обнаружила кислоту, — пояснил Картрайт.

— Не понимаю…

— Войдите сюда и сразу все поймете. Кто-то проделал штуку, описанную в «Развлечении врача». Под ложным предлогом сюда вызвали мисс Стэнтон, вылили кислоту в переговорную трубу и сбежали. Если бы не счастливое стечение обстоятельств, она бы сейчас с нами не разговаривала.

Лицо Гагерна вдруг покрылось густым румянцем, как у школьника. Повернувшись спиной к окну, он закричал:

— Сюда! Сюда!

Удивительно, до чего тихо вдруг стало в павильоне. Уху не хватало вечного звяканья, грохота, скрежета, шума голосов. Хотя Гагерн крикнул негромко, голос его в тишине показался оглушительным — как будто рушились деревянные переборки. Откуда-то издалека застучали, приближаясь, шаги.

Но Гагерн не настолько утратил достоинство, чтобы лезть в разбитое окно. Он обошел декорацию кругом и вошел через парадную дверь.

Картрайт рассказал ему, что случилось.

— Не нравится мне это. — Гагерн покачал головой.

— А вот мне, наоборот, нравится, — сквозь зубы процедил Картрайт. — Просто здорово!

— Нет, я хочу сказать, это неразумно. Вот что меня тревожит.

— Мисс Стэнтон тоже слегка встревожена.

— Да. Простите, — серьезно заявил Гагерн.

Он повернулся к Монике, снова щелкнул каблуками и улыбнулся. У него оказалась на редкость подкупающая улыбка. Она осветила и облагородила его лицо, сделав режиссера на десять лет моложе и словно убрав седину из его гладких желтых волос. Курт фон Гагерн был жилистым мужчиной среднего возраста, облаченным в синий свитер и рубашку с открытым воротом. Он старался не нарушать приличий во всем, даже в мелочах. И все же чуткой Монике показалось, будто в глубине души Гагерн не уверен в себе — а может быть, с ним что-то не так. На руках у него были темные лайковые перчатки; он поднял их вверх, ладонями наружу.

— Дело не в том, что я бесчувственный сухарь, — пояснил он. — Просто я встревожен.

— Я не обиделась.

— Вам очень не повезло. В то же время… — голубые глаза посмотрели на Картрайта, — вы говорите, что видели, как все случилось?

— Видел.

— Наверное, вы видели и того, кто вылил кислоту? Он ведь находился в комнате наверху.

— Нет. Там было темно.

— Жаль. — Гагерн покачал головой. — Очень жаль. — Он снова покачал головой. — А может, вы заметили кого-нибудь неподалеку? Или видели, как кто-то убегает?

— Нет. А вы?

— Что, простите?

— Я спросил, а вы никого не заметили? Вы ведь подошли сразу после того, как все случилось. Вот я и спросил, не заметили ли вы кого-нибудь.

Хотя Картрайт говорил небрежно, выражение лица у него было не такое невозмутимое, «покерное», как ему хотелось. С самого появления Гагерна Картрайт не сводил с него такого напряженного, пристального взгляда, что респектабельный немец забеспокоился. Он то бледнел, то краснел. Казалось, он не знал, куда девать руки.

Наконец, Гагерн, видимо, решил, что Картрайт шутит.

— Нет, — улыбнулся он. — Я никого не видел, кроме моей жены. Она шла напрямик через улицу декорации тысяча восемьсот восемьдесят два и сломала о камень каблук.

— Я не имел в виду Фрэнсис.

— Тогда кого же вы, прошу прощения, имели в виду?

— Никого, никого.

В воздухе повисло напряжение. По комнате распространился ужас, атмосфера в ней стала столь же неприятной и пугающей, как инструменты врача. Картрайта спасло от конкретного ответа появление мистера Томаса Хаккетта, который с уверенным, хотя и расстроенным видом вошел через парадную дверь и гостиную.

Мистер Хаккетт бросил всего один взгляд на проеденный кислотой пол и поморщился от запаха горелого металла, идущего из переговорной трубы. Его смуглое лицо исказила болезненная гримаса; гримаса стала еще глубже, когда Картрайт закончил повествование.

— Погодите, погодите-ка! — Он, словно гипнотизер, помахал рукой перед носом рассказчика. — Когда все случилось?

Картрайт бросил взгляд на часы.

— Ровно в десять минут шестого. Благодаря особенностям моей профессии я могу назвать тебе время с точностью до минуты. А что?

— Знаешь ли, Билл… Но ведь это невозможно!

— Говорю тебе, было десять минут шестого. Неужели ты сам не в состоянии определить время? Разве ты не слышал звон разбитого стекла? Да от него и мертвый проснулся бы! Вот тогда-то все и случилось.

Мистер Хаккетт задумался.

— Да, верно. И все же — невозможно!

— Почему?

— Потому что, — ответил продюсер, — здесь никого нет, кроме тебя, мисс Стэнтон, Фрэнсис, Курта, Говарда и меня. Все остальные уже ушли.

Картрайт закрыл глаза, но тут же снова их открыл.

— Ты уверен? Точно?

— Господи, ну конечно! Я видел, как они уходили. Я стоял у двери в студийный павильон и пересчитывал уходящих. Разве ты не понимаешь? Мне надо было убедиться, что никто тайком не вынес отсюда бутыль с кислотой! Говард распустил техперсонал ровно в пять. С ними ушли и гример, и Джей Харнед — он временно замещал ассистентку режиссера, которой сегодня нет, — и Дик Коньерс, и Энни Макферсон, и горничная Фрэнсис. Все остальные рабочие — члены профсоюза; их рабочий день в любом случае заканчивается в пять. Посетителей я разогнал — разве ты не заметил? Я велел обыскать павильон, чтобы убедиться, что никто не спрятался. Запер раздвижные двери…

— Но к чему такие предосторожности?

— Саботаж, дружище. Саботаж, или я съем свою шляпу! Последними уходили старик Ааронсон и Ван Гент из «Рэдиант Пикчерз», которые случайно забрели к нам. Их я, как ты понимаешь, выдворить не мог, но они ушли в пять минут шестого. Потом я поставил на дверь замок со звукозаписывающим устройством. Так что здесь, кроме нас шестерых, нет ни души. Билл, ты, видимо, что-то напутал со временем!

— Нет, — покачал головой Картрайт. — Было десять минут шестого. — Он повернулся к Гагерну: — Вы не согласны?

Гагерн покачал головой.

— Извините, я не смотрел на часы. Но я согласен: по-моему, было приблизительно десять минут шестого.

— Погоди-ка, Том, — вспомнил вдруг Картрайт. — Как насчет посыльного?

— А?

— Джимми… не помню фамилию. Мальчик-посыльный на входе. Он ушел с остальными?

— Да. Он…

Мистер Хаккетт вдруг замолчал. Он поднял широкую короткопалую ладонь, нервно потер гладко выбритый подбородок, пригладил усы. Потом глаза оживились. Он щелкнул пальцами.

— Вспомнил! — объявил он. — Так и знал, было что-то еще. Если хочешь увидеть окончание всего дела, пойдем. Пошли со мной.

Моника рада была, наконец, выбраться из кукольного домика. Ей невольно захотелось схватить Картрайта за руку; удержавшись от порыва, она пошла сбоку от мистера Хаккетта. Продюсер двигался энергично, выкидывая вперед колени, словно занимался спортивной ходьбой на длинную дистанцию. В тишине их шаги по искусственной брусчатке отдавались особенно гулко, отдаленно напоминая цокот лошадиных копыт. Моника пожалела, что мистер Хаккетт так много говорит.

— Курт, послушай. Пожалуйста, найди Фрэнсис. И Говарда. Не знаю, где они. Возможно, где-то прячется злоумышленник. Скорее всего, так и есть. Ты их поищешь? Вот и молодец. А вам — сюда.

Они подошли к выходу из павильона. Это тамбур с двумя звуконепроницаемыми дверями. В одном углу размещались табельные часы; стрелки показывали двадцать минут шестого. В другом углу, под маленькой черной доской, висел ряд ящичков, заваленных бумагами. В полумраке Моника различала все лишь в общих чертах, пока мистер Хаккетт не включил лампочку над доской.

На ней мелом кое-как было написано: «Передайте даме, которая пришла с мистером Картрайтом, чтобы немедленно нашла меня в 1882 (дом врача, задняя комната). Т. Хаккетт».

Т. Хаккетт откашлялся.

— Видите? — спросил он.

— Я-то вижу, — мрачно ответил Картрайт. — Ты этого не писал?

— Нет, нет, конечно нет!

— Но раз ты в районе пяти часов стоял у выхода, значит, ты видел, кто писал?

Мистер Хаккетт обдумал слова приятеля. Он ткнул пальцем в доску под словами и обернулся. Его черные взъерошенные волосы блестели, как будто были намазаны вазелином.

— Не видел я, кто что писал. Да и, если вдуматься, как мне было увидеть? Я стоял с другой стороны, под табельными часами. Кажется, я даже не замечал доску; не помню, горел над ней свет или не горел. И потом, откуда нам знать, когда это написали?

— Да, но когда ты впервые увидел надпись?

— Всего несколько минут назад, перед тем как услышал крик со стороны декорации номер 1882… Кстати, кто кричал?

— Гагерн.

— Я так и думал. — Продюсер кивнул. — Конечно, я слышал звон разбитого стекла. Но в то время я стоял в противоположном конце павильона и ждал вас; потому-то я точно и не мог определить, откуда доносится шум. Я вернулся сюда проверить, не ждете ли вы меня у двери. Включил свет и увидел надпись. Сразу после того закричал Гагерн. Его нетрудно было вычислить. Но мне и в голову не пришло, что случилось что-то плохое! В конце концов, в павильоне остались только…

Вдруг он осекся.

— Да, — кивнул Картрайт. — Нас осталось только шестеро.

Откуда-то издалека послышался металлический голос Гагерна — он звучал гулко и с каким-то металлическим призвуком, как будто Гагерн говорил в мегафон; его крик во второй раз нарушил тишину студийного павильона. От неожиданности все вздрогнули. Он кричал:

— Мистер Хаккетт! Прошу вас! Идите сюда! Моя жена ранена!

Продюсер облизнул пересохшие губы.

— Вот и конец, — произнес он после паузы, вытирая лоб тыльной стороной руки. — Он достиг своей цели, верно? Теперь уже никто не сомневается в том, что имел место саботаж?

— Не стирайте надпись! — отрывисто бросил Картрайт, когда его спутник сделал инстинктивный жест. — Это настоящая улика. Написано письменными буквами. Почерк можно опознать.

— К черту почерк! — возразил мистер Хаккетт. — Бежим!

Но когда они, запыхавшись, подбежали к каюте океанского лайнера, где приветливо мерцали огоньки, ничего тревожного они не нашли. Говард Фиск, высокий, добродушный, по-отцовски (если не сказать — по-матерински) заботливый, откашливался, стараясь, чтобы его тихий голос можно было расслышать. Фрэнсис Флер с раздраженным выражением на обычно безмятежном лице сидела на складном стуле и энергично растирала себе колено.

— Курт, — заявила она, — не стоит поднимать такой шум! Дело выеденного яйца не стоит. Всего лишь царапина! — Она обратилась к вновь прибывшим: — Я сломала каблук, и мне хватило глупости ходить в тех же туфлях. Я упала… Курт, хватит же!

— Дорогая, ты храбрая женщина. Но я знаю, что у царапин могут быть очень серьезные последствия. Мне даже известны случаи, когда они переходили в рак. По-моему, нужно послать за врачом.

— Курт, милый, но ведь это пустяки! Посмотри сам.

— Милая, прошу тебя, не показывай колено при посторонних. Это нескромно.

— Хорошо, дорогой.

Говард Фиск, на которого супружеская перепалка не произвела, по-видимому, никакого впечатления, тем не менее выказал некоторую неловкость, отчего его стало слышно за три метра.

— Да, да, — сказал он. — Очень жаль, несомненно. Но мы, кажется, имеем дело кое с чем похуже царапины. Послушайте, Хаккетт. Мисс Стэнтон… То, что рассказал Гагерн о проклятой кислоте, — правда?

— Боюсь, что да, — ответила Моника.

— Но кто же, во имя всего святого, захотел бы совершить покушение на вашу жизнь?

Наступило молчание; все смотрели на Монику. Моника испытала потрясение, увидев, как Курт Гагерн, стоявший за спинкой стула Фрэнсис Флер, наклонился и прижался губами к плечу жены.

— Говорю вам, это саботаж! — заявил мистер Хаккетт. Он выглядел спокойнее, и, как ни странно, у него был даже довольный вид. — Нечто подобное я и ожидал с тех пор, как мы начали снимать «Шпионов на море». Помните, что произошло в Голливуде, когда они снимали первый антинацистский фильм? Наша картина для них как кость в горле, помяните мои слова. Посмотрите, сколько у нас иностранцев! Их целые полчища! Должно быть, среди нас находятся сотни тайных агентов (не принимайте на свой счет, Курт). Им наша картина не по душе. И вот…

— И вот, — перебил его Говард Фиск, — они попытались ослепить и изуродовать девушку, которая не имеет к данному фильму никакого отношения!

— Вот именно.

— Но зачем?

— Чтобы мы вызвали полицию. Тогда съемки «Шпионов на море» поневоле прекратятся. Но я, ей-богу, намерен позаботиться о том, чтобы никакой полиции здесь не было!

— Но, мой дорогой Хаккетт, — принялся дружески увещевать его режиссер, — ваши доводы неразумны. Даже если вы обратитесь в полицию, съемки «Шпионов на море» не прекратятся.

— Не прекратятся?!

— Нет, да зачем им прекращаться? Мисс Стэнтон никак не связана с картиной. Присутствие полицейских здесь, в студийном павильоне, не остановит съемки фильма, который их не касается. А если ваш вымышленный саботажник пытался сорвать съемки «Шпионов на море», облив кого-то кислотой, почему он тогда не выбрал жертвой кого-то из исполнителей главных ролей?

Снова наступила тишина.

В ходе перепалки Уильям Картрайт не произнес ни слова. Вопреки запрету курить в павильоне, он набил свою шерлок-холмсовскую трубку и закурил. Однако его выходка осталась незамеченной.

— Все сводится к одному, — заявил Фиск, на некоторое время задумавшись. — Что бы ни случилось, вопрос заключается в следующем: зачем вредителю нападать на мисс Стэнтон? — Он огляделся по сторонам. — Ведь вы… не знаете никого, кто хотел бы… кто желал бы вам зла?

— Нет, клянусь!

— И до сегодняшнего дня вы никого из наших не видели?

— Нет.

Режиссер улыбнулся:

— А может, вам известна какая-нибудь государственная тайна или опасные сведения о ком-либо?

— Ничего подобного мне не известно.

Режиссер сделал шаг по направлению к ней. Монике показалось: если он положит руку ей на плечо и доверительно склонится над ней, она закричит. Бледно-голубые глаза Курта Гагерна тоже впились в нее; белки сверкали, когда на них падал свет. Монике показалось, что нервы ее распиливают пополам — медленно, с оттяжкой.

— Значит, ничего другого не остается. — Фиск пожал широкими плечами. — Уж слишком выходка мерзкая, чтобы считать ее чьей-то глупой шуткой. — Он взволнованно поправил очки-половинки. — Либо у нас орудует псих с криминальными наклонностями, либо, что кажется более вероятным, мисс Стэнтон позвали к декорации по ошибке, приняв за другое лицо.

— Нет, — сказал Уильям Картрайт. Все закричали, но он поднял руку.

— Никакой ошибки не было, — заявил он. — Даже если мальчишка-посыльный напутал — а он не напутал! — сейчас я объясню, почему никакой ошибки не было и быть не могло. — Он вынул трубку изо рта и посмотрел на Монику. — Ведь на улице перед домом доктора было темно?

— Да, конечно.

— Но не слишком темно? Например, вы легко могли разобрать фамилию врача на бронзовой пластинке?

— Да, помню, я так и поступила.

— И вы бы узнали в лицо любого встречного — скажем, с трех-пяти метров?

— Да, наверное.

Картрайт снова заглушил возражения.

— Свинью, которая покушалась на вашу жизнь, назовем для удобства убийцей. Так вот, никакой случайности! Убийца намеренно все подстроил. Он ждал ее. Видел, как она приближается, глядя из окна второго этажа. В кукольном домике второй этаж находится на высоте не более трех метров. Ему необходимо было видеть, с кем он имеет дело. Правильно?

Мистер Хаккетт не выдержал:

— Ах, ради всего святого! Хватит с меня твоих детективных романов! Что ты имеешь в виду?

— Детективные романы ни при чем, — возразил Картрайт. — Убийца покушался на ее жизнь. Далее. Сколько всего женщин было сегодня на съемочной площадке?

— Четыре, — задумчиво ответил Говард Фиск. — Если не считать мисс Стэнтон, три. Фрэнсис, ее горничная и Энни Макферсон.

— И все?

— И все.

— Да. И каждая из них, как вы помните, была в ярком костюме, благодаря которому их трудно было перепутать. На Фрэнсис было благородное золотое вечернее платье — как и сейчас. На Макферсон была белая форма стюардессы и белая пилотка. На горничной Фрэнсис были обычные кружевная наколка и передник. А если учесть к тому же, что ни одна из них не похожа на Монику Стэнтон ни лицом, ни фигурой, ни одну из названных дам невозможно принять за нее по ошибке. По какой-то непонятной для меня причине убийца испытывает к ней беспричинную ненависть; и вот вам результат — попытка облить ее кислотой.

Говард Фиск почесал затылок и хмыкнул.

— Слава богу, это была не я, — вдруг заявила Фрэнсис Флер. Она тут же опомнилась и улыбнулась Монике. — Нет, моя дорогая, не то чтобы я хотела, чтобы убийца покушался на вас… Но серная кислота! Бр-р-р!

— Все вполне понятно. — Гагерн неловко переминался с ноги на ногу. — Нечасто я соглашаюсь с вами, мистер Картрайт. Иногда ваши суждения кажутся мне дикими, нелепыми и совершенно не подходящими для экранизации. Но в данном случае я готов признать вашу правоту.

— Спасибо.

— Я говорю от всей души, мистер Картрайт, — отрывисто заявил Гагерн, щелкая каблуками. — Однако… стоит ли пугать мисс Стэнтон еще больше? Она и без того напугана.

Невыносимый Картрайт продемонстрировал всю свою низость.

— Пугать? — повторил он. — Если от того выйдет толк, то да. Я сам так перенервничал, что едва могу держать трубку. А вы разве нет? Пугать ее?! Да я, наоборот, хочу убедить мисс Стэнтон, чтобы она как можно скорее убиралась из «Пайнема» и держалась отсюда подальше — на случай, если наш шутник захочет повторить.

— Ничего подобного! — вскричала Моника. Однако, хоть она и храбрилась, страх холодными щупальцами сжал ее сердце.

— Ну, на то ваша воля.

— Если вы хотите убрать меня, — заявила Моника, — чтобы самому писать сценарий вашего нелепого и глупого детектива, тогда…

Час назад она бы не пожалела о том, что у нее вырвались такие слова. Сейчас, в тот же миг, как слова слетели с ее губ, она тут же готова была отдать все на свете, лишь бы не произносить их. Черт побери! Черт, черт, черт!

Картрайт ничего не ответил. Он посмотрел ей прямо в глаза. Потом сел на складной стул и выпустил изо рта клуб дыма.

— Все это очень мило, — проворчал мистер Хаккетт, — но весьма скверно. Мне казалось, из происшествия можно вытянуть отличную газетную статью. Но теперь я передумал; статья только привлечет к нам нездоровый интерес. Главное же в другом. Что нам теперь делать?

— Меня не спрашивайте, — поморщился Картрайт. — Вы — Аладдины, обладатели тысячи волшебных ламп. А я всего лишь один из сценаристов, нижайшее из пресмыкающихся на киностудии.

(Обиделся, дьявол его побери!)

— Да, знаю, — серьезно ответил мистер Хаккетт. — Но тебе кое-что известно о таких делах. Что же нам делать?

— Для начала, — ответил Картрайт, — необходимо выяснить, кто из нас баловался с серной кислотой.

— Из нас?!

— Естественно.

Под сводами ангара одновременно зазвучали четыре возмущенных голоса. Точнее, три, так как сказанного Говардом Фиском никто не услышал. Однако вскоре ситуацией овладел именно режиссер.

— В словах Картрайта есть смысл. — Он улыбнулся. — Вот именно, есть! Мы, конечно, понимаем, что это чепуха, но давайте все откровенно обсудим.

— Давайте обыщем павильон. Так будет лучше. — Мистер Хаккетт закатил глаза. — Здесь кто-то прячется. Вы это знаете. Я это знаю. Все другие предположения…

— А по-моему, — возразил режиссер, — нам следует начать с того, что мы припомним все наши передвижения в то время, когда… во время происшествия. Алиби! Так ведь это называется? Итак, действуйте, мой юный Шерлок Холмс. Разве не такой вопрос задаст в первую очередь настоящий сыщик?

— Кстати, — с улыбкой вмешался Гагерн, — вряд ли мистер Картрайт имеет честь знать настоящих сыщиков?

Картрайт поднял на него глаза.

— Я имею честь, — ответил он, подражая напыщенному стилю Гагерна, — быть знакомым только с одним полицейским. Его фамилия Мастерс, и он старший инспектор уголовного розыска столичной полиции. Чего бы я ни отдал, только бы обсудить с ним наше происшествие наедине! Интересно было бы также услышать мнение его большого друга из правительства, с которым я не знаком.

— Не отклоняйтесь от темы! — приказал мистер Фиск. — Алиби. Разве алиби — не первое, о чем спрашивает настоящий сыщик?

— Нет, — ответил Картрайт.

— Нет?

— Сомневаюсь. — Картрайт пожал плечами, задумчиво озирая роскошную каюту океанского лайнера. Сейчас, когда свет был пригашен, она выглядела не столь ослепительно, но все равно роскошно благодаря подбору цветов: белый, розовый, золотой. По каюте плыл клуб дыма из его трубки. — Настоящий сыщик, — продолжал он, — возможно, поинтересуется, кто строил декорацию.

— Что?!

— Обстановку каюты, — сдавленным голосом ответил Гагерн, — воссоздавали, как принято, по фотографиям. Поскольку предполагается, что корабль немецкий, мы взяли снимки «Брунгильды». Я руководил расстановкой мебели и всем прочим.

— Как обычно, — добавил Картрайт.

Гагерн вышел из-за стула жены. Она сжала его руку и посмотрела на него; он улыбнулся в ответ. На лице его появилось не столько виноватое, сколько смущенное выражение, смешанное с раздражением.

— Мистер Картрайт! — заявил он. — Я старался быть с вами терпеливым. У вас есть основания жаловаться на меня?

— На вас? Нет!

Гагерн поморгал.

— Тогда в чем…

— Я только говорю, — заявил Картрайт, — что чую на съемочной площадке кровь и что шутник, укравший серную кислоту, не остановится на одном шаге.

— Вам нравится быть странным.

— Откровенно говоря, ужасно нравится!

— Курт, — вмешалась Фрэнсис Флер, — он не шутит. Я его знаю. Он что-то выведал, а нам не говорит.

Мисс Флер, обладательница красивого контральто, редко повышала голос. Сейчас в нем слышались визгливые нотки; голос был плохо поставлен, однако выразителен за пределами ее актерских способностей. В жарком, душном павильоне сказанные ею слова прозвучали звонко и отчетливо. В ее голосе чувствовались одновременно оживление и легкая тревога.

— Ведь ничего не случится, верно, Курт? — спросила она, взяв мужа за руку.

3

Первое покушение на Монику имело место 23 августа, в среду. Не прошло и двух недель, как мир потрясли новые события. Договоры были нарушены, силы разрушения и зла вырвались на волю. В Лондоне после завершения речи премьер-министра завыли сирены; огромные бетонные махины линии Мажино развернулись и нацелились на запад; Польша рухнула, хотя ее оружие еще дымилось; в Англии ввели всеобщее затемнение; а на студии «Пайнем» — в крошечной точке на карте страны — терпеливый убийца снова нанес удар Монике Стэнтон.

Глава 6

УТЕШИТЕЛЬНЫЕ ПРЕИМУЩЕСТВА ЛЮБОВНЫХ ПРИЗНАНИЙ

1

Было начало восьмого — время затемнения.

По закону подлости, поскольку отпуска для всех отменили, сентябрь стоял теплый и мягкий. Над киностудией «Пайнем» сгущались сумерки; в павильонах царила тишина, свидетельствующая о том, что киноиндустрия переживает застой.

Министр торговли объявил о намерении аннулировать Акт о квотировании фильмов, и это означало, что американским компаниям становилось невыгодно снимать в Англии. Двадцать из двадцати шести киностудий были принудительно экспроприированы для нужд армии — в качестве складских и иных помещений. Очень трудно стало добывать бензин и лесоматериалы — необходимые составляющие киносъемочного процесса.

Однако оставались немногие (и постепенно их становилось все больше и больше), кого трудности не страшили. Павильоны скупали по случаю независимые компании. На «Рэдиант Пикчерз» близились к завершению съемки «Железного герцога». А мистер Томас Хаккетт, поддерживаемый таинственным мистером Маршлейком, объявил, что не только доснимет «Шпионов на море», чей сюжет стал исключительно злободневным, но и, поскольку у них осталось несколько студийных павильонов, он будет продолжать производство до тех пор, пока его не задушат.

В так называемом «старом здании» царило идиллическое спокойствие. На первом этаже, окна которого выходили на озеро, кипело литературное вдохновение. Здесь в один ряд располагались три маленьких, крашенных белой краской кабинетика. В каждом имелся крошечный закуток с раковиной и газовой горелкой. Три комнатки были смежными и сообщались между собой; кроме того, вторые двери выходили в коридор. В каждой наличествовали: стул, стол, пишущая машинка, диван и один постоялец.

В первом кабинете сидела знаменитая сценаристка — эксперт из Голливуда; она трудолюбиво выбивала пыль из оригинального сценария «Шпионов на море» и переписывала его примерно наполовину. Во втором сидела Моника Стэнтон; она училась печатать на машинке и одновременно осваивала детективный жанр. А в третьем кабинете сидел Уильям Картрайт; в настоящее время он ничем не был занят.

Мистер Картрайт предавался размышлениям.

Откинувшись на спинку стула, он разглядывал клавиши пишущей машинки. Потом окинул взором длинный ряд трубок у себя на столе — всех разновидностей, от легкой маленькой вересковой трубочки до благородной пенковой трубки в форме черепа. Сунув руки в карманы куртки, он неприязненно уставился в потолок. Наконец, будучи не в силах больше мучиться, он хватил по столу кулаком и встал.

Невыносимо!

Зачем, скажите на милость, посреди всей кутерьмы ему понадобилось влюбиться в проклятую девчонку?

2

В старом здании было очень тихо. Из двух соседних кабинетиков слышался характерный стрекот пишущих машинок. Сначала вступила машинка Тилли Парсонс: она взрывалась длинными пулеметными очередями, которые перемежались долгими паузами. Ей вторила машинка Моники Стэнтон: продолжительные паузы, редкие удары по клавишам, резкие звоночки, когда она доходила до конца строки. Пауза — и потом решительная точка. Последний удар она производила триумфально, как будто достигала важной цели.

Картрайт посмотрел на разделявшую их белую дверь — она была закрыта. По крайней мере, Монику не заподозришь в лицемерии: она всегда ясно и недвусмысленно выражает свои чувства.

— Она тебя ненавидит, Билл! — смеясь, уверяла его Фрэнсис Флер. — Сама мне говорила. Ради всего святого, что ты с ней сделал в первый раз, когда вы только познакомились? Должно быть, что-то ужасное, если ты понимаешь, о чем я.

— Ничего я не делал!

— Да ладно тебе, Билл! Расскажи тете Фрэнсис. Что ты натворил?

Говард Фиск был почти так же уверен в его недостойном поведении.

— По правде говоря, дружище, — доверительно сообщил ему режиссер, — мне кажется, дело в твоей бороде. Позавчера я спросил, апеллируя к ее женскому мнению, не лучше ли будет, если Дику Коньерсу в батальных сценах отрастить шкиперскую бородку. Но ты, кажется, меня не слушаешь…

— Извини. И что она ответила?

— Она ничего не сказала. Ее просто передернуло. Дрожь пробежала но всему ее телу, как будто она схватила паука.

Значит, так? Как будто она схватила паука!

Сейчас Уильяму Картрайту было так же плохо наедине с собой, как и в обществе Моники Стэнтон. Как и большинство из нас в начале войны, он ощущал беспокойство.

Его упорные попытки попасть в армию не возымели успеха. В глубине души он восхищался спокойствием и хладнокровием правительственных чиновников, которые разыгрывали войну, словно шахматную партию, и вели ее к неизбежному концу; без флагов, без суеты. На службу не брали ни одного лишнего необученного штатского. Он понимал, что для него лучше всего — перестать хлопотать и ждать, пока его призовут.

Но… это легче сказать, чем сделать! Во-вторых, на киностудии «Пайнем» он пребывал в роли смещенного пророка. Ничего зловещего так и не произошло. Сотрудники, как и все англичане, стойко переносили тяготы. Жизнь продолжалась; мистер Хаккетт умел подхлестнуть подчиненных. В часы затемнения, когда на улицах приходилось передвигаться ощупью, люди спотыкались, ругались и шутили. Том Хаккетт придумал для себя костюм, состоящий из куртки со светящимися пуговицами и светящейся шляпы. Из-за своего наряда он стал очень похож на какого-то персонажа из фантастических произведений Г. Дж. Уэллса. Во всяком случае, зрелище было не для слабонервных.

Поскольку стало известно, что скоро бензин будет нормироваться, почти все сотрудники киностудии переселились либо в загородный клуб «Миэфилд», либо сняли коттеджи или квартиры неподалеку. Курт Гагерн, снимая подводную лодку в озере, упал за борт и простудился. Многих служащих помоложе призвали в армию; всем на удивление, один тихий электрик заходил попрощаться в кителе с тремя капитанскими звездочками.

И в эту привычную жизнь, как камень в воду, обрушилась Тилли Парсонс — хихикая, болтая и формулируя собственные законы.

«Самым высокооплачиваемым сценаристом» оказалась низенькая, коренастая, энергичная женщина лет пятидесяти с небольшим. Ее уверенность захватывала окружающих. Хотя у нее всегда был такой вид, будто губы она подкрашивала в темноте и оттого помада всегда частично оказывалась на щеке или подбородке, ее можно было назвать женщиной с шармом. Она вечно толковала о похудении, а в ресторане киностудии «Пайнем» всегда требовала самые немыслимые сочетания блюд.

— Бараньи отбивные с ананасом, — скрипела она, как птица коростель, своим грубым, прокуренным голосом. — Да-да, вот именно! Далмация Дивайн обычно ела то же самое в добрые старые времена, и ничего вкуснее с тех пор не придумали. За две недели она похудела на тринадцать килограммов, с шестидесяти шести до пятидесяти трех, представляете? Я намерена последовать ее примеру. Видите ли, я всегда худею, когда работаю.

И она действительно работала.

Вначале она прочитала сценарий «Шпионов на море» и впала в транс. Затем она сообщила мистеру Хаккетту — к его удовольствию, — что сценарий ужасен, но она думает, что сумеет его выправить. Несмотря на молитвы и проклятия Говарда Фиска и Уильяма Картрайта, ей был дан зеленый свет.

Тилли Парсонс засучила рукава и принялась за работу. Она правила сценарий, попутно выпивая литры кофе и выкуривая массу сигарет «Честерфилд», отчего воздух в ее кабинете становился сизым от дыма. Но, несмотря на ум и обаяние, иногда только добродушие спасало ее от расправы. Дело в том, что Тилли Парсонс была патологически неграмотна. У нее образовалась привычка неожиданно вламываться в кабинет к соседям и в ту же секунду спрашивать, как пишется то или иное слово. От ее милой привычки Уильям Картрайт всякий раз подпрыгивал чуть ли не до потолка.

— Тилли, ради всего святого, почему бы не взять словарь? Или тебе лень листать страницы?

— Извини, Билл. Ты занят?

— Да.

— Я больше так не буду. Так как надо писать — «преувеличенный» или «приувеличенный»?

Потом она сдвигала его бумаги в сторону, усаживалась на край стола и болтала до тех пор, пока ее не выпроваживали насильно.

Нельзя отрицать, что она многому научила Монику Стэнтон. Упрямая и последовательная Тилли прониклась к Монике симпатией. Картрайту, который сам был усердным и добросовестным работником, пришлось признать: Тилли известны все тонкости и приемы их скучной профессии. А Моника…

В двух соседних кабинетах за закрытыми дверями стучали и звенели машинки. Картрайт понимал: надо опустить светомаскировочные шторы — или прекращать работу и идти домой. Однако он был так озадачен и подавлен, что ни на что не находил в себе сил. Мы все бываем в подобном настроении. Моника…

Слушая стрекот ее пишущей машинки, он представлял ее себе во плоти. Вот она склонилась над столом, выпятив пухленькую верхнюю губку. Широко расставленные глаза устремлены на лист бумаги в каретке; из-за сигареты в углу рта вид у нее умудренный и искушенный, кроме тех случаев, когда дым попадает ей в глаза; она нетерпеливо постукивает по полу носком туфли; и она по многу раз перепечатывает одно и то же. Когда он впервые увидел ее, то сразу понял, что она ему нравится. Через час после знакомства им овладело тревожное чувство, что он в нее влюбляется. За сорок восемь часов…

Плохо! Он чувствовал себя школьником. Сердце сильно колотилось в груди; и нервы реагировали как-то странно…

Белая дверь распахнулась с грохотом, слышным на другом конце здания.

— Билл! — заскрипела Тилли Парсонс. — Как надо писать: «преувеличенный» или «приувеличенный»?

3

Тилли вломилась к нему из коридора, чтобы не отвлекать Монику. Помада опять размазалась по щекам. На левой руке, сжимавшей дверную ручку, она носила крупное золотое обручальное кольцо; в Штатах у нее был муж, которого никто никогда не видел, однако многим бы показались циничными ее взгляды на брак.

— Привет, привет! — хриплым, прокуренным голосом воскликнула Тилли и улыбнулась. — Что, напугала я тебя?

Картрайт с трудом поборол волну раздражения.

— Нет.

— Уверен, дорогой?

— Да. Но ты постепенно доведешь меня до психушки. На той неделе я уже говорил тебе, что надо писать «преувеличенный». Если только великие умы за этот срок не исправили правописание, оно таким и осталось.

Тилли рассмеялась — грубовато, но не без обаяния.

— Так и думала, что ты это скажешь… Занят?

— Нет.

Тилли хитро посмотрела на него; на ее скуластом лице играла полуулыбка. Потом она направилась к его письменному столу. Осторожно смахнув страницы рукописи на пол, она взгромоздилась на стол, порылась в кармане и извлекла оттуда сигарету.

— Не возражаешь, если я у тебя посижу?

— Сиди.

— Хочешь «Честерфилд»?

— Нет, спасибо. Вот моя отрава. — Билл понял, что в его настроении нужны героические меры. Пробежав взглядом по ряду трубок, он выбрал пенковую в виде черепа, бережно погладил ее и набил табаком.

— Увы, бедный Йорик, — заявила Тилли, наблюдавшая за его действиями. — То есть… что за вид для воспаленных глаз!

— Тилли, это очень красивая трубка. Кстати… тебе бы понравилось, если бы тебя поцеловал бородатый мужчина?

— Это что, предложение? — заинтересовалась Тилли, закуривая сигарету и не дожидаясь, пока он чиркнет для нее спичкой.

— Не совсем. То есть… ты, конечно, свет моей жизни…

— Чепуха! — решительно возразила Тилли. Однако тон ее был немного другой, чем обычно, когда они пикировались. Она говорила серьезно и даже немного рассеянно. С тех пор как она вошла, Картрайт чувствовал: ее что-то гнетет и мучает. Она с силой ударила себя по ляжке; в сумерках светил огонек ее сигареты. — В чем дело, милый? — спросила она другим тоном. — Похмелье замучало?

— Да.

Тилли склонилась вперед. На лице ее появилось такое таинственное выражение, что Картрайт инстинктивно оглянулся — убедиться, что их не подслушивают. Она подняла брови и посмотрела на него в упор. Потом воровато показала на дверь, ведущую в кабинет Моники.

— Неужели?..

— Да.

Тилли задумалась. Лицо сделалось еще загадочнее, еще таинственнее. Спрыгнув со стола, она на цыпочках подошла к закрытой двери в кабинет Моники и прислушалась. Яростный шквал ударов по клавишам, видимо, удовлетворил Тилли. Так же на цыпочках она прошла назад, склонилась над Биллом и воззрилась ему в лицо. Ее манеры обезоруживали. Когда речь шла о пустяках, она говорила своим обычным, хрипловатым голосом; если разговор заходил о чем-то важном, она немедленно понижала голос до шепота, сопровождая свои высказывания выразительными гримасами.

— Слушай, — сказала она. — Ты ведь у нас из этих, из образованных?

— Если хочешь, можешь и так называть.

— А деньги у тебя есть?

— Вроде бы есть. Дела идут неплохо.

— И ты в нее влюблен? — Голос Тилли сделался едва слышным, шелестящим; она показала рукой в сторону двери. — В самом деле влюбился по уши? Без дураков?

— По уши и без дураков.

— По-моему, ты не прикидываешься, — заявила Тилли, продолжая разглядывать его. — Боже, как я ненавижу врунов и обманщиков! — В ее голосе звучала истинная страсть. — По-моему, у тебя все хорошо. И вот что я тебе скажу. Без сомнения, девочка тоже в тебя влюблена.

Свет почти погас; выразительная гримаса на лице Тилли была почти неразличима. Очевидно заметив его недоверчивость, которая ввергла Картрайта в ступор, Тилли подняла руку, как будто приносила присягу, и в заключение перекрестилась.

— Но…

— Ш-ш-ш! — предостерегла его Тилли.

— Да, но…

— Уж кому и знать, как не мне! — почти прошипела Тилли. — Живу я в одном доме с ней, верно? Ее комната рядом с моей, так? Я вижусь с ней весь день и полночи, так?

— Да, но…

— Ш-ш-ш!

Заговорщица из Тилли была бы никудышная. Она прижала палец к губам и показала на дверь. За дверью и правда воцарилась подозрительная тишина; как будто кто-то их подслушивал. Поэтому Тилли продолжала громко, весело и беззаботно:

— Ты не собираешься опустить шторы? Позор тебе, Билл! Ну-ка, будь умницей и опусти светомаскировку. Что подумают инспекторы ПВО?

Он послушно подошел к ближнему, открытому, окну. В тот момент его меньше всего заботило недовольство дежурных из ПВО.

Низкий берег озера располагался всего метрах в шести от окон. В сумерках озеро переливалось молочно-белым светом, контрастируя с силуэтами облетевших деревьев. Последние отблески солнечного света коснулись дальнего края озера и высветили две мужские фигуры, стоявшие на ближнем берегу. Они тихо разговаривали.

Один был низенький толстяк с сигарой, второй — высокий молодой человек в очках, с подчеркнуто аристократическим выговором.

— Слушайте-ка, — говорил толстяк, — я насчет той последней массовой сцены в конце битвы при Ватерлоо…

— Да, мистер Ааронсон?

— Эпизод, — уточнил толстяк, — где герцог Веллингтон умирает в миг победы…

— Но герцог Веллингтон не умирает в миг победы, мистер Ааронсон!

— Не умирает?

— Нет, мистер Ааронсон. Битва при Ватерлоо состоялась в 1815 году. Герцог же Веллингтон умер только в 1852-м.

Наступило продолжительное молчание; толстяк потирал лоб.

— А, ей-богу, вы правы. Абсолютно, совершенно правы! Теперь и я припоминаю. Я перепутал его с другим парнем. Ну, вы знаете. С тем, в треуголке, что любил скакать не на фланге, а впереди.

— Вы имеете в виду лорда Нельсона, мистер Ааронсон?

— Точно. Нельсона. Ведь он-то умер в миг победы, да?

— Да, мистер Ааронсон.

— Так я и думал. В таком случае придется снимать другую картину.

— Да, мистер Ааронсон.

— Но я изобрел кое-что получше. Держитесь, старина! Вот, слушайте-ка. Он не умирает. Но все думают — понимаете, думают! — что он сейчас отбросит коньки, понимаете? Он лежит на раскладушке, а зрители уверены, что он сейчас возьмет и сыграет в ящик. А потом (вот в чем будет вся соль, понимаете?) американский врач спасает ему жизнь.

— Но, мистер Ааронсон…

— Я все время думаю о нашей картине. Слишком она английская, вот в чем с ней трудность. А нам нужно иметь в виду и среднего американского зрителя из типичных городков, таких как Ошкош и Пеория.

— Правильно ли я вас понял, мистер Ааронсон? Вы хотите, чтобы жизнь герцогу Веллингтону спас американский врач родом из Ошкоша или Пеории?

— Нет, нет, нет! Вы совсем меня не поняли. Вот как все будет. Герцогиня Ричмондская…

Хотя Уильям Картрайт обычно получал удовольствие от подобных разговоров, на сей раз он не обратил внимания на беседу мистера Ааронсона и очкастого молодого человека. Глубоко затянувшись из трубки в форме черепа, он закрыл окно. Опустил светомаскировочный занавес из тонкого черного сатина. Дополнительно требовалось задернуть обычные, плотные шторы, что Картрайт и сделал. Так же он поступил и со вторым окном. Потом вернулся к своему письменному столу и включил свет.

Тилли предстала перед ним во всей своей красе: коренастая, пухленькая красотка с волосами, явно обесцвеченными перекисью. Несмотря на то что Картрайт подметил в ее глазах нечто неопределенное — беспокойство или волнение, — ему показалось, огромный груз свалился с плеч его коллеги.

— Да не стой ты, как каменный, Билл! — заявила Тилли, глубоко затянувшись. — Неужели ты ни о чем не догадывался? Факты говорят сами за себя!

— Факты, — возразил Картрайт, — в которых я не убежден. Откуда ты знаешь? Она тебе что-нибудь говорила?

— Ш-ш-ш! Нет! Она бы меня убила, узнай она, что я признаюсь тебе в ее чувствах. Но поверь мне, она в тебя влюблена! То есть… если не считать тех моментов, когда она получает письма из дому. Тогда она пытается убедить себя в том, что ненавидит тебя до глубины души.

— Почему? Ее родственники настроены против меня?

— Нет. В том-то и закавыка: они на твоей стороне. Ты ведь с ними знаком, да?

Картрайт удивленно посмотрел на свою собеседницу:

— Насколько мне известно, я в глаза не видел ни одного ее родственника.

— Должно быть, вы встречались где-нибудь в гостях. Ее папаша — священник; уж он бы не стал лгать, верно? — Тилли вздохнула и нахмурилась. — Как бы там ни было, желаю тебе счастья. Моника — славная девочка. Я таких называю «новенькая»: сладкий голосок, большие глаза и трогательная нерешительность во всем. Будь я мужчиной, я бы в нее влюбилась.

Картрайт сел, зажав трубку между зубами. Он поставил локти на стол и взъерошил волосы на висках. Собственно говоря (в философическом смысле слова), он был просто смущен; в подобных случаях практичные тетушки настоятельно рекомендуют крепкий мясной бульон. В другое время он бы сам изумился своей откровенности.

— Ах, Тилли! Как странно устроен мир!

— Это уж точно. Но что же ты намерен делать?

— Делать?

— Да, Билл Картрайт! Вот как тебе нужно поступить. Воспользуйся моей подсказкой. Иди прямо к ней и обними ее.

— Вот так, да?

— Конечно. Поведи себя как первобытный человек. — Тилли вдруг посерьезнела и широко распахнула глаза. — Но предупреждаю тебя, милый. Первым делом тебе придется сделать следующее: избавься от своих зарослей.

— Каких еще зарослей?

— Вот от этих. От твоей… растительности на лице, — неприязненно выговорила Тилли. Она выпустила мощную струю дыма, нервно передернула широкими плечами и затушила окурок в пепельнице. — Иначе она просто даст тебе пощечину. Ты что, вчера родился? Неужели ты считаешь, что женщинам приятно, когда их колют конским волосом из матраса?

На Тилли снизошло вдохновение. Она смотрела куда-то вдаль, словно в глазок кинокамеры; жизнь казалась ей театральной кассой. Она склонилась к нему поближе:

— Ш-ш-ш! Слушай. У меня в комнате есть маникюрные ножницы. Я незаметно притащу их тебе, а потом тихонько уберусь отсюда. Подрежь бороду покороче, а потом сбрей ее в закутке. Я знаю, у тебя там есть бритва и все, что полагается, потому что, когда ты забываешь фонарик, ты ночуешь здесь, на диване. Долой растительность! И тогда — ты готов. Просто иди в соседний кабинет и… — Она торжественно показала на дверь.

— Ты хочешь, чтобы я…

— Ш-ш-ш!

— Ладно, хорошо. Но сейчас уже поздно, Тилли. Она скоро уйдет.

— Нет, не уйдет. Она самозабвенно трудится и очень злится. У нее есть бутылка молока и печенье; она заявила, что будет работать полночи. И потом… — Тилли вдруг замолчала и внимательно посмотрела на Картрайта. Глаза ее раскрылись еще шире. — Билл Картрайт, где твой боевой дух? Что с тобой стряслось? Пока я здесь, ты ни разу не заговорил ни о чем возвышенном! Ах ты, старый влюбленный сом! Ты боишься!

— Ш-ш-ш! — прошипел Картрайт.

— Скажешь, нет?

— Конечно нет, — возразил он, уверенный в том, что ничего не боится. — Если ты будешь так любезна заткнуть свой хорошенький ротик на пять секунд и позволишь мне вставить хоть слово, я постараюсь объяснить тебе мою позицию.

— Ну вот, так уже больше похоже на тебя, — обрадовалась Тилли. — Вперед, детка! Я слушаю.

Он положил трубку в пепельницу.

— Во-первых, Тилли, я кое-что заметил. Мне, конечно, не по себе, но не сильно. А вот с тобой явно что-то творится.

— Со мной?!

— Да. И мне очень интересно, с чего ты внезапно сделалась свахой. Нет, не подумай плохого, я тебе очень признателен. Но почему? Если точнее, что у тебя на уме?

— Ладно, ты сам напросился! — прошептала Тилли. Она некоторое время помолчала, собираясь с мыслями; лампа светила на нее сверху, и она казалась какой-то укороченной. Ее пухлые ручки сжались в кулаки; кожа на запястьях натянулась и блестела. Она повертела обручальное кольцо, сверкнувшее при свете лампы. — Моника славная девочка, Билл, — сказала она. — И если ты о ней не позаботишься, никто о ней не позаботится. Она боится, Билл.

— Боится? Но чего?

— Сдается мне, — Тилли посмотрела ему прямо в глаза, — кто-то собирается убить ее — возможно, уже сегодня.

Глава 7

ЗЛОДЕЙСКАЯ РОЛЬ СВЕТОМАСКИРОВОЧНОГО ЗАНАВЕСА

1

Все вернулось.

Нет пророка в своем отечестве! Над его предсказаниями потешались и Хаккетт, и Фиск. Билл Картрайт припомнил все свои опасения, отошедшие на второй план после начала войны; он вспоминал улики, которые никто не желал замечать, версии, которые никто не желал слушать. Он воспроизвел в памяти свою беседу со старшим инспектором Хамфри Мастерсом, которая состоялась в Лондоне две недели назад. Мастерс вежливо убеждал его: возможно, это все-таки была чья-то грубая и глупая шутка. Преступно сейчас беспокоить такими мелочами сэра Генри Мерривейла. И не следует засорять пустяковыми письмами и без того перегруженное почтовое ведомство.

Однако самую важную улику он по-прежнему хранил в нижнем ящике письменного стола.

— Откуда ты знаешь? — громко осведомился Картрайт у Тилли. Голос его эхом отразился от крашенных белой краской стен.

— Ш-ш-ш! По крайней мере, я так думаю.

— Но откуда ты знаешь?

— Ей приходят анонимные письма. На той неделе она получила два. А может, и больше — я просто не знаю.

Картрайт крепко схватил Тилли за руку повыше локтя и потащил в закуток, отделенный от рабочего кабинета стенкой. Здесь было маленькое окошко, которое не нуждалось в светомаскировочных шторах, так как его замазали снаружи черной краской. В закутке царил творческий беспорядок, поскольку Билл, как и Тилли, литрами поглощал кофе во время работы; но сейчас не было времени извиняться за кавардак. Закрыв дверь, он включил свет.

— А теперь, — сказал он, — перестань шептать и объясни, что ты имеешь в виду.

Тилли, видимо, испугалась серьезности, прозвучавшей в его голосе. Однако она дерзко выпятила подбородок.

— Прочти-ка, — заявила она. — Ну, смелее! Читай!

Тилли вытащила из кармана пиджака смятую половинку листа бумаги розоватого цвета — такую можно купить в универмаге Вулворта — и швырнула Картрайту. На листке темно-синими чернилами было написано:

«Привет, Ясноглазка! Я еще с тобой не покончил. Скоро папу и тетю Флосси ждет приятный сюрприз. С серной кислотой не вышло; но у меня для тебя припасено еще кое-что. В следующий раз тебе не удастся отскочить».

Каждое слово записки дышало злобой. Но Картрайт увидел именно то, что и ожидал увидеть.

Перед его мысленным взором предстала доска объявлений у входа в студийный павильон номер три; на доске мелом были нацарапаны слова. Фотокопия надписи лежала в нижнем ящике его стола. Насколько он мог судить без подробного сравнительного анализа, почерк автора записки и почерк, которым было написано объявление на доске, оказались идентичны.

Уильяму Картрайту стало нехорошо.

— Говоришь, она все время получает такие вот письма?

— По крайней мере, два. Одно пришло сегодня утром.

— Что в нем было?

— Не знаю, милый. Она их мне не показывала.

— Тогда как ты раздобыла эту записку?

— Украла, — сообщила ему Тилли, нимало не смущаясь. — Мне показалось, пора что-то предпринять.

— Ты ее украла?

— Да, из ее спальни. Я не могла прочитать письмо, которое она получила сегодня, только мельком его проглядела. В нем шла речь о «сегодняшней ночи». Маленькой Тилли показалось, что это слишком.

Картрайту стало трудно дышать.

— Ты говоришь, она получает такие письма уже неделю — и до сих пор никому ничего не сказала?

— Конечно нет, — проворчала Тилли, сердито вытягивая из кармана еще одну сигарету и закуривая. Табачные крошки прилипли к помаде, размазавшейся вокруг ее широкого рта; она, все еще злясь, соскребла их алым ногтем. — Девочка помешана на кино. Совсем рехнулась! Я в игре уже восемнадцать лет, видала, как такое случается с людьми. По-твоему, писать сценарии — скука смертная. А по-моему, сценарии — неплохой способ заработать на хлеб с маслом. Ну а она считает нашу работу просто чудом.

— Да.

— Она боится, что ее уберут отсюда и не позволят творить вблизи этих прекрасных павильонов и декораций… Слушай, Билл. Ходят слухи… Две или три недели назад произошел несчастный случай… с серной кислотой. Что там было?

Тилли напряженно всматривалась в него.

— Да, — ответил Билл.

Тилли презрительно хмыкнула. В глазах под морщинистыми веками сверкнуло смешанное выражение злости и страха.

— Девочка просто создана для тебя. Она совсем ребенок. Она смеется над анонимными письмами. Она не боится угроз; гораздо больше ее страшит, что о письмах узнает Томми Хаккетт, решит, что ей грозит опасность, и ради ее же блага выдворит ее отсюда. Видит Бог, я сдаюсь. Положение хуже некуда. Подумать только, по киностудии бродит маньяк! Да еще стоит лечь в постель, как начинает завывать воздушная тревога…

Картрайт понял, что сейчас у Тилли начнется истерика.

— Слушай, Тилли, прекрати, — устало заявил он. — Тебе абсолютно ничто не угрожает. Разве ты не знаешь?

— Прекрасно знаю. Я осведомлена о том, что в Англии есть войска ПВО. Я знаю, что, если немцы осмелятся сбросить бомбы на Лондон, на следующую ночь от Берлина останутся одни развалины. Но для меня это не утешение. Господи, как я буду рада, когда закончу работу и смогу вернуться в Штаты!

Картрайт пожал плечами:

— Тилли, если хочешь, ты можешь вернуться домой хоть сейчас.

Тилли ухмыльнулась и хлопнула пухлой ладонью по столику, на котором стояла горелка.

— Я хочу совсем другого, — заявила она. — Выпить коктейль и нормально поужинать. Вот и все. Раз англичане могут считать, что воздушная тревога — это не страшно, значит, и я могу. Странные вы люди: чем труднее вам живется, тем охотнее вы шутите. Вот только напряжение… совсем как у нашей юной коллеги, которая все время ждет, что с ней произойдет что-то ужасное.

Тилли вытащила из вместительного кармана фланелевого пиджака носовой платок и шумно высморкалась.

— Понимаешь, в чем дело? Она ничего мне не скажет! Я присутствовала при том, как она получила первое письмо. Я спросила: «Что-нибудь случилось, милочка?» А она мне: «Нет». И все.

— Как она получала письма? С обычной почтой?

— Нет. Их передавали с нарочным.

Картрайт изумленно посмотрел на свою собеседницу:

— С нарочным? В загородном клубе?

— Да, в загородном клубе. Их подсовывали под дверь. По крайней мере две штуки.

— Кто еще, кроме вас с ней, живет в клубе?

— Да практически вся банда. Томми Хаккетт, Говард Фиск, Дик Коньерс и Белла Дарлесс и… нет, мистер и миссис Гагерн получили, как и ты, плутократ, отдельный домик. Вот тебе еще одна парочка голубков. Но вообще в клуб может пройти кто угодно. — Вытерев нос, Тилли поморгала, сунула платок в карман и глубоко затянулась. — Вот и все, что мне известно. Не люблю совать нос не в свое дело, но я не хочу, чтобы нашей девочке было плохо. И если я чем-то сумею ей помочь, я помогу. Итак, Билл Картрайт, собираешься ты сбрить свои заросли и поговорить с Моникой начистоту или нет?

Он фыркнул:

— Можешь на меня положиться, Тилли. Хотя… к черту растительность. Борода подождет. Пока у нас есть дела поважнее…

— Вот дурак! — Изумленно покачав головой, Тилли склонилась к нему и крепко схватила его за плечи. — Да как ты не поймешь своей тупой башкой, насколько это важно?

Картрайт расправил плечи и сделал широкий ораторский жест, сбив на пол сковородку с кофейной гущей. Сковородка упала на пол с громким стуком.

— Милая Тилли, если моя борода настолько оскорбляет вселенную, очень хорошо. Я от нее избавлюсь. Ручаюсь! Но в данную минуту мне нужно кое-что сравнить. По-моему, я знаю, кто злодей, написавший письмо, — он потряс смятым листком, — хотя, убей меня бог, понятия не имею, зачем ему понадобилось пугать ее. Есть один тип, с которого я не спускаю глаз (я крайне осторожен, Тилли) вот уже три недели. А в моем письменном столе…

— Эй! — послышался голос Моники из соседней комнаты. И тут же застучали ее каблучки. — Эй! Где вы спрятались?

2

Когда парочка заговорщиков выбралась из закутка, Моника стояла посреди кабинета Картрайта.

Биллу стало страшно. Вдруг она подслушивала? Дело в том, что атмосфера в комнате изменилась. Моника, в черных брюках, синем свитере и наброшенной на плечи легкой курточке, держалась вполне непринужденно, хотя под глазами у нее залегли тени. Ее длинные мягкие волосы были слегка спутаны; кончики пальцев и щеки покрывали чернильные пятна.

— Ах, вот вы где, — почти небрежно произнесла она. — Тилли, что значит, когда говорится: камера «делает отъезд и наезд»?

— Что такое, дорогуша?

— Что значит «камера делает отъезд и наезд»?

Тилли объяснила, хотя Картрайт был уверен: он уже отвечал Монике на подобный вопрос недели две назад.

— Вот как, — сказала Моника.

Она побарабанила пальцами по письменному столу. Ей явно не хотелось уходить. Широко расставленные серо-голубые глаза над вздернутым носиком перебегали с Тилли на Картрайта.

Моника стояла в нерешительности.

— Я опустила маскировочные шторы, — продолжала она, как будто просто хотела нарушить неловкое молчание. — Я имею в виду, в твоем кабинете, Тилли.

— Спасибо, дорогуша.

— А ты не могла бы почаще делать это сама? Я… имею в виду, не могла бы ты сама проверять, чтобы они были опущены? Я всегда вздрагиваю, когда тот человек под окнами орет во всю глотку посреди ночи: «Свет!»

— Постараюсь, дорогуша.

Моника перестала барабанить пальцами по столешнице.

— О чем вы там шептались? — спросила она.

— Ни о чем, дорогуша. Ни о чем.

— Что толку скрывать? — не выдержал Картрайт. Он вытащил из кармана половинку розового листка бумаги и подсунул Монике. — Моника, мы говорили о вас. Надо все выяснить. Мы…

Он резко осекся, почувствовав, как эмоциональный градус в его кабинете резко скакнул вверх.

Дверь в коридор открылась; все трое вздрогнули, увидев сияющее, благодушное лицо Говарда Фиска.

— Добрый вечер всей компании, — прошептал он, постучав по внутренней филенке двери, чтобы обозначить свой приход. — Кстати, чем вы тут занимаетесь в такой поздний час?

Монике с трудом удалось взять себя в руки; она застыла на месте с полуоткрытым ртом и сжатыми кулаками. Тилли Парсонс громко закашлялась. Только сам Фиск, казалось, не обращал внимания на воцарившееся напряжение. Он переступил порог; от него пахло мокрым твидом. Старую шляпу он сдвинул на затылок.

— Вы здесь живете отшельниками, — пожаловался он. Сверкнули стеклышки его очков-половинок. — Вот уже неделю вы и носа к нам не кажете. Привет, Тилли. Привет, Моника. Привет, Билл. А теперь послушайте — вы все. Я пришел пригласить Монику поужинать.

Моника повернула голову набок.

— Поужинать? — повторила она.

— Да, поужинать. Я вывихнул ногу и свернул шею, пока пробирался к вам из главного корпуса без фонарика, и отказа я не приму. На улице нас ждет золотая карета — возможно, она заправлена бензином в последний раз. Мы едем в Лондон и будем транжирить деньги в «Дорчестере»; переодеваться необязательно. Итак, вперед, молодая леди!

— Но, мистер Фиск…

— Меня зовут Говард.

— Не могу, — сказала Моника. — Я бы с радостью, но не могу.

— Объясните почему.

Моника как будто впервые разглядела чернильные пятна на пальцах.

— Потому что… просто не могу, и все. Сегодня понедельник. Вы с мистером Хаккеттом в среду хотите взглянуть на законченный сценарий, а у меня еще масса недоделок. Нужно проработать детективную интригу. — Она покосилась на Картрайта.

— А, бросьте! Хаккетт платит вам не за то, чтобы вы так усердствовали. Один день ничего не решает. Поехали!

— Не могу. Мне очень жаль.

Говард Фиск переминался с ноги на ногу.

— Не знаю, в чем дело, — пожаловался он, — но мне никак не удается никуда вас вытащить. А вы, Тилли?

— Извините, меня уже пригласили.

Режиссер глубоко вздохнул. Вид у него сделался самый безутешный. Он повернулся к Монике:

— Ну что же, если вы упорно хотите быть такой деловитой… не зря же я сюда пришел! Позвольте вас на пять минут? Давайте посмотрим эпизод Б, про подземку. Как по-вашему, сумеем мы его закончить?

— Нет! — воскликнула Тилли Парсонс.

Восклицание вырвалось у нее непроизвольно. Ее скрипучий, прокуренный голос царапал нервы, как бормашина; все вздрогнули, но заметнее остальных — Фиск, который развернулся к ней в полном изумлении.

— Что такое? — спросил он.

За долю секунды Тилли удалось взять себя в руки. Она хрипло рассмеялась, потом уронила сигарету на линолеум и растоптала окурок ногой.

— Что за женщина, — насмешливо заявила она, имея в виду себя. — Просто похмелье, только и всего. Вчера я здорово нализалась с ребятами; до сих пор мне кажется, будто пол под ногами шатается. Не обращайте внимания!

— Конечно, — сказала Моника. — Мистер Фиск, прошу вас, пройдемте ко мне в кабинет.

Она распахнула дверь.

Поверх ее плеча они видели одну стену крошечного кабинетика. Вопреки своей буйной фантазии, Моника отличалась чрезвычайной аккуратностью в делах. На боковом столике у стены лежали стопка справочников, кипа белой бумаги с двумя ластиками и противогаз в кожаной сумке. Над ним на стене висел портрет каноника Стэнтона в рамке. Многие посетители при виде портрета ухмылялись; но, по мнению Картрайта, портрет придавал кабинету обжитой, уютный вид и создавал атмосферу искренности в доме притворства.

Дверь за Моникой и режиссером закрылась; Тилли покосилась на Картрайта.

— Ну вот, — мрачно сказала она, — ты все испортил. Зачем все вывалил про письма? И что ты намерен делать?

— Подожду, пока Говард уйдет, и вывалю остальное.

— Так я и думала, — кивнула Тилли. — В таком случае мне нужно кое-что сделать. Я сейчас вернусь. Никуда не уходи!

Он не слышал, как она ушла. Слова, написанные на розовой дешевой бумаге, рождали слишком много неприятных предположений.

«Привет, Ясноглазка! Я еще с тобой не покончил».

Он ведь говорил, что дело не кончено, и он был прав!

«Скоро папу и тетю Флосси ждет приятный сюрприз».

Картрайт подошел к столу. Достал из кармана связку ключей и отпер нижний ящик. В нем лежал напечатанный на машинке отчет о случившемся в студийном павильоне 23 августа; там же были показания тех, кто оказался на месте происшествия, о том, чем они занимались. В углу лежала пустая бутыль. Под бумагами хранилась увеличенная фотокопия надписи с доски объявлений.

Картрайт положил листок розовой бумаги рядом с фотографией и взял лупу.

Все совпадает, никаких сомнений. Почерк на доске тот же самый, что и в записке.

«С серной кислотой не вышло; но у меня для тебя припасено еще кое-что».

Во всем здании не было слышно ни звука; только из кабинета Моники доносились приглушенные голоса. Лампа под темным коническим абажуром ярко светила на металлические части пишущей машинки. Уильям Картрайт отложил лупу в сторону. Оглядел клавиатуру. На ощупь выбрал трубку, сунул ее в рот и принялся грызть.

Наконец, он выдвинул верхний ящик стола. В нем, кроме бумаги и конвертов, хранились наброски нового романа, в котором речь шла о некоем смертельном яде, о том, как его раздобыть, и о дьявольски изобретательном способе его применения. Если бы голова у Билла не была занята другими вещами, ему должно было бы хватить ума переложить наброски в нижний ящик и запереть на ключ.

Однако ни о чем таком он не подумал. Вставил лист бумаги в каретку машинки, проставил число и застучал по клавишам:

«Сэру Генри Мерривейлу Военное министерство Уайтхолл, SW1.

Дорогой сэр!

Я друг старшего инспектора Мастерса, полагаю, знакомство с ним — достаточная рекомендация. Не хочу тратить Ваше драгоценное время на вводные слова.

Нам нужны помощь и совет. Не будь я уверен, что дело касается Вашего департамента, военной разведки, я бы не стал Вас беспокоить. Всего три недели назад у нас едва не произошло убийство. Мне кажется, я могу сообщить Вам, чьих это рук дело…»

— Вот ты где, дорогуша! — воскликнула появившаяся неизвестно откуда Тилли Парсонс, швыряя на стол маникюрные ножницы, а также ножницы для разрезания бумаги с длинными лезвиями.

— Уходи, — отмахнулся Уильям Картрайт.

— Да ладно тебе, — сурово возразила Тилли. — Избавься от зарослей! Если маникюрные не подойдут, возьми большие.

Злить человека, занятого сочинительством, — одна из крупнейших ошибок, которые могут совершить дочери Евы.

— Будь ты трижды и четырежды проклята, — прорычал Картрайт, поднимая на нее глаза. — Уберешься ты отсюда или нет? Прочь! Исчезни! Неужели ты не можешь думать ни о чем другом, кроме бороды? Может, у тебя сдвиг на почве бороды? Я пытаюсь привлечь внимание важной особы к серьезнейшему вопросу, а ты можешь думать только о…

Тилли протянула ему большие ножницы.

— В последний раз спрашиваю, молодой человек! Намерен ты состричь свои заросли?

— В последний раз отвечаю, женщина. Нет!

Тилли была человеком действия. Она не колебалась более ни секунды. Она тут же схватила большие ножницы и лязгнула ими с ловкостью опытного оруженосца. Миг — и она не только отрезала клок бороды Картрайта, но и едва не отхватила ему весь подбородок.

— Так сострижешь? — осведомилась она.

Несколько недель назад Моника Стэнтон просто окаменела бы — в буквальном смысле слова — от такой бестактности, которая показалась бы ей вне пределов человеческого понимания. Сейчас нечто похожее испытывал Уильям Картрайт. Он сидел и смотрел на Тилли. Перед глазами у него расплывалось красное пятно. Вообще-то более покладистого человека, чем он, было трудно найти, но в тот момент ему серьезно захотелось схватить стул и изо всех сил ударить коллегу по голове.

За вспышкой гнева пришла холодная ярость. Он вынул ножницы из рук встревожившейся Тилли. Спокойно ушел за перегородку. Включил в закутке свет. Напустил в умывальник горячей воды. Разложил бритвенные принадлежности на стеклянной полочке.

Через десять минут бороды не стало.

— Ну и дела! — восхищенно воскликнула Тилли. — В жизни бы не поверила, что тебе так пойдет! Да сейчас ты выглядишь на десять лет моложе! И даже кажешься довольно симпатичным. А ты не хочешь сбрить заодно и усы?

С секунду он внимательно смотрел на нее, а потом повернулся к умывальнику.

— Ну, ведьма, — грубый мистер Картрайт, покончив с усами, швырнул полотенце на горелку, — что еще я могу для тебя сделать? Может, мне удалить себе аппендицит? Тебе будет приятно, если я побреюсь наголо и покрашу голову зеленкой? Если да, ты…

— Не груби, дорогуша. Кстати, ты порезался. Заклей чем-нибудь.

— Спокойной ночи! — послышался из-за стены отчетливый голос Говарда Фиска. — Если вы не хотите ужинать, ваше дело. Ну а я проголодался. Спокойной ночи!

Хлопнула дверь, ведущая в коридор.

— Не упусти случай, — прошипела Тилли. — Входи и делай, что собирался. Я подожду у себя в кабинете. Выглядишь замечательно! Ты не похож на «мистера Уильяма Картрайта». Ты похож на Билла.

Пока Тилли подталкивала его к двери соседней комнатки, новокрещеному Биллу показалось, будто они с Тилли ведут себя как-то нелепо.

И если он не мог в точности определить, в чем заключается глупость и нелепость, он, по крайней мере, знал почему. Тилли вела себя так потому, что она нервничала. Он вел себя так потому, что был влюблен в Монику Стэнтон, но ему на все было наплевать.

Но, поднимая руку и собираясь постучать, он почувствовал, как на душе заскребли кошки. Лицо горело, оно казалось голым. До сих пор борода как-то защищала его; он, так сказать, скрывался за ней — как Макдуф за стенами Дунсинана. Ему казалось, что с бородой он выглядит более зрелым и мудрым. Вот почему он отрастил ее. Его идеалом — по крайней мере, в том, что касалось внешности, — было достичь возраста лет сорока пяти, да так в нем и остаться.

Картрайт постучал и заглянул в соседний кабинет:

— Моника…

Она не обернулась.

Она сидела за столом посреди кабинетика, повернувшись к нему спиной и склонившись над машинкой. Яркий свет от лампы, не затененной абажуром, падал на покрасневшую щеку. Картрайту показалось, что Моника злится. Однако на самом деле она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

— Моника…

— Значит, вы украли его, — сказала она, по-прежнему не оборачиваясь.

Хотя он на некоторое время забылся, его грубо вернули с небес на землю. В воздухе плавало облако табачного дыма.

— Украл что?

— Вы знаете. То письмо.

Прежние страхи вернулись; вместе со страхом пришла и решимость.

— Послушайте, Моника. Вам придется меня выслушать. Я не крал ваше письмо, но с удовольствием украл бы, если бы хоть что-нибудь знал о нем. Я хочу вам помочь. Черт побери, да я лю…

— Ах! — вздохнула Моника и обернулась.

Ее реакция оказалась чересчур непосредственной и оттого неправдоподобной. Она рассмеялась ему в лицо. Потом откинулась на спинку стула, застучала каблучками по полу и разразилась хохотом, который вскоре перешел в слезы.

Картрайт оцепенел. Постояв некоторое время на месте, опустив голову, он поднял глаза и увидел раскрасневшееся милое личико, искаженное судорожной гримасой смеха; ему показалось, будто каноник Стэнтон снисходительно улыбается ему со стены. Одно следует сказать к чести нового Билла Картрайта. Он не оскорбился, повинуясь первому порыву, и не выбежал из комнаты, а, наоборот, подошел к письменному столу.

— Значит, все ясно, — угрюмо проговорил он. — Ладно, раз вы так хотите — смейтесь, согласен, вид у меня еще тот. Я соглашусь, не споря, что вы наблюдаете самое смешное зрелище с тех пор, как повесили Лэрри О'Халлорана. Потом с удовольствием посмеюсь вместе с вами. Но сейчас вам все равно придется меня выслушать. Я больше не хочу, чтобы вы ежеминутно ждали нападения мерзавца. Я слишком высоко вас ценю. Да, откровенно говоря… я лю…

— Старое здание! Свет!

Голос дежурного в тишине прозвучал особенно громко. Оба вздрогнули и посмотрели на окна. Обход в обычное время.

— Старое здание! Свет! — прокричал тот же голос.

Моника смотрела на Билла Картрайта.

— Что в-вы сказали? — спросила она.

— Мисс Стэнтон! Средняя комната! Свет!

— Что в-вы сказали?

— Мисс Стэнтон! Средняя комната! Сверху, над маскировкой, щель!

Невидимая рука стукнула по стеклу.

— Мисс Стэнтон! Свет!

Еще не успел смолкнуть голос на улице, а Моника уже подбежала к окну. Нырнув за тяжелые, плотные шторы, она потянулась к светомаскировочному занавесу.

Билл смотрел ей вслед. В его рассеянном сознании фиксировались все подробности обстановки кабинетика, освещаемого яркой лампочкой без абажура. Он увидел плотно задернутые светомаскировочные занавеси — между ними не было ни единой щелочки. Он увидел Монику, которая смотрела на темные окна, подняв руки и стараясь поддернуть повыше верхний край занавески. Он увидел ее тень, которая стала еще отчетливее на фоне черного сатина. Он увидел…

«В следующий раз тебе не удастся отскочить».

И голос был другой — не такой, как всегда.

— На пол! — завопил он. — Ложись!

Он опоздал самую малость. Выстрел прогремел в тот миг, когда он бросился к ней.

Стрелявший целился Монике в лицо. Пуля, не задев стекла, прошла сквозь оконный переплет и пробила занавеску примерно на высоте ее уха.

3

Когда позже Картрайт размышлял о случившемся, ему казалось, что события развивались очень медленно, хотя на самом деле все произошло за секунду, не больше.

Моника, которая все еще стояла у окна, взмахнула рукой. На ее левом виске, у края линии волос, расплывалось крохотное красноватое пятнышко — как кровоточащая ссадинка. Пуля лишь слегка оцарапала ее, а потом угодила в портрет каноника Стэнтона, висящий на противоположной стене.

Дверь в соседний кабинет распахнулась настежь. Тилли стояла на пороге, широко раскрыв рот; красная помада выделялась на бледном как мел лице. Пол в кабинете Тилли был завален смятой бумагой, над письменным столом поднимался парок от чашки с кофе, а в углу пепельницы примостилась тлеющая сигарета.

Голос ее от хрипоты настолько сел, что был едва слышен.

— Что, опять?.. — спросила она.

— Со мной все в порядке, — сказала Моника. — Он опять промахнулся.

— Ты ранена, милочка. Я вижу! Ты…

— Со мной все в порядке, — повторила Моника.

Пошатываясь, она подошла к дивану и села. К Биллу Картрайту, наконец, вернулся дар речи.

— Тилли, у тебя есть фонарик?

Глаза у Тилли сверкнули.

— Ты погонишься за мерзавцем?

— Да. Он, должно быть, побежал по берегу озера. Перебраться на ту сторону он не может. Дай фонарик, быстро!

Тилли вбежала к себе и вскоре вернулась с электрическим фонариком.

— Я узнала голос, — заявила она. — Я его уже слышала; негодяй прикинулся дежурным, который кричит: «Свет!» Где я его слышала? Где?

Но Билл уже выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Некоторое время в кабинетике Моники было тихо, если не считать шумного дыхания. Тилли достала носовой платок и вытерла глаза; казалось, она и взволнована, и растрогана.

— Дай-ка посмотрю твою голову, милочка. Ну-ка… Позволь, я тебя перевяжу.

— Нет. Ни за что… пожалуйста, уйди!

— Не хочешь чего-нибудь выпить, дорогуша? — льстиво продолжала Тилли. — Если да, у меня кое-что есть.

— Ни за что.

Моника прикрыла глаза рукой. Потом встала и подошла к портрету отца. Каноник Стэнтон по-прежнему улыбался. Пуля пробила стекло и впилась в воротничок каноника, застряв в стене; картина съехала набок.

Сняв фотографию, Моника оглядела дырку в стене. Потом отнесла разбитый портрет к столу, на котором царил безукоризненный порядок, и поставила фотографию рядом с подарком Флосси Стэнтон — викторианской швейной шкатулкой из красной кожи, в которой Моника хранила сигареты.

Тилли довольно мрачно озирала ее.

— Детка, неужели ты намерена сдаться?

— Что значит — сдаться?

— Ты собираешься уехать отсюда, как он и хочет?

— Я… не знаю. Да, не знаю!

— Успокойся, дорогуша.

— Со мной все в порядке.

— Возьми сигаретку, — вдруг оживилась Тилли, как будто ее озарило, и вытащила из кармана пачку «Честерфилда». — Английские сигареты — просто дрянь, дорогуша. Я бы не стала их курить даже на пари. Послушай… — Она помолчала. — Не он спер у тебя письмо. Это я.

— Так я и подумала.

— Тогда зачем ты сказала?..

— Не важно.

— Ради твоей же пользы, — продолжала Тилли. — Честно, дорогуша. Он вообще ничего не знал до сегодняшнего вечера. Я его просветила; рассказала ему все. Ты ему веришь. Он думает, что знает, чьих это рук дело; он кое за кем следит. Почему ты чванишься? Я сказала ему, что ты в него влюблена.

Моника широко раскрыла рот.

— Ты ему ска…

— Ах, к чему отрицать очевидное, дорогуша? Ведь тебе известно, что это правда.

— Нет, неправда!

— Истинная правда. Да ты даже говоришь о нем во сне. Помню, позавчера… Мне показалось, я услышала чье-то бормотание; я встала и приоткрыла дверь к тебе в комнату. Оказалось, бормотала ты. Что-то насчет того, что он древний римлянин, а может, ты римлянка или вы оба. Но должна сказать тебе, дорогуша, это было нечто.

Глаза Моники раскрывались все шире, а щеки заливал все более густой румянец. Казалось, ей вдруг стало трудно дышать.

— Все решено, — еле слышно прошептала она после продолжительного молчания. — Я пыталась убедить себя в обратном, но сейчас… ничего не поделаешь. Вот скотина!

— Но он ведь ничего не сделал, дорогуша. Не вини его за то, что он узнал. Виновата я. Я ему рассказала. А он всего лишь сбрил бороду, потому что подумал, что без бороды понравится тебе больше.

— Надеюсь, его укусит лев, — сказала Моника. — Если он подойдет ко мне близко, я сама его укушу! Я до конца дней своих не желаю иметь с ним ничего общего!

— Ш-ш-ш! — прошептала Тилли, тряся головой.

Обе развернулись к окну. Снаружи, в ночной прохладе, слышались громкие крики Билла Картрайта, от берега доносился топот бегущих ног.

Глава 8

ПЕЧАЛЬНЫЙ КОНЕЦ ВЕРСИИ ПИСАТЕЛЯ

1

В Монику стреляли в ночь с понедельника на вторник. Днем 13 сентября, в среду, Билл Картрайт входил во внутренний двор Военного министерства.

Он не ожидал получить ответ на письмо, которое в конце концов дописал ночью в понедельник и отправил с утренней почтой. По крайней мере, он не ожидал более чем подтверждения получения. Но ответ пришел утром в среду — так быстро, что он испугался и удивился.

Никаких сведений в ответе не содержалось. Ему просто сообщили: если он пожалует в отдел расследований Военного министерства, вход со стороны Хорсгардз-авеню, предъявит данное письмо и спросит капитана Блей-ка, его проведут куда надо.

Что это значит?

Картрайт принялся искусно, как ему казалось, убеждать Монику поехать с ним в Лондон.

— Не хотите прогуляться в Военное министерство? В конце концов, речь ведь пойдет о вас.

— Нет, благодарю. Как бы там ни было, я уже говорила, что буду весьма вам признательна, если вы перестанете беспокоиться обо мне.

— Ну, как хотите. Но на министерство стоит взглянуть и просто так! Военное министерство, колыбель военной разведки! Генералы, настоящие высокомерные сагибы! Обилие орденов. Мраморные холлы и пушистые ковры. Дипкурьеры, отбывающие с секретными поручениями на Восток. В своем «Желании» вы много раз отправляли в Военное министерство капитана Ройса, вот я и подумал: может, вам будет интересно…

— Ну что ж… — сказала Моника.

Хотя до Лондона было всего четырнадцать миль, поезд останавливался пять или шесть раз. Путешествие начиналось явно неудачно. Моника, чопорно выпрямив спину, сидела в углу купе и отказывалась говорить о чем-либо, кроме детективных романов. Оказалось, что за три недели, проведенные в «Пайнеме», она прочла сотни детективов. Картрайт опрометчиво ввел в одно из своих произведений священника; Моника воспользовалась его оплошностью и не оставила от его персонажа мокрого места. Судя по количеству ошибок, которые он допустил в церковных вопросах, его следовало бы по меньшей мере сжечь на костре!

Картрайту никак не удавалось поговорить с Моникой начистоту. Один раз, непосредственно перед тем, как убийца выстрелил в нее через окно, он мог бы поклясться, что видел на ее лице выражение, которое ему хотелось бы видеть больше всего…

И вдруг все пропало. На ее лице не только больше не появлялось подобного выражения, напротив, холод, окружавший ее, достигал арктических температур.

Однако в Лондоне, по пути в знаменитое Военное министерство, она немного оттаяла. Видимо, на нее подействовал душистый сентябрьский воздух. Небо, тоже по-сентябрьски голубое, было испещрено серебристыми точками привязных аэростатов. За войну здесь почти ничего не изменилось; разве что некоторые здания подпирали мешки с песком, да еще у многих прохожих были сумки с противогазами — впрочем, они несли их с таким видом, будто отправляются на пикник. И лица на улицах были не «военные», не мрачные, а, скорее, радостные.

— Билл, — сказала Моника, когда они ехали в такси с вокзала Марилебон. Впервые за два дня она назвала его по имени!

— Что?

— Неужели мы действительно увидим сэра Генри Мерривейла? Главу всего департамента военной разведки?

— Да.

Моника съежилась в углу.

Такси остановилось у двора, с трех сторон окруженного корпусами массивного серого здания. Двор был вымощен неровными мелкими булыжниками, которые невольно напомнили Монике недоброй памяти мостовую в декорации тысяча восемьсот восемьдесят два. На дворе были припаркованы несколько машин. Приехавшие двинулись следом за остальными — к большой двери слева.

Внутри, в большой и мрачной приемной, оказалось полно народу. Здесь не было ни мраморных стен, ни пушистых ковров. И ни одного человека в форме, если не считать парочки мужчин с красными нарукавными повязками штабных офицеров. Билл Картрайт протолкался сквозь толпу к конторке слева, где расторопный на вид однорукий администратор-курьер с моржовыми усами пытался делать сто дел сразу.

— Да, сэр? У вас назначено?

Билл протянул письмо.

— Все в порядке, сэр, — добродушно улыбнулся курьер. — Посидите пока здесь и заполните вон тот белый бланк.

Пока Моника вызывала в своем воображении величественные образы, которые скрывались за этими мрачноватыми стенами, Билл заполнял бланк. Все в мире находится в равновесии. На Билла Картрайта Военное министерство произвело именно такое впечатление, какое кинофабрика произвела на Монику Стэнтон. Руки у него так тряслись, что он едва мог писать. Теперь, когда он попал сюда и скоро познакомится с самим сэром Генри Мерривейлом… возможно все, что угодно! Может, его даже возьмут на работу в военную разведку? Самая страстная мечта всей его жизни так ослепляла, что он решил во время предстоящей беседы ни в коем случае не следовать правилам логики и ни с чем не соглашаться. Он положил на стойку заполненный бланк.

— Очень хорошо, сэр, — сказал курьер, посовещавшись со своими коллегами. — Капитан Блейк, комната номер 171. Но как насчет мисс Стэнтон?

— Вот она. Она со мной.

Курьер изумленно поднял широкие брови. Некий телепатический инстинкт внушил Биллу: сейчас он получит мощный удар между глаз.

— Даме с вами нельзя, сэр.

— Нельзя?

— Нет.

Моника посмотрела Биллу прямо в глаза, а потом перевела очень спокойный и задумчивый взгляд в потолок.

— Но почему? Ведь дело как раз ее и касается. Она — моя главная свидетельница. Именно благодаря ей мне и назначили встречу. Она…

— Извините, сэр. — Курьер решительно покачал головой и перечеркнул заполненный бланк черной линией. — В письме говорится о вас и больше ни о ком. Разве вы этого не знали, когда везли сюда даму?

— Моника, клянусь, я понятия не имел! Вы не сердитесь?

— Ну что вы, Билл, конечно нет! — рассмеялась Моника, внезапно оживившись настолько, чтобы похлопать его по плечу. — Я все понимаю. Мне здесь не место, правда ведь?

— Послушайте… Я не задержусь. Если не возражаете, подождите меня здесь, пожалуйста.

— Да, хорошо.

— Вы уверены?

— Господи, ну конечно!

(Ах ты, мерзавец! Ах ты, низкий, подлый, презренный трус!)

— Моника… вы серьезно меня подождете? Останетесь здесь? Поклянитесь, что не вернетесь в «Пайнем»!

— Ну что вы, Билл, как вам только такое могло прийти в голову! Конечно, я подожду. Идите, желаю приятно провести время…

— Сюда, сэр, — перебил ее курьер терпеливым, но усталым голосом. — Держите пропуск. Он вам понадобится на выходе.

Крепко прижимая к груди взятый с собой чемоданчик, Билл зашагал следом за ним по коридору.

2

— Фу! — сказал сэр Генри Мерривейл.

Руководствуясь сведениями, полученными в разное время от старшего инспектора Мастерса, Билл Картрайт был готов к внушительному зрелищу. Он знал, что Г.М. редко демонстрирует неумеренное радушие. Он не ожидал, что его дружески хлопнут по спине или же встретят безукоризненной вежливостью, как большинство правительственных чиновников. Картрайту было известно, что Старик, как называли Г.М. сослуживцы, обладает довольно буйным темпераментом.

Но выражение спокойного недоброжелательства на лице Г.М. озадачило его. Сэр Генри сидел в скрипучем вертящемся кресле, скрестив руки на обширном животе. Огромный лысый череп блестел на свету. Очки съехали на кончик носа, а уголки рта опустились почти к самому подбородку. Такое выражение лица, как у него, было бы вполне уместным в комнате ужасов Музея восковых фигур мадам Тюссо.

Найти нужных людей оказалось непросто. В комнате номер 171 капитана Блейка не оказалось. Не было его и в комнате 346. Билл и курьер шли по длинным, наполненным деловой суетой коридорам, выложенным довольно мрачного вида плиткой. Они поднялись на несколько пролетов по широкой каменной лестнице, расположенной в центре здания. Они то и дело проходили мимо сваленного в коридорах мебельного хлама: деревянных ящиков, стульев, древних столов. Наконец, им сообщили, что новое обиталище капитана Блейка находится в комнате шестьсот какой-то; на двери красовалась табличка с буквами «В.Р.».

Здесь, в просторном зале, похожем на офис чертежников, они, наконец, увидели капитана Блейка, который дружески улыбнулся и пожал Картрайту руку. На нем была форма штабного офицера; видимо, он командовал несколькими мужчинами в штатском, которые сидели за большими пустыми столами и что-то писали. На первый взгляд в их работе не было ничего секретного. Курьер откланялся.

— Сюда, — пригласил капитан Блейк, ведя Картрайта мимо других кабинетов. — Обратите внимание на шкафы. Мы тут проводим кое-какую реорганизацию. Сэр Генри переехал из старого кабинета и потому… мм… немного не в духе.

— Хотите сказать, он вышел на тропу войны?

Капитан Блейк ответил не сразу.

— Нет, не совсем. — Он пристально посмотрел на Билла. — Но я вас предупредил. Вот вам еще один совет. О чем бы ни зашла речь, ни в коем случае не упоминайте о палате лордов!

Времени на то, чтобы осведомиться о причинах антипатии Г.М. к палате лордов, уже не оставалось. Капитан Блейк открыл дверь довольно обшарпанного кабинета с двумя окнами, выходящими во внутренний двор; за широким письменным столом сидел Г.М. в альпаковом кителе, скрестив пальцы на животе, и смотрел на них.

— Я вас ждал, — заявил он. — Садитесь, садитесь.

— Спасибо, сэр.

— Хотите сигару?

— Спасибо. Если не возражаете, я курю трубку.

В случае необходимости Билл Картрайт готов был сколько угодно играть в молчанку и смотреть в глаза собеседнику — будь тот хоть самим дьяволом. Но на сей раз все пошло по-другому. Пока он набивал одну из любимых трубок (настоящее зверство по отношению к Монике Стэнтон), глазки Г.М. подозрительно наблюдали за ним поверх очков.

— Доставили вы мне хлопот, — проворчал великий человек, роясь в ворохе бумаг на столе. — Я получил ваше странное письмецо. А еще — то, что вы называете копией улики. Послушайте-ка меня. — Голос его слегка изменился. — Что у вас в голове?

Билл глубоко вздохнул.

— У меня в голове, — начал он, — убийство. На киностудии «Пайнем» за последние три недели совершено два покушения, причем одно из них настолько бессмысленное, что похоже на дело рук маньяка. И оба направлены против одного и того же лица. Девушки по имени Моника Стэнтон.

— Угу. Ну и что?

— У нее в целом мире нет ни одного врага. Я не могу придумать ни одного объяснения тому, почему кто-то хочет ее убить. Я хочу, чтобы вы выяснили, почему убийца покушается на нее, и добыли доказательства, которые отправят подлеца туда, куда ему и положено. Сам я не в состоянии уличить мерзавца. Он либо феноменально умен, либо ему феноменально везет. Он в открытую пишет своей рукой указание на грифельной доске, оставляет свой почерк в двух письмах — и тем не менее, его невозможно выследить. Он в открытую кричит через окно — но все же никто из нас не может с уверенностью опознать его голос. А хуже всего то, что я практически уверен: я знаю, кто он.

— Угу. И кто же он, по-вашему?

— Один тип по имени Курт фон Гагерн.

— Понятно. Основания?

— Но, сэр… Я же написал…

— Хм, да. Но сейчас забудьте про письмо. Просто расскажите, какие у вас основания так полагать.

Билл понял: пробил его час.

— Если позволите, сэр, я бы хотел начать с первого несчастного случая, который имел место ровно три недели назад. Снимали эпизод фильма под названием «Шпионы на море». Действие разворачивалось в каюте роскошного лайнера. Говард Фиск (очевидно, по чистой случайности) опрокинул графин с водой, который стоял на прикроватном столике. Оказалось, что в графине не вода, а серная кислота. Считается, что обстановка каюты воспроизведена по фотографиям интерьеров немецкого лайнера «Брунгильда»; за сооружением декораций следил Гагерн, который славится приверженностью к реализму и точностью в мелочах… Сэр Генри, вы когда-нибудь путешествовали на борту трансатлантического лайнера?

— Конечно, сынок. А что?

— Так вот, — заявил Картрайт. — Вы когда-нибудь видели, чтобы в каютах таких лайнеров на прикроватном столике стоял стеклянный графин? — Помолчав, он продолжал: — По-моему, вряд ли. В роскошные апартаменты и каюты первого класса ставят сосуды для воды двух видов. Одни изготовлены из очень прочного, тяжелого стекла; их тщательно, чтобы не упали, закрепляют на полочке над раковиной. Кроме того, охлажденную питьевую воду хранят в термосах. Причина очевидна. Поставить в каюте океанского лайнера на прикроватный столик обычный графин из тонкого стекла, такой как дома, — совершенное безумие. При первой же качке он разобьется вдребезги. Ни одна уважающая себя пароходная компания такого не допустит. Ни одна пароходная компания такого и не допускала. Гагерн, который утверждает, что пересекал Атлантику несчетное количество раз, должен знать подобные вещи! Но даже если он не обратил внимания на такие мелочи, у него ведь были фотографии «Брунгильды»! Нет. Я уверен, что графин из тонкого стекла был поставлен туда нарочно — и именно на шаткий столик, который так легко толкнуть; и он специально позаботился о том, чтобы столик толкнули!

Почитайте, что говорит о происшествии Говард Фиск! Говард говорит: «Мы беседовали с Гагерном. Я расхаживал туда-сюда и жестикулировал; когда я развернулся, он крикнул: «Осторожнее!» Я задел прикроватный столик, и тот перевернулся…» — и так далее. Снова Гагерн, видите?

Говард Фиск славится своей неуклюжестью. Если бы мне понадобилось во время разговора заставить его что-нибудь опрокинуть — весит-то он немало, — готов поспорить, мне бы удалось провернуть дело так, что ни Фиск и ни кто другой даже не заподозрили, что все проделано специально. Вот что случилось, сэр. Кислоту в графин налил Гагерн! Вот что самое главное. Готов поклясться жизнью, кислота — его рук дело. Но вот хоть убей, не пойму, зачем ему это надо!

3

Затянувшись, Картрайт заметил, что его трубка потухла.

Писатель страдал в Военном министерстве, как Моника Стэнтон на киностудии. Обстановка настолько сильно на него повлияла, что он совершенно позабыл о времени. Он говорил и говорил, опустив голову и не давая себя перебить. Ему казалось, что свои идеи он излагает красиво и доступно. Больше всего на свете ему хотелось произвести на своих слушателей благоприятное впечатление.

Г.М. внимательно слушал его. Игроки в покер, которые собираются в клубе «Диоген», считают, что пытаться по лицу Г.М. угадать, какая у него карта, — занятие неблагодарное.

— Так… понятно, — заявил он наконец, закидывая руки за крупную лысую голову. — Все выглядит логично. Знаете, вы мне слегка напоминаете Мастерса. Что там дальше?

— Первое покушение на Монику Стэнтон.

— Продолжайте!

— Я прислал вам ее показания в сокращенном виде. Потом вы прочтете, что она говорит. За несколько минут до того, как к ней подошел мальчик-посыльный и передал, что мистер Хаккетт ждет ее в павильоне тысяча восемьсот восемьдесят два, она сидела возле съемочной площадки и разговаривала с Фрэнсис Флер. Они неплохо поладили; только дамы приступили к доверительной беседе, как вдруг Ф.Ф. как будто что-то заметила. Она прервала разговор, вскочила, торопливо извинилась и убежала. Я спрашиваю: почему? Кстати, известно ли вам что-нибудь о Фрэнсис Флер?

— Хо-хо! — отозвался Г.М., расплываясь в злорадной ухмылке и потирая руки. При этом взгляд великого человека выдавал бродящие в его голове мысли, которые вполне можно было бы назвать похотливыми. Затем Г.М. громко фыркнул. — Видел ее на экране, сынок. Чтоб мне лопнуть, что за женщина! Эй, Кен! — Он повернулся к капитану Блейку. — Помнишь, как мы видели ее в роли Поппеи? Твоя жена тогда страшно разозлилась и ругала ее во время всего фильма и потом еще весь вечер?

— О, это о ней, сэр, — кивнул Билл, — только Ф.Ф. совсем не Поппея.

— Не Поппея?

— Нет. Ф.Ф. требует от жизни немногого. Разве что капельку восхищения и внимания со стороны поклонников. А потом ей нужно, чтобы ее оставили в покое. Она способна терпеливо сидеть много часов, пока техники устанавливают свет или возятся с камерами; она только просит, чтобы с ней кто-нибудь разговаривал. Она никогда ни перед кем не извиняется. Она никогда не вскакивает с места — ради кого бы то ни было. Она ни за кем не бегает.

Картрайт помолчал.

— Нет, бегает — но только за одним человеком. Я имею в виду ее мужа. Он — единственный, кто способен подвигнуть ее на такие действия. Они женаты всего несколько месяцев; уверяю вас, женились они по любви; и они проделывают на публике такое, что очевидцы вздрагивают, а работа прекращается. Ф.Ф. воспринимает все как само собой разумеющееся; он же обращается с ней с такой волчьей серьезностью, как будто до нее никогда в жизни не видел ни одной женщины.

Болтая с Моникой, Фрэнсис (как она заявила) увидела, что Гагерн энергично машет ей рукой, подзывая к себе. А потом он услал ее куда-то с пустяковым поручением. Если бы не муж, видите ли, Фрэнсис болтала бы с Моникой до скончания века. А Гагерну нужно было, чтобы Моника осталась одна. Для чего? Чтобы можно было обманом заманить ее в другой павильон и через переговорную трубу плеснуть ей в лицо серной кислотой.

Последние слова, как понял сам Билл Картрайт, прозвучали довольно мрачно.

— А доказательства, сынок? — резко спросил Г.М.

— Их нет, сэр. И вот почему… После трюка с серной кислотой мы, все шестеро, — Гагерн, Ф.Ф., Говард Фиск, Том Хаккетт, Моника и я — собрались, чтобы обсудить происшествие и попытаться понять, кто же это сделал. Говард предложил всем вспомнить, где кто был в момент покушения.

— Алиби?

— Да. Том отчитался о своих передвижениях, хотя свидетелей у него не было. То же самое относится и к Говарду, который, по его словам, просто бродил по студии. Я рассказал, где находился. А Гагерн вдруг надулся и обиделся. Напыщенное ничтожество! Он заявил, что подозрения ему невыносимы, и он не может больше терпеть мою наглость и стремление совать нос не в свое дело. Он отказался что-либо говорить о себе, да и жене велел следовать своему примеру. Конечно, Ф.Ф. послушно его поддержала. В результате с тех пор я не могу вытянуть из нее ни слова…

— Минутку, сынок, — перебил его Г.М., ворочая шеей. Казалось, его беспокоит какая-то невидимая муха. Он посопел носом. — Я не совсем понял, — продолжал он. — Допустим, все, что вы говорите, — правда. Я только говорю: допустим. Что вы предлагаете? Чего хотите от нас? Вашим делом должна заниматься полиция. Зачем меня-то было тревожить?

Разговор подошел к критической точке. Хотя Билл Картрайт старался держаться небрежно, как предполагаемый кандидат на службу в военной разведке, оказалось, что к горлу подступил ком.

— Потому что Гагерн — нацистский шпион, — с трудом ответил он, — и я могу это доказать.

— Так доказывайте, — махнул рукой Г.М.

— Как ни странно, сэр, крупная киностудия, которая производит натурные съемки, никогда не возбуждает подозрений. Допустим, я шпион и хочу — разумеется, в мирное время — раздобыть снимки каких-нибудь морских оборонительных сооружений. Если бы я появился в окрестностях и просто начал щелкать фотоаппаратом, через две секунды меня бы задержала охрана. Но если я подъеду с помпой, на пяти машинах, с двумя тонвагенами и с целой кучей самых современных кинокамер, мне будет позировать все командование.

Именно так и поступил Гагерн. Каким-то таинственным образом ему удалось уговорить чинов из Военно-морского министерства заснять все, что ему нужно, в Портсмуте, Грейвзенде и Скапа-Флоу — как фон для фильма «Шпионы на море». Естественно, съемку производили еще до войны. Теперь большую часть отснятых кадров придется вырезать, не то министерство информации поднимет скандал. Тем не менее он снял все, что хотел. Далее, за реквизит тоже отвечал Гагерн, хотя обычно такими вещами занимается продюсер. И наконец, сегодня утром я узнал от Тома Хаккетта следующее. Предполагалось, что Гагерн израсходует на натурную съемку полторы тысячи метров пленки. На самом же деле он израсходовал две с половиной тысячи метров, большая часть которых исчезла со студии «Альбион Филмз» неизвестно куда.

(В воздухе повисло напряжение; Билл Картрайт готов был ручаться, что настроение в кабинете изменилось.)

— Мне остается сказать еще одно, сэр, а потом вы можете действовать так, как сочтете нужным. Откровенно заявляю: меня больше интересует Моника Стэнтон, чем вопросы шпионажа. Дело в том, что вот уже две недели Гагерн, как считается, безвылазно лежит у себя дома с тяжелым гриппом. Он якобы простудился, упав в воду, когда снимал сцены с подводной лодкой. Так вот, ничего подобного!

— Что значит — «ничего подобного»?

— Никакого гриппа у него нет. Он так же болен, как вы или я.

Г.М. приоткрыл один глаз.

— Почему вы так считаете?

— Потому что я за ним слежу, — не без удовольствия ответил Билл.

— Вот как, — задумчиво протянул Г.М. — Следите за ним, значит?

— Да, сэр. Я все время смотрю на этого господина таким взглядом, что смутилась бы и сама горгона Медуза. Они с Ф.Ф. свили себе гнездышко в уютном домике в самом идиллическом стиле; но я, невзирая на затемнение, часто туда прокрадываюсь. Не стану скрывать, пару раз ему удалось сбежать от меня, ведь сумел он подбросить свои проклятые анонимные письма! Но в общем, у него не было возможности незаметно ускользнуть из дома.

— У него, — повторил Г.М., — не было возможности незаметно ускользнуть из дома.

— Да, совершенно верно, до вечера понедельника. В конце прошлой недели я, к сожалению, ослабил бдительность. Решил, что трудности позади, так как ясно дал ему понять: я знаю, что болезнь его — сплошное притворство. Две недели назад, в среду, я засек его, когда он пытался незаметно выбраться из дому. Он открыл дверь черного хода, но в саду на скамейке сидел я и курил трубку.

— Отличная работа, сынок!

— Спасибо, сэр. Но как только я ослабил бдительность, он тут же предпринял вторую попытку убить Монику Стэнтон. Буду с вами предельно откровенен. Я не могу присягнуть, что в ночь с понедельника на вторник слышал именно его, когда голос за окном кричал: «Свет!» Голос был более чем странным и не походил на те, какие я когда-либо слышал; видимо, он применил какое-то приспособление. Голос мог принадлежать как мужчине, так и женщине. Но…

— Что — «но»?

— Я выбежал следом за мерзавцем с фонариком, как только он выстрелил. Темно было, как в аду, но я слышал его шаги. К сожалению, я его упустил, потому что он был слишком далеко от меня. Зато мне удалось другое. Я загнал его в озеро.

— Что вы сделали?!

— Хотите сказать, он снова упал в воду?

Билл Картрайт расхохотался:

— Не скажу наверняка, что в воду плюхнулся именно Гагерн, ведь я его не видел. Но, судя по громкому всплеску, он прыгнул на славу — сердце радовалось. Рад доложить, что свалился он с южного берега, где на поверхности плавает много мусора. Потом он выкарабкался на берег и сбежал… Итак, сэр, — Билл посерьезнел, — главное заключается в том, что я до сих пор блуждаю в потемках. Не могу понять, что ему нужно. Я знаю, что он шпион: по-моему, я доказал это. И я знаю, что покушения на Монику — его рук дело. Но почему?

С помощью его почерка я ничего доказать не могу. То есть нельзя же просто подойти к человеку и потребовать: «А ну-ка, дайте мне взглянуть на ваш почерк!» А всякие там предлоги, с помощью которых можно раздобыть такие образчики, легче изобразить в литературе, чем найти в жизни. Я ничего не могу доказать с помощью его голоса. Серную кислоту вылили в переговорную трубу из пивной бутылки, которую я позже нашел на втором этаже в доме врача; но на ней не было отпечатков пальцев, так как на Гагерне были перчатки. Пулю выпустили из револьвера 38-го калибра, но я не в состоянии найти оружие.

С другой стороны, не могу не испытывать скромной гордости по поводу моих дедуктивных заключений; по-моему, все они до последней мелочи подтверждаются фактами. Поверьте мне, я глубоко вам признателен за слова одобрения, которые вы имели честь сказать по моему адресу. Если бы я мог каким-то образом пригодиться вашему департаменту…

Он замолчал.

Г.М. закрыл оба глаза.

— Сынок, — громко зашептал Г.М., — я больше не сумасшедший. Я нахожусь в спокойном и умиротворенном состоянии ума. Но прежде чем мы продолжим, хочу задать один вопрос. Вам известно, зачем я попросил вас приехать?

— Нет.

— Совсем-совсем ничего не подозреваете?

— Ну, я подумал…

Г.М. кивнул капитану Блейку, который открыл дверь и что-то крикнул.

— Я вызвал вас потому, что другого законного способа остановить вас не было, — сказал Г.М. — Хочу познакомить вас с парнем, которого зовут Курт фон Гагерн — с тем самым, о ком вы говорили. Его настоящее имя — Джо Коллинз. Он один из моих подчиненных. Входи, Джо. Садись. Хочешь сигару?

Глава 9

НЕОЖИДАННЫЕ ОТКРОВЕНИЯ ВТОРОГО РЕЖИССЕРА

1

Г.М. встал на ноги. Внушительных размеров живот, который пересекала толстая золотая цепь для часов, придавал ему сходство с резной раскрашенной деревянной фигурой на носу военного корабля. Он упер кулаки в бедра. Лицо его исказила гримаса, исполненная не столько гнева, сколько благоговейного ужаса.

— Ну и доставили же вы мне хлопот! — заявил он. — Ни с чем подобным мне еще не приходилось иметь дела. От ваших хитроумных затей больше вреда, чем от всей немецкой тайной службы! Джо считает, что вы — человек честный. Я склонен с ним согласиться. Предупреждаю: никому ни слова, ни полслова, иначе я с вас шкуру спущу! А пока… мы решили открыть вам правду, чтобы вы прекратили изводить беднягу Джо и гонять его по всей киностудии всякий раз, как он пытается что-то сделать… Иди сюда, Джо! Входи!

Джо Коллинз, лже-Курт фон Гагерн, войдя, смерил Билла Картрайта взглядом, не поддающимся расшифровке.

В нем чувствовалось то же легкое раздражение, что уже было замечено прежде. А еще в его взгляде читались смущение, нерешительность и, возможно, неприязнь. На нем была безупречная синяя пиджачная пара и дорогой клубный галстук. Он настолько вжился в роль, что даже здесь не забыл склонить голову и щелкнуть каблуками, прежде чем положил шляпу на стол. Его довольно красивое лицо было спокойно, хотя нос чуть покраснел.

— Все в порядке, Джо, — утешил его Г.М. — Сядь и успокойся. Ну, как ты сегодня?

— Вернулся с холода, — угрюмо заявил Гагерн.

Хотя всем известно, что означает данное заявление в устах сотрудника разведки, лже-Гагерн имел в виду всего лишь то, что он простудился.

Г.М. повернулся к Биллу.

— Послушайте меня, — заявил он. — Я хочу, чтобы вы раз и навсегда выкинули из головы мысли о том, что Джо имеет отношение к обливанию людей серной кислотой и выстрелам через окно. Он тут ни при чем. Он не мог рассказать о том, где был и что делал в то время, как напали на вашу знакомую, потому что разговаривал по телефону со мной.

Билл молча смотрел на Г.М. Его мутило.

— Разговаривал с вами? Вы имеете в виду — сообщал вам о кислоте?

— О какой еще кислоте? Боже правый, конечно нет! О пропавшей кинопленке. Далась вам эта кислота! Кстати, позвольте задать вопрос. Минуту назад вы утверждали, что только сегодня Хаккетт рассказал о пропавших кадрах из Портсмута и Скапа-Флоу?

— Да, совершенно верно.

Г.М. посопел носом.

— Сынок, — изменившимся голосом продолжал он, — все равно рано или поздно все станет известно… Пленку украли одновременно с серной кислотой. Джо первый заметил пропажу. Вот почему он выглядел немного расстроенным, и вот почему кислота не особенно его занимала. Вот почему он сразу кинулся звонить мне. В основном на пропавшей пленке ничего особенного нет. Но несколько кадров, если они попадут в Германию, будут почище бомбы. Если немцы заполучат те кадры, их подлодки проникнут на базу нашего ВМФ и такое там устроят, что небу жарко станет!

На лице Г.М. появилось тревожное выражение. Он опустил свое массивное туловище обратно в кресло. Потом поднял мундштук и стал грызть его, как будто это была сигара.

— Ну вот, — продолжал он. — Теперь вам все известно. Надеюсь, вы дадите честное слово, что будете хранить тайну и никому не расскажете, кто такой Джо и чем он на самом деле занимается. Кроме того, если жена Джо узнает, что он не барон, чья фамилия начинается с «фон», его ждут крупные неприятности.

Билл потер лоб.

— Но Том Хаккетт не говорил мне, что…

— Да, — холодно заявил Гагерн. — А с какой стати он должен посвящать вас? Вы не имели к делу никакого отношения.

Правдивость его заявления лишь сильнее взъярила Билла. Гагерн сидел с абсолютно прямой спиной; красивое лицо портили покрасневший нос да слезящиеся от простуды глаза.

— Пожалуйста, поймите меня правильно, мистер Картрайт, — продолжал он, — я был против того, чтобы сэр Генри раскрывал вам мою миссию. Но другого выхода не оставалось. Иначе все запуталось бы еще больше.

(Ах, вот как?! Ты был против?!)

— Примите мои извинения, — сказал Билл. Он с трудом встал на ноги; его шатало. — Кажется, я свалял большою дурака. — Он посмотрел на Гагерна. — Так, значит, это вас я загнал в озеро в понедельник?

— Так точно, — каркнул Гагерн.

— И значит, вы все-таки не тот, за кого себя выдаете?

Гагерн побелел, как его воротничок.

— Если вам так угодно — да.

— Вы не немецкий барон?

— Нет, я не немец. Сэр Генри знаком с моими родителями. Но меня вырастила немка-гувернантка, и я прекрасно владею обоими языками.

— А как же ваша слава великого режиссера на студии «УФА»? Тоже миф?

Гагерн внимательно посмотрел ему в глаза:

— Несколько месяцев я проработал на студии «УФА» оператором. Но мне редко везло в жизни, мистер Картрайт; удача редко улыбалась мне.

Что-то в его тоне и словах слегка ослабило ту неприязнь, какую Билл испытывал к нему.

— Послушайте меня, мистер Картрайт, — продолжал лже-Гагерн так искренне, что Биллу стало неловко. — Год назад у меня не было ничего. Я вернулся домой, изрядно постранствовав по свету. Я был сломлен, я был болен. Тогда мне казалось, что больше не могу выносить свою жизнь. И я придумал для себя образ барона фон Гагерна, немецкого кинорежиссера. Я познакомился с мистером Томасом Хаккеттом и убедил его в том, что я — именно тот человек, который ему нужен. Над Джозефом Коллинзом все бы просто посмеялись. А теперь скажите, хорошо ли я справлялся со своими обязанностями.

— Превосходно! Я только…

— Через год я был бы… а возможно, и буду… самым известным режиссером в Англии. Я не тщеславен, но вы ведь знаете, что так и есть. У меня уютный дом. Я женился, и я люблю жену. Дай вам Бог так любить женщину, как я люблю Фрэнсис. Год назад она на меня даже не взглянула бы!

Он помолчал и облизнул губы.

Несмотря на обжигающе-откровенные слова, он пытался говорить бесстрастно.

— К середине августа всем, кому знакомы способ мышления и характер нацистов, стало ясно, что война неизбежна. Так я и сказал жене. Я мог бы остаться там, где я был, И тем, кем я был. Никто меня не знал. Но вместо того я предложил свои услуги сэру Генри на тот случай, если разразится война; я пошел на большой риск, что и подтвердили последние события. Случилось в точности то, чего можно было ожидать. Если вы меня выдадите, мне конец. Но я пошел на сотрудничество с военной разведкой потому, что двадцать три года назад я был английским агентом в Германии; рад сообщить, я был одним из лучших. Наша работа скромна и незаметна; вы можете сказать, что мы занимаемся грязным делом. В нашей стране за такую работу не дают наград, да мы их и не ждем. Но во Франции, хоть я и не француз, меня наградили орденом Почетного легиона.

Билл сухо поклонился. Высокопарная вежливость его собеседника оказалась заразительной.

— Не волнуйтесь, — заявил он. — Я вас не выдам. Только скажите мне вот что. Какого черта вы поставили в декорацию «Брунгильды» графин с серной кислотой?

— Я его не ставил.

— Но…

Гагерн кивком указал на документы на столе у Г.М.

— Я прочел ваш отчет. Меня восхищала ваша логика — даже тогда, когда я вас ругал. Все дело в том, что декорация была воссоздана точно по фотографиям. Изменения произвел мистер Говард Фиск; он же впоследствии перевернул столик. Я находился на расстоянии менее двух метров от Фиска, когда он опрокинул графин, что подтвердят все, кто был тогда на съемочной площадке. Я решил промолчать и посмотреть, что будет.

Он поднял руку, словно защищаясь. На его тонком, аристократическом лице дрогнули мускулы; достав платок, он вытер слезящиеся глаза.

— Подождите! На самом деле я ни в чем не подозреваю Фиска. Вот в чем трудность. Боже правый, я понятия не имею, кого же мне подозревать. Дело обстоит хуже, чем с Бреземанном в Цюрихе в 1916 году. Очевидно, как вы и утверждаете, нас было всего шестеро. Нам предстоит ответить не на один вопрос, а по меньшей мере на полдюжины, а именно: а) кто украл пленку; б) кто и почему налил в графин серную кислоту; в) кто и почему дважды покушался на жизнь мисс Моники Стэнтон; г) какова причина чьей-то личной ненависти к мисс Стэнтон; д) связаны ли данные события между собой и, наконец, е) если связаны, то как?

Наступило молчание.

— Что ж, — сказал, наконец, Билл, — желаю вам удачи. А теперь прошу меня извинить…

— Нет уж, — проворчал Г.М.

На лице великого человека появилось на удивление злорадное выражение.

— Что, в дрожь бросило? — осведомился он. — Так и тянет спрятать голову в песок? Не выйдет, сынок! Все воссоздано и записано неплохо, признаю; единственная ошибка — подозрения оказались направлены не на того. А теперь пора забыть обо всем и подумать, что тут можно сделать. Какие будут предложения?

— Никаких, сэр. Можно вопрос?

— Конечно, вперед!

Билл повернулся к Гагерну:

— А у вас-то есть какие-то предположения? Понимаете, в слепоте своей я тешил себя мыслью, что выследил вас. Раз, по словам сэра Генри, во время первого нападения на Монику вы беседовали с ним, вы вне подозрений. Но я тешил себя мыслью, что могу защитить Монику, потому что мне известно, откуда ждать удара. А теперь я ничего не понимаю. Она сейчас внизу; здесь, в Военном министерстве, ей ничто не угрожает. Но она настаивает на том, чтобы оставаться на студии «Пайнем», и я просто с ума схожу от беспокойства! Откуда, по-вашему, нам ждать угрозы? Кстати, что вы делали у озера в ночь с понедельника на вторник?

Гагерн положил правую руку на стол и растопырил пальцы, как будто снимал отпечатки.

— Как жаль, — задумчиво проговорил он, — что преступник — один из нас!

— Кого вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — Гагерн забарабанил по столешнице, — нашу роковую шестерку. Вот на что я натыкался всякий раз. Мне приходится подозревать вас, Фиска или Хаккетта — и даже собственную жену. Очевидно, постепенно я привыкну… А у старого здания в ночь на вторник…

Он осекся и вопросительно посмотрел на Г.М.

— Все в порядке, сынок, — кивнул Г.М. — Расскажи ему. Джо следил за одной особой по имени Тилли Парсонс.

2

Если бы Г.М. силой левитации вдруг взмыл на своем крутящемся кресле к потолку, а потом всей своей тяжестью обрушился на Билла Картрайта, он не мог бы подавить его сильнее. В своих книгах Билл последовательно внушал читателю мысль о том, что преступником всегда оказывается «наименее подозрительный тип». По его мнению, самый смак интриге придавал настоящий шок, в который — как он надеялся — впадал читатель, узнав, кто убийца.

Но слова Г.М. потрясли его в другом смысле. Невероятно! Немыслимо! Фантастика!

— Тилли Парсонс? — вскричал он. — Но почему?

— Потому что она не Тилли Парсонс, — ответил Гагерн. — По крайней мере, не думаю, что она — та самая Тилли Парсонс, которую я однажды встретил на приеме в Голливуде. Я видел ее только издали, но почти готов присягнуть. Мы, конечно, дали телеграмму на «Джуэл Пикчерз» в Голливуд.

— И что они ответили?

— Пока ничего.

Билл отчаянно замолотил в воздухе руками.

— Но ведь Тилли даже не было в Англии, когда… ну, когда было первое нападение!

— В том-то и трудность, — согласился Гагерн. — Ее не было в Англии, и уж конечно, насколько нам известно, ее не было на съемочной площадке днем 23 августа. Очевидно, она не могла украсть пленку, подменить графин и плеснуть кислотой в мисс Стэнтон. Я не говорю, что она шпионка или убийца. Я только говорю, что она не та, за кого себя выдает.

Покрасневшие глаза смотрели на Билла в упор. Рука Гагерна, изысканной формы рука с длинными пальцами, стучала по столешнице.

— Кстати, позвольте спросить вас еще кое о чем. Мы оба слышали голос, кричавший в ночь на вторник: «Мисс Стэнтон, свет!» — в результате чего мисс Стэнтон оказалась на краю гибели. Возможно, я слышал голос лучше, чем вы, поскольку находился на улице, а не в доме и мне не мешали стены и шторы.

— Да, и что?

— Где тогда была Тилли Парсонс?

— В своей комнате.

— Откуда вы знаете? Вы ее видели?

Билл Картрайт почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— Н-нет… до того, как прогремел выстрел, я ее не видел.

— Как скоро она появилась?

— Чтоб мне провалиться, если я помню!

— Могла ли она, например, незаметно вылезти в окно своей комнаты, сначала выключив свет, чтобы ее не было видно снаружи; могла ли она затем позвать мисс Стэнтон, постучать по стеклу, выстрелить и незаметно для вас проскользнуть обратно?

— Да… физически такое возможно.

— Дверь между ее комнатой и комнатой мисс Стэнтон была закрыта?

— Да.

— А теперь подумайте хорошенько, мистер Картрайт, и вспомните… Голос за окном не показался вам знакомым?

Голос Тилли.

Целых два дня Картрайт мучился, терзался и не находил себе места из-за того, что в том голосе слышались знакомые нотки; какие-то хрипловатые полутона; нечеткая речь, как будто рот говорившего был набит мелкими камешками; характерная хрипотца, какая бывает и у мужчин, и у женщин… Голос Тилли!

— И еще одна деталь. В вашем письме к сэру Генри вы говорите, — Гагерн пошевелил пальцами, — что мисс Стэнтон присылали анонимные письма. Каким образом письма попадали к ней?

— Их передавали лично в загородный клуб.

— Вот как! Очень интересно. Тилли Парсонс тоже живет в загородном клубе?

— Да, ее комната соседняя с… — Билл замолчал. Злость, недоверие, изумление затопили его одновременно, словно захлестнули волной; он заговорил быстро и бессвязно: — Нет, не верю!

— Почему? Потому что она вам нравится? — спросил Гагерн, цинично ухмыляясь. Глаза его смотрели куда-то внутрь себя. — Я открыл, что в жизни редко кому или чему можно доверять. Во всяком случае, я не утверждаю наверняка, что нападения — ее рук дело. Я убежден, что за всеми событиями стоит один и только один человек; а та женщина не могла отвечать за первую часть представления. Возможно, ее вовлекли в дело даже помимо ее воли. Я говорю только одно: за ней стоит последить. Какие будут распоряжения, сэр Генри?

Во время их переговоров Г.М. сонно жевал мундштук и иногда хмыкал.

— Послушайте, — с упрямым видом заявил он, — меня интересует пропавшая пленка и больше ничего. — Он выпрямился и заревел на них: — Неужели мне, по-вашему, нечего делать? Вы думаете, я могу сидеть и морочить себе голову вашими покушениями? Все, что мне нужно, — пленка! А теперь давайте-ка кое-что выясним. Вы утверждаете, что пленку украли одновременно с серной кислотой?

— Нет, я только говорю, что пропажу того и другого обнаружили одновременно.

— Угу. Кислоту хранили в студийном павильоне? Я имею в виду — до того, как ее украли.

— Да.

— Но пленки, насколько я понимаю, в павильоне не было?

— Нет, конечно нет. Она хранилась в так называемой Библиотеке — так мы называем большой склад возле монтажных и проявочных студий в западном крыле главного корпуса.

— А когда точно ты узнал об исчезновении пленки?

— Примерно без четверти пять пополудни. Роджер Бейкер позвонил из Библиотеки в студийный павильон и все мне рассказал. Я пошел прямо туда; вот почему никто меня не видел. Оказалось, что пленка и правда пропала. Я вернулся в павильон около пяти минут шестого. Том Хаккетт стоял у двери и обыскивал всех выходящих на предмет обнаружения следов кислоты. Я направился прямо к телефону и позвонил вам; мы еще разговаривали, когда в десять минут шестого я услышал звон разбиваемого стекла — тогда злоумышленник плеснул кислотой в трубу. Я не сразу сказал Хаккетту о пропаже пленки — сообщил ему позже. Он и так очень расстроился.

— Кто может входить в Библиотеку?

— Кто угодно. Мы делим ее с «Рэдиант Пикчерз» и «С.А.Г.».

Г.М. с любопытством оглядел своего агента.

— Не правда ли, сынок, в нашей части света довольно небрежно обращаются с важными вещами?

— К сожалению, да, мы такие.

— Ладно, — кивнул Г.М. — Мне осталось сказать вам только одно. Держитесь вместе и разыщите мне пропавшую пленку. На остальное мне плевать с высокой башни. А сейчас — проваливайте, дайте мне заняться делом. Вот только… — Его широкое лицо разгладилось. Маленький, острый глаз, чье выражение приводило в замешательство, устремился на Билла Картрайта. — Голос-то был ее, сынок? — ласково спросил он.

— Чей голос?

— Тилли Парсонс. Ее ли был голос за окном, когда кто-то выстрелил в девчонку в упор?

— Не знаю, — отрывисто ответил Билл. — Боюсь, что да… — Помолчав, он повернулся к Гагерну. — Моника сейчас внизу, — сказал он. — Предлагаю нам всем выпить, а потом вплотную заняться делом. Я не верю, что Тилли — именно Тилли! — замышляет что-то недоброе. Но если да… Монику необходимо предупредить об опасности.

— К вашим услугам, — ответил Гагерн.

Капитан Блейк проводил их к выходу. Последнее, что они увидели до того, как закрылась дверь, был Г.М., бесстрастный, как толстый языческий божок, пребывающий в плохом настроении. Он угрюмо нависал над столом; обоим показалось, что Г.М. говорит не все, что знает. Их вывели из Военного министерства через другой выход, не там, где Билл с Моникой входили, они оказались на улице, параллельной Хорсгардз-авеню; поэтому им пришлось обойти целый квартал, чтобы снова очутиться у главного входа. Биг-Бен только что пробил половину пятого — важная деталь, значение которой прояснится впоследствии.

Моники в приемной не было.

Они начали искать ее, протискиваясь сквозь толпу посетителей. Наконец, над ними сжалился один из курьеров.

— Ищете молодую леди, сэр? — обратился он к Биллу. — Она ушла. Вышла отсюда почти сразу, как вы поднялись наверх.

3

Наверху, в маленьком кабинете, окна которого выходили на внутренний двор, сгустились сумерки. Сэр Генри Мерривейл по-прежнему сидел за столом и смотрел на дверь. Он слегка морщил нос, как будто ему подали на завтрак несвежее яйцо.

Вернувшийся капитан Блейк сел на край стола и посмотрел на него.

— Г.М., в чем дело? — спросил он.

— А?

— Я спрашиваю, — чуть погромче повторил капитан, — в чем дело?

— Да я просто сидел и думал. — Г.М. блуждал взглядом по комнате, выглянул в окно, посмотрел на двор, пробежал глазами по ровным рядам окон. — Знаешь, Кен… я больше не намерен зря просиживать здесь штаны.

— Чушь! — резко возразил его собеседник.

— Нет, не чушь. Сейчас идет война, а война — дело молодых, Кен. Тебе известно, что мне скоро семьдесят?

— Подумаешь!

— Нет, Кен, на сей раз я не валяю дурака. И то удивляюсь, что так долго засиделся. Через неделю или около того меня отправят в отставку. А что потом? Я тебе скажу. Можешь быть уверен: наши шакалы собираются запихнуть меня в палату лордов…

Кен Блейк перебил его:

— Послушайте, Г.М., не вижу причин для такого отчаяния. Мастерс говорит, вы уже давно боитесь, что вас предательским образом запихнут в палату лордов. Но чего бояться? В конце концов, вас же никто не заставляет. Даже если вам предложат звание пэра, вы ведь всегда можете вежливо отказаться, разве не так?

Г.М. уныло посмотрел на своего собеседника:

— Ах, сынок! Ты ведь женат, не так ли?

Капитан Блейк многозначительно хмыкнул.

— Да. Я тоже. И вдобавок у меня две дочери на выданье. Кен, как по-твоему, что сделают со мной домашние, если я откажусь от звания пэра? Я даже помыслить боюсь. Когда мне снится такое, я по ночам просыпаюсь в холодном поту.

Г.М. задумался.

— Признаюсь тебе, Кен, — заявил он с серьезным видом. — Если меня захотят обдурить, я уже решил, что делать. Уеду на Восток и вступлю в монастырь траппистов.

— Не глупите!

— Я не шучу, сынок. Некоторые их обеты мне очень даже по душе. «Непорочность, бедность и молчание». Я никогда не отличался непорочностью и бедностью, но, провалиться мне на месте, Кен, молчание — именно то, что мне подходит! И потом…

— Что?

Г.М. передернуло. Он посмотрел на мундштук.

— Знаешь, — неуверенно пробормотал он, — все мы не молодеем. Жизнь идет своим чередом. Мне уже семьдесят — семьдесят! Я хочу вот что сказать: в жизни каждого наступает время, когда начинаешь задумываться о смерти; когда понимаешь, что впереди осталось не так уж много лет…

Пораженный ужасом, его собеседник молча смотрел на Г.М. Хотя сэра Генри по праву называли старым брюзгой и многие страдали от перепадов его настроения, до таких признаний он еще ни разу не доходил.

— Прекратите! — сухо приказал капитан Блейк.

Г.М. продолжал качать головой:

— Нет, Кен, и не проси…

— Я сказал: «Прекратите!» Я знаю, где тут собака зарыта! Во-первых, вас никто не отправит в отставку. И даже если отправят, в вашей голове гораздо больше мозгов, чем у них у всех, вместе взятых.

— Если кто так и думает, то только ты.

— Во-вторых, вы обедали с министром внутренних дел, что практически смертоносно. В-третьих… — тут капитан Блейк посмотрел Г.М. прямо в глаза, — в-третьих и в-последних, вы готовы собственные уши заложить, лишь бы поехать в «Пайнем» и выяснить, что же происходит на киностудии!

Г.М. нахмурился.

— Вот почему минуту назад я спросил у вас, в чем дело, — закончил свою речь капитан Блейк.

— Никакого дела нет.

— Г.М., так не пойдет. Я вас знаю. Иногда вы бываете сущим дьяволом. Что же происходит? Например, ваш Гагерн, или Коллинз…

— Джо? Что такое?

— Он что, двойной агент? Получается, сам Гагерн похитил пленку и вы для виду даете ему карт-бланш, чтобы схватить его?

Г.М. покачал головой.

— Нет, сынок, — серьезно ответил он. — Джо абсолютно надежен; он такой же нацистский шпион, как и я. У меня и в мыслях не было… Вот только…

— Что «только»?

Г.М. показал на россыпь бумаг на своем столе. Пробежал поверху руками и принялся разгребать залежи, словно старый петух мусор в курятнике.

— Странно! — зарокотал он. — Все, что там творится, очень странно! Воняет тухлятиной. Более тухлого дела у меня еще не было! Ты читал показания?

— Нет.

— Так взгляни. На это. И на это. — Бумаги полетели в разные стороны. — Знаешь, Кен, сомневаюсь, чтобы кто-то из тамошних хотя бы догадывался, что там творится на самом деле. И если мои подозрения справедливы, там готовится грязное преступление. Очень грязное! Надеюсь лишь, что этот малый, Картрайт, получит свою девицу живой и невредимой. Потому что тот, кто за всем стоит, уже не шутит. В следующий раз, Кен, произойдет убийство, убийца отбросит шутки в сторону и беспощадно нанесет удар — именно тому, кому собирался.

— Что вы собираетесь предпринять?

Некоторое время Г.М. не отвечал. Он откинулся на спинку кресла, скрестил пальцы и задумчиво смотрел на дверь. Внутренний двор Военного министерства был залит полуденным светом. Наконец, Г.М. покачал головой. Потом протянул руку и снял телефонную трубку.

— Соедините меня со Скотленд-Ярдом, — приказал он.

Глава 10

CМЯТЕНИЕ ИЗ-ЗА АНОНИМНОГО ПИСЬМА

1

Когда Моника Стэнтон вышла из здания Военного министерства, было почти три часа дня.

К чему скрывать? Тогда она вовсе не собиралась возвращаться в «Пайнем». Она была не в том настроении, чтобы работать. Она намеревалась сделать следующее: во-первых, пойти на Бонд-стрит и накупить себе новой одежды, чтобы пролить бальзам на израненную душу; во-вторых, пойти в «Кафе-ройял» и познакомиться с первым встречным симпатичным мужчиной.

Трудно сказать, почему ей в голову пришло именно «Кафе-ройял». Сама леди Астор вряд ли обнаружила бы хоть что-нибудь зловещее во вполне невинном и во всех отношениях образцовом ресторане. Но Моника помнила, что однажды тетя Флосси отзывалась о данном заведении неодобрительно. И потом, можно надеяться, что встретишь там порядочных людей — чего нельзя ожидать, если, скажем, отправиться в Сохо.

«Вот вам!» — со злостью говорила себе Моника.

Иными словами, она дошла до такого состояния, в котором ни одну девушку, даже самую возвышенную, нельзя оставлять без присмотра.

А состояние Моники, когда она ловила такси на Уайтхолл, было отнюдь не возвышенным.

Билл Картрайт проделал все это нарочно, чтобы унизить ее. Он заранее знал, что ее не пустят в Военное министерство!

Ее передернуло от ненависти, когда она представила себе Билла Картрайта. Наверняка он сейчас сидит в просторном кабинете, уставленном мебелью из красного дерева и устланном мягкими коврами, с бронзовыми бюстами на стеллажах и камином работы Адама. Пьет виски с содовой — сама Моника в «Кафе-ройял» намерена была попробовать абсент — и слушает какие-нибудь жуткие истории о секретной службе, которые рассказывает ему высокий седой мужчина с бархатным голосом, сидящий спиной к камину.

Все любители кино знают, что военная разведка выглядит именно так. Моника рисовала себе картины одну фантастичнее другой, на которых в больших количествах фигурировали высокомерные «сагибы».

Ей вдруг захотелось постучать по стеклянной перегородке и велеть таксисту отвезти ее в какое-нибудь по-настоящему вульгарное место. Девушка слышала, что таксисты знают о таких местах. Она не поддалась своему порыву не благодаря воспитанию в доме каноника Стэнтона, но потому, что решила: три часа дня — неподходящее время для посещения злачных заведений. Днем там нет никакой романтики. Ей же нужен был приглушенный свет, плюшевая обивка кресел и эдвардианская атмосфера.

А Билл Картрайт?

Возможно, в «Пайнеме»…

Моника впервые за много часов вспомнила о киностудии. Она вдруг выпрямилась на сиденье и застыла в ужасе.

Сегодня среда!

Много дней, много недель она помнила об этой среде. Много дней, много недель назад было решено, что в среду после обеда к ней в кабинет придут мистер Хаккетт и мистер Фиск и она представит им готовый сценарий. Она только в понедельник обсуждала подробности предстоящей беседы с Говардом Фиском. Вспомнив о назначенной дате, она запаниковала. Ведь, уступив предательской лести Билла Картрайта и поддавшись очарованию департамента военной разведки и окружающего его ореола славы, она забыла обо всем на свете!

Моника опустила стеклянную перегородку, отделяющую ее от водителя.

— Вокзал Марилебон, быстро! — приказала она.

2

Разумеется, ближайший поезд отходил только в четверть пятого.

Моника мерила шагами платформу. Она так много раз проходила мимо книжного лотка, что ей показалось, будто хозяин лотка заподозрил в ней воровку, которая хочет украсть какое-нибудь дешевое издание в бумажной обложке. Пока стрелки часов медленно переползали с четверти до половины четвертого, она представляла, как на студии ее ждут Хаккетт и Фиск, перед которыми стоят часы; они злятся все больше и, наконец, решают ее уволить.

В буфете Моника залпом проглотила чашку чаю. От нечего делать взвесилась. Наконец, она вспомнила, что стоящая на письменном столе красная кожаная викторианская шкатулка опустела; и — вскоре окажется, что данный факт необычайно важен, — она купила сигарет.

Моника Стэнтон купила на вокзале, в табачном ларьке, пачку с пятьюдесятью сигаретами «Плейерз» и, не вскрыв ее, бросила в сумочку.

Три сорок. Без десяти четыре. Четыре. Она поднялась на перрон в ту же секунду, как начали пускать пассажиров, и прождала до отправления поезда еще десять минут, показавшихся ей вечностью. В пять часов, усталая и издерганная, она сошла на станции «Пайнем».

— Точность, — говорил ей когда-то мистер Томас Хаккетт, — называют вежливостью королей. И даже более того: точность просто очень хорошая черта. Я сам стараюсь быть точным и не выношу непунктуальности в других. Когда я сталкиваюсь с…

Обычного такси, которое довозит от вокзала до студии за скромную плату в шиллинг и шесть пенсов, на месте не оказалось. Моника пошла пешком по проторенной дорожке, которая вилась среди полей.

К тому времени, как она добралась до студии, она уже бежала. Она подсчитала, что быстрее всего доберется до старого здания, если срежет путь по парку за главным корпусом. Слева от нее располагались съемочные павильоны, а справа тянулась проволочная изгородь. Именно тогда на Монику вдруг снизошло озарение, и она разрешила одну из тех мелких загадок, что мучили ее с самого начала.

У проволочной изгороди сидел почтенный с виду старый джентльмен с седыми бакенбардами и в треуголке; на нем был пурпурный с золотом мундир начала девятнадцатого века, и он курил трубку. За ним примостился архиепископ Кентерберийский, который читал «Дейли экспресс». Три-четыре офицера Шотландского драгунского полка держались на почтительном расстоянии от двух данных субъектов и от двух других людей, стоявших посреди дороги.

Одним был толстяк с сигарой, другим — высокий молодой человек в очках и с преувеличенно аристократическим выговором.

— Послушайте, — говорил толстяк с сигарой. — Не могут они так со мной поступить! Что значит: мы не можем снимать битву при Ватерлоо? Нам надо снять битву при Ватерлоо, и точка! Нам осталось снять только битву при Ватерлоо, и картина закончена!

— Извините, мистер Ааронсон, но, боюсь, это будет невозможно. Солдат призвали в армию.

— Хоть убейте, не понимаю. Что значит: солдат призвали в армию?

— Мы задействовали для съемок настоящих солдат, мистер Ааронсон, которых нам на время ссудили военные. А сейчас их призвали на службу.

— А французы?

— Французов, мистер Ааронсон, изображали ополченцы из войск внутренней обороны. Наполеон сейчас служит дружинником ПВО.

— Господи Иисусе, надо же что-то делать! Займите статистов!

— Трудно будет обучить их всему за такой короткий срок, мистер Ааронсон.

— Я не хочу, чтобы их обучали. Я хочу, чтобы они сражались в битве при Ватерлоо. Хотя… погодите. Погодите-ка! У меня идея. Вам не кажется, что можно закончить картину без всякой битвы при Ватерлоо?

— Боюсь, мистер Ааронсон, она необходима.

— Тогда вот как мы поступим, — заявил толстяк. — Покажем ее символически, понимаете? Герцог Веллингтон лежит раненый на раскладушке, ясно? Он слышит пушки. Пиф-паф! Вот так!

— Да, мистер Ааронсон?

— По лицу у него бегут слезы, ясно? Он говорит: «Там дерутся мои храбрые ребята, а я не могу помочь им». Может, в горячке у него видение будущего. Ясно? Да, слушайте! Выйдет чертовски художественно! Герцог Веллингтон…

Моника Стэнтон застыла на месте.

Она только частично расслышала вдохновенные слова толстяка, так как видела его лишь мельком. Внимание ее было привлечено к другому человеку. По дорожке шел мальчик-посыльный Джимми, который охранял вход в студийный павильон номер три. Он уже сменился с дежурства и ел шоколадный батончик. Наконец, Моника вспомнила, где она видела его раньше.

Она поманила его в угол:

— Джимми!

— Да, мисс?

— Джимми, ты знаешь, как меня зовут?

— Конечно, мисс. Вы — мисс Стэнтон.

— Да, Джимми, — кивнула Моника. — Но откуда ты узнал, кто я такая, три недели назад, когда я только приехала сюда? Ты должен был передать кое-что «даме, которая пришла вместе с мистером Картрайтом»; вот как было написано на доске объявлений. Откуда ты узнал, что я — та дама, что пришла с мистером Картрайтом?

— Потому что я видел, как вы вошли в павильон вместе с мистером Картрайтом, мисс.

— Нет, Джимми, ничего ты не видел.

— Как это?

— Тогда тебя в павильоне не было, — сказала Моника. — Я вспомнила, где тебя видела. Когда мы с мистером Картрайтом вошли в главный корпус, ты как раз выходил из буфета и ел шоколадку.

— Не знаю, мисс, о чем вы. Вот истинный Бог, не знаю.

— Нет, знаешь. Теперь я все вспомнила. Ты нас не видел, потому что стоял к нам спиной, а мы шли по коридору. Ты не мог нас видеть. Так откуда же ты узнал, что я — та дама, которая пришла с мистером Картрайтом, и откуда узнал, как меня зовут?

— Вот вам крест, мисс…

Джимми так страстно божился и клялся, что шоколадный батончик выпал у него из руки. Окинув упавший батончик унылым взглядом, мальчик поднял его с земли и бережно сдул прилипший сор. Подлость какая! С какой стати он должен вспоминать что-то, произошедшее три недели назад, то есть в давнем-предавнем прошлом — тем более что сам он давно обо всем позабыл?

— Джимми, я не собираюсь доносить на тебя, — продолжала Моника. — Я знаю, тебе нельзя уходить из павильона, но я никому ничего не скажу!

— На следующий день после того я говорил мистеру Картрайту…

— Не важно, что ты говорил мистеру Картрайту. Ну же, Джимми, не бойся. Выкладывай! Я никому ничего не скажу.

— Побожитесь!

— Вот тебе крест, и провалиться мне на этом месте!

— Ладно. — Джимми лизнул батончик и угрюмо начал все сначала: — Я спросил мисс Флер. Вот точно, мисс, я ничего плохого в виду не имел! Я и отошел-то всего на минутку или две. Вернулся, а там была записка, а откуда мне знать, кто вы такая? Вот я и спросил мисс Флер, когда встретил ее у павильона тысяча восемьсот восемьдесят два. Ну и она мне сказала. Она пила пиво.

— Она пила… что?!

— Ну, у нее в руке была пивная бутылка, — поправился Джимми, — и выглядела она как-то чудно. Я спросил Корки О'Брайена, может, она тайная пьяница? А он ответил: мол, скорее уж наркоманка, так оно вернее будет. У него старик пьет, так что он такие вещи чует.

— Джимми!

— Да ладно, мисс, не берите в голову.

Преподобный каноник Стэнтон однажды прочитал мощную проповедь на тему о коварном влиянии американских звуковых фильмов на молодежь Великобритании. Моника, очевидно, не разделяла воззрений отца: она посеребрила Джимми руку мелочью.

Как бы там ни было, сейчас она безусловно опоздала на встречу с Хаккеттом и Фиском. Она стояла на вершине холма, глядя вниз, на старое здание, лежащее в зеленой лощине. На душе у нее было горько. Она не могла понять, почему ей было так важно выяснить, где она раньше видела мальчишку-посыльного. Да, ей так казалось, целых три недели бесплодные терзания не давали ей покоя. Но почему? В конце концов, она же не подозревает Джимми в…

В том, что он плеснул ей в лицо серной кислотой или выстрелил прямо в голову с близкого расстояния!

Часы показывали двадцать минут шестого. Хотя небо на западе еще было ясным и чистым, старое здание понемногу погружалось в сумрак. Вокруг щебетали птицы. Вдруг до Моники дошло: она в первый раз находится на территории «Пайнема» без Билла Картрайта. Он всегда был рядом — если нужна помощь, стоит только позвать.

Но у нее остается еще Тилли, взрослая, самодостаточная женщина.

Спустившись с холма, Моника вошла в старое здание. Комнаты сценаристов располагались в боковом коридоре, который ответвлялся вправо от основного почти сразу от входа. В прихожей надо было подняться на три ступеньки, и перед глазами открывался коридор с белыми стенами, устланный коричневым линолеумом. На противоположном его конце находилось окно, в которое почти не проникал свет из-за растущего под ним вяза. Первой шла комнатка Тилли, за ней — комнатка Моники, а потом — Билла.

Моника никого не встретила; дежурный из вестибюля уже ушел. Проходя мимо, она постучалась в дверь Тилли, но ответа не получила.

Ее собственный кабинет также был пуст. В вечернем свете он, чистый, выметенный, выглядел вполне уютно; вдали за окнами мерцало озеро. Машинка была накрыта пластиковым чехлом, рядом лежала аккуратная стопка листов рукописи, придавленная книгой.

Моника инстинктивно бросила взгляд на дыру от пули в стене, которую она завесила календарем. Потом ее глаза, которые впервые ее подвели, метнулись назад, к машинке.

На чехле что-то лежало. Квадратный конверт розового цвета; адрес написан темно-синими чернилами, знакомым почерком. В комнате повеяло недобрым, казалось, здесь находится источник зла — такого явного, будто кто-то нашептывал угрозы. Это было еще одно анонимное письмо.

3

Если бы Монику тогда спросили, что она чувствует по поводу травли, продолжавшейся последние недели, она бы ответила, что отказывается о ней думать. В определенном смысле так и было. Она не думала о своем недоброжелателе; она боролась со злом. Точно так же, как мисс Флосси Стэнтон не могла помешать написать ей ту книгу, которую она хотела написать, так и ее неизвестный «друг» в «Пайнеме» не мог выжить ее с киностудии.

Правда, в глубине души она побаивалась мисс Флосси. И в сто раз больше боялась она человека, плеснувшего в нее серной кислотой.

Она подошла к столу, вскрыла конверт и прочла письмо.

Кто посылает ей такую мерзость? Какая разница? Кто-то, безусловно, за этим стоит. К письму было неприятно даже прикасаться. Данное послание оказалось не лучше и не хуже первых двух, если не считать концовки.

«Все готово. Скоро увидишь меня во плоти, Ясноглазка! Интересно, ты удивишься?»

Некоторое время Моника не шевелилась. Ей стало жарко; кровь прилила к щекам, а сердце забилось глухо и тяжко.

— Тилли! — позвала она.

Ответа не последовало.

— Тилли! — громко закричала Моника, у которой сдали нервы.

Зажав сумочку под мышкой, она подошла к двери в смежную комнату, постучала и открыла ее. Кабинет был пуст, хотя Тилли явно была где-то неподалеку.

Из закутка в дальнем от Моники правом углу доносилось шипение чайника. Тилли, как обычно, кипятила воду для очередной порции кофе. Как обычно, она забыла выключить его; такие штуки она проделывала в среднем по десять раз на дню, до появления густого облака вонючего дыма, свидетельствовавшего о том, что она сожгла очередной чайник.

— Тилли! — крикнула Моника, вглядываясь в клубы пара.

Она обожгла пальцы о чайник, отодвигая его в сторону. В стене над газовой горелкой была панель; раньше, когда старое здание служило жилым домом, панель закрывала вентиляционный люк. Монике показалось, что она слышит шаги. Она отдернула панель и выглянула наружу, но ничего не увидела, кроме коридора, погруженного в сумрак.

Моника вышла из кладовки. Пора положить этому конец! Надо подняться на второй этаж в кабинет к мистеру Хаккетту и, если он еще на месте, извиниться. Пора прекратить безобразие! Она прошла мимо письменного стола Тилли, стоявшего посреди комнаты, и на ходу задела рукой пепельницу, стоящую на краю. Пепельница подскочила, ее стеклянное донышко звякнуло, Моника поймала ее на лету. И тут она почувствовала, как к горлу подступает ком.

Она смотрела на полуоткрытый ящик письменного стола Тилли. Отставив пепельницу в сторону, Моника сначала быстро огляделась по сторонам, а потом выдвинула ящик до конца. Внутри лежали правленые страницы рукописи, испещренные помарками и пометками синим карандашом.

Моника в ужасе уставилась на страницу рукописи.

Потом вынула ее и выбежала в соседнюю комнату. Швырнув сумочку на стол, положила страницу на машинку, рядом с анонимным письмом.

Почерк был один и тот же.

Почерк Тилли.

Очень медленно, как во сне, Моника придвинула стул и села. Она механически внушала себе: надо что-то делать, как-то действовать. Кошмар все плотнее окутывал ее. Она тут же приступила к делу, стараясь ни о чем не думать. Открыла сумочку, стала нащупывать платок; пальцы скользнули по целлофановой обертке сигаретной пачки, купленной на станции.

Взгляд ее упал на красную кожаную шкатулку, подарок тетки. Шкатулка, в которой она держала сигареты, стояла рядом с пишущей машинкой. Моника открыла шкатулку. Шкатулка была пуста. Моника перевернула ее кверху дном, чтобы вытряхнуть приставшие к дну табачные крошки. Она надорвала целлофановую обертку «Плейерз», высыпала сигареты (пятьдесят штук) в шкатулку и дрожащими пальцами принялась раскладывать их аккуратными рядками.

Тилли Парсонс!

Ее слегка передернуло; психологи сравнивают подобное состояние с тем, что испытал бы покойник, если бы кто-то наступил на его могилу. Возможно, ей это еще предстоит. Монике и в голову не приходило подозревать в чем-то Тилли. Девушку бросало то в жар, то в холод. Кстати, вдруг подумала она не без удовольствия, Биллу Картрайту тоже не пришло в голову ни в чем подозревать Тилли! Возможно, он и пытался раздобыть образчики почерка у всех служащих «Пайнема», однако наверняка не догадался взглянуть на почерк Тилли!

В комнате стало темнее. Надо выбираться отсюда. Она должна куда-нибудь пойти.

— Привет, дорогуша! — крикнула настоящая, живая Тилли, внезапно с грохотом распахивая дверь и врываясь к ней в кабинет. — Хорошо провела время в Лондоне?

4

Живая и бодрая, как всегда, Тилли, очевидно, успела сделать себе перманент. Ее морщинистое лицо приветливо было обращено к Монике.

— Только на минутку заскочила, — сказала она. — Мне казалось, я поставила чайник до ухода, а сейчас не помню, ставила я его или нет. Я была… — Она замолчала. — Детка, что с тобой такое? Ты белая, как привидение!

— Уходи, — сказала Моника. — Не приближайся ко мне!

Она встала, грохнув стулом; шум показался ей громче, чем был на самом деле.

Голос Тилли сделался чуть выше.

— Что случилось, милочка? Что не так?

— Ты сама все прекрасно понимаешь.

— Клянусь, дорогая, не знаю! А ну-ка…

— Убирайся!

Моника медленно пятилась по комнате, пока руки, спрятанные за спиной, не ткнулись в подоконник. Хриплый голос Тилли сделался визгливым, невыносимым на слух. Тилли неуклюже побрела вперед. Потом взгляд ее упал на два листа бумаги, лежащие на машинке, и она остановилась.

Молчание продолжалось невыносимо долго.

— Значит, ты догадалась, — сказала Тилли, опуская голову. — Я боялась, что ты…

— Ты… писала… эти… письма.

— Бог свидетель, — Тилли внезапно подняла голову и посмотрела Монике прямо в глаза, — Бог свидетель, я этого не делала!

— Не приближайся ко мне, — очень спокойно произнесла Моника. — Я тебя не боюсь. Только… зачем? Я никогда не делала тебе ничего плохого. Ты мне нравилась. Зачем?

Даже сейчас ее потрясала открытая искренность Тилли. Собственно говоря, Тилли держалась как в высокопарной, напыщенной мелодраме, что часто является вернейшим признаком честности. Колыхнув обширным бюстом, Тилли подняла правую руку, как будто приносила присягу; дряблая кожа на запястьях висела складками.

— Клянусь жизнью и смертью, вот как перед Богом истинным, я никогда не писала этих писем! Я знаю, почерк с виду похож на мой. Уж кому и знать, как не мне? Как ты думаешь, какие чувства я испытываю с тех пор, как ты начала получать их? Я схожу с ума. Я не могу есть. Я не могу спать. Я не могу…

Она поднесла руку к горлу.

— Я все думала, узнаешь ли ты почерк. А узнав, подумаешь ли на меня? Я не смела ни о чем тебя спросить. Мне пришлось передать одно из писем Биллу Картрайту, иначе я поступить не могла. Мне необходимо было выяснить, что же тут происходит, разве ты не понимаешь? Если бы он спросил меня, я бы ему ответила, но я не смела ни в чем ему признаться — боялась, ты решишь, что это действительно я. Я не писала писем, дорогая. Клянусь Богом, не писала. Послушай, милочка, — Тилли, дыша тяжело, как загнанная лошадь, сделала несколько шажков вперед. Моника медленно двинулась вдоль стены, пока не добралась до перегородки закутка. Тилли остановилась. Казалось, из нее вдруг выпустили воздух и она как будто усохла и сморщилась, как проколотый воздушный шар. Голос стал похож на хриплое карканье. Подняв перевернутый стул, она тяжело рухнула на сиденье. Вытерла глаза, поморгала и успокоилась.

— Ну что ж, — сказала она, — раз ты мне не веришь, тут ничего не поделаешь. Куда пойдем отсюда?

В воцарившейся тишине она обвела комнату рассеянным взглядом.

Вопреки доводам разума, Моника вдруг усомнилась:

— Но ведь письма написаны твоим почерком! Взгляни сама. Надеюсь, ты не отрицаешь, что почерк твой?

— Отрицаю, милочка, — прокаркала Тилли. — Потому что почерк не мой.

— И даже манера выражаться твоя. Я… все пыталась вспомнить, кого же мне напоминает стиль; он напоминает тебя.

— Так я и думала, милочка, — равнодушно ответила Тилли, продолжая моргать и озираться, как будто дело больше не представляло для нее интереса. — По-моему, так и было задумано.

— Задумано?

— Вот именно, милочка.

— Но… ты знаешь кого-нибудь, кто умеет подделывать твой почерк?

— Да. — Тилли заметно помрачнела. — Одного человека знаю. Но он… Ш-ш-ш!

Шаги! Легкая, уверенная женская походка, дама идет довольно быстро. Вот она спустилась с лестницы и оказалась в вестибюле, остановилась ненадолго и повернула к ним в коридор. Кто-то, словно пробуя красивое, глубокое сопрано, мурлыкал песенку.

— Спрячь листки! — прошипела Тилли, бросаясь к Монике, словно змея. Тилли снова была сама активность. Подхватив страницу рукописи и письмо, она запихнула их в ящик стола Моники и с грохотом задвинула его в ту секунду, как кто-то негромко постучал.

— Привет. — Фрэнсис Флер просунула голову в комнату. Казалось, разглядев в полумраке Тилли, она удивилась и немного рассердилась. — Моника, можно мне войти? Я должна передать вам кое-что важное.

Глава 11

СТРАННОЕ СОДЕРЖИМОЕ КОЖАНОЙ ШКАТУЛКИ

1

— Как здесь темно! — продолжала мисс Флер. — Вы не возражаете?

Щелкнул выключатель у двери.

Фрэнсис Флер принадлежала к числу людей, которые всегда наэлектризовывают атмосферу: даже люди, которые просто сидели и смотрели на нее, поневоле испытывали волнение. Она возбуждала чувства, которые молодые особы из грошовых романов описывают как «мурашки по коже». Дело было не в ее характере, а в ее внешности: она была настоящей красавицей, холодную правильность черт которой оживляли глаза.

Лицо ее не давало покоя. Даже на экране невозможно было оторвать от него взгляд, хотя фильмы с ее участием были черно-белые. В частной жизни, где видны были яркие краски, временами она сражала наповал. Такое действие она произвела, когда включила свет в кабинете Моники и, зажмурившись, улыбнулась. На ее фоне Тилли Парсонс сразу стала похожа на тряпичную куклу после дождя. И даже Моника в ту минуту показалась бы всем бесцветной — кроме разве что Билла Картрайта.

Моника уже отчасти успела привыкнуть к мисс Флер. Она отметила, во что одета актриса: костюм-двойка глубокого синего, так называемого кобальтового, цвета; рукава оторочены чернобуркой. Синяя летняя шляпка в тон выгодно оттеняет лицо. Черные замшевые туфли, черная сумочка и перчатки. Но даже Моника невольно почувствовала волнение, появившееся с приходом актрисы.

— Я ведь у вас в первый раз. — Фрэнсис Флер улыбнулась. — Здесь, наверное, удобно работать. Можно сесть?

— Пожалуйста. Садитесь на диван.

Мисс Флер направилась к дивану. С ее появлением кабинет стал каким-то обшарпанным; она будоражила и поневоле приковывала к себе все взоры.

— Мне надо передать вам две вещи, — заявила она Монике. — Первая — от Тома и Говарда. Им ужасно жаль, но сегодня они просто не смогли прийти к вам. Они говорят, вы их, наверное, проклинаете, но они ничего не могли поделать. — Фрэнсис Флер подняла голову к потолку. — Они весь день просидели в кабинете Тома и проспорили; я только что оттуда. В чем дело, дорогая? Почему вы смеетесь? Что я такого смешного сказала?

— Вы сказали, они… они не могли?..

— Да, дорогая. Не могли. Пожалуйста, не смейтесь так, вы меня пугаете. Наконец, они приняли решение, которое касается «Шпионов на море». — Ее выразительные глаза, которые, как казалось, всегда таят в себе загадку, впервые остановились на Тилли: — Кажется, я могу сообщить вам приятную новость.

— Правда? — спросила Тилли. — Какую?

Тилли держалась суховато, с плохо скрываемой неприязнью.

— Вы можете возвращаться в Америку, — сообщила мисс Флер. — Кажется, в конце концов, они решили вернуться к первоначальному сценарию. Вы ведь не возражаете, правда?

Тилли молча воззрилась на кинозвезду. Лицо ее исказилось неподдельной злобой; промелькнуло на нем и нечто новое, однако Моника этого не заметила.

— Не возражаю ли? — отрывисто проговорила Тилли. — Кто, я? Нет, черт побери! Замечательно! Деньги я получила, к чему мне волноваться? — Кровь прилила к ее лицу. — Вам нужен товар? Я могу его предоставить. Не нужен — до свидания, удачи и пока.

— Так и знала, что вы поймете. — Глаза под длинными ресницами, от которых Моника не могла оторвать взгляд, снова повернулись к ней, но только после того, как актриса смерила Тилли долгим и задумчивым взглядом. — И еще одна хорошая новость, — продолжала мисс Флер, — через несколько дней мы закончим снимать. А потом… если Том Хаккетт не изменит расписания съемок… я смогу играть Еву д'Обри в «Желании». Ну разве не чудесно?

— Просто прелесть! — пробурчала Тилли себе под нос.

— Ах, как я хочу сыграть эту роль! Мисс Парсонс, вы знали, что Моника написала ее специально для меня?

— Меня зовут Тилли, — буркнула Тилли. — Ради всего святого, не называйте меня «мисс Парсонс». Я терпеть не могу, когда ко мне так обращаются.

— Ну что ж, если вы настаиваете… Тилли. Вы знали, что Моника написала роль для меня? Настоящая фам-фаталь, роковая женщина. Очевидно, я такая и есть.

— Вы хотите сказать, что в вас есть черты роковой женщины, — ворчливо поправила ее Тилли. — Но зачем рассказывать об этом всем и каждому? Зачем… — Она взяла себя в руки, вздохнула и дрожащей рукой отерла лоб. — Извините. Не обращайте на меня внимания. Нервы, знаете ли. Что такое «фам-фаталь»?

— Боюсь, что такой я никогда не буду, — довольно сухо ответила мисс Флер.

Ее кривая улыбка смутила Монику. Очень хорошо сочинять чью-нибудь вымышленную биографию, но, когда оригинал, с кого ты пишешь книгу, садится и читает рукопись, результат часто обескураживает автора.

— Скажите, дорогая, — голос мисс Флер, когда она обратилась к Монике, зазвучал немного по-другому, — после знакомства с вами я прочла весь сценарий от корки до корки. Простите, пожалуйста, мое любопытство, но мне правда очень интересно. Неужели вы все только придумали? На вид вы очень молодая, знаете ли, ну и… все такое прочее. Так вот, только между нами. Вы когда-нибудь на самом деле?..

— О господи, да, — ответила Моника. — Тысячу раз, — зачем-то добавила она.

— Правда?

— Господи, да!

— Но где?

— Дома, конечно.

Тот факт, что в ту секунду простреленная фотография каноника Стэнтона не выпрыгнула из ящика стола, возможно, следует приписать неумолимому закону всемирного тяготения, а не ущербу, причиненному абстрактной Истине.

Моника была сама не своя. Как ни обожала она мисс Флер, ей очень хотелось, чтобы ее гостья поскорее ушла. Ум ее до такой степени был занят анонимными письмами, что думать о чем-то другом просто не было сил. Но несмотря на то, что голова ее была занята, она заметила: видимо, самой Фрэнсис Флер очень не по себе. Актриса сидела, постукивая по полу носком красивой туфельки, и то и дело поглядывала на часы.

— Вот как, в самом деле? — заметила она. — Ну и глушь, должно быть. Это рядом с Уотфордом?

— Совершенно верно. Ист-Ройстед, Хартфордшир. Возле Уотфорда.

— Вот как? Знаете, мои родственники… — Мисс Флер рассмеялась, и ее интонации еле заметно изменились. — Мисс Пар… я хотела сказать, Тилли, вы разве сегодня не едете ужинать в Лондон?

— Ужинать? — ответила Тилли. — Конечно. Но не сейчас. Еще нет шести часов.

— Четверть седьмого, — уточнила Моника.

— Надо же! Неужели так поздно? Мне самой пора бежать! — Фрэнсис Флер улыбнулась, но не встала. — Я только так заскочила, поболтать. В конце концов, не буду мешать вам работать. Мм… мисс… Тилли, у вас ведь много работы, верно?

— Уже нет, — ответила Тилли. — Вы сказали, меня только что уволили. Над чем мне работать? Ха-ха-ха!

На сей раз их гостья все-таки встала. Она улыбнулась, но одними губами. В голосе зазвучала та намеренная, подчеркнутая сладость, которую она обычно приберегала для начала любовных сцен.

— Моника, я говорила, что должна передать вам две вещи, — заметила она. — Если не возражаете, Тилли, вторую новость я бы хотела сообщить Монике наедине.

Напряжение достигло предела.

Тилли некоторое время молча смотрела на актрису.

— Намек понят, — медленно проговорила она наконец. — Я человек простой. Мне нужно обо всем говорить прямо, чтобы не попасть впросак. Но намеки я понимаю.

— Спасибо вам большое.

— Не за что, — отрывисто бросила Тилли.

Но только когда она оставила Монику с мисс Флер наедине, она до конца осознала, что происходит у нее в голове. Тилли вернулась в свой кабинет спокойной, пританцовывающей, семенящей походкой. Переступив порог, она оглянулась, смерив оставшихся долгим задумчивым взглядом, а потом хлопнула дверью с грохотом, который, должно быть, услышали в главном корпусе на вершине холма; не будь дом таким прочным, с потолка посыпалась бы штукатурка.

— Слушайте внимательно, — зашептала Фрэнсис Флер, чье поведение немедленно снова изменилось. Трудно было поверить, что в ней может быть столько живости. — Второе сообщение от Билла Картрайта. Он едет сюда в такси.

— В такси?

— Да. Он был в Лондоне. Позвонил в кабинет Тома и попросил меня. Он сказал, я здесь единственная, кому он может доверять. Заставил меня пообещать не говорить ничего ни Тому, ни Говарду, но они, конечно, все из меня вытянули.

Мисс Флер скорчила гримаску.

— Вот что Билл велит вам сделать. Он говорит, что вы в… Та женщина подслушивает у двери, — вдруг заявила она.

Ручка двери дрогнула; Моника готова была поклясться: сейчас Тилли распахнет дверь и с жаром заявит, что и не думала подслушивать.

Мисс Флер встала с дивана. На покрытом линолеумом кирпичном полу шаги ее не были слышны. Подойдя к столу, она повернулась к Монике спиной, положив одну руку на столешницу, а другую — на кожаную шкатулку: ногти, крашенные красным лаком, на красной коже. Некоторое время они с Моникой наблюдали за дверью, ведущей в смежный кабинет. Но дверь больше не подавала признаков жизни.

Потом Фрэнсис Флер обернулась; свет падал на синий костюм и серебристый мех. Она тихо прошла назад, взяла Монику за руку и усадила ее на диван.

— Послушайте, Моника, — сказала она (Моника с трудом преодолела дрожь, услышав, как ее кумир называет ее запросто, по имени). — Билл сказал, что, если вы вернетесь, когда уже стемнеет, вам ни в коем случае нельзя уходить отсюда домой. Ш-ш-ш!

— Да?

— Он просил передать: ни в коем случае не покидайте этого здания или своей комнаты до тех пор, пока он не приедет. Сказал, что велел привратнику, О'Брайену или как его там, посидеть с вами, пока он (то есть Билл) не приедет.

— Но…

— Ш-ш-ш! Но самое главное. — Мисс Флер наклонилась ближе и зашептала: — Что бы вы ни предприняли, ни на минуту не оставайтесь наедине с… — она многозначительно кивнула в сторону двери, — с той женщиной. Понимаете?

— Не уверена.

Мисс Флер выпустила ее руку и встала. В шепоте зазвучало еле заметное раздражение.

— Понятия не имею, что тут у вас творится. Да и не желаю я ничего знать! Если половина того, что я услышала, правда, должно быть, вы вели очень странную жизнь. Но признаюсь честно, я сама очень испугалась. А теперь обещайте мне сделать все так, как велел Билл Картрайт!

Еще не так давно Моника ответила бы решительным отказом. Слово «нет» первым пришло ей в голову; она даже открыла рот, но остановила себя. Она вдруг ясно поняла: больше всего на свете ей сейчас хочется увидеть Билла Картрайта, который врывается к ней в кабинет.

Она облизала пересохшие губы.

— Хорошо, — сказала она, — так я и сделаю.

— Обещаете?

— Обещаю.

2

Мисс Флер расслабилась. Она снова как будто засияла внутренним светом; ее глаза цвета темного янтаря были точно такого же оттенка, что и (Монике пришло в голову совсем неромантичное сравнение) одна из трубок Билла. Она рассмеялась. Она разгладила перчатки. Голос ее снова стал ласковым.

— Я ведь зашла только так, выразить соболезнования, — объяснила она погромче, чтобы было слышно в соседней комнате. — С удовольствием посидела бы еще, но надо ехать в Лондон за Куртом. Том! Как ты меня напугал! Неужели надо так красться?

Было бы неправдой заявить, что Томас Хаккетт прокрался в кабинет, ведь голос его был слышен еще из коридора. Но лицо его было очень печально, когда он кивнул Монике, а потом жестом пригласил войти Говарда Фиска.

— Я… м-м-м… вот решил зайти, — начал мистер Хаккетт. Он бросил взгляд на часы, потом посмотрел на них снова. — Ведь Фрэнсис вам объяснила… все?

— О том, что вы не могли прийти? Конечно, мистер Хаккетт. Я все понимаю.

— Нет, нет, — торопливо возразил продюсер. — То есть да, да. Но у нас произошло кое-что еще. Из главного корпуса вернулся О'Брайен, и он принес новости. Мисс Стэнтон, позвольте задать вам вопрос. Вы ведь не сообщали в полицию о том, что здесь происходит?

Моника широко раскрыла глаза:

— В полицию? Нет, конечно! А что?

— К нам приехал полицейский, — мрачно объяснил продюсер. — Он сейчас в главном здании с мистером Маршлейком.

— Том, ты всегда так расстраиваешься по пустякам, — ласково попеняла ему мисс Флер. — Допустим, здесь полицейский, и что? Мне кажется, они вечно у нас торчат. Возможно, кто-то опять оставил машину на дороге.

— Нет, — возразил мистер Хаккетт. — Его фамилия Мастерс. Он старший инспектор из Скотленд-Ярда.

Просто поразительно, какой эффект оказывает упоминание определенной фамилии. Если бы все они были мальчишками, которых поймали на краже яблок в саду, причем с одной стороны на них надвигается рассерженный фермер, а с другой стороны ограды стоит разъяренный бык, они бы, наверное, выглядели так же. Даже Говард Фиск казался потрясенным. Качая головой, он подошел к столу Моники и сел.

Мистер Хаккетт с жаром обратился к ней:

— Послушайте, мисс Стэнтон. Я понимаю ваши чувства. Я знаю, что вам пришлось пережить. Никто больше меня не жаждет схватить негодяя. Собственно говоря, мы решили, что ради вашей безопасности будет лучше, если мы… так сказать… ужесточим внутренний порядок. Но поверьте мне, вовлекать полицию в дела такого рода — шаг роковой. У меня десятилетний опыт, уж я-то знаю. И знаю, что мистер Маршлейк придерживается такого же мнения.

(«Будет лучше, если мы… так сказать… ужесточим внутренний порядок». Билл, Билл! Где же Билл?)

— Но я не ходила в полицию! — возмутилась Моника. — Я не знаю, о чем вы говорите. Кстати, кто такой мистер Маршлейк?

Мистер Хаккетт глубоко вздохнул.

— Мой босс, — просто, но выразительно ответил он. — И прямо сейчас он требует нас с Говардом к себе.

Все замолчали.

Продюсер повозился с запонками, поправил галстук. Очевидно, он решительно вознамерился взять себя в руки. И потому улыбнулся Монике.

— Не важно, — заявил он. — Выше нос! Мы все ваши друзья, мисс Стэнтон, и мы позаботимся, чтобы все было как надо. Но поскольку у нас случилось столько всего странного, в том числе пропали кадры с самой лучшей натурной съемкой, а теперь еще и это… Я начинаю думать, что кто-то испытывает ко мне личную ненависть, так же как и к вам. Говард, нам пора. М-м-м… Фрэнсис! — Он дернул головой в сторону соседнего кабинета. — Ты передала Тилли Парсонс, что?..

Мисс Флер, которая подкрашивала губы, повернула голову:

— О том, что она может возвращаться домой? Да, Томми, милый. Я сделала за тебя всю грязную работу.

— Чушь! Сейчас я сам должен перекинуться с ней парой слов. Может уезжать, как только закончит эпизод «Д». Мы и так потратили на этот фильм кучу лишнего времени.

— Ну вот, дружище, теперь ты говоришь дело, — вмешался Говард Фиск, выходя из глубокого раздумья и кладя на стол нож для бумаги, который он вертел в руках. — Когда ты берешься за дело и кончаешь валять дурака, никто не собьет тебя с пути истинного. Ну что, идем посмотрим в лицо Минотавру?

— Да. Вам лучше тоже пойти, мисс Стэнтон.

— Извините, — спокойно ответила Моника. — Я остаюсь.

Все посмотрели на нее.

— Билл Картрайт, — сказала Моника, и тут же к горлу подступил ком; ей стало трудно дышать. — Билл просил меня оставаться здесь, и я останусь.

Все трое переглянулись. Мистер Хаккетт озабоченно поднял брови:

— Билл? Не думал, что он… м-м-м… настолько пользуется вашим расположением. И потом, при чем здесь Билл? Вы пойдете с нами. Так будет спокойнее.

— Разве со мной не должен сидеть человек по фамилии О'Брайен?

Мистер Хаккетт потер лоб.

— Возможно, вы и правы, — согласился он. — Если детектив вас не увидит, может быть, мне удастся его умаслить, и он скорее уберется отсюда. Да, наверное, вы правы. Только будьте осторожны! Если с вами что-то случится, это останется на моей совести. О'Брайен! Эй! Можете зайти. — Он смущенно оглянулся на улыбающуюся Фрэнсис Флер и мрачного Говарда Фиска и, помявшись, добавил: — Опустите, кстати, светомаскировочные шторы.

3

Пришел срок убийства.

Его подготовка заняла немало времени. Убийца постепенно складывал нужные кусочки, как в мозаике, и, наконец, все они легли на нужное место. Нужно было только запустить механизм в действие; до запуска оставалось несколько минут.

Моника, разумеется, ничего не знала. Ей никогда не было так спокойно, как теперь, когда она сидела в кабинете с дородным О'Брайеном, усатым бывшим военным, напомнившим ей курьера из Военного министерства. О'Брайен устроился на диване и читал вечерний выпуск газеты.

Было двадцать пять минут восьмого. Моника все ждала. Давным-давно не доносились голоса, слышные из комнаты Тилли, когда Тилли беседовала с Хаккеттом и Фиском. Они ушли, громко топая ногами и смеясь. Как только стихли их шаги, Тилли распахнула дверь:

— Милочка…

Капрал в отставке О'Брайен шумно откашлялся, поерзал на месте и зашуршал газетой.

— Видите, мисс, — заявил он, не поднимая глаз, — вот в газете написано, фрицы опять…

Тилли смерила его суровым взглядом. Потом посмотрела на Монику.

— Милочка, — сказала она, — вы не зайдете ко мне на минутку?

— Тилли, если хотите что-то сказать, говорите здесь.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что не могу. Ах, дорогуша, да не будьте же такой дурочкой! Прекратите глупить и идите сюда!

— Нет, когда вы так говорите, Тилли.

Тилли широко раскрыла глаза:

— Так вы подойдете или нет?

— Нет.

Дверь в смежный кабинет захлопнулась с таким грохотом, что Моника зажмурилась. Возможно, она ведет себя глупо и бессмысленно, но она начала волноваться — не за себя, за Билла Картрайта. Даже если при затемнении положено ездить медленнее, сейчас ему пора бы уже быть здесь!

А если он попал в аварию? Допустим, столкнулись две машины, а его выбросило в окно… Зачем ему было ехать на такси, когда с таким же успехом можно добраться и на поезде? Не стоит ему так транжирить деньги. Тем не менее из-за своего поступка он стал нравиться ей еще больше; каким бы он ни был, по крайней мере, он не скупой…

Она до сих пор плохо с ним обращалась; да, пора это признать. Она стала вспоминать, как он все время держался с ней предельно внимательно, терпеливо, улыбался ей, а в нее точно бесенок вселялся. Она вовсе не собиралась так плохо себя вести. Она ведь совсем не такая; если бы только можно было ему доказать…

Шли минуты. Тилли что-то бормотала за закрытой дверью; скоро застрекотала ее пишущая машинка. Яркий свет бил в глаза. Моника обернула лампочку газетой. Красная кожаная сигаретница стояла прямо под лампой; она протянула было руку за сигаретой, но потом передумала.

Да, она влюблена в него, вот и все. Странные ощущения — словно радость и покорность, сложенные вместе. Вовсе не такие чувства испытывала придуманная ею Ева д'Обри, но в чем-то похожие. Скорее бы он приехал! Она тогда все ему скажет. Ну, не то чтобы скажет… но даст понять…

Вдалеке послышались шаги; кто-то приближался по дорожке к старому зданию.

Шаги все ближе; гравий на дорожке заскрипел громче. Должно быть, он! Кто-то поднялся по ступенькам. Потом она услышала, как человек идет по коридору.

Это действительно оказался Билл.

И он был в ярости.

Как только он возник на пороге, Моника поняла, что раньше никогда не видела его таким. Прежде он никогда не злился на нее по-настоящему. Они спорили о книгах и о вопросах мироздания; в таких случаях он вставал в позу и разражался высокопарными фразами; казалось, ему просто нравится изрекать мудрые слова.

Но сейчас… С первого взгляда стало понятно: он вне себя от ярости. Моникой овладели дурные предчувствия, но в то же время ей, как ни странно, стало приятно. Она хотела, чтобы он злился из-за того, что она бросила его в Военном министерстве. Она хотела извиниться. Она с наслаждением извинилась бы перед ним!

Биллу с трудом удалось взять себя в руки. Первыми его словами, произнесенными холодно и спокойно, были:

— Неужели в вас нет чувства элементарной порядочности?

— Билл, извините. Мне правда, правда очень стыдно. Я не хотела причинять вам вред. Просто не подумала, вот и все. Когда я вышла из министерства…

Он зажмурился. Руки, готовые жестикулировать, застыли в воздухе на уровне его головы.

— Откуда?

— Из Военного министерства, конечно.

— Ах да, Военное министерство! Так что же?

— Я ушла и бросила вас. Билл, извините! Я бы ни за что так не поступила, если бы хоть о чем-то думала.

— Я не о том, — заявил Билл. — Я спрашиваю, зачем рассказывать всем и каждому в «Пайнеме» о своих любовных интрижках, будь они прокляты?

За спиной Моники стоял стул; придвинув его, она медленно села и прислонилась к спинке.

— Я… не знаю, о чем вы.

— Не знаете? Очень мило! Зато мне все известно. Я только что встретил в главном корпусе Фрэнсис Флер. — Он ткнул в Монику пальцем. — Разумеется, — продолжал он, тщательно подбирая слова, — ваши… романы меня нисколько не касаются. Я не моралист. Нет-нет! Можете заниматься в свободное время чем хотите; дело касается только вас. Но вы могли бы, по крайней мере, проявить элементарную порядочность и молчать о своих интрижках, а не хвастать ими направо и налево!

У него тоже выдался трудный день. Всю вторую половину дня, пока он ехал сюда на такси, он не думал ни о ком и ни о чем, кроме Моники. Сообщение Фрэнсис Флер (переданное с самым искренним видом и даже с некоторым уважением) стало последней каплей. Как он был зол! Даже Моника не понимала этого до конца. Он смутно заметил, что в кабинете находится кто-то еще: кто-то сидит на диване и мрачно смотрит на него поверх газеты.

— О'Брайен, — сказал он, — мы вас отпускаем. Все в порядке. Идите. Скорее!

— Да, О'Брайен, — прошептала Моника, также очень спокойно, — мы вас отпускаем.

— Все в порядке, верно, сэр? Я чего хочу сказать…

— Да, все в порядке. Вот гинея. Две гинеи. Ради бога, убирайтесь!

— Спасибо большое, сэр, но если я все-таки чем-то могу…

— Нет. Уходите.

— А сейчас, — прошептала Моника, вцепившись пальцами в столешницу, — вы хотите сказать мне что-то еще? Конечно, если вы предпочитаете вести разговор в присутствии третьих лиц, как было до сих пор, О'Брайена можно вернуть. Итак, что еще вы намерены мне сообщить?

— Да, мадам, кое-что еще. Вы напрасно растрачиваете свои несравненные таланты в такой маленькой стране, как Англия. Их нужно поставить на службу родине. Почему бы вам не уехать во Францию и не примкнуть к мадемуазель из Армантье? Тогда вы бы, по крайней мере, помогли нам выиграть войну.

Тут Моника залепила ему пощечину.

Она била не глядя, но с размаху. Он рассмеялся. Покойный лорд Байрон, величественно расхаживая в альпийских скалах и предаваясь одиноким тягостным раздумьям, никогда не завершал их таким циничным смехом, как Билл Картрайт — по крайней мере, Биллу так казалось.

— Ха-ха-ха, — проговорил он. — Ха-ха-ха-ха-ха! Совершенно верно. Именно то, чего я ожидал! Оскорбленная девичья добродетель, как всегда, отвечает одним и тем же. Но вы не произвели на меня никакого впечатления. Я даже не удивился. Вот другая щека. Почему ее не ударите?

Моника ударила — как следует, от души.

После Билл никак не мог понять, как все произошло или почему он поступил так, а не иначе. Возможно, у него возникло чувство, что, если он немедленно не поцелует девушку, он вызовет у нее неподдельную ярость, которая проявится в еще более ужасных формах. Но в его мозгу вертелось запоздалое: ненадежна!

Помнит он лишь то, что обнял Монику и начал целовать ее со страстью, которая заинтересовала бы профессиональный глаз кинорежиссера. Нет, неправильно утверждать, что он «начал ее целовать». Такое построение фразы подразумевает некую прерывистость действия. Билл же, крепко сжав девушку в объятиях, не прерывался.

Это немало удивило его. Но еще больше он удивился, когда, после первых нескольких секунд, в течение которых она испускала нечленораздельные звуки и пыталась отвернуться, Моника вдруг перестала сопротивляться и начала пылко отвечать ему. Она оказалась очень теплой; руки ее обвились вокруг его шеи. Так продолжалось довольно долго, перерыв случился внезапно.

— Послушай, — сказал он наконец, рассеянно отстраняясь и понимая, что словами всего не выразишь, — послушай, я хочу сказать, что люблю тебя.

— Ну так почему же ты так н-не скажешь?

— Какого дьявола! Всякий раз, как я пытаюсь тебе признаться, ты затыкаешь мне рот! Прошу прощения: неудачно подобрал слова. Я имею в виду, что…

— Билл Картрайт, ты когда-нибудь бываешь серьезным?

— Серьезным? — заревел он. Его шатало. — А сейчас я, по-твоему, шучу? Да я в жизни не был так серьезен! Я не шучу. Сейчас я даже не смог бы захихикать, если бы увидел, как Геринг поскользнулся на банановой кожуре при всех своих медалях и регалиях! Я совсем одурел. Я люблю тебя. Вопрос в том… может быть, случайно я тебе нравлюсь?

— Нет, я тебя ненавижу, — ответила Моника и тут же продемонстрировала ему свою ненависть.

— Я уже давно влюблен в тебя, — заявил Билл.

— С каких пор?

— Ну… давно.

— Да, но насколько давно? С каких пор?

— С тех пор, как увидел тебя в кабинете Тома.

— Хочешь сказать, с тех пор, как ты назвал мою книгу непотребной?

— Ангелочек, зачем вспоминать…

— Ты по-прежнему считаешь ее непотребной?

— Да.

— Возможно, так и есть, — мечтательно потянувшись, сказала Моника. — В конце концов, мне кажется, что так оно и есть. Но мне сейчас все равно.

Тут Билл, ослепленный истинной любовью, отбросил принципы прочь.

— Ничего подобного! — заявил он. — Книга неплохая, просто замечательная — я серьезно! И всякий, кто скажет, что она плохая, будет иметь дело со мной. Отличная вещь, Моника. Уж кому и знать, как не мне. Ведь я переделываю ее для кино.

— Билл, милый… Ты правда так считаешь?

— Да, — поклялся он и в тот момент начал сам себе верить. — Просто у нас с тобой все сразу пошло не так, а потом я не извинился. Я был в плохом настроении, как ты не понимаешь? Было время обеда; пообедал я плохо: кормили каким-то жутким блюдом — бараньи отбивные и ананас…

Он замолчал.

Реальность вторглась в мечты и напомнила о насущных проблемах. Реальность всегда начеку — она не позволяет до конца отвлечься.

Бараньи отбивные с ананасом напомнили ему о Тилли Парсонс, а Тилли Парсонс напомнила о том, о чем совсем не хотелось вспоминать. Сжимая Монику в объятиях, он бросил взгляд в сторону соседнего кабинета. На пороге стояла Тилли и смотрела на них.

— Дорогуша… — начала Тилли.

Голос у нее совсем сел. Похоже, она только что плакала.

Билл почувствовал, как Моника напряглась; от нее исходила волна подозрения, такая же ощутимая, как жар, которым было наполнено тело. Моника вырвалась из его объятий, отступила назад и запустила руку в растрепанные волосы.

Тилли сделала успокоительный жест.

— Не волнуйся, милочка, — не без горечи проговорила она. — Я не собираюсь тебя беспокоить. Мне осталось закончить последний эпизод, а потом я свободна. Вот только… у меня вышел весь «Честер», — с обидой продолжала она. — Кто-то всегда тащит у меня «Честерфилд». Не завалялось ли где случайно хорошей сигаретки, дорогуша?

— Извини. Хороших нет.

— Но я всегда их разбрасываю, милочка. Ты уверена, что их здесь нет?

— Совершенно уверена. У меня только те сигареты, которые курю я. Если хочешь, возьми.

— Но они же английские! Не могу курить английские сигареты. Билл… нет, ты куришь только трубку, — запричитала Тилли. — О господи! Ну ладно, думаю, это лучше, чем ничего. Мне надо покурить. Дорогуша, не возражаешь, если я возьму сигаретку?

— Пожалуйста. Бери.

Тилли подошла к столу. Она открыла красную кожаную шкатулку и взяла сигарету. Даже в тот момент, в момент сомнений и полной неуверенности, Билл Картрайт не мог не пожалеть ее. Тилли выглядела старой и побитой. Ее морщинистые руки дрожали.

— Слушай, Билл, — вдруг сказала Тилли. — Моника думает, будто я кое-что сделала. Судя по тому, как ты на меня смотришь, наверное, ты считаешь так же. Так вот, я не делала того, в чем меня подозревают. Нет, подожди! Я не собираюсь вам досаждать. — Она сунула сигарету в рот и поднесла к ней спичку. — Вы любите друг друга. Вы славные ребятки, и я рада за вас. Вот и все.

Она вышла из комнаты не без достоинства: закрыла за собой дверь, но не хлопнула ею. В голове у Билла все запуталось еще больше; сомнение все сильнее овладевало им. Моника подбежала к нему, и он положил руки ей на плечи.

— Почему ты просил Фрэнсис Флер передать, чтобы я не оставалась с ней наедине? — шепотом осведомилась Моника.

— Потому что голос был ее… да нет, будь я проклят, если знаю, так ли это на самом деле!

— И анонимные письма тоже писала она.

Он круто развернулся на каблуках.

— Ты уверена?

Моника выдвинула ящик стола. Достала страницу рукописи и письмо и протянула Биллу. Пальцы у нее дрожали.

— Вот, — едва слышно проговорила девушка. — Она писала письма… только, как ты говоришь, будь я проклята, если знаю, так ли это на самом деле!

Казалось, все кончено. Билл положил два листка рядом на стол. Хотя он не был специалистом-графологом, сходство бросалось в глаза. Билл почувствовал, как его заливает серая волна.

— Бедная старушка Тилли! — сказал он.

— Почему ты говоришь: «Бедная старушка Тилли»?

— Потому что тут явно что-то не так, моя дорогая. Если даже Тилли действительно написала письма… если даже она кричала за окном… мне кажется, что у нее был для этого веский повод, но она не собиралась причинять тебе вред. Несмотря на неопровержимые улики, мне не верится. Погоди, у меня в кабинете есть лупа. Посмотрим еще раз.

Он сходил за лупой. Движения его были механическими. Он до сих пор не мог привыкнуть к мысли о том, что Моника его любит. Ему хотелось сделать какое-нибудь блестящее умозаключение. Он поднес лупу к странице — и тут они услышали хриплый крик.

Кричала Тилли; вскоре крик перешел в сдавленный кашель. Потом послышались глухие удары, как будто кто-то прыгал или топал по полу. На пол полетел сбитый стул. Билл Картрайт подбежал к двери, но Тилли первая вцепилась в нее ногтями и распахнула.

Тилли держала сигарету в вытянутой руке, пытаясь посмотреть на нее. Но глаза у нее были не в фокусе. Другой рукой она вцепилась в дверную ручку — так крепко, что красные ногти царапали краску. На лице было такое же выражение, как у мальчика, который первый раз пытается курить трубку и чувствует себя полным идиотом, а кроме того, он весь покрылся потом и его тошнит. От сигареты шел странный запах; Билл ощутил лишь слабое дуновение.

— Она от… равлена, — проскрипела Тилли. — Сигарета… которую вы мне дали… отравлена! Вы хотите убить меня. Вы…

Из последних сил она швырнула сигаретой в Монику. Ударившись о столешницу, белая трубочка упала на линолеум, рассыпая вокруг искры. Тилли громко, со всхлипом, вздохнула, прижала руки к горлу, попыталась прислониться к двери. На лице ее застыло выражение испуга. И она кулем осела на пол.

4

— Отойди! — приказал Билл. — Говорю тебе, отойди!

Он видел, как Моника, которая бросилась к фигуре, застывшей на пороге, инстинктивно потянулась к сигарете, над которой курилось облачко густого, сладковатого дыма. Он схватил Монику за руку, отодвинул ее в сторону и ногой отшвырнул сигарету подальше, в противоположный угол комнаты. Потом принялся разгонять дым руками. Как будто в мозгу открылась какая-то заслонка: теперь он все понял.

— Но что… почему?

— Отравленная сигарета предназначалась тебе. Она наверняка должна была убить тебя. Тилли не курит английские сигареты. Я курю только трубку. Том Хаккетт, единственный, кроме нас, кто обитает в этом здании, вообще не курит. Вот только… сигарета досталась Тилли.

— Но откуда ты знаешь? И что в ней такое?

— Белладонна. Один из немногих ядов, который без труда можно превратить в смертельный газ. Никаких специальных знаний и приспособлений не требуется, надо просто намочить сигарету в жидкости. — В горле у Билла пересохло. Он подошел к Тилли и склонился над ней.

Она умирала.

— И я все знаю, — в ярости добавил он, — потому что мерзавец снова воспользовался моими инструкциями! У меня в столе их целая кипа.

Глава 12

СОМНИТЕЛЬНЫЙ ВОПРОС О СЛУЧАЙНОЙ СИГАРЕТЕ

1

Медпункт в «Пайнеме» представляет собой просторный бетонный зал за студийными павильонами. Зал был сейчас ярко освещен и больше, чем когда-либо, напоминал терминал аэропорта. К ним вышел врач и закрыл за собой дверь.

— Мы хотим знать, — заявил Билл, — есть ли у нее хоть крошечный шанс выжить.

Голос эхом отражался от стен и крыши; ответ доктора тоже прозвучал гулко.

— Шансы так малы, — сказал он, — что я бы ни на что не надеялся. Если яд проглотить, он действует очень медленно, разве что вы приняли очень большую дозу. Но если он проникает в организм через легкие, он сразу попадает в кровь… да вы сами видели, как стремительно все произошло. Надейтесь на лучшее, но на всякий случай помолитесь за нее.

— Что вы предприняли?

— Дал ей горячий кофе и сделал укол. Точнее, кофе мы заставили ее выпить. Она бредит и что-то бормочет о подделанных чеках и письмах. — Врач окинул Билла и Монику тяжелым взглядом. — Полагаю, вам известно, что о подобных происшествиях положено извещать полицию?

— Полицию? — повторил Билл. Ему показалось, что голос его загремел, как гром. Он откашлялся и постарался взять себя в руки. — Да я ничего не желаю сильнее! Если бы только нам прислали способного полицейского, ах, если бы! Но нет, нам пришлют дурака, полного идиота, а потом произойдет что-нибудь еще.

Моника потянула его за рукав:

— Билл! Я только что вспомнила… К нам приехал представитель Скотленд-Ярда.

— Что?!

— Человек из Скотленд-Ярда. Его фамилия… — она наморщила лоб, вспоминая, — кажется, Мастерс.

— Мастерс здесь?! Где он?

— Беседует с типом по фамилии Маршлейк. И с остальными. По крайней мере, он был здесь совсем недавно. А где он сейчас, не знаю.

Даже сейчас трудно было осознать, что жизнь перевернулась с ног на голову и что за стеной борется за жизнь Тилли Парсонс. Они старались не терять времени попусту. Привезли ее сюда из старого здания в машине Билла, на которой он никогда не ездил в Лондон, и которая стояла на стоянке, в удобном месте. Долго ли протянет Тилли? Все зависело от количества яда, которым убийца так старательно пропитал предназначенную для Моники сигарету.

Однако Монике не пришлось долго гадать, где может находиться старший инспектор Мастерс. Не успели они произнести его фамилию, как в застекленной галерее, соединяющей медпункт с главным корпусом, показалась знакомая Биллу Картрайту фигура. Поозиравшись но сторонам и, наконец, заметив их, Мастерс двинулся уверенной, авторитетной походкой. Но даже издали они увидели страшное выражение его глаз. Бесстрастный, как карточный шулер, с седеющими волосами, аккуратно зачесанными с боков и прикрывающими растущую плешь, он надвигался на них, словно галеон на всех парусах.

— А, вот вы где, — мрачно проговорил он.

— Старший инспектор, — ответил Билл, — позвольте пожать вашу руку. Никогда в жизни я так не радовался вам! Но, ради всего святого, как вы здесь оказались?

— Оказался, — невнятно ответил Мастерс, смерив его мрачным взглядом. — Главное, что я здесь, хотя не облечен никакими полномочиями, по поручению некоей персоны, которую я не назову, — он находился в самом дурном расположении духа, — и, собственно говоря, без ведома полиции Бэкингемшира.

— Что это значит?

— Это значит, что несколько минут назад я и некоторые другие услышали, как кто-то бежит сюда и кричит, что убили даму по имени Тилли Парсонс. Верно?

— Боюсь, что да.

Мастерс сжал губы.

— Понятно. Вот оно как. А еще я узнал из разговоров с определенными людьми там, наверху, что на студии властвует террор. Было совершено уже два покушения на жизнь… мм… возможно, данной молодой леди?

— Да, старший инспектор, на жизнь мисс Стэнтон.

— Здравствуйте, мисс. — Мастерс снова повернулся к Биллу. — Могу также сообщить вам, сэр, что дело достаточно серьезное. Почему никто не заявил в полицию?

— Мы заявляли.

— Неужели?

— Да. Если вы помните, я рассказал вам обо всем две недели назад. Но вы сказали, что, возможно, кто-то просто неудачно пошутил. Вы еще уверяли, что преступно беспокоить кого-то пустяками в такое трудное время.

Мастерс изменился в лице.

— Никто не заявил о происшествии официально, сэр. Частный разговор — совершенно другое дело. А сейчас будьте добры рассказать мне, что произошло здесь сегодня вечером. Только без шуток.

Билл все подробно рассказал. В конце Мастерс бросил взгляд на врача, как бы испрашивая подтверждения. Тот кивнул.

— Понятно. Ясно. Итак, по-вашему, кто-то подложил отравленную сигарету в шкатулку на столе, зная, что рано или поздно данная молодая леди ее возьмет, потому что, кроме нее, больше никто таких сигарет не курит?

— Конечно! И подбросить отраву мог кто угодно и когда угодно. Шкатулка всегда стоит на столе. Сигарету могли подбросить несколько дней назад.

Тут Моника открыла рот, чтобы возразить. Она вдруг четко вспомнила все события дня, припомнила с ясностью все свои передвижения. Но до поры до времени решила промолчать.

— Кстати, о сигарете, сэр. Она у вас?

Билл дернулся:

— Вообще-то нет. Я…

— Ее у вас нет?

— По правде говоря, старший инспектор, о проклятой сигарете я совершенно позабыл! В последний раз, когда я ее видел, она валялась на полу, в том месте, куда я отшвырнул ее ногой.

— Сигарета, сэр, — улика. Но если злоумышленник болтается неподалеку, что вполне вероятно, возможно, улики больше нет. Замечательно! Я вляпался в дерьмо и знаю, по чьей милости. — Мастерс задумался. — С другой стороны, почти все, кто имеет хоть какое-то отношение к делу, сидят наверху, в кабинете мистера Маршлейка. Хм! Оно и к лучшему.

— Кто там, наверху? — резко осведомился Билл.

— Некие мистер Хаккетт, мистер Фиск и мисс Флер.

Что-то щелкнуло у Моники в мозгу, но только на мгновение.

— Во всем случившемся есть что-то очень странное, — выпалила она и, замолчав, покраснела.

— Что такое, мисс? — с участливым видом повернулся к ней Мастерс.

— Да нет, я так… Возможно, ничего и нет…

— Тем не менее, выкладывайте, мисс, — вкрадчиво попросил старший инспектор. — Облегчите душу. Никогда не знаешь, что важно, а что нет, верно?

— Да… Речь идет о Фрэнсис Флер. Когда она уходила от меня… около семи… она сказала, что едет прямо в Лондон, за мужем. Потом, уже в восьмом часу, она встретила Билла и кое-что ему сказала. — Воспоминания мучили Монику, и она поспешила дальше: — А сейчас, в восемь, по вашим словам, она наверху беседовала с вами.

Ей ответил Билл.

— Все в порядке, — заверил он ее так же торопливо. — Я видел в Лондоне Гагерна; он ждал ее. Я… случайно с ним столкнулся. Когда мое такси остановилось перед входом в главный корпус, я увидел, что она стоит на ступеньках. Было четверть восьмого, но еще не совсем стемнело, хотя все окна были занавешены маскировочными шторами. Я отпустил такси и спросил, передала ли она то, что я ей поручил, мисс Стэнтон. — Он заговорил громче, обращаясь к Мастерсу. — А еще я сказал, что она получит нагоняй от Гагерна за то, что опоздала. Она ответила, что решила вообще не ездить в Лондон; она позвонила Гагерну по телефону и сообщила ему о своем решении. Потом она принялась сплетничать по пустякам, старший инспектор; к делу это не относится, но я, разумеется, не поверил ни единому ее слову, хотя и попытался потом обратить все в шутку. Шутка не удалась.

— Ну, ну, сэр, нет никакой необходимости так кричать. Я вас прекрасно слышу.

Билл замолчал. Он чувствовал себя виноватым, однако заволновался еще сильнее.

— Действительно, как странно! — пробормотал он себе под нос. Он вспомнил, как Фрэнсис Флер стояла на белых ступеньках под вечереющим небом, а за спиной у нее белели призрачные павильоны «Пайнема». — Знаете, старший инспектор, Фрэнсис ничего не сказала мне о вашем приезде. То есть… возможно, она не знала о том, что вы здесь.

— Знала, — возразила Моника.

(Да, и Мастерс вел себя как-то странно.)

— Ну возможно, она просто не хотела, чтобы о моем присутствии стало известно всем, — хихикнул Мастерс. — Обычные люди недолюбливают нас, сыщиков. Как бы там ни было, она определенно была со мной — и с другими людьми — с двадцати минут восьмого. Очень красивая дама. Да-да. О-очень красивая!

Старший инспектор задумался. Но уши у него были чуткие, как микрофоны. Он повернулся к Монике:

— Прошу прощения, мисс… Что вы там говорили о каких-то пустяковых сплетнях?

— Ничего. Я так, про себя.

— Да? Возможно, они все же важны.

— Старший инспектор, — медленно заговорил Билл, — не знаю, что вы здесь делаете, а вы, видимо, не склонны делиться информацией. Могу лишь сообщить, что, если вы не облечены официальными полномочиями, должно быть, дело в ваших замечательных способностях вести переговоры, раз вам удалось удерживать столько народу до восьми вечера и заставить их сидеть без ужина.

— Не знаю, сэр, возможно, они сидели без ужина и благодаря моим замечательным способностям… Я, кстати, тоже не ужинал, раз уж на то пошло. Однако почту за честь, если вы с вашей приятельницей пойдете со мной… Доктор, вы побудете с ней?

— Да. Позвоните, если я понадоблюсь.

Мастерс повел их застекленной галереей назад, к главному входу. Следом за ним молодые люди поднялись по лестнице в коридор, по обеим сторонам которого было множество дверей. Он жестом пригласил их войти в один из кабинетов.

Внутри их терпеливо дожидался злой как черт сэр Генри Мерривейл.

2

Г.М. сидел за сверкающим полировкой столом, на котором стоял аппарат для селекторной связи — такой, где нужно переключать кнопки. Видимо, аппарат очень занимал сэра Генри. Однако лоб его пересекала озабоченная складка.

— Значит, вы их нашли, — проворчал он.

— Нашел, — кивнул Мастерс. — А еще… беда пришла раньше, чем вы предсказывали. Мисс Парсонс взяла отравленную сигарету из шкатулки, которая стояла на столе этой молодой леди. — Он представил их друг другу. — Мисс Стэнтон — сэр Генри Мерривейл.

Г.М. с трудом поднялся на ноги, торжественно склонил лысую голову и снова сел.

— Итак, — пробормотал он. — Неужели она?..

— Вероятно.

— Значит, — не выдержал Билл Картрайт, — вы все-таки решили приехать и помочь нам?

— Меня интересует пропавшая пленка, — зарычал Г.М. — И больше ничего! Только у меня есть совесть. Я не могу стоять в стороне и наблюдать, как человека запихивают прямо в прокатный стан, не пытаясь ему помочь. — Он уставился на Монику. Потом его глазки переместились к двери, ведущей в смежный кабинет. За дверью слышались невнятные голоса. — Я видел всех действующих лиц, — продолжал он. — И задал им интересующие меня вопросы. Особенно мисс Флер.

— Да, — кивнул Мастерс, — и славные же были вопросики! Прошу прощения, мисс. Первым делом он спросил ее, по-настоящему ли она мылась в ванне, когда ее показывали в фильме, или понарошку.

Г.М. засопел носом.

— Мне просто было любопытно. Всю жизнь мечтал побывать на киностудии. А теперь, когда у меня появился благовидный предлог, оказывается, здесь все черно, как в угольном погребе. Знаете, Мастерс, во мне погиб великий актер. Я всегда думал, что сумею сыграть Ричарда Третьего.

— Кто, вы?!

— А что? — заревел Г.М., оскорбленный до глубины души. — В прежние времена я ни о чем другом не мечтал! Я вам рассказывал, что дружил с Генри Ирвингом? Тогда я еще не облысел и выглядел вполне ничего себе! Так вот, я вечно приставал к нему, чтобы он позволил мне сыграть Ричарда Третьего.

— Понятно. И он позволил?

— Вообще-то нет, — помрачнел Г.М. — То есть не совсем. Он сказал: «Мой дорогой, ничто не доставит мне большего удовольствия, чем позволить вам сыграть Ричарда Третьего. Но, откровенно говоря, если бы я разрешил вам сыграть Ричарда Третьего — или кого угодно, кроме третьего стражника с копьем без слов, — от театра «Лицеум» не осталось бы камня на камне!» Это в нем говорил художественный вкус. Вот у него он был! Кстати, раз уж речь зашла о художественном вкусе… кажется, у нас здесь его с лихвой хватает. Отравленная сигарета, значит? Чем ее отравили?

— Белладонной, — ответил Билл.

— Белладонной. Судя по выражению вашего лица, полагаю, белладонна тоже была вашей блестящей идеей?

— Не растравляйте рану, мне и так плохо. — Биллу повсюду мерещилось лицо Тилли. — Да, я кое-что набросал о белладонне, но отравленная сигарета была лишь одной из идей. Да, свои заметки я хранил в столе. Но неужели всякий раз, как вы задумываете написать роман, надо думать о том, что кто-то попробует…

Он не находил слов, чтобы объясниться.

— И потом, убийца вовсе не обязательно узнал о белладонне от меня. Ведь не я придумал такой способ. Так случалось в жизни. Одну из жертв в деле Моулда в 1923 году убили с помощью сигары, пропитанной белладонной.[1]

— Полегче, сынок. Я просто жду рассказа о случившемся. Минутку! — Г.М. с трудом протянул руку и прикоснулся к переключателю селектора. — Прежде эта штука была включена, — негромко заявил он. — Сейчас она выключена. Я собираюсь снова ее включить и хочу, чтобы вы знали: все, что вы скажете, будет слышно заинтересованным лицам в соседней комнате. Так что не будем терять время. Готовы?

Моника с трудом поборола отвращение.

— Прошу вас! — воскликнула она. — Прежде чем вы продолжите, вы кое-что должны знать. Я могу точно сказать, когда сигарету подкинули в мою шкатулку.

Первым чувством, которое она испытала, впервые увидев Г.М., было недоверчивое изумление. Она ожидала всякого, но совершенно не предполагала, что великий человек выглядит именно так. И все же… в нем определенно что-то было.

Ее заявление произвело на аудиторию поистине шокирующий эффект. Г.М. вытянул руку, словно собираясь снова выключить громкую связь, но, переглянувшись с Мастерсом, не прикоснулся к аппарату. Зная, что каждое ее слово слышно в соседней комнате, Моника преисполнилась решимостью.

Она подробно рассказала все, включая получение третьего анонимного письма и то, что Тилли отрицала свою причастность к происходящему. Но прежде чем она закончила, Г.М. перебил ее. Он снова переглянулся с Мастерсом; их взгляды становились все более странными.

— Погодите минутку. — Он потер подбородок. — Давайте проверим, правильно ли я вас понял. Вы купили пачку сигарет — пятьдесят штук — в табачном киоске на вокзале Марилебон перед тем, как сесть на поезд?

— Да.

Старший инспектор Мастерс присвистнул.

— Значит, — заявил он, — версия о том, что отравленная сигарета изначально находилась в пачке, исключается. То есть, сэр… никто не станет запихивать в пачку отравленную сигарету просто так, на случай, если мисс Стэнтон окажется поблизости и купит ее.

— Успокойтесь, Мастерс. — Г.М. положил массивные руки на колени и наклонился вперед. — Итак… Вы сунули пачку в сумочку?

— Да.

— И как вы говорите, вы не выпускали сумочку из рук с того момента, как кинули в нее сигареты, и до того времени, как высыпали их в красную кожаную шкатулку?

— Да, не выпускала, — уверенно кивнула Моника. — Даже когда я на минутку заходила в кабинет Тилли, а потом вернулась к себе, я все время держала сумку под мышкой.

Г.М. взмолился:

— Ради бога, подумайте хорошенько! Перед тем как вы высыпали сигареты в шкатулку, она была пуста?

— Да.

— Вы уверены? Там не завалялось ни одной сигаретки?

— Я абсолютно уверена, что шкатулка была пуста. Я даже перевернула ее вверх дном, чтобы вытряхнуть табачные крошки.

— А после того, как вы набили шкатулку сигаретами, вы не выходили из комнаты ни на минуту?

— Ни на минуту.

Выпученный голубой глаз Мастерса смотрел на Монику в упор; инспектор прикусил нижнюю губу.

— Сдается мне, — обратился он к Г.М., — тот, кого мы ищем, храбрый малый. У него чертовски крепкие нервы. Надо же — сунул отравленную сигарету в шкатулку прямо на глазах у хозяйки! Дальше все должно быть просто… Мисс, кто находился в комнате между временем, когда вы высыпали сигареты в шкатулку, и временем, когда мисс Парсонс вытащила отраву?

Моника закрыла глаза.

— Во-первых, сама Тилли, конечно…

— Кто еще? — спросил Г.М.

— Билл. Но он ничего не подсовывал. Как бы там ни было… — Она замолчала.

— Что — «как бы там ни было»?

— Да нет, ничего! Мы говорили на личные темы. Мы…

Билл склонился к столу, решительно выключил громкую связь и закончил за нее.

— Мы обнимались и целовались, — заявил он. — Это было прекрасно. Я попросил ее руки.

— Нет, ты не просил!

— Ну ладно. Так ты выйдешь за меня замуж?

— Да.

— Значит, все в порядке, — сказал Билл, включая громкую связь.

Он ждал, что Г.М. возмутится, но Г.М. просто сидел и исподлобья разглядывал Монику. Зато для людей в соседней комнате наступившая внезапно пауза стала самой изощренной пыткой.

— Значит, — кивнул Г.М., — молодого человека можно исключить. Кто еще был у вас?

— Человек по фамилии О'Брайен. Но он даже близко не подходил к столу. Он все время сидел на диване.

— Ясно. Дальше!

— Еще заходили мисс Флер, мистер Хаккетт и мистер Фиск.

— Вот как? Значит, отраву мог подкинуть любой из этой троицы?

Как будто она сама находилась на экране, где шел цветной фильм; Моника вдруг увидела перед глазами всю сцену. Правда, она могла в любой момент остановить демонстрацию ленты и внимательно рассмотреть все до мелочей. Она увидела лица. Услышала голоса, вспомнила жесты и интонации.

— Нет. — Она помотала головой.

— Что значит «нет»?

— Один из них точно не мог этого сделать.

— Который из трех? — спросил Г.М. Очень медленно он потянулся к селектору и выключил громкую связь.

— Мистер Хаккетт. Я помню все, что он делал. Он вошел в комнату и встал передо мной. Он заходил ненадолго и все время находился совсем недалеко от меня.

Г.М. снова переглянулся со старшим инспектором.

— А другие двое?

— Мисс Флер была у меня дольше. Вот она подходила к столу; помню, она положила руки на шкатулку. — Полная нелепость происходящего поразила Монику; она даже хихикнула при мысли, что лощеная красавица мисс Флер — отравительница. — Но я не видела, чтобы она открывала шкатулку.

— Ясно. А третий, режиссер?

Моника ответила не сразу.

— Он сидел за столом несколько минут — совсем недолго. Я не замечала, что он там делает. Мне только показалось, будто он вертит в руках нож для разрезания бумаги.

— Шкатулка была рядом?

— Во всяком случае, он мог до нее дотянуться.

— Значит, вы утверждаете… — хлоп! Г.М. снова включил громкую связь, — что данная персона, вероятнее всего, и подложила сигарету в шкатулку?

У Моники заболела голова. Резкий металлический лязг переключателя действовал ей на нервы.

— Я… не знаю. Мне кажется, такое просто невероятно. Но… невероятно все, что произошло. Не знаю.

— Больше к вам никто не входил?

— Никто.

— А не мог кто-то незаметно для вас прокрасться внутрь?

— Боже правый, нет!

— Переходим к анонимным письмам. Вы все их сохранили?

— Да. Первые два я надежно спрятала, а третье лежит в ящике стола в старом здании.

— Тилли Парсонс заявила, что не писала их. Так?

— Да.

— А как по-вашему, кто их писал — она или нет?

(Хлоп! — он снова переключил рычажок.)

— Не знаю. — Моника с беспомощным видом покачала головой. — Если она и писала их, — она покосилась на Билла, — по-моему, у Тилли была какая-то причина… Я не хочу, чтобы Тилли умерла. Вы не должны допустить, чтобы она умерла!

На сей раз ее перебил старший инспектор Мастерс. Пощипывая нижнюю губу, он принялся расхаживать по крошечному кабинету, с сомнением качая головой.

— Извините меня, сэр, но вы уверены, что не идете по ложному следу? Экспромтом могу предположить: происшествие с мисс Парсонс выглядит как типичное самоубийство. Пусть мистер Картрайт расскажет вам. Он помнит, что она говорила и делала и как себя вела. Допустим, она сама подкинула в шкатулку отравленную сигарету, а потом вдруг передумала и сама вытащила ее…

Г.М. смерил Монику тяжелым взглядом.

— Продолжайте, — велел он. — Закругляйтесь. Выкладывайте все до конца.

Моника завершила рассказ при включенном переговорном устройстве. Мастерс всем своим видом выражал сомнение, однако Г.М. решительнее сжал губы и задумчиво прикрыл глаза, отчего остальные тревожно переглянулись.

— Ах, эти домашние, уютные подробности, — проворчал он. — Они просто обворожительны… А еще… нет. Хочу сам увидеть. Теперь скажите мне вот что. Фрэнсис Флер и те два типа, Хаккетт и Фиск, находились в вашем кабинете вместе. Помните, когда они ушли?

Моника задумалась.

— Задолго до семи. По-моему, без двадцати пяти — без двадцати семь.

— Они ушли вместе?

— Нет. Мисс Флер пошла вперед, а те двое зашли в кабинет к мисс Тилли.

— Вот как? И долго они там пробыли?

— Не очень. Они спешили наверх, к вам… то есть к старшему инспектору Мастерсу. Они не знали, что вы здесь. Они пробыли у Тилли всего пять-десять минут. Потом вышли, а Тилли проводила их к выходу.

Мастерс нахмурился.

— Видимо, так и было, сэр, — кивнул он, обращаясь к Г.М. — Они поднялись наверх без десяти семь, хотя мисс Флер присоединилась к нам только в двадцать минут восьмого. Что скажете?

Г.М. энергичным жестом заставил его замолчать.

— А потом?

— Потом Тилли рвалась ко мне; она просила, чтобы я зашла к ней. Но я не согласилась. Со мной был О'Брайен, и потому она хлопнула дверью и вернулась к себе в кабинет.

Г.М. ткнул толстым пальцем в Билла:

— Да. А когда он приехал?

— В двадцать минут восьмого. Я уверена в этом.

— Ясно. Скоро ли после его приезда к вам вошла Парсонс и взяла отравленную сигарету?

— Я… точно не знаю…

Билл откашлялся.

— Я тоже, — признался он, — не могу точно сказать, в какое время она появилась. По моим впечатлениям, около половины восьмого.

— Подходит, — кивнул Мастерс.

Г.М. встал на ноги.

— Пошли со мной, вы все, — скомандовал он. — Я хочу кое-что вам показать.

Глава 13

СОРОК ДЕВЯТОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ОЧЕВИДНОЙ ИСТИНЫ

— Вот она, — сказал Билл.

Он показал на полусгоревшую сигарету, которая так и лежала возле плинтуса, куда он отшвырнул ее.

Они вчетвером стояли в кабинете Моники. До старого здания они добрались в машине Билла, но только после того, как Г.М. и Мастерс ушли и долго совещались с Хаккеттом, Фиском и Фрэнсис Флер. Билла и Монику на совещание не пустили; им пришлось давать волю своим чувствам в приемной. Но как ни странно, совещание проходило без шума и совсем не оживленно. Наоборот, они готовы были поклясться, что один раз услышали ликующий возглас Томаса Хаккетта.

Г.М. занял позицию посреди кабинета. На нем был котелок. После того как министр обороны пожаловался, что цилиндр Г.М. в военное время позорит Военное министерство, сэра Генри убедили заменить его новым котелком: чистым и не таким кричащим. И все же Г.М. в котелке — зрелище достойное того, чтобы на него взглянуть.

Итак, данный головной убор — будем милосердными — украшал его голову, когда он, сопя, развернулся кругом. Сэр Генри неуклюже подошел к тому месту, где валялся окурок, нагнулся и с огромным трудом подобрал его. Потом понюхал.

— Точно, наш маленький шутник, — заявил он. — Понюхайте, Мастерс!

Старший инспектор оглядел окурок и поморщился:

— Да-да. Но послушайте, сэр… как все было проделано? С виду обычная сигарета «Плейера». На мундштуке проставлено название и все такое. Если убийца намочил табак в растворе белладонны, а потом свернул сигарету, значит, он очень аккуратный тип. Не так легко свернуть сигарету, чтобы она выглядела как фабричная.

— Я знаю, как это делается, — вмешался Билл. — Мне рассказала Тилли.

Мастерс круто повернулся к нему:

— Мисс Парсонс рассказала вам?

— Да. Кажется, в Нью-Йорке… да, именно там, в любой табачной лавке можно купить маленькие закаточные машинки для сигарет. Недавно государство повысило цены на сигареты до восемнадцати центов за двадцать штук — около девяти пенсов по обычному обменному курсу, — и многие решили сами сворачивать сигареты. Если взять английский табак и папиросную бумагу «Плейерз» (хотя не знаю, где их достать), можно свернуть сигарету так, что никто не заметит подделки. У самой Тилли была такая машинка.

Старший инспектор нахмурился.

— Вот, значит, как? — зловеще протянул он. — У нее самой была такая машинка!

На Г.М. слова Билла не произвели никакого впечатления.

— Ах, Мастерс, сынок! — устало сказал он. — Вы опять лезете в омут! Могу подсказать вам путь полегче. Бросьте сигарету в раствор, а потом дайте ей просохнуть. Цвет бумаги будет немного отличаться, но для глаз незаметно. Белладонна — помните, мы имели дело с производным от нее, с атропином, когда расследовали отравление Феликса Хея,[2] — в растворе представляет собой бесцветную жидкость. Это ясно из самого названия, сынок.

— Для меня ничего не ясно, — сухо возразил Мастерс. — А пока взгляните сюда, сэр.

Он подошел к красной кожаной шкатулке, стоявшей на столе, и постучал по крышке.

— По-видимому, — продолжал он, — здесь находилась только одна отравленная сигарета. То есть маловероятно, чтобы убийца пропитал белладонной несколько штук. Во всяком случае, оставшиеся можно пересчитать. Но… — он многозначительно поднял палец, — если в шкатулке хранилась одна отравленная сигарета и пятьдесят обычных, то почему мисс Парсонс выхватила сразу отравленную? Нет, сэр. Не знаю, как ей это удалось, разве что она знала, которая сигарета отравлена. Могу поспорить, что именно так все и было.

Г.М. смерил старшего инспектора странным взглядом.

— Значит, по-вашему, здесь что-то подозрительное? — осведомился он. — Угу. Погодите-ка.

Он рассеянно подошел к двери, ведущей в кабинет Тилли, распахнул ее и зажмурился. В кабинете по-прежнему горел свет; здесь все еще сохранялся слабый запах отравы. Кабинет, как и всегда, был завален скомканными листками бумаги. На столе, возле пепельницы, стояла чашка с остывшим кофе.

Г.М. вперевалку направился к столу. Оглядел пепельницу с обожженными краями. Осмотрел чашку кофе. Потом медленно побрел по комнате, рассматривая все, что там находилось.

— Послушайте, — позвал он. Лица его присутствующие не видели. — Она пила кофе перед тем, как отравилась?

Мастерс немедленно взял след, как терьер.

— Минутку, сэр! В чем дело? Здесь что, какая-то хитрость? Вы хотите сказать, она могла принять яд с кофе?

— Нет, — сказал Г.М. — Яд-то был в сигарете. — Все еще не оборачиваясь, он поднес руки к вискам и надавил на них пальцами. — Я задал простой вопрос и хочу получить простой ответ. Пила она кофе перед тем, как отравилась?

Моника и Билл переглянулись.

— Не помню, — ответила Моника. — По-моему, я даже не заглядывала сюда. Хотя… наверное, пила. Она весь день пила кофе.

— Да, — кивнул Г.М. — Вы уже упоминали об ее привычке. Вот что самое печальное: она пила кофе весь день.

Г.М. обернулся со странным выражением лица — оно производило гораздо более зловещее впечатление, чем хмурая физиономия Мастерса.

— Послушайте, — обратился он к Монике. — Попробуйте начать сначала, не спешите. Вспомните все, что случилось с вами с тех пор, как вы расстались со своим кавалером в Военном министерстве. Как в старых детективах: не пропускайте ничего, абсолютно ничего, какими бы пустяковыми ни казались вам подробности. Ради всего святого, думайте!

— Но я все вам рассказала, — возразила Моника. — Кроме, разумеется…

— Кроме чего?

— Кроме того, что по пути сюда я встретила Джимми, мальчика-посыльного. — Она подробно рассказала о мальчике. К ее изумлению, Г.М. чрезвычайно внимательно выслушал ее. — Вот и все, — она пожала плечами, — хотя, по-моему, на его слова не стоит особенно полагаться. Еще он сказал, что у мисс Флер в руке была пивная бутылка, когда он столкнулся с ней возле павильона тысяча восемьсот восемьдесят два…

Вдруг Моника испуганно замолчала. Все трое ее спутников повернулись к ней.

— Пивная бутылка, — пробормотал старший инспектор Мастерс. — Ах ты, чтоб тебя!

— Да, а что такое?

— Кислота, которой в тебя плеснули, — пояснил Билл, — находилась в пивной бутылке. Я нашел ее наверху в доме врача и сегодня отвез в портфеле в Военное министерство.

Времени на объяснения больше не было. Снаружи что-то загрохотало, как будто на старое здание напали. Томас Хаккетт, держащий в руках фонарик с колпачком, ворвался в комнату. За ним с трудом поспевал Говард Фиск; он поправлял на ходу очки-половинки.

— Все в порядке, — заявил продюсер. — Полиция нам не нужна. Я человек неверующий, но бога ради! Сейчас я бы с удовольствием прочел парочку молитв. Тилли пришла в себя.

Г.М. молча воззрился на продюсера; казалось, он сам молится про себя.

— Пришла в себя? Спокойнее, сынок. То есть она очнулась?

— Села в кровати, — закричал мистер Хаккетт. Он был так возбужден, что фонарик выскользнул у него из руки и ударился об пол. — Врач сделал ей два укола какой-то дряни под названием пилокарпин, а она села и влепила ему затрещину. Сейчас она пьет бренди и ругается на чем свет стоит. Врач в полуобморочном состоянии. Он говорит, у нее сложение крепкое, как у носорога. Уверяет, будто она может слопать шесть консервных банок и запить их жидким цементом, и с ней ничего не будет. Она не умрет, понимаете?

Мистер Хаккетт откашлялся. Вытащил платок и вытер лоб. Потом его тело сотрясла крупная дрожь, видимо, от пережитого потрясения, он едва не лишился чувств, поскольку рухнул на диван. Говард Фиск невероятно побледнел.

— Какое облегчение! — негромко проговорил режиссер. — Действительно, большое облегчение. После вашей искусной игры в кошки-мышки, сэр Генри, приятно сознавать, что ни у кого из нас на совести нет убийства. В то же время я бы хотел пожаловаться. Что вы сотворили со старушкой Фрэнсис?

— Фрэнсис? — удивился Г.М.

Режиссер сделал два шага вперед.

— Да, с Фрэнсис. На вашем месте я бы был осторожнее. Из Лондона вернулся Гагерн; он повсюду вас ищет. Не удивлюсь, если он вызовет вас на дуэль. Что вы ей сказали, когда беседовали наедине? Она ушла в слезах. Я знаю, потому что видел ее. Я и не подозревал, что она умеет плакать! Целых пять лет я пытаюсь заставить ее заплакать в кадре, но ничего не выходит. Что вы ей сказали?

Глаза Г.М. под уже упоминавшимся котелком, надвинутым на самый лоб, сверкнули.

— Несколько прописных истин, — без выражения ответил он. — Садитесь, сынок.

— Прописные истины? Вы имеете в виду, что?..

Режиссер зашевелил губами. Он посмотрел на мистера Хаккетта. Казалось, он не знает, куда девать руки с крупными пальцами.

— Я сказал: садитесь, сынок!

Монике показалось, что у мистера Фиска имеются основания для беспокойства. Курт фон Гагерн, ворвавшийся в кабинет сразу после этого, был явно не в том состоянии, какое можно назвать спокойным. Он шумно сопел покрасневшим носом, который казался на его лице ненастоящим, приклеенным. Взгляд его, устремленный на Г.М. из-под низко надвинутой щегольской шляпы, никак нельзя было назвать почтительным.

— Где моя жена? — спросил он. — Что вы сделали с моей женой?

— С ней все в порядке, — заверил его Г.М. — Возможно, она немного расстроилась, так как ей пришлось отвечать на не слишком приятные вопросы о пивной бутылке и трех анонимных письмах, но я не сомневаюсь, скоро она придет в себя.

— Пивная бутылка и три анонимных письма? О чем вы говорите?

— Устраивайтесь поудобнее, и я все вам расскажу, — ответил Г.М. — Лучше всего выяснить дело раз и навсегда.

Сразу после его слов в комнате воцарилось напряженное молчание; все недоуменно переглядывались. Г.М. сходил в кабинет Тилли и вернулся с двумя стульями. На один из них он усадил Монику — лицом к остальным, как будто она отвечала на публичном экзамене. Сам он сел на стул, стоявший у стола.

Сняв котелок, он аккуратно положил его на столешницу. Поднял красную кожаную шкатулку и перевернул, чтобы всем было видно. Затем извлек из кармана мешковатого пальто черную трубку и клеенчатый кисет. Медленно, словно он нарочно тянул время, отвернул мундштук и продул трубку, вкладывая в дело массу усилий и скосив глаза от сосредоточенности. Он сидел прямо под лампочкой, которую Моника обернула газетой; сейчас он показался ей похожим на пожилого Шалтая-Болтая. Он привинтил мундштук, набил трубку табаком, похожим на стальную стружку, какой чистят раковины, и закурил. Вокруг его головы заклубился дым; он поднимался наверх, к конусу светильника.

— Мастерс, — заговорил Г.М., устраиваясь на стуле поудобнее, — некоторое время назад вы выдвинули чертовски хорошее предположение. — Сэр Генри склонился над столом и постучал пальцами но крышке шкатулки. — Вот сигареты. Пересчитайте их.

— А?

— Высыпьте их отсюда и пересчитайте. Да вслух, чтобы мы слышали!

Нахмурившись, Мастерс открыл шкатулку и рассыпал сигареты по столешнице. Он перекладывал их небольшими аккуратными кучками, словно банковский клерк.

— Четыре, восемь, двенадцать, шестнадцать. Двадцать, двадцать четыре, двадцать восемь, тридцать два. Тридцать шесть, сорок, сорок четыре, сорок… — Мастерс замолчал. Лицо раскраснелось больше обычного. Он начал пересчитывать снова, потом вопросительно взглянул на Г.М.

— Нет, сынок, — заявил Г.М., который, судя но всему, получал наивысшее наслаждение от своей трубки. — Вы не ошиблись. Теперь можно двигаться дальше с чистой совестью, прекрасно зная, что мы правы. Предполагаемого убийцу подвел закон подлости, и он совершил грубейшую ошибку. — Он махнул в сторону Билла Картрайта. — Теперь вы их пересчитайте, сынок!

— Послушайте… — начал было Томас Хаккетт, просовывая палец под тесный воротничок.

Билла уже несколько минут мучили дурные предчувствия. Но сейчас ему хотелось смеяться. Гагерн, Фиск и Хаккетт сидели рядышком на диване и смотрели на Монику с таким видом, что трудно было сохранять серьезность. Но на душе у Билла было муторно. Он дважды пересчитал сигареты, прежде чем понял, сколько их всего.

— Что-то не так. — Голос его прозвучал неожиданно громко. — Здесь только сорок девять штук.

Томас Хаккетт вскочил было с места, но потом сел опять.

— Все верно, сынок, — кивнул Г.М., выпуская густое облако дыма прямо ему в лицо. Выражение его физиономии стало еще злораднее. — Ну, Джо…

— Не знаю, кого вы называете «Джо», — заявил Гагерн довольно резко.

— Значит, пока оставим… Сегодня, — продолжал Г.М., — вы задали мне шесть вопросов, на которые требуется ответить, прежде чем мы увидим свет в конце туннеля. Угу. Если вы снова их зададите, я попытаюсь ответить.

Гагерн заговорил не сразу:

— Не помню, в каком порядке я спрашивал, но сами вопросы я прекрасно помню. Итак… Первый вопрос: кто украл пленку и почему?

Г.М. вынул трубку изо рта.

— Сынок, никакой пленки не крали, — заявил он.

Если бы под диваном взорвалась бомба, даже она не произвела бы такого ошеломляющего эффекта.

— Послушайте, — мистер Хаккетт снова попытался оттянуть жмущий воротничок, обращаясь к Мастерсу, — мистер Мастерс, не хочу показаться занудой, но ваш приятель что — сошел с ума? Вы отрицаете, что пленка пропала?

— Я не отрицаю, что она пропала, — возразил Г.М. — Я сказал: ее не крали.

— Вы обвиняете меня в том, что я сам украл у себя пленку?

— Какой следующий вопрос, сынок?

— Следующий вопрос. — Гагерн рассеянно смотрел в пол. — Кто и почему налил серную кислоту в графин во время съемок?

— Ага! — просиял Г.М. — Мы приближаемся к сути дела. Ответ: тот же человек, кто вылил кислоту в переговорную трубу, стрелял из револьвера и подбросил отравленную сигарету. Злоумышленник налил кислоту в графин, чтобы подчеркнуть сам факт ее наличия, чтобы всем стало известно, что по студии разгуливает маньяк либо диверсант. Поэтому он специально устроил все так, чтобы графин опрокинулся.

До сих пор Говард Фиск не произнес ни слова. Сейчас он продолжал хранить молчание. Он сидел важно, словно бабушка на семейном торжестве, положив крупные руки на колени, но недоверчивая улыбка на его лице была красноречивее слов.

Мистер Хаккетт не был столь флегматичен.

— Говард, ты не собираешься опровергнуть явную ложь? — осведомился он.

— Следующий вопрос, сынок!

— Следующий вопрос, — сказал Гагерн. — Ответ на него большинство из нас хочет получить больше всего остального. Какова причина личной ненависти… мм… злоумышленника к мисс Стэнтон?

Г.М. тяжело вздохнул:

— Ответ, сынок, будет простым и кратким. Злоумышленник не испытывал по отношению к ней никакой враждебности.

— Он просто спятил, — довольно злобно проговорил мистер Хаккетт. — У него определенно поехала крыша! Раньше я так не думал, но теперь я знаю наверняка… Дальше вы нам скажете, что никто не покушался на жизнь мисс Стэнтон.

Г.М. кивнул.

— Совершенно верно, сынок, — мрачно и серьезно согласился он. — Никто на нее не покушался.

— Некто, — сквозь зубы процедил продюсер, — пытается выжечь ей глаза серной кислотой, стреляет в нее в упор и подбрасывает в шкатулку на ее столе сигарету, пропитанную белладонной. А вы уверяете, будто на нее никто не покушался!

Г.М. оглядел трубку и задумчиво затянулся.

— Что ж, все зависит от того, какой смысл вы вкладываете в слово «покушение», а также от направления удара. Во-первых, предполагаемый убийца ошибся, а потом он и вас всех запутал. Однако я забегаю вперед. Следующий вопрос!

— Но все следующие вопросы, — возразил Гагерн, — связаны с предыдущим! Кто дважды нападал на мисс Стэнтон и почему? И есть ли связь между всеми событиями, а если есть, то какая?

— А! — воскликнул Г.М.

Он в последний раз затянулся и осторожно положил трубку на край пепельницы. Потом он поднялся и вперевалку подошел к дивану. Выражение его глаз нельзя было назвать приятным.

— В своем роде все события взаимосвязаны, сынок, — заявил он.

— В каком роде? И как?

Г.М. подошел ближе. По его лицу все шире расплывалась довольная улыбка. Прежде чем кто-либо успел шевельнуться, он вытянул вперед руку, схватил за галстук Джо Коллинза, он же Курт фон Гагерн, обмотал галстук вокруг своего кулака и туго затянул узел.

Потом великий человек заговорил:

— Потому что, Джо, ты и есть тот шутник, который за всем стоит. Ты тот тип, который вылил кислоту, стрелял из револьвера, а теперь неудачно попытался убить с помощью отравленной сигареты женщину, на которой женился в Голливуде два года назад.

Г.М. возвысил голос:

— Позволь сказать тебе кое-что еще, Джо! Если ты, как и все остальные, полагаешь, будто старик спятил, выжил из ума и является готовым экземпляром для палаты лордов… если ты думаешь, что я с самого начала не знал, что твоя игра направлена против Тилли Парсонс… тогда лучше окуни голову в холодную воду, прежде чем снова заявишься ко мне со сказочкой о том, что ты мечтаешь вернуться на службу. Возможно, нам и не удастся пришить тебе покушение на убийство, но тебя посадят за двоеженство, как только Тилли Парсонс взглянет на твою красивую физиономию… ведь ты именно этого все время боялся, да?

Гагерн не ответил. Да он и не мог ничего сказать, потому что галстук душил его. Но лицо у него позеленело; с губ сорвалось какое-то бульканье. Когда Г.М. освободил его, он кулем рухнул на пол; и слезы в его глазах были реальнее тех, что появились после падения в озеро.

Глава 14

НЕПРОФЕССИОНАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ СЭРА ГЕНРИ МЕРРИВЕЙЛА

1

— Я?! — удивилась Тилли Парсонс. — Да меня и секирой не зарубишь! Мне не терпится уехать отсюда.

Разговор происходил два дня спустя, приятным теплым вечером. Все кончилось там же, где и началось — в кабинете мистера Томаса Хаккетта на студии «Пайнем».

Мистер Хаккетт, будучи гостеприимным хозяином, предложил гостям коктейли. Они отмечали завершение съемок «Шпионов на море», а также крушение головокружительной карьеры Джо Коллинза в роли предполагаемого убийцы. Правда, подбородки Тилли выглядели бледнее обычного, но она надела кричащее платье, которое и слепой разглядел бы издалека, а коктейлем «Старомодный» (виски с горькой настойкой и сахаром) от нее разило так, что у мистера Хаккетта глаза вылезали из орбит.

Прием постепенно перерастал в нечто вроде вечеринки. Моника Стэнтон и Билл Картрайт то и дело нарушали приличия, удаляясь в соседнюю комнату, чтобы, по выражению Тилли, «всласть пообниматься», но их можно понять. Мистер Говард Фиск обнимал за плечи молодую актрису, которую он опекал в нескольких смыслах. Мисс Фрэнсис Флер, чья депрессия по поводу предшествующих событий продолжалась целые сутки, пила (ко всеобщему огорчению) апельсиновый сок.

А в центре, самодовольный и важный, гордясь, может быть, сильнее, чем в тот день, когда Джима Ансуэлла оправдали в Центральном уголовном суде, восседал сэр Генри Мерривейл. Впрочем, о его чувствах вы бы ни за что не догадались. Он взирал на окружающих сурово и даже злобно; молодая актриса, подопечная мистера Фиска, вздрагивала всякий раз, когда взгляд Г.М. падал на нее. И все же сэр Генри был счастлив: дело в том, что ему предложили пробы на роль Ричарда Третьего и даже выдали настоящие кольчугу и шлем.

— Да ладно вам, — заявила Тилли. — Вы знаете, зачем вы здесь, старый моряк! И вы меня не обманете своими блестящими глазами. Приступайте! Расскажите, как вы обо всем догадались, хотя никто из нас понятия ни о чем не имел. Поскольку в определенном смысле тут замешана я, хочу все узнать.

— Уверены, что хотите? — тихо спросил Говард Фиск.

На секунду Тилли окаменела. Возможно, она и сама не могла бы сказать, чем вызван ее порыв — сентиментальностью, спиртным или подлинной страстью. Но когда лицо ее снова разгладилось, она достала платок, вытерла глаза и с вызывающим видом допила коктейль.

— Еще бы! — заявила она. — В конце концов, раз Фрэнсис сумела все вынести, то и я смогу. Несчастный сукин сын ранил ее больнее, чем меня. — Она с неподдельным и искренним любопытством посмотрела на мисс Флер. — Как же он тебя окрутил, дорогуша?

Мисс Флер, которая мелкими глоточками пила апельсиновый сок, ответила ей таким же заинтересованным взглядом.

— Получается, мы соперницы, да? — Мисс Флер даже слегка удивилась. — Как странно! — Она рассмеялась.

Тилли застыла.

— Что тут смешного? — осведомилась она.

— Ничего, дорогая.

— Хочешь сказать, я ведьма? — с присущей ей прямотой заявила Тилли. — Конечно, я ведьма! Я и не думала, что он женился на мне ради моих прекрасных глазок. Но, дорогуша, во мне полно пороха, и не забывай об этом! В конце концов, бросили-то не меня, а тебя!

Мисс Флер поставила стакан.

— Что значит — «меня бросили»?

— Да ладно, что такое маленький обман между друзьями? — великодушно заявила Тилли. — Господи, да если бы это было самым плохим, что со мной случилось, я бы считала, что мне повезло! Со мной вечно происходят жуткие вещи. Кстати… — она повернулась к Монике и Биллу, — вы ведете себя просто неприлично! Что сказала бы тетя Флосси, если бы увидела тебя сейчас? Фу! Позор! Налей-ка еще, Томми, да смотри, не расплескай виски!

— Добрая старая тетя Флосси! — сказал Билл, усаживая Монику на колени и целуя ее.

— Ужас, — рассеянно заявила Тилли. — Кошмар. О чем я говорила? Старый моряк! Давайте, дорогуша. Выкладывайте все как есть. Ну, что скажете?

Некоторое время Г.М., погруженный в напряженные и глубокие размышления, жевал кончик сигары и не произносил ни слова. Потом его негромкий сдавленный голос донесся до них, будто издалека.

— «Зима тревоги нашей позади, — прошептал Г.М., внезапно взмахивая рукой и опрокидывая бокал Говарда Фиска. — К нам с сыном Йорка лето возвратилось…»

— Конечно, дорогуша. Блеск! Зрители будут валяться в проходах. Но может, для разнообразия уделите внимание и нам?

Последующая сцена была сумбурной. Во-первых, Г.М. не понравилось, что его называют «старым моряком»; а во-вторых, он заявил, что у него артистический темперамент и ему нельзя мешать, пока он репетирует свой отрывок. Он долго ворчал о неблагодарности, и его пришлось успокаивать. Когда он продолжил, в голосе его слышались нотки снисходительности и усталости.

— Послушайте, — заявил он. — Самый простой способ распутать тугой узел — попробовать развязать его самостоятельно, заново припомнив все, что случилось. Тогда вы сами поймете, что от меня мало что требовалось.

Некоторое время он молча курил. Потом поверх очков уставился сначала на Монику, потом на Томаса Хаккетта.

— Я хочу, — заявил он, — чтобы вы припомнили день 23 августа и то, что произошло в этом самом кабинете. Вы, — он показал на Монику, — и вы, — он ткнул пальцем в Хаккетта, — сидели здесь и разговаривали, а потом вошел молодой Картрайт. Правильно?

— Да, — сказала Моника.

— Да, — подтвердил продюсер.

— Все верно. Тут звонит телефон. Помните? Отлично. Кто звонил?

— Курт Гагерн, — ответил мистер Хаккетт. Лицо его потемнело. — Или Джо Коллинз. В общем, как его там зовут…

Г.М. уставился на Монику:

— Все правильно? Вы подтверждаете?

— Да, — кивнула Моника. — Я все помню, потому что мистер Хаккетт называл его Куртом. А что?

— Он сообщил вам, — продолжал Г.М., снова поворачиваясь к Хаккетту, — что во время съемок пролилась кислота. Вы ответили, что еще пару минут не появитесь на съемочной площадке. Но почему? Вспоминайте! Что еще вы сказали?

Продюсер прищурился. Он внимательно посмотрел на телефон. Потом, как будто его вдруг осенило, щелкнул в воздухе пальцами.

— Я сказал: «Только что прибыла новая сценаристка», — ответил он.

2

— Вот именно, — кивнул Г.М. — «Только что прибыла новая сценаристка». А теперь я хочу, чтобы вы на некоторое время задумались и оценили всю важность произнесенных вами слов. Что они означали для вашего собеседника?

Он понял их совершенно однозначно, черт побери! С середины августа было известно, что для работы над сценарием «Шпионов на море» из Голливуда приезжает знаменитая, великая сценаристка Тилли Парсонс! Никто точно не знал, когда она пожалует; вы и сами не знали. Но ее ждали. Мысли всех служащих, в том числе и Гагерна (будем называть его так), были сосредоточены исключительно на фильме «Шпионы на море». Когда Гагерн услышал от вас по телефону о приезде новой сценаристки, что он должен был подумать? Что должны были подумать все?

Г.М. помолчал.

Он посмотрел на Тилли:

— Гагерн заранее подготовился к вашему приезду. Он разыграл маленькую комедию с серной кислотой в графине и обставил все так, словно на студии орудует маньяк или диверсант. Позднее — когда вы действительно приедете — никто не удивится, если вам плеснут в лицо кислотой, чтобы…

Тилли побелела. Да и Монике сделалось нехорошо.

— …чтобы вы ослепли, — продолжал Г.М. — Он умел настолько искусно изменять голос, что надеялся избежать подозрений — в том случае, если вы не сможете его видеть. Понимаете? У него не было другого выхода. Убежать он не мог. Он был очень милосерден. Он не хотел убивать вас. Он просто хотел вас ослепить.

Как я и сказал, он заранее подготовил представление с помощью маленького трюка с графином. Он рассчитал все так, чтобы графин перевернулся за несколько дней до вашего приезда. Так что представьте, какое потрясение он испытал, позвонив продюсеру с сообщением о кислоте на съемочной площадке и узнав, что Тилли Парсонс — так он подумал — уже приехала! Теперь ему надо было действовать молниеносно, чтобы не попасться. Он испугался, но вовсе не удивился тому, что Тилли Парсонс объявилась так неожиданно. Да и чему удивляться? Всем, кто вас знает, прекрасно известно, что вы обладаете свойством появляться там, где вас не ждут.

Что же было дальше? Вы, — Г.М. показал на Томаса Хаккетта, — побежали на съемочную площадку, оставив Монику Стэнтон с Биллом Картрайтом. Так?

— Да, — кивнул мистер Хаккетт.

— Вы велели Картрайту привести ее в студийный павильон, так? Ну да. А очутившись на месте происшествия, вы просветили Гагерна относительно его заблуждения? Вы сказали: «Сынок, ты меня неверно понял. Девчонка, которая придет сюда с Картрайтом, не Тилли Парсонс, а Моника Стэнтон из Ист-Ройстеда»? Нет, не сказали; и я вам это сейчас докажу.

На сей раз Г.М. устремил убийственный взгляд на Говарда Фиска; вздрогнув, режиссер убрал руку с плеча миниатюрной блондинки.

— Помните, — продолжал Г.М., — первые слова, которые вы сказали, когда вас знакомили с Моникой Стэнтон? Я все знаю — спасибо мистеру Картрайту, который позаботился все для меня записать, но вы помните?

Мистер Фиск присвистнул. Казалось, его тоже внезапно озарило.

— Боже правый, конечно! — пробормотал он, с улыбкой взглянув на Монику. — Я тоже принял ее за Тилли Парсонс. Я сказал: «А, специалист из Голливуда! Хаккетт говорил мне о вас. Надеюсь, мы, англичане, не покажемся вам слишком медлительными». — Режиссер задумался. — Да, вы правы. Хаккетт просто сказал нам с Гагерном, что приехала новая сценаристка и сейчас придет сюда вместе с Биллом Картрайтом. Мы так расстроились из-за кислоты и всего, что произошло, что у нас не было времени обсуждать другие темы.

Сигара Г.М. потухла, но он не стал раскуривать ее снова.

— А сейчас, тупоголовые вы мои, — продолжал он, — я хочу указать вам на некий факт, который (если у вас осталась хоть капелька мозгов) выманит кота из мешка… До тех пор пока не произошло чудо, вы были уверены, что загадочный маньяк с кислотой — один из пятерых: либо Фрэнсис Флер, либо Томас Хаккетт, либо Говард Фиск, либо Билл Картрайт, либо Курт Гагерн. Вплоть до того времени, как в девушку плеснули кислотой, наш приятель Гагерн оставался единственным, кто еще не видел Монику Стэнтон. Он единственный не знал, что она — не Тилли Парсонс. Он единственный не знал, кто она такая и чем занимается. Он единственный мог совершить такую ошибку. Естественно, он держался от нее подальше до того момента, как плеснул в нее кислотой. А когда он явился разведать как и что… чтоб мне лопнуть, вот это был удар!

Готов спорить на что хотите, он прятался от предполагаемой Тилли Парсонс. Он только мельком видел ее в полутемном павильоне, да и то издали, а позже видел только ее голову и плечи сверху, со второго этажа дома врача, когда было почти совсем темно… Да-а! Теперь вы. — Г.М. ткнул кончиком сигары в Тилли. — Какого цвета у вас волосы?

— Сделайте одолжение, — отозвалась Тилли, — называйте их золотыми.

— Вы их обесцветили перекисью, так?

— Господи! — Тилли покачала головой. — Ах вы, старый льстец! Ладно, старый моряк. Да, я крашусь перекисью.

— А как вы обычно стрижетесь?

— Коротко.

— Верно. Теперь внимательно посмотрите на мисс Стэнтон, заметьте, какого цвета у нее волосы и какая у нее стрижка. Мне бы также хотелось знать, какую одежду вы обычно носите. Я не имею в виду небесно-голубое нечто, которое надето на вас в настоящий момент, — объяснил Г.М., тщательно подбирая выражения, так как Тилли все больше пунцовела, — я говорю об одежде, которую вы носите всегда. Костюмы — правильно? Строгие костюмы серого или синего цвета. Верно? 23 августа на Монике Стэнтон был серый английский костюм.

Запомните: Джо Гагерну ужасно не повезло. Если бы он удосужился как следует рассмотреть мисс Стэнтон, если бы он увидел ее лицо не только при свете спички, он бы ни за что не принял ее за вас — это так же невозможно, как спутать серафима работы Микеланджело со старым пустынником работы Джорджа Белчера. Но он не удосужился ее рассмотреть. И даже если бы он случайно услышал ее голос, он тоже мог бы заподозрить неладное. Но он мог услышать ее голос только в переговорную трубу! Через нее и верхняя октава Патти слышится кряканьем Дональда Дака в бурю; так что, сами понимаете, иллюзия была полная.

Глаза у Тилли заблестели.

— Не понимаю, в чем тут дело, — заявила она. — Самая мелкая лесть мужчины сводит меня с ума. Если я выживу после всех гадостей, которые вы мне тут наговорили, я постараюсь всегда быть милой со своими друзьями.

Но она храбрилась. Тилли вдруг вздрогнула; в комнате повеяло холодом.

Билл Картрайт ничего не замечал. Он вспоминал, как Гагерн после всего стоял у окна в кабинете врача и с сияющим видом оглядывал подоконник. Билла переполняла вполне объяснимая злость.

— И я, — вслух заявил он, — намерен высказаться, чтобы облегчить душу. Вот вы сейчас уверяете, что все мои предположения о виновности Гагерна — над которыми, если помните, вы так потешались — оказались правдой?

— Верно, сынок.

— Так почему же вы ни словом мне не намекнули?

Г.М. сокрушенно развел руками:

— Дело в том, сынок, что мы занимались очень важными вещами. Я ничего не мог сказать. Мне надо было убедиться, что Джо не участвует ни в каком шпионском заговоре. Нет, я не считал, будто он работает на немецкую разведку. Что касается шпионажа, я уверял Кена Блейка, что Джо совершенно чист. Но в отношении другого… лопни мои глаза! Вина Джо чувствовалась издалека. Пришлось кинуть ему веревку и посмотреть, какую игру он ведет.

Джо думал, что ему без труда удастся обвести старика вокруг пальца. Сравните даты. Середина августа: на студии решили выписать Тилли Парсонс из Америки. Середина августа: Джо Гагерн предлагает свои услуги мне на случай войны. Причина? Хо-хо! Сами догадайтесь. Скоро (очень скоро) жена, от которой он сбежал, заявится в «Пайнем». Он намерен помешать ей раскрыть свое истинное лицо. И ему хватило наглости — а наглец он первостатейный — предположить: если его уличат, он сможет обратиться за помощью ко мне! Ко мне! Тогда я объявлю, что он — мой агент, и прикрою его. Он…

Г.М. замолчал и посмотрел на Тилли:

— Кстати, как его звали, когда он на вас женился? Мне назвали его фамилию, когда я в среду общался по телефону с полицией Лос-Анджелеса, но я что-то позабыл.

Неожиданно для нее самой Тилли вдруг разразилась слезами.

— Фриц фон Эльбе, — выпалила она, шумно сморкаясь в платок. — Он не был бароном. Он сказал, что в Первую мировую служил уланским майором. Ну, знаете… уланы… они носят такие смешные шляпы.

— И что?

— А то, — проворчала Тилли. — Он подделал мою подпись на чеке на пятнадцать тысяч долларов и дал тягу. Вот как ему удалось… впрочем, не важно. — Она убрала платок. — Однажды я говорила Биллу Картрайту, как я ненавижу врунов и обманщиков. А уж он был всем врунам врун!

Г.М. кивнул.

— Также очень странно и очень примечательно, — продолжал он, — что за два дня до прибытия Тилли Парсонс (настоящей Тилли Парсонс) Гагерн свалился в озеро и слег с гриппом. Он сам, видите ли, откровенно признавался мне, что никогда не встречался с вами лицом к лицу. Но я опять забегаю вперед. Когда он вылил кислоту в трубу…

— А как же его алиби? — возмутился Билл.

— То есть, — подобное выражение лица у любого, кроме Г.М., можно было бы назвать злодейским, — что он делал в то время, когда считалось, будто он разговаривал со мной по телефону?

— Да…

— Его алиби, — заявил Г.М., — было сплошным обманом. Он надутый, самовлюбленный болван. Он действительно позвонил мне и пытался уверить меня, что сейчас-де десять минут шестого. Боже правый! Что за нахал! Пытается обвести вокруг пальца человека, в чьем кабинете четко слышится бой Биг-Бена! Любой, кто проделывает столь жалкий трюк, напрашивается на такие неприятности, что я даже не представляю.

На самом деле он позвонил мне, когда еще не было пяти. Но я подумал, что будет полезно и целительно для души, — Г.М. откинулся на спинку кресла, — поддержать его игру и посмотреть, что будет дальше.

Тогда он решил, что все готово. Он написал на доске: «Передайте даме, которая пришла с мистером Картрайтом…»

— Моим почерком! — пробормотала Тилли.

— Вашим почерком. Правильно! Джо Коллинз-Гагерн решил, что придумал великолепный ход. Он собирался выжечь вам глаза кислотой, а записка на доске должна была быть написана именно вашим почерком!

А что же потом? Что он увидел с далекого расстояния, в полумраке? Он видит (как ему кажется), как две его жены сидят на раскладных стульях и мирно болтают, словно две подружки!

— То есть, — встрепенулась Моника, — он увидел меня и мисс Флер?

— Он видел вас со спины, только и всего. Кажется, я точно воспроизвожу ваши слова: вы утверждали, будто Фрэнсис Флер «обернулась через плечо», вдруг неожиданно вскочила с места и, извинившись, ушла.

Билл Картрайт не вскочил с места и не извинился. Он взвился со стула и исполнил воинственный танец ненависти.

— Тысяча чертей! — ревел Билл. — Аваддон, владыка бездонного ада! Так, значит, я и здесь оказался прав? Он поманил Ф.Ф., отправил ее подальше с каким-то пустяковым поручением, чтобы его «другая жена» осталась одна?

— Пусть она сама скажет, сынок, — ответил Г.М.

Казалось, на мисс Флер рассказ не произвел такого же ошеломляющего впечатления, как на Тилли. Но в ее прекрасных глазах время от времени мелькал страх.

— Мужчины… такие странные, — жалобно проговорила она.

— О боже мой! — воскликнула Тилли.

— Они и правда странные. Таким был мой первый муж. Бедный Ронни, — продолжала мисс Флер. — Корчил рожи горничным и все такое. По-моему, ничего страшного, если это не выходит за порог дома. Но когда он начинает корчить рожи чужим слугам в окно… нет, в самом деле.

Тилли слушала ее с благоговейным ужасом.

— Дорогуша, — заявила она, — на одно ты пожаловаться не можешь. Твою семейную жизнь скучной не назовешь. Если в третий раз попадется пироман или душитель, будет полный комплект. И потом…

— Правильно, — задумчиво проговорила мисс Флер. — Ведь на самом деле я не замужем, верно?

— Верно, — кивнула Тилли не без презрения. — Тебя обманули, ты падшая женщина, вот ты кто. Ты жила в грехе. Фу!

Мисс Флер обдумала ее слова.

— Я — нет, — возразила она, — а вот бедный Курт — да. — Она помолчала. — Знаете, я еще тогда подумала, что тут что-то не так, когда он отозвал меня от Моники и велел изучить курительный салон «Брунгильды», иначе я, мол, неправильно сыграю. Я отвернулась на минутку, а потом увидела, как он сунул за дверь домика в декорации тысяча восемьсот восемьдесят два пивную бутылку. Когда он отошел, я взяла бутылку, и она зашипела. Я не знала, что в ней — я до сих пор не знаю, — но решила, что все в порядке, потому что так сказал Курт. Поэтому я успела поставить бутылку на место, и он не застал меня на месте преступления.

Она снова помолчала, словно в нерешительности.

— В конце концов, не надо быть к нему жестокой. Он ужасно меня обманул, но он, наверное, меня очень любил, раз пошел на такое, ведь правда?

— Можешь считать и так, — ответил ей Говард Фиск. — Наверное, любил. Возможно, у парня раз в жизни проснулось настоящее чувство. Но при всем уважении к твоему… м-м-м… разбитому сердцу, Фрэнсис, дай сэру Генри досказать. Гагерн предпринял первое покушение. Попытка оказалась неудачной. Но он понял…

— Он вдруг ясно, отчетливо понял, — подхватил Г.М., — что решение ему принесли на блюдечке… Теперь все обитатели «Пайнема» как один твердо верили в то, что кто-то пытается убить Монику Стэнтон. Восхитительно! Пусть думают и дальше. Джо Гагерн посмотрелся в зеркало, и у него закружилась голова. Он понял, как много значат для него новая жизнь, новая жена и новое положение в обществе. Понимаете, он не мог, просто не мог допустить, чтобы Тилли Парсонс вмешалась и все испортила. Так он и катился по наклонной плоскости. Сначала была подделка подписи на чеке, потом серная кислота…

— А потом — убийство, — сказал Билл.

— Да, а потом — убийство. Но ему представился удобный случай. Если он просто вломится к Тилли в комнату и убьет ее, все будет выглядеть топорно. Очень топорно. Если начнут докапываться до мотивов преступления, скелет может вывалиться из шкафа и выдать его. Но… допустим, Тилли Парсонс умирает, а все подумают, что удар был направлен на Монику Стэнтон?

Тогда он в безопасности.

Все скажут, что произошла досадная ошибка, и начнут доискиваться до причин, почему кто-то пытался убить девицу Стэнтон. И он окажется ни при чем. И вот он усилил угрозы в адрес Моники Стэнтон. Чтоб мне лопнуть, ловко он все проделал! Орал под окнами, стараясь подражать голосу Тилли, и выстрелил в окно. Тогда Билл Картрайт едва не схватил его. Конечно, он вовсе не собирался причинять вам вред. — Г.М. посмотрел на Монику. — Он специально промазал. Наоборот, если бы у него дрогнула рука и он случайно убил вас, весь его план полетел бы к чертям. И он действительно едва не попал, потому что Картрайт, оттащив от окна, толкнул вас прямо навстречу пуле.

— Значит, я снова оказался самым главным негодяем? — не без горечи осведомился Билл.

— В глазах Гагерна — да, — угрюмо кивнул Г.М. — Целых три недели ему покоя не было. Три недели вы не давали ему ничего предпринять. С вами надо было что-то решать.

Тогда Гагерн, готовый к настоящему делу, вытащил из рукава козырного туза… Он думал, что убедит меня — меня! — вызвать вас к себе и чтобы я со слезами на глазах умолил вас оставить его в покое. Хо-хо! Неужели вы думаете, что я бы раскрыл кому бы то ни было своего агента? — Г.М. презрительно затряс головой. — Даже и не надейтесь! Если мои агенты не способны решить свои проблемы без моей рекомендации, они не подходят ни мне, ни кому-либо еще!

И вот он сидел у меня в кабинете и кормил нас всякими байками. Все его выдумки отдавали дешевкой, если вы заметили. Он, пожалуй, слишком зазнался. Перестарался, переиграл.

Под конец он решил навести подозрения на саму Тилли Парсонс. Не прямо, заметьте. Он ведь не клялся с пеной у рта, что женщина, приехавшая в «Пайнем», не является Тилли Парсонс, — такие вещи легко проверить. Он признался, что некоторое время провел в Голливуде, на тот случай, если раскроется данный факт его биографии. Хорошенькое вышло бы дельце, если бы он сумел доказать, что Тилли Парсонс писала анонимные письма Монике Стэнтон… и тогда Тилли Парсонс конец. Она погибнет либо по ошибке, либо в результате самоубийства.

В конце беседы в моем кабинете я почувствовал, что ветер крепчает. Все было ясно как день. Настоящее преступление вот-вот совершится. И оно произошло даже раньше, чем я предполагал, по очень простой причине. Только я, естественно, не мог догадаться, как именно его совершат.

Г.М. наклонился вперед.

— Теперь-то вам понятно, как он провернул трюк с отравленной сигаретой? — спросил он.

3

В комнате поднялся гам; всех перекрикивал Томас Хаккетт.

— Нет! Будь я проклят, если что-нибудь понимаю! — возразил мистер Хаккетт. — Гагерн — единственный из нас всех, кто не мог этого сделать. Он единственный не мог незаметно сунуть в шкатулку отравленную сигарету!

— Дело в том, сынок, — заявил Г.М., — что в шкатулке вовсе не было ни одной отравленной сигареты.

— Что?!

— Я сказал, сынок, что в шкатулке вовсе не было ни одной отравленной сигареты.

— Но…

— Подумайте сами, — сказал Г.М. — Вот вы, — он показал на Монику, — купили пятьдесят сигарет и высыпали их в пустую шкатулку. Никто не брал их до тех пор, пока вы, — он посмотрел на Тилли, — не вытащили одну штуку около половины восьмого. Верно?

— Да.

— Да, но, если бы в шкатулку незаметно подбросили еще одну сигарету, отравленную, там должна была лежать пятьдесят одна штука. Правда? И после того как вы взяли одну, их должно было остаться пятьдесят. Так? Так. Но когда мы их пересчитали, оказалось, что их сорок девять. Что означает, моя милая безмозглая дурочка, что вы вытащили из шкатулки совершенно безобидную обычную сигарету «Плейерз», а потом кто-то незаметно подменил ее отравленной — уже после того, как вы вернулись к себе в кабинет.

— Ерунда! — взвизгнула Тилли.

Она больше не шутила. Она подняла руку вверх, привлекая внимание.

— Слушайте, старый моряк, — сказала она. — Во всем остальном я с вами согласна, но только не сейчас. Подумать только, я — жертва! Ведь я должна была догадаться, правда? А сигарета с отравой была та самая, что я вытащила из шкатулки в соседней комнате.

— Нет, милочка.

— Но я ведь ее курила! Как, скажите на милость, ее можно было подменить, если я ее курила?

— Можно.

— Но как?

Г.М. фыркнул, некоторое время рассеянно разглядывал кончики пальцев, а потом посмотрел Тилли в глаза:

— Вы пьете много кофе, так?

— Верно.

— И чайник у вас кипит целый день. Вы забываете о нем и не замечаете его, пока из кладовки не начинает валить дым?

— Да.

— А что вы делаете, увидев, что в комнате полно дыма?

— Иду в закуток, — Тилли пожала плечами, — и снимаю чайник с конфорки! Я кладу сигарету на край пепельницы, иду в закуток и… — Тилли замолчала. Глаза ее расширились и уставились в одну точку. — Боже правый! Святые угодники! — прошептала она.

Г.М. кивнул.

— Вы, как обычно, оставили сигарету в пепельнице, — сказал он. — Так я и знал, потому что края пепельницы обожжены, да и ваши соседи частенько видели, как вы оставляете в пепельнице сигарету.

И тут ловкач Гагерн, который успел незаметно стащить у вас «Честерфилд», пока вы провожали к выходу Хаккетта и Фиска, просто входит к вам из коридора. В руке у него другая зажженная сигарета. Вот и весь фокус — все зажженные сигареты похожи.

Он меняет сигареты и снова выходит. Из смежной комнаты его не видно, потому что дверь (как всегда) закрыта. Его шагов не слышно, так как каменный пол покрыт линолеумом. Вы возвращаетесь и, видя в пепельнице тлеющую сигарету, естественно, думаете, что она та самая, которую вы туда положили. Красота фокуса заключается в том, что сама жертва уверена: она взяла сигарету в соседней комнате.

Тилли слушала его как загипнотизированная. Наконец, она взмахнула рукой.

— Но ведь, — возразила она, — надо еще было выманить меня из кабинета, заставить побежать в закуток, правда?

— Конечно.

— Все зависело от выкипевшего чайника, — продолжала Тилли. — Но откуда он знал, что чайник выкипит именно тогда, когда я раскурю сигарету?

— Да оттуда, — заявил Г.М., — что ему только и нужно было, что откинуть крышку вентиляционного люка, просунуть руку внутрь и прибавить газ!

Г.М. обвел всех присутствующих торжествующим взглядом.

— Надеюсь, вы помните, что в стене кладовки, прямо над газовой горелкой, имеется старый вентиляционный люк, который выходит в коридор. — Он посмотрел на Монику, которая вдруг живо все вспомнила. — Ни при каких обстоятельствах не забывайте о люке! Он — ключ к действиям Гагерна. Там был его наблюдательный пункт. Там он подсматривал и подслушивал. Через слуховое окошко он слышал каждое слово, произнесенное его жертвой, и видел каждое ее движение.

Наступила тишина; потом Билл Картрайт так выразительно выругался, что Моника закрыла ему рот рукой.

— Конечно, — задумчиво продолжал Г.М., — Гагерн спланировал все заранее — за много дней и даже недель. Он все время таскал отравленную сигарету в кармане и выжидал удобного случая.

В среду, в половине пятого, Гагерн и Билл Картрайт вышли из моего кабинета — время установлено точно. Позднее мы смогли вычислить все его передвижения. Он извинился перед Картрайтом, сказав, что должен встретиться с женой. Однако он с ней не встретился; он оставил для нее сообщение в клубе «Эксельсиор», а сам поехал прямо сюда.

Он не знал наверняка, что в тот вечер ему придется действовать. Он собирался походить вокруг и посмотреть, не подвернется ли удобный случай. А потом события начали разворачиваться с умопомрачительной скоростью. Почему? Потому что, рыская вокруг и подслушивая, как всегда, он обнаружил, что Тилли заканчивает переделывать последний эпизод и возвращается в Америку. И тут Джо Коллинз — Курт фон Гагерн — совершил последнюю, самую грубую ошибку. Он уже немного тронулся на почве страха разоблачения от женщины, которая нарушала его спокойствие. И вот он сдуру решил пойти и прикончить ее.

Расставил капкан, подменил сигареты — и попал прямиком в мои широко расставленные любящие объятия.

Снова наступила тишина. Мистер Хаккетт механически налил всем еще; настроение у всех, упавшее было, начало улучшаться. Тилли Парсонс хихикнула. Она разглядывала Г.М. с неподдельным интересом.

— Знаете, — заметила она, — старый моряк, вы — ловкий сукин сын!

— Я старик, — возразил Г.М., с достоинством выпрямляя спину. — Но всякий, кто пытается обвести меня вокруг пальца, потому что думает, будто я выжил из ума и гожусь только для палаты лордов… р-р-р! Всякий раз, как я вспоминаю об этом, мне хочется грызть ногти. И тем не менее, — он оглядел всех поверх очков, — надеюсь, вам всем стало получше?

— Еще как, — пылко и радостно заверила его Моника.

— А вы как, сынок?

Вместо ответа, Билл снова усадил Монику к себе на колени, расправил плечи, взял бокал и приготовился произнести речь. Почти целый час ему пришлось более или менее хранить молчание, и теперь он готов был пустить свое красноречие бурным потоком.

— Я чувствую облегчение, — сказал он. — Не скрою, в настоящее время облегчение — второе по значимости чувство, овладевшее мной. Первое же и самое главное чувство мне упоминать не нужно, поскольку оно очевидно для всех здравомыслящих людей. В то же время, сэр, признаюсь, что до сих пор не получил должного удовлетворения…

— Билл!

— Свет моей жизни, — он принялся обводить пальцем контур ее уха, — у тебя переключились контакты. Я все понимаю, но, как ни странно, я сейчас скажу о другом. До сих пор я так и не понял одной вещи. Что, ради всего святого, приключилось с пленкой?

— Что такое, сынок?

— Пропавшая пленка. Натурные съемки, из-за которых началась вся кутерьма. Где пленка? Кто ее украл? Может, Гагерн — заодно, чтобы придать цвета своей сказочке? Что вообще случилось?

Мистер Хаккетт выпрямился.

— Данный вопрос, — напыщенно заявил он, — был разрешен ко всеобщему удовлетворению. Рад сообщить, что пленку вернули.

— Да, я понял. Но где она была? Что с ней случилось? Неужели никто не знает?

— Профессионализм, — ответил мистер Хаккетт, — истинный, настоящий профессионализм всегда был девизом «Альбион Филмз». Так я и сказал мистеру Маршлейку и знаю, что он…

— Том, кончай трепаться. Что было с пленкой?

Мистер Хаккетт все рассказал.

4

На киностудию «Пайнем» опустилась ночь, в желтеющей листве шелестел ветер, и яркая луна освещала павильоны.

Моника Стэнтон и Билл Картрайт сидели в лондонском ресторане и рассуждали: по теперешним временам и Корнуолл отлично подойдет для медового месяца — не хуже, чем Капри. Фрэнсис Флер была на очередном приеме, она пила апельсиновый сок и беседовала с одним скандинавским тенором, от чьих верхних нот стекло могло пойти трещинами на расстоянии шесть метров. Томас Хаккетт усердно трудился в монтажной. Говард Фиск объяснял нюансы актерского мастерства своей новой протеже. Тилли Парсонс в загородном клубе укладывала вещи; как ни странно, она даже всплакнула.

Однако, как ни тихо было в «Пайнеме», спали здесь не все. Когда полная луна величественно поднялась над павильонами, ее благословенные лучи осветили головы двух людей, стоявших на подъездной аллее.

Одним был толстяк с сигарой, вторым — высокий молодой человек в очках, с подчеркнуто аристократическим выговором.

— Послушайте, — говорил толстяк. — Просто бомба! Феноменально! Колоссально! Боже, мы огребем все денежки отсюда до Саус-Бенд, штат Индиана!

— Рад слышать, мистер Ааронсон.

— Приятель, — возразил толстяк, — вы и половины не знаете. Видели вы вчера последние кадры?

— Нет, мистер Ааронсон.

— Так слушайте. Конец битвы при Ватерлоо, так?

— Да, мистер Ааронсон.

— Герцог Веллингтон лежит раненый на раскладушке, так? Сэм Макфиггис уже сочинил стишки для его последней речи. Начинаются так: «Не мы одни — плот новых дней…»

— Не плот, мистер Ааронсон, а плод.

— Что значит «плод»?

— Там не «плот», а «плод», мистер Ааронсон. Боюсь, что автор данных стихов — не мистер Макфиггис, а Теннисон. Вот как там дальше:

Не мы одни — плод новых дней, последний

Посев Времен, в своем нетерпеливом

Стремленьи вдаль злословящий Былое…

— Ну ладно, ладно, раз вы так говорите… Но послушайте. Вот герцог Веллингтон, так? Крупный план и медленное затемнение. Я думал, там конец эпизода. Но там не конец. После затемнения на экране появляется Портсмутский военно-морской кораблестроительный завод.

— Что, мистер Ааронсон?

— Чем вы слушаете? Портсмутский военно-морской кораблестроительный завод. Потом крупным планом Уинстон Черчилль, в цилиндре, с сигарой. Все, кто был в просмотровом зале, как заорут, как захлопают!

— Но, мистер Ааронсон…

— Слушайте дальше. Потом пошли суперклассные картинки. Военные корабли в действии, пушки крупным планом, пикирующие бомбардировщики, мины в какой-то странной бухточке… Вот здорово, приятель, правда?

— Но, мистер Ааронсон…

— Значит, смотрим мы это дело минут десять, и тут я говорю Оукшоту Харрисону: «Слушай, — говорю, — бомба! Феноменально! Колоссально! Только не многовато ли будет? Может, немножко вырезать?» А он мне: «Мистер Ааронсон, не стану вас обманывать. Я этого не снимал». А я: «Как так — не снимал?» А он: «Мистер Ааронсон, буду с вами предельно откровенен. Не знаю, откуда эти кадры вообще взялись». Ну можете себе представить?

— Да, мистер Ааронсон.

— А потом вдруг врывается Том Хаккетт из «Альбион Филмз» и начинает прыгать, скакать и орать: «Вы украли мою натуру! Вы украли мою натуру!»

— А вы действительно их украли, мистер Ааронсон?

— Да нет же, господи! Но слушайте дальше. Я не я, если в конце концов не оказалось, что кадры все-таки его. Представляете?

— Да, мистер Ааронсон.

— По-вашему, где-то что-то могли перепутать?

— По-моему, такое весьма вероятно, мистер Ааронсон.

— Ну, тогда все в порядке. Потому что у нас появилась идея. Мы снимем похожие кадры и вставим в нашу картину. Что скажете, приятель? Ловко задумано? Только я вот чего не понимаю. Как, по-вашему, чужие кадры попали к нам в фильм?

— Не смею строить предположения, мистер Ааронсон. Скажу только, что в кино такие вещи время от времени случаются.

Толстяк глубоко и счастливо вздохнул. Ночь была ослепительна; будущее было ослепительно; мир был ослепителен.

— Приятель, — заявил он, — теперь вы точно что-то поняли. В кино такие вещи время от времени случаются!

notes

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Если читатель пожелает проверить достоверность фактов, сообщенных Уильямом Картрайтом, отсылаем его к книге Г.Дж. С. Томпсона «Неразгаданные отравления» («Хатчинсон и K°», 1937).

2

См. роман «Смерть в пяти коробках».

Table of Contents

Джон Диксон Карр (под псевдонимом Картер Диксон) «А потом — убийство!»

Глава 1 ПРИСКОРБНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ДОЧЕРИ КАНОНИКА

Глава 2 НЕУМЕСТНОЕ КРАСНОРЕЧИЕ БОРОДАЧА

Глава 3 НЕПОНЯТНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ НА СЪЕМОЧНОЙ ПЛОЩАДКЕ

Глава 4 ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ ВАЖНОСТЬ ПЕРЕГОВОРНОЙ ТРУБЫ

Глава 5 ЗАГАДОЧНАЯ НАДПИСЬ НА ДОСКЕ ОБЪЯВЛЕНИЙ

Глава 6 УТЕШИТЕЛЬНЫЕ ПРЕИМУЩЕСТВА ЛЮБОВНЫХ ПРИЗНАНИЙ

Глава 7 ЗЛОДЕЙСКАЯ РОЛЬ СВЕТОМАСКИРОВОЧНОГО ЗАНАВЕСА

Глава 8 ПЕЧАЛЬНЫЙ КОНЕЦ ВЕРСИИ ПИСАТЕЛЯ

Глава 9 НЕОЖИДАННЫЕ ОТКРОВЕНИЯ ВТОРОГО РЕЖИССЕРА

Глава 10 CМЯТЕНИЕ ИЗ-ЗА АНОНИМНОГО ПИСЬМА

Глава 11 СТРАННОЕ СОДЕРЖИМОЕ КОЖАНОЙ ШКАТУЛКИ

Глава 12 СОМНИТЕЛЬНЫЙ ВОПРОС О СЛУЧАЙНОЙ СИГАРЕТЕ

Глава 13 СОРОК ДЕВЯТОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ОЧЕВИДНОЙ ИСТИНЫ

Глава 14 НЕПРОФЕССИОНАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ СЭРА ГЕНРИ МЕРРИВЕЙЛА

ПРИМЕЧАНИЯ

1

2