Annotation

C легкой руки своего друга Джорджа, Билл согласился временно поработать сотрудником одной разведовательной организации, помочь поймать на горячем известного шпиона Кариновского. Тот был в полном недоуменнии, что его так легко развели и не мог поверить, что этот Билл на самом деле один из лучших шпионов организации. Так родилась легенда о великом шпионе всех времен и народов Нае. Билл и не предполагал, что попадет в центр интриг шпионского мира…

© Vendorf, fantlab.ru

- Роберт Шекли

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

Роберт Шекли

Игра агента X

Посвящается Зиве

Глава 1

День оказался долгим и трудным. Мне пришлось мотаться по всему Парижу: сначала рядом с Оперой, потом через реку в Ванв, затем обратно в предместье Сент-Оноре и вновь Опера. В итоге — ничего.

Было уже около семи, когда я выполз из метро в Клюни. Бульвар Сен-Мишель был затоплен нескончаемыми вереницами тяжелых грузовиков. Стоял апрель, и дождь был холодным и совершенно безнадежным. Я чувствовал усталость и разочарование. Ноги гудели, язык одеревенел от бесконечных разговоров с неприступными чиновниками. Единственное, чего мне хотелось, добраться до своей комнаты и съесть хотя бы вареное яйцо. Но я обещал встретиться с Джорджем, чтобы пропустить с ним по стаканчику.

Джордж ждал меня в маленьком убогом кафе рядом с Эсколь. Мы немного поговорили о погоде. Наконец он спросил, нашел ли я работу, и, выслушав мой ответ, глубоко задумался.

Я знал Джорджа ещё с университетских времен, но у нас с ним было мало общего. Он приземистый, целеустремленный и исключительно практичный. Я же длинный, нерешительный и склонный к сомнениям. Джордж приехал в Европу, чтобы занять место мелкого служащего в безвестном правительственном агентстве. Я же прибыл, не имея особого приглашения.

Я был готов откликнуться на любое предложение, но не получил ни одного. Очень скоро я обнаружил, что у того, кто пытается продавать на улицах парижское издание «Геральд Трибюн», нет не только будущего, но и настоящего. Работал я и шофером (конечно, нелегально, как штрейкбрехер), водил сверкающий лаком «бьюик» из Гавра в Париж. Как-то даже нашел место контрабасиста в джаз-оркестре на Монмартре. Но чтобы играть с ними, нужно было получить специальное разрешение, и я обратился за ним в министерство труда. Естественно, мне отказали — я ведь мог перебежать дорогу какому-нибудь добропорядочному музыканту-французу.

Я был огорчен, но не озлоблен. Мне нравилось жить в Европе, и я не хотел уезжать отсюда. Меня вполне устроила бы квартирка в Риме, с ледяными полами, без холодильника и практически без отопления, но с лоджией, балконом, широкими окнами и видом на Виллу Боргезе. В крайнем случае, я был готов отказаться от лоджии.

Увы, даже такая скромная цель оказалась для меня недостижимой. Мои средства были на исходе, и следом за ними предстояло исчезнуть и мне.

— Кажется, я нашел тебе работу, — наконец, выговорил Джордж.

— Неужели? — откликнулся я.

Джордж огляделся вокруг. Если не считать сотен трех студентов, мы были совершенно одни. Он понизил голос:

— Билл, как ты посмотришь на то, чтобы помочь поймать шпиона?

— Буду только рад.

— Я говорю абсолютно серьезно.

— Понимаю, — сказал я, — и я на полном серьезе. А мне дадут такой длинный плащ и пистолет, который носят в кобуре под мышкой?

— Никаких пистолетов, — сказал Джордж.

— Но, по крайней мере, у меня будет прекрасная и таинственная напарница?

— Даже этого не будет.

— Не так уж заманчиво звучит. Может, мне стоит предложить свои услуги «Сюрте женераль» или МИ-5?

— Послушай, — рассердился Джордж, — я не шучу.

Я согнал с лица улыбку. За те пятнадцать лет, что я знал Джорджа, он шутил лишь несколько раз и, во всяком случае, не таким образом.

— Да верю я, что ты говоришь серьезно.

— Так оно и есть.

Я внимательно посмотрел на него. Меня всегда интересовало, как становятся секретными агентами. Теперь я это знал: по знакомству.

— Итак? — продолжил Джордж после паузы.

— Что «итак»?

— Тебя это заинтересовало?

— Я же сказал, да. Когда приступать?

— Я бы хотел, чтобы ты хорошенько подумал, прежде чем принять окончательное решение.

Чтобы его успокоить, я немного подумал. Наверное, следовало взвесить, гожусь ли я для такой захватывающей и полной приключений работы. Я сносно стреляю из винтовки М-1 и могу водить спортивные машины, но не быстро. Мне довелось помогать перегонять катер из Манхассета в Порт-Джеферсон, а однажды я даже держался за штурвал вертолета. Я могу говорить на ломаном французском, итальянском и испанском, меня учили дзюдо целых три часа. И, наконец, мне известны все стороны жизни этих настоящих мужчин (в основном потому, что когда-то много читал о них в дешевых журнальчиках). Короче говоря, я был хорошо подготовлен, не хуже любого другого.

Думал я и о том, какой интересной может оказаться эта работа, и как мало денег у меня осталось, и о том, что в Париже мне вряд ли удастся найти работу, и что мне совершенно не хочется возвращаться в Штаты. Джордж, конечно же, был абсолютно серьезен, более чем серьезен, но мне никак не удавалось настроить себя на подобающий лад. Я много слышал о том, что Европа переполнена секретными агентами всех национальностей, калибров и мастей, но представить в этой роли Джорджа или себя я не мог.

— Порядок, — сказал я, — подумал обо всем.

— Странная какая-то у тебя реакция, — холодно заметил Джордж. Наверное, я чем-то оскорбил его чувства.

— Прости, пожалуйста, — извинился я, — никак не могу свыкнуться с этой мыслью. И давно ты работаешь на ЦРУ?

— Я работаю на самостоятельную организацию. Хотя, конечно, мы с ЦРУ сотрудничаем.

— А почему ты обратился ко мне? Разве работа подобного рода не может быть выполнена вашими людьми?

— Обычно так и делается. Но сейчас нам нужен человек, который никогда не был связан ни с нами, ни с ЦРУ, ни с какой иной подобной службой.

— Но почему?

— Если ловить шпиона, — весомо пояснил Джордж, — наживка должна быть свежей.

Это прозвучало ещё менее заманчиво, но я не обиделся.

— И кроме того, — продолжал Джордж, — нам нужен человек определенного возраста и определенной внешности, которому мы могли бы доверять. Ты мой старинный приятель, и я тебе абсолютно доверяю.

— Спасибо, — ответил я.

— Ну, если ты уверен, тогда нужно поговорить с моим шефом. Он расскажет тебе о деталях.

Джордж расплатился за выпивку. Когда мы шли к выходу, он добавил:

— Кстати, не думай, что заработаешь кучу денег. У нас ограниченный бюджет и речь идет лишь о небольшом задании.

— Да я ничего и не жду, мне бы только послужить, — сказал я. Вероятно, мне было необычайно весело потому, что Джордж был неправдоподобно строг.

Мы отправились в офис Джорджа, на бульвар Осман. Там я имел беседу с полковником Бейкером. Это был маленький, аккуратный человечек с землистым цветом лица, глазами цвета стали и ироничной улыбкой. Ногти на пальцах его рук были изгрызаны почти до основания. В общем, он мне очень понравился.

Мне объяснили ситуацию. Дело касалось некоего Антона Кариновски, румына по происхождению и русского агента по профессии. Этот человек под разными именами и обличьями на протяжении нескольких лет надоедал Западной Европе. Полковник Бейкер получил задание разобраться с ним.

Затем последовал долгий период изучения отчетов наружного наблюдения и просто ожидания. Наконец, организация Бейкера с достаточной степенью точности определила человека, который, как им казалось, и был Кариновски.

Далее последовала тщательная разработка операции. Пришлось также изрядно побегать и даже применить ловкость рук. Все это завершилось созданием плана под кодовым названием «Ловушка». Через два дня Кариновски должен отправиться поездом в Барселону. Я поеду тем же поездом. Я должен стать наживкой. На причудливом жаргоне спецслужб я именовался «живцом».

— Хорошо, я все понял, но должен предупредить, что не держал в руках огнестрельного оружия с тех пор, как демобилизовался из армии, — сказал я полковнику.

Бейкер состроил гримасу:

— Разве Джордж вам не сказал? Никакого оружия.

— Он предупредил, и меня это устраивает. Но будет ли Кариновски играть по нашим правилам?

— Не будет никакого насилия, — сказал Бейкер. — От вас требуется только выполнять наши указания.

— Слушаюсь и повинуюсь, — ответил я, и колеса завертелись.

Сутки спустя некий американский генерал с одной звездочкой на погонах получил от другого генерала, с двумя звездочками, командовавшего 22 бронетанковой дивизией, расположенной в Сангюэса, срочный запрос. Первый генерал порылся в своих бумагах, пришел к неутешительному выводу и отправил шифрованную телеграмму в Париж. Вскоре после этого некий человек в штатском нанес визит в штаб 3-кй армии на Авеню де Нейи. На втором этаже здания штаба хмурый полковник передал этому симпатичному молодому человеку портфель. Молодой человек ленивой походкой вышел из штаба, внимательно огляделся по сторонам и поймал такси. Молодой человек был хорош спортивная рубашка, легкий пиджак в итальянском стиле, начищенные до зеркального блеска туфли ручной работы. И только носовой платок казенного цвета хаки выпадал из ансамбля.

Этим красавчиком был ни кто иной как я, центральная фигура в затеянной полковником Бейкером византийской интриге. Предполагалось, что я тайно доставлю некие документы своему краснорожему генералу. Я должен был выглядеть человеком, который, извините за такой каламбур, изо всех сил пытается не выглядеть американским военным атташе. Однако сообразить, как Кариновски это поймет, было выше моего разумения. На мой взгляд, вся операция была слишком усложнена, чтобы быть успешной. Я же не знал, как тернисты и неисповедимы пути секретного агента. Кроме того, полковник Бейкер говорил, что мне не надо ни о чем беспокоиться.

Я добрался до Лионского вокзала и вскоре уже сидел в купе первого класса южного экспресса, на котором отпускники освершали ежегодное паломничество в Памплону. Таким образом: «живец» занял свое место. Как ни странно, но и «щука» была неподалеку.

Мне не пришлось искать Кариновски, как и ожидалось, он сам меня нашел. Мы оказались в одном купе. Это был человек средних лет с грубым лицом. У него были темные усы, мешки под глазами, коротко стриженные седые волосы и большие уши. С такой внешностью он мог быть кем угодно: футбольным защитником, венгерским пехотным полковником, сицилийским бандитом. Но представился он как швейцарский торговец часами по фамилии Шонер. Я назвался Лимингтоном, помощником управляющего туристическим агентством.

Мы разговорились. Вернее, говорил Кариновски. Он оказался завзятым футбольным болельщиком и строил бесконечные прогнозы относительно шансов команды Швейцарии в предстоящем матче с Миланом. Воздух в купе был синим от табачного дыма. Его крепчайшие сигареты «Голуаз» заметно перебивали мой «Честерфильд». Когда поезд подходил к Виши, Кариновски исчерпал футбольную тему и переключился на автогонки. Я буквально оглох от рева моторов «феррари», «альфа ромео» и «лотусов». Пачку сигарет я прикончил в два часа, пришлось начать новую. Дышать в купе было нечем, и я достал свой армейский носовой платок. Мне показалось, что в мутных глазах Кариновски что-то блеснуло, но его монолог не прервался. Этого человека ничем нельзя было остановить. Мой мочевой пузырь готов был лопнуть (как я позже выяснил, это профессиональное заболевание шпионов), а табачный вкус во рту напоминал пепельницу. Когда мы подъезжали к Перигье, Кариновски переключился на рассках о своей нелегкой жизни торговца часами. Он буквально заговорил меня до смерти. Нервы мои были на пределе. Я вконец отупел от его дребезжащего голоса, обрушившего на меня потоки спортивной информации, банальных суждений и древних анекдотов.

Я едва удержался от того, чтобы не прихлопнуть его. Вместо этого я извинился и отправился в туалет. Портфель я прихватил с собой. Отсутствовал я не более пяти минут, и монолог Кариновски возобновился, пока, наконец, поезд не начал притормаживать перед пограничной станцией Андайе.

Притормозил и Кариновски. Он начал покусывать ус и вообще как-то скис. Похоже, ему стало плохо, и я отправился за проводником. По возвращении я обнаружил Кариновски скорчившимся в углу купе. Мы с проводником даже заподозрили приступ аппендицита.

Вдвоем мы помогли Кариновски сойти с поезда. Когда я вернулся в купе, то сразу бросился к своему портфелю. Я сразу же обнаружил, что это не тот портфель, хотя он и был похож на мой. Должно быть, Кариновски подменил его, когда я ходил за проводником. Оставшийся в купе портфель был набит газетами. В том же портфеле, который он украл у меня, были бумаги министерства обороны (с грифом «секретно») и тысяча долларов в дорожных чеках. Таким образом, все шло по плану.

На следующей станции я сошел с поезда и направился в кафе под названием «Голубая мышка», куда мне должны были позвонить. Прождав напрасно три часа, я вернулся в Париж и побаловал себя прекрасным обедом.

На следующий день я отчитывался перед полковником Бейкером. И его, и Джорджа просто распирало от удовольствия. Бейкер откупорил шампанское и поведал мне, чем кончилась эта история.

Бейкер, Джордж и ещё двое подхватили Кариновски, как только он сошел с поезда, и вежливо, но настойчиво затащили его в ближайшее кафе, где выложили ему все факты. А они были таковы: Кариновски похитил портфель с секретными документами министерства обороны плюс тысячу долларов. Портфель легко опознается, свидетели имеются, а хозяин портфеля ожидает на соседней станции, готовый немедленно обратиться к властям с соответствующей жалобой и просьбой наказать виновного со всей возможной по французским законам строгостью. Это будет означать по меньшей мере десять лет тюрьмы.

Кариновски понял, что угодил в ловушку. Деваться ему было некуда, и он согласился перейти к деловой части разговора. Это заняло ещё полчаса. До чего они договорились, Бейкер не сказал, но видно было, что он остался доволен. Дело было сделано.

Но тут в разговор вмешался Джордж:

— Ты ещё не знаешь самое интересное!

— Можем ли мы рассказывать об этом? — усомнился Бейкер.

— Почему же нет, сэр? — спросил Джордж. — В конце концов, его это тоже касается.

— Наверное, — согласился Бейкер. Он откинулся на спинку кресла. Во взгляде полковника блеснула еле заметная улыбка. — Это случилось во время нашего разговора в кафе. Когда Кариновски увидел, что попался, он стал лихорадочно соображать, где, когда и в чем он ошибся, и кто его так подловил. Результат размышлений поверг его в ужас: «Неужели это сделал тот дурачок из министерства обороны?..»

— Вы говорите о нашем мистере Нае? — с усмешкой поинтересовался полковник Бейкер.

Кариновски передернул плечами.

— Как же я не догадался! — воскликнул он. — Ясно же было, что этот идиот работает на вас!

— Не совсем так, — возразил Бейкер, повинуясь еле слышному совету внутреннего голоса, — правильно было бы сказать, что мы на него работаем.

Кариновски опешил.

— Я не верю вам, — сказал он после паузы. Но было видно, что он поверил.

Теперь Бейкер знал, что ему удалось породить интереснейшую иллюзию. Из небытия появился идеальный агент с устрашающей интеллектуальной мощью и высочайшими профессиональными качествами.

Будучи неисправимым прогматиком, Бейкер не преминул воспользоваться нечаянной удачей. Он умел управляться с иллюзиями, а та могла бы пригодиться, если бы Кариновски вдруг заартачился. К каждому надо найти индивидуальный подход, и в данном случае более впечатляющим будет призрак Секретного Агента Ная, выглядывающий из-за плеча Кариновски, чем некая безликая организация. А кроме этой сиюминутной выгоды вдали, как огоньки на болоте, мерцали и другие возможности: тени агента можно поручить куда более опасные дела, чем его собратьям из плоти и крови. С призраком не так-то просто справиться обычными методами.

Да, это была работа как раз для Агента Х, как Бейкер уже назвал его для себя. Агент Х использовал извечное свойство человеческой натуры, которое превращает тайных агентов в жертвы тайной игры. Бейкер определил это как закон самоедства. Железный закон природы: сила хищника превращается в его слабость, и он погибает, так и не достигнув желаемого.

Во всяком случае, так представлялось это Бейкеру, упивавшемуся успехом и решившим, что теперь-то уж все в его руках. Одно его слово — и армия призраков выступает в поход, устрашая живых своей поступью.

Со всей возможной доброжелательностью Бейкер обратился к Кариновски:

— Наш мистер Най обвел вас вокруг пальца, не правда ли?

— Я всегда считал, что разбираюсь в людях, — сказал Кариновски, — но я был готов поклясться, что этот человек — никто, ничтожество, пустое место, и уж никак не профессионал.

— Наю всегда здорово удается создавать о себе такое впечатление, заметил Бейкер. — Это один из его милых приемчиков.

— Если то, что вы сказали, правда, то это страшный человек. Но как бы там ни было, все детали операции продумали вы сами.

Бейкеру вспомнились месяцы рутинной работы, армия агентов, чьи действия надо было направлять и организовывать, чтобы в итоге удалось скроить Кариновски костюмчик точно по фигуре. Ему захотелось рассказать об этом, но он смолчал, принеся свое честолюбие в жертву новорожденной иллюзии.

— Я был бы рад, если б сам все придумал. Сказать по правде, я с самого начала был против плана этой операции. Я был уверен, что он не сработает. Най переубедил меня. И он оказался прав — как всегда. А с победителем не поспоришь, верно?

— Верно, — глубоко вздохнув, согласился Кариновски.

Вот так это и было. Мы откупорили ещё одну бутылку шампанского и выпили за успех. Джордж поинтересовался, каково чувствовать себя супер-агентом, на что я ответил, что отлично, и не соврал. Полковник Бейкер вставил, что всегда мечтал вырастить своего собственного агента, а то те, которые имеются, не в состоянии даже добраться в темноте до дому, и сообщил мне несколько забавных историй в подтверждение этого тезиса.

Вскоре мы разошлись. В кармане у меня лежал простой белый конверт. В нем было пять сотен долларов — вполне приличная плата за день работы.

Я остался доволен приключением. Да и как могло быть иначе, ведь в то время я считал, что все закончилось.

Глава 2

За несколько последующих недель ничего существенного в моей жизни не произошло. По субботам я работал (нелегально) в маленьком баре на площади Вогезов, слонялся по набережным Сены, бестолково проводил время в Иль-Сен-Луи и в скверике за Сен-Жермер-Де-Пре. В книжной лавке на Дю де-ла-Ушетт я откопал неплохой запасец дешевых романов о первых летчиках на заре воздухоплавания, читал их запоем и даже подумывал написать эссе об этих временах. Но из этой затеи ничего не вышло. Вместо этого я предложил свои услуги в качестве редактора вновь созданному французскому журналу, специализирующемуся на научной фантастике и был принят, но только затем, чтобы стать свидетелем финансового краха многообещающего издателя.

Когда Джордж снова позвонил мне, я был в таком же положении, как и полтора месяца назад, до «дела Кариновски». Похоже, я понадобился полковнику Бейкеру. И я не замедлил явиться. Результат нашей последней операции меня более чем устраивал. Не знаю, сколько обычно зарабатывают секретные агенты, но, исходя из расценок Бейкера, я определенно был заинтересован в продолжении моей новой карьеры.

Полковник сразу перешел к делу.

— Речь идет о том парне, которого вы подловили в прошлом месяце, сказал он.

Я посчитал эту оценку полковника моей работы справедливой.

— А что с ним? — поинтересовался я.

— Он хочет перейти на нашу сторону.

— Неожиданный оборот дела, — сказал я.

— Да, не очень. Кариновски — профессионал, и, являясь таковым, он не прочь поменять хозяев, если его хорошо поманить.

— Понимаю, — сказал я.

— Вы, очевидно, поняли, — сказал Бейкер, — что в прошлый раз мы заключили с Кариновски некую сделку. Мне нужна была информация, которой он располагал. После этого ему уже некуда было деваться. А я хотел знать все больше и больше. Я ведь ненасытен. — Он нехорошо улыбнулся. — Итак, Кариновски стал двойным агентом, а это очень опасное занятие. Для тех, на кого он работал, разобраться в ситуации — только вопрос времени. Поэтому он и хочет перейти к нам. А нас это вполне устраивает.

— Хорошие новости, сэр, — заметил я.

— Конечно, все не так просто. Все должно быть тщательно организовано, наш человек должен контролировать операцию и при необходимости прийти на помощь. И Кариновски назвал конкретного человека. Вас.

— Меня, сэр?

— Да, вас. Именно вас и только вас. Полагаю, это вполне объяснимое последствие вашей маленькой шутки. Сейчас Кариновски в Венеции, ему надо срочно оттуда выбираться. Он хочет, чтобы ему помог наш лучший агент несравненный Агент Х. Он не только хочет этого, он этого ждет. В такой ситуации мне не хотелось бы объяснять ему, что Агент Х — лишь плод нашего воображения.

— И не надо ничего ему объяснять, я готов оказать ему любую помощь, какая потребуется.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал Бейкер, — я надеялся, что именно так вы и ответите. Но должен предупредить, что в деле присутствует некий неустранимый элемент опасности. В принципе, опасность не так уж и велика, я надеюсь, но её нельзя сбрасывать со счетов.

— Меня это не пугает, сэр.

Было видно, что полковник доволен таким ответом.

— На самом деле все довольно просто. Кариновски уже вступил в контакт с нашим резидентом в Венеции, Маркантинио Гвеши. Все, что вам нужно сделать, это прилететь туда и встретиться с Гвеши. Он все устроит и поможет вам с Кариновски тайно покинуть Италию. Вся операция займет день или два. Вам нужно только следовать указаниям Гвеши.

Услышав это, я слегка разочаровался. Было очевидно, что полковник собирался использовать меня лишь как подставное лицо, выдавая за секретного агента. Конечно, странно было бы ожидать, что в начале моей карьеры мне поручат что-то более серьезное, хотя в глубине души я все же надеялся на более ответственное поручение.

— Я согласен, — заявил я решительно.

— Отлично, — сказал полковник. — Кстати, я хотел бы не раскрывать вас ни перед кем. Даже Гвеши не должен знать правду об Агенте Х. Я-то верю в ваши способности, но поверит ли Гвеши?

— А если он вдруг поинтересуется моим послужным списком?

— Это исключено. В крайнем случае скажите, что вас только что перевели к нам с Дальнего Востока. Никто не знает, чем эти ребята там занимаются, сомневаюсь, что они сами это знают.

— Хорошо.

— Все действительно просто, — повторил Бейкер. — Единственный осложняющий фактор — бывшие хозяева Кариновски, которые захотят помешать ему улизнуть. Подобные вещи снижают боевой дух организации и плохо сказываются на её репутации.

— И что же они будут делать?

— Полагаю, постараются убрать его, а мы должны им помешать.

— А много их там будет?

— Думаю, человек шесть-восемь. Перед тем, как отправиться, вы изучите все досье. В принципе, эти ребята — полные олухи. Кроме Форстера.

— А кто это?

— Форстер — это резидент советской разведки в северо-восточной Италии. Страшный человек, очень сильный, ловкий, великолепно владеет оружием, но не силен в планировании. Безусловно, он сделает карьеру. Но я подозреваю, что он слишком самонадеян.

— И как я должен с ним справиться?

Полковник задумался.

— Надо постараться вообще с ним не встречаться, — после небольшой паузы сказал он.

Это не сулило мне ничего хорошего. Видимо, у Форстера была грозная репутация. Правда, моя была ничуть не хуже. Может быть, его подвиги так же преувеличены, как и мои, в нашей службе это бывает. Откровенно говоря, я был скорее заинтригован, нежели испуган. Да и трудно было испытывать страх, сидя в уютном кабинете на бульваре Осман. Гораздо легче было помечтать о Вененции, о голубях на площади Святого Марка, о лодках, снующих по Большому каналу, об ужине в «Доней», когда карман набит битком…

Затем мы с полковником Бейкером провели короткую, но интересную дискуссию по финансовым проблемам. Под конец я согласился на полторы тысячи долларов за работу, которая займет, как представлялось, не более двух дней. Я решил, что не продешевил. Мне даже было немного неловко получать такое вознаграждение за столь несложное задание.

Следующие сорок восемь часов я был очень занят, изучая досье, планы Венеции, уточняя необходимые детали. Наконец Бейкер получил сигнал от Гвеши. Кариновски уже залег на дно, а маршрут бегства полностью разработан. Наутро я вылетел в Венению.

Глава 3

Самолет приземлился в аэропорту Марко Поло в одиннадцать тридцать утра. Я без труда миновал таможню и паспортный контроль и вышел из здания аэропорта.

Был теплый, ясный день. Прямо передо мной у пирса толпились лодочники, наперебой предлагающие быстро доставить вас через лагуну к площади Святого Марка. За расстилающимся зеркалом воды вставала Венеция во всей своей неправдоподобной красоте: дворцы и башенки с покосившимися шпилями, каминные трубы, сгорбившиеся дома и стены с окнами, как амбразуры.

Поначалу я решил, что попал в сказку, в восставшую из вод океана Атлантиду. Лишь потом я заметил огромный элеватор, провода, тянущиеся между зданиями с телевизионными антеннами на крышах. И город сразу показался каким-то неуклюжим, нарочитым анохронизмом. Но и это была не вся правда.

Лишь Венеция производит такое двойственное впечатление. Этот город всегда был слишком ослепительным и слишком мишурным одновременно, чтобы было возможным избежать поспешных оценок. Когда вы видите, как Блистательная Венеция любуется собой в зеркале грязной воды, это раздражает. Но как бы вас ни огорчала неискренность красавицы, вы не можете ею не любоваться.

Моим первым желанием было немедленно отправиться на свидание с Венецией, но согласно инструкциям мне надлежало ехать в находящийся на материке городок Местре, где меня ждал Гвеши, чтобы обсудить дальнейшие действия. Я с сожалением повернул в другую сторону.

Ко мне подкатил черно-зеленый «фиат», за рулем которого сидел улыбающийся молодой парень в дымчатых очках.

— Сколько вы с меня возьмете, чтобы довезти до отеля «Эксельсиор» в Местре? — спросил я его.

— О, сэр, совсем немного, очень дешево…

Тут меня отодвинули в сторону. Какой-то толстяк с фотокамерой на шее, в светлом деловом костюме и галстуке ручной работы, проследовал мимо меня к машине. За ним топал носильщик с двумя дорогими кожаными чемоданами.

— Отвезите меня в Местре, да поживее!

Резкие интонации и растянутые гласные выдавали в нем моего соотечественника.

— Машина уже занята, — сказал шофер.

— Черта с два занята! — отвечал ему толстяк, вползая в машину, как червь в рану.

— Машина занята! — настаивал шофер.

Тут толстяк впервые заметил меня. Похоже, он решил проявить дружелюбие.

— Вы ведь не будете возражать? Я и впрямь ужасно спешу.

Я и не возразал, правда, без особого энтузиазма.

— Устраивайтесь, — сказал я ему, посторонившись.

Водитель машины решительно замотал головой и крепко ухватил меня за руку.

— Нет — нет, мы с вами уже договорились.

— Но вы же видите, что он согласен, — сказал толстяк.

— Но я-то не говорил, что согласен! — не сдавался водитель. Он уже не улыбался, и был похож на человека, уязвленного в своих лучших чувствах.

Насчет такси я не получал никаких инструкций, но с этим человеком мне почему-то расхотелось ехать, разве только под усиленной охраной. Если хотите, можете назвать это предчувствием.

Толстяк, наконец, забрался на заднее сидение машины. Он вытер пот со лба и обратился к таксисту:

— Послушайте, это уже станосится смешным. Трогайте!

— Никуда я с вами не тронусь! — Водитель был непреклонен. Выглядело все это так, будто он весь день ждал той минуты, когда сможет отвезти меня в Местре, а невесть откуда взявшийся толстяк пытается лишить его этого наслаждения.

— Поехали, не то я позову полицию, — пригрозил виновник недоразумения.

— Нет, это я позову полицию, если вы немедленно не освободите машину.

— Так зовите! — толстяк повернулся ко мне, ища сочувствия: ну и наглые эти местные!

Подъехала ещё одна машина, и я устремился к ней. Обиженный водитель первой машины попытался удержать меня, но в последнюю минуту сдался и выпустил мою руку, осознав неизбежность разлуки. Подарив мне на прощание жалобный взгляд (ах, как бы мы подружились!..), он развел руками, вернулся к своей машине и стал возле нее, опершись о капот.

Когда мы поворачивали на шоссе, я оглянулся. Толстый пассажир сердито кричал на водителя, который все стоял у машины и смотрел мне вслед.

Мой новый шофер оказался человеком средних лет с физиономией озабоченной обезьяны. Ловко управляя своим маленьким «фиатом», он без умолку тараторил. Это дало мне шанс освежить в памяти свою легенду.

— Впервые в Венеции?

— Нет, я уже был здесь однажды.

— А, вы турист?

— Торговый представитель.

— А, вот почему вы едете в Местре.

— Да.

— И чем же вы торгуете?

— Оргтехникой.

— Оргтехникой? Это что, пишущие машинки? Так вы торгуете пишущими машинками? И за этим только вы ехали сюда из Америки?

— Получается так, — ответил я. Моя легенда расцветала новыми красками.

— Должно быть, вы много пишущих машинок продаете.

— Достаточно много.

— Больше, чем «Оливетти»?

— Нет, но мы стремимся к этому.

— У «Оливетти» прекрасные машинки, — весомо заявил водитель. — Моя племянница, она работает в юридической конторе, так говорит.

Я неопределенно хмыкнул в ответ.

— И как называются ваши машинки?

— Адамо-Финетти.

— Никогда о таких не слышал.

— Мы больше известны своими калькуляторами, — объяснил я ему.

Водитель замолчал на минуту, обгоняя тяжелый грузовик и вырываясь на простор шоссе. Но тут большой «шевроле» прижал его слева, в то время как некто в «альфа-ромео» занял подобную позицию справа. Завершал картину шикарный «бентли», наседавший сзади и, очевидно, ожидавший своей очереди вступить в игру.

Мой таксист вдавил педаль газа в пол и рванул вперед, не обращая внимания на такие мелкие помехи на пути, как зазевавшиеся старушки, тележки уличных торговцев и детские коляски. Вжавшись в сидение, я старался сохранить видимость самообладания.

Дорога нырнула в туннель, и «шевроле» остался позади. Взревел мощный мотор «бентли», но мой водитель лихо вывернул на центральную полосу, противопоставив лошадиным силам преследователя свое мастерство. Он даже запел, почти как великий Пастафацу.

Теперь нас преследовал мотоцикл. Он мчался рядом с нами, и на секунду я обменялся с мотоциклистом взглядами. Он был одет как модолой Брандо: черные кожаные штаны и куртка, высокие ботинки, широкий ремень. Голову закрывал огромный шлем. Лица видно не было — только полоска рта из-под шлема. Модная «индиана» легко выдерживала соревнование с нашим «фиатом».

Мотоциклист внимательно оглядел меня и, прибавив газу, вырвался далеко вперед, затерявшись среди машин.

Похоже, мною интересовались слишком многие. Я пытался успокоиться, повторяя себе, что вряд ли меня могли вычислить так быстро.

При въезде в Местре водитель вдруг свернул в боковую улочку. Я похолодел от неожиданности. Заметив мое замешательство, таксист ухмыльнулся и прибавил скорости.

Мелькали какие-то склады, гаражи. Все было закрыто. Даже тротуары были пусты. Я представил себе людей, прячущихся за тяжелыми ставнями, пытаясь укрыться от вспышек насилия, что неизбежно должны разразиться на этих выжженных солнцем улицах. Меня постепенно охватывала паника, и на то были причины: мчащаяся машина, пустынные улицы, ругающийся толстяк, водитель такси (тот, что все улыбался), этот мотоциклист…

Внезапно таксист нажал на тормоз, остановив машину посреди улицы. Из распахнувшихся по обеим сторонам дверей домов выскочили двое. Они впрыгнули в машину, зажав меня посередине, и такси помчалось дальше.

Глава 4

Человек, оказавшийся слева от меня, обращал на себя внимание брюками цвета шоколада, яркой спортивной рубашкой, туфлями крокодиловой кожи и револьвером 38 калибра. Этот револьвер упирался мне в бок как при игре в «руки вверх!». Узкое, вытянутое лицо моего соседа было украшено ниточкой усов.

— Потише! — сказал он мне. — Никаких резких движений или там криков… Усекли?

— Усек, — ответил я.

— Смотрите, — он раскрыл барабан своего револьвера, — он заряжен. Предохранитель снят. Усекли?

— Усек, — откликнулся я.

— Беппо, — обратился он к моему соседу справа, — покажи-ка свою пушку.

— Незачем беспокоиться, я и так вам верю.

— А почему вы должны мне верить? Я ведь и соврать могу. Беппо, покажи ему пушку.

Беппо, солидной комплекции человек с кислой физиономией, достал пистолет, убедился, что я должным образом его оценил, и вновь спрятал, но так, что пистолет по-прежнему упирался мне в ребра.

— Вижу, что вы серьезные ребята, — сказал я.

— Мы рады, что вам у нас нравится, мистер Най, — сказал первый клоун. — Вы можете называть меня Карло.

— Потому что на самом деле вас зовут совсем иначе? — спросил я по наитию.

— Точно, — ухмыльнулся Карло.

— А он тоже в игре? — поинтересовался я, указав на водителя.

— Ага, он тоже любит пошутить, правда, Джованни?

— У меня есть несколько забавных историй, — подал голос водитель. — Вы знаете анекдот о двух священниках и девице?

— Слышали уже, — буркнул Беппо. — Когда ты выучишь что-нибудь новенькое?

Карло захохотал. Я присоединился к нему, хотя, боюсь, мой смех был несколько истеричен. Я вспомнил, что видел физиономии моих спутников в досье полковника Бейкера. А это значило, что у меня могут быть неприятности.

— Приехали, — сказал Карло, все ещё смеясь и вытирая слезы от смеха.

Машина свернула в переулок, въехала в какой-то двор с высохшим фонтаном посредине, затем — в другой дворик, поменьше. Джованни остановил машину, и мы вышли.

С трех сторон дворик окружали облупившиеся стены домов, немногочисленные окна были закрыты ставнями. С четвертой стороны была мастерская по ремонту велосипедов. В здании, где она находилась, было ещё два этажа, с застекленными дверями и узкими балконами.

— Вот мы и дома, — сказал Карло. Он поставил револьвер на предохранитель и спрятал его в кобуру под мышкой. Беппо же и не подумал убирать свой пистолет.

— Сюда, — сказал Беппо, намереваясь ухватить меня за руку.

Как только он попытался это сделать, я рванулся к выходу. Карло мгновенно перекрыл мне дорогу. Его револьвер был направлен в мою сторону.

— Остановитесь-ка, — посоветовал он мне, — не то придется прострелить вам правое колено.

Подобная перспектива показалась мне малопривлекательной, и я остановился.

— Руки за голову! — скомандовал Карло. Я так и сделал, но тем не менее мне попало револьвером по лбу.

Послышались аплодисменты. Мы все подняли глаза.

Одна из балконных дверей была раскрыта. На балконе стоял человек. Он с издевкой похлопал в ладоши, эхо негромко прокатилось от стены к стене.

— Странно, — проговорил он, — как обладание оружием действует на некоторых. Сказывается на умственных способностях, не так ли, Карло?

— Он пытался убежать… — начал оправдываться Карло.

— Но я же особо подчеркнул, что товар должен быть доставлен в целости и сохранности, — мягко сказал человек, стоявший на балконе. — То, что у вас есть оружие, вовсе не означает, что вы должны использовать его в ущерб собственным интересам.

— Простите, мистер Форстер, — сказал Карло.

Человек на балконе кивнул и продолжил, обращаясь ко мне:

— Заходите, мистер Най. Мы можем обсудить наши дела в более приятной обстановке.

Он развернулся и исчез с балкона. Карло и Беппо, встав по обе стороны от меня, направились ко входу в мастерскую. Водитель достал из кармана кусок замши и начал протирать капот своего автомобиля.

Глава 5

— Добро пожаловать в солнечную Италию! — сказал Форстер.

— Очень рад здесь оказаться, — отвечал я. Но чувствовал я себя далеко не так беспечно, как хотел показаться.

Мы сидели в большой, мрачной комнате на втором этаже. До этого Карло и Беппо обыскали меня, но оружия не нашли. Форстер отпустил обоих. Не знаю, был ли у него самого револьвер, но походил он на человека, которому такие игрушки без надобности.

Я узнал его сразу по фотографии из досье. Резкие, даже грубые черты лица, широко поставленные глаза, открытый взгляд, едва заметная усмешка все было на месте. К чему я оказался не готов, так это к его размерам. Согласно описанию, его рост должен был составлять шесть футов два дюйма, вес — 220 фунтов. Сейчас я дал бы ему фунтов на тридцать больше, да и выше он был не меньше, чем на целый дюйм.

Одним словом, он был верзилой. В досье говорилось о том, что он помешан на спорте, является чемпионом по стрельбе и имеет черный пояс по карате. В этих обстоятельствах я принял правильное решение не набрасываться на него, чтобы задушить или покончить со всем разом.

— Вы не поверите, мистер Най, — сказал Форстер, — с каким нетерпением я ждал нашей встречи.

— Неужели?

Форстер кивнул.

— Я и представить себе не мог, что когда-нибудь буду сидеть рядом со знаменитым Агентом Х.

Дело принимало скверный оборот. Полковник Бейкер извлек немалую выгоду из созданного его воображением суперагента, но мне это не обещало ничего хорошего.

— А кто это — Агент Х? — спросил я.

Форстер покачал головой и сказал:

— Простите, старина, но надо смотреть правде в глаза — ваше прикрытие лопнуло. Я понимаю, что это неприятно слышать человкеку с вашей репутацией, но таковы факты.

Это было более чем неприятно, но я решил ни в чем не признаваться.

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Просто скажите мне, где можно найти Кариновски.

— Был бы рад вам помочь, но я не знаю никакого Кариновски.

— Значит, отказываетесь говорить?

— Как я могу рассказать вам о том, что мне неизвестно?

Форстер поджал губы и задумался над моими словами. Судя по акценту, он был немцем или австрийцем. Он пытался вести беседу непринужденно, но со скрытой угрозой в голосе. Возможно, его обучили этому здесь, в Италии. К сожалению, речь его была просто грубой. Изящное фехтование словами не было его стилем, он предпочитал дубину. Присущее ему тевтонское чувство юмора многие расценили бы иначе. Я посчитал его фигуру столь же нелепой, сколь и смертельно опасной.

— Может быть хватит, Най? — негромко спросил он. — Вы же не хуже меня знаете, что в нашем узком мирке не так уж много секретов. Форд всегда знает, чем занимаются в «Дженерал моторс». То же самое и у нас, у секретных служб. В конце концов, речь идет о наших традициях, пусть неписанных, но реально существующих.

Я слушал его с интересом. Все это было мне в диковинку.

— Шпионы всегда шпионят друг с другом, — продолжал Форстер, — и гораздо больше, чем за чужими правительствами или армиями. И когда секретный агент оказывается в ситуации, при которой всякое запирательство становится бессмысленным, он должен быть мужчиной и рассказать все, что от него требуется, оставив гордое молчание профессиональным патриотам. Живи и давай жить другим. История — вещь длинная, но жизнь-то коротка. Вот наша традиция. Разве она не разумна, мистер Най?

— Очень разумна, — согласился я.

Форстер победно улыбнулся:

— Понимаю ваши чувства. Ваша репутация великолепна, и вы хотите ей соответствовать. Но, надеюсь, вы не страдаете манией величия? Все мы люди, и у каждого из нас порой случаются неудачи. Даже вы от этого не застрахованы. И если вы потерпели поражение, следует принять его с пониманием, сохранив свою жизнь для дальнейшей борьбы. Разве вы думаете по-другому, мистер Най?

Эта была лучшая проповедь, что я слышал за последние годы. Я с трудом сдерживал слезы.

— Полностью с вами согласен, — признался я.

— В таком случае вы скажете мне, где Кариновски?

— Я не знаю, где он.

— Но вы признаете, что являетесь Агентом Х?

— Конечно. Я готов признаться, что являюсь Агентом Х, или У, или Z только чтоб вас порадовать. Но я все равно не знаю, где находится Кариновски.

— Простите, — возразил Форстер, — но вы должны знать. Ведь это ваша операция.

— Нет, не моя. — Это был не самый лучший ответ, но, оказалось, Форстер все знал о Гвеши.

— Гвеши не мог взять это на себя, — сказал Форстер, — он недостаточно компетентен.

Услышать подобное было неприятно. Момент был явно неподходящий.

— Гвеши можно не брать в расчет, — продолжал Форстер, — занимаетесь всем вы, и у вас должна быть вся информация.

— Я не знаю, где он, — повторил я, наверное, в пятнадцатый раз.

Форстер изучающе посмотрел на меня.

— Мистер Най, я обращаюсь к вашему чувству партнерства. Очень прошу не заставляйте меня прибегать к насилию.

Он говорил это совершенно откровенно. Я всей душой был на его стороне, и мне действительно хотелось сделать так, чтобы ему не пришлось идти на крайности.

— Я бы очень хотел вам помочь, но не могу. Поверьте мне на слово.

Форстер вновь изучающе посмотрел на меня и, наконец, сказал:

— Да, мистер Най, я вам верю. Вы свободны.

Я поднялся, чувствуя себя чрезвычайно смущенным:

— Вы хотите сказать, что я могу уйти?

Форстер кивнул.

— Я верю вам на слово, мистер Най. Вполне возможно, что сейчас вы не знаете, где находится Кариновски. Но вы узнаете это. И когда такое случится, мы встретимся вновь.

— Так же просто, как и сейчас?

— Да. Пока вы находитесь в Венеции, я могу разыскать вас в любой момент. Я могу сделать с вами, что угодно. Не забывайте — я здесь резидент, а не вы.

— Постараюсь это запомнить.

Я направился к двери.

— Я вот думаю, мистер Най, — задержал меня Форстер, — так ли вы хороши, как о вас говорят? Честно сказать, вы не выглядите особо опасным. Со стороны вы кажетесь совершенно некомпетентным, хотя ваш послужной список на Дальнем Востоке говорит сам за себя. Специалист по ведению партизанской войны. Эксперт по взрывчатым веществам и огнестрельному оружию. Опытнейший диверсант. Можете управлять истребителем. Искусный ныряльщик… Я ничего не упустил?

— Вы забыли о моих медалях в хоккее на траве и в восточных единоборствах, — помог я ему. Фантазия полковника Бейкера поражала. Боюсь, он придал мне слишком много блеска. Пытаясь создать образец, который невозможно превзойти, он создал парадокс, в который невозможно поверить.

— Все слишком уж хорошо, чтобы быть правдой, — сказал Форстер.

— Иногда я и сам в это не верю, — искренне ответил я, открывая дверь.

— Хотел бы я убедиться в ваших талантах…

— Может, когда-нибудь вам удастся это сделать.

— Буду ждать этого дня с нетерпением. До свидания, мистер Най!

Я вышел из здания мастерской и пересек двор. Водитель такси по-прежнему облизывал свою машину. Он дружески кивнул мне, когда я проходил мимо. У меня почему-то зачесалась спина. Не останавливаясь, я прошел на улицу, и никто в меня не выстрелил.

Итак, я был жив и здоров. Внезапно я осознал, что было бы замечательно первым же самолетом вернуться в Париж. Похоже, секретная служба — не мое призвание. Я с таким удовольствием обдумывал эту идею, что не сразу заметил подкативший ко мне мотоцикл.

Это была огромная, мощная «индиана», и человек, который управляю ею, был весь одет в черную кожу. Я узнал мотоциклиста, который так внимательно разглядывал меня через окошко такси.

Глава 6

Большая часть его лица была по-прежнему скрыта огромными очками, виднелись только тонкие черные усики и толстая нижняя губа. Когда он сидел на мотоцикле, то выглядел весьма впечатляюще. Сейчас же обнаружилось, что в нем не было пяти с половиной футов, хотя телосложения он был крепкого.

— У вас не найдется спичек? — спросил он меня.

— Зажигалка устроит?

— Это «Фламинэр»?

— Нет, «Сильвер-Джет».

Он кивнул мне:

— Счастлив встретиться с вами, мистер Най.

— И я рад вас видеть, мистер Гвеши. — Вся эта болтовня насчет зажигалок была нашим паролем. Как можно заметить, он был разработан таким образом, чтобы любой, кто нас случайно услышит, подумат, что мы ведем обычную беседу. Практика секретной службы изобилует подобными хитроумными штучками.

— Здесь мы говорить не можем, — сказал Гвеши, — встретимся через час в Венеции.

Мне хотелось признаться ему, что через час мне очень хотелось бы быть в аэропорту Марко Поло, но, честно говоря, я постыдился. (Человек единственное живое существо, у которого чувство стыда способно победить инстинкт самосохранения.) Кроме того, со мной же пока ничего не случилось. Я решил немного обождать и посмотреть, как будут развиваться события. А уехать отсюда я смогу, как только захочу.

— А где в Венеции?

— Сейчас объясню. Вы перейдете на другую сторону улицы и сядете в автобус № 6 (такси не берите!) и доедете на нем до Пьяцалле Рома в Венеции. Сойдя с автобуса, пешком доберетесь до Фондамента делла Кроче, где сядите на речной трамвай — маршруты первый, второй, четвертый или шестой (ни в коем случае не берите гондолу!) и доедете до остановки Сан Сильвестро. Это первая остановка по правой стороне после того, как минуете мост Риальто. Вы вообще-то знаете Венецию?

— Да.

Гвеши посмотрел на меня с сомнением и продолжил:

— Вы окажетесь на Фондаменто деи Вино. Вернитесь к мосту Риальто и на пересечении Фондаменто с Калле деи Парадизо вы найдете кафе «Парадизо». Там вы сядете за один из столиков, стоящих на тротуаре, и подождете меня. Я понятно говорю или надо повторить?

— Не беспокойтесь, кафе я найду.

Гвеши кивнул, пробормотал «Желаю удачи!» и исчез на своем мотоцикле. Я побрел к остановке автобуса и вскоре ухе выходил из него на Пьяцалле Рома, и Венеция вставала из вод, куда бы я ни взглянул.

Я не знал, что и думать о Гвеши, и это меня беспокоило. Для меня было важным выяснить, что он за человек. От этого могла зависеть моя жизнь.

Первое впечатление было довольно благоприятным. Гвеши показался мне человеком осторожным, точным и склонным не к шуточкам, а к тщательному планированию своих действияй. Достаточно компетентен, но — сухарь.

Как выяснилось, я был совершенно неправ.

Глава 7

Я уезжал из серого и продымленного города Местре озабоченным человеком, таким же серым и продымленным человеком, на которого охотятся таксисты, который застревает в уличных пробках, которого затаскивают в какие-то непонятные дома и которому угрожают. И цвета мои были черная сажа и серая пыль, и эмблемой моей — светофор, и гимном — «Арриведерчи, Рома», который навязчиво звенит в ушах. Но все это было лишь до тех пор, пока я не оказался в Венеции.

Моим волосы приобрели блеск, как только автобус свернул на мост Свободы. Надоевшие прыщи исчезли при пересечении канала Санта Кьяры. А когда я оказался на Пьяцалле Рома, метаморфоза полностью завершилась, хотя я все ещё был недалеко от гаража, который наполнял округу запахом бензина, привлекавшего полчища «фольксвагенов». Я сбежал от них и очутился на Кампаццо Тре Понти, где пять неправдоподобных мостов зигзагообразно пересекают три канала, и здесь все наносное, вся чешуя сошла с меня, и я вздохнул полной грудью.

Вот что творит любовь.

Никакой мистической страсти к Таити или к Тибету. Но Венеция!.. Вы сказали «Венеция»? Диснейлэнд Адриатики? Дружище, да как вы можете выносить эту чудовищную распродажу, непонятную еду по оскорбительным ценам и засилье туристов?

Еще как могу, друзья мои! Да-да, я настаиваю на этом. Никто не влюбляется по зрелом размышлении или потому, что так подсказывает хороший вкус, влюбляются просто так, а все причины выдумываются потом. Влюбляются, потому что так предопределено — что в женщину, что в город. А истоки любой предопределенности можно отыскать в детских воспоминаниях.

Я мечтал о каналах ещё ребенком, на зеленых холмах Нью-Джерси, далеко от озера Хопатконг и ещё дальше — от моря. В те дни я был, возможно, самым выдающимся из инженеров двенадцатилетнего возраста к востоку от Скалистых гор. Мой первый проект касался украшения родного городка. Мой подход был незамысловат: я хотел погрузить это чертово местечко на десять футов под воду.

Уничтожению подлежали и железнодорожная станция, и обувной магазин Купера, и бензоколонка, и магазин греческих деликатесов, и многие другие достопримечательности. Первая пресвитерианская церковь должна была исчезнуть (оставался только шпиль), начальная школа уничтожалась полностью — со всем штатом учителей.

Но мы — те, кто остался в живых, — мы жили счастливо в нашем полузатонувшем городке. Многими зданиями можно было пользоваться. Вы могли, не спеша, выгрести из своей комнаты на широкую улицу и плыть мимо рядов деревьев — стволы в воде, и видны только кроны, как огромные цветы на воде.

Спустя годы я оказался в Венеции и увидел, что мои детские мечты воплотились в жизнь и даже приумножились. Город оказался полон таких деталей, каких я и представить себе не мог. Например, ряды бесчисленных каменных львов смотрелись куда лучше, чем наши пушечные ядра времен гражданской войны, и сказочные дворцы понравились мне больше, чем дома в неоколониальном стиле. А множество колец для привязывания гондол были интереснее счетчиков парковки. Больше того, мне и в голову не приходило то, что я увидел в Венеции по части всевозможных плавучих средств: паровые катера и молочные баржи, катера скорой помощи с их сиренами и огнями, и лодки мусорщиков, и лодки зеленщиков, черные с золотом похоронные лодки, украшенные фигурками рыдающих ангелов…

Видно, детская мечта о многоводном городе догнала меня. И сейчас, на ступенях Салиццада ди Сан Панталоне, я чувствовал, что оживаю. Каналы Венеции окружали меня, её обитатели пихали меня со всех сторон, а бесчисленные храмы не спускали с меня глаз. Казалось, что Форстер целиком принадлежит серому убожеству Местре, но Венеция была моей, только моей.

Я и не подумал следовать инструкциям Гвеши, и добрался до кафе «Паразидо» тем путем, который мне больше понравился. Усевшись за столик, я заказал бокал вина и принялся, не спеша, его потягивать. К тому времени, когда появился Гвеши, я уже расстался со своим детством и наслаждался обступающей меня реальностью.

Гвеши заказал «Лакрима Кристи», выпил за мое здоровье и набросился на меня с вопросами:

— Ради Бога, что случилось в аэропорту? Как вы могли позволить им обмануть вас?

Мне не понравился тон этих расспросов. Человека с моей репутацией нельзя так просто обвести вокруг пальца.

— С чего вы взяли, — поинтересовался я, — что меня кто-то обманул?

— Что вы хотите этим сказать? — опешил Гвеши.

Я понятия не имел, что именно хотел сказать, но чувствовал, что могу потерять доверие Гвеши, а это могло угрожать всей операции.

— Я знал, кто они такие. Это было очевидно.

— Так почему же вы дали им себя похитить?

— Потому что мне самому это понадобилось, — объяснил я, и мои губы тронула тонкая, едва заметная улыбка.

— Но зачем? — настаивал Гвеши.

Действительно, зачем?

Я отхлебнул из своего бокала и произнес:

— Решил составить собственное представление о Форстере. Для этого и направился на встречу с ним.

— Но это же абсурдно! — не сдержался Гвеши. — Почему вы решили, что он вас отпустит?

— Не в его интересах было удерживать меня.

— А если бы он посчитал иначе?

— В таком случае я был бы вынужден… — Тут я сделал паузу и, закурив сигарету, продолжил: — Да, был бы вынужден переубедить его — так или иначе.

По мне, это звучало довольно правдоподобно, но проглотит ли такое Гвеши? Судя по его глубокомысленному виду, он мне поверил.

— Все эти сказки о вас, мистер Най, очевидно, вовсе не сказки. Но что до меня, то я не хотел бы оказаться один на один с Форстером в одной комнате.

— Да, это фигура, — согласился я, — впрочем, несколько расплывшаяся.

Во взгляде Гвеши смешались раздражение и восхищение. Наконец, он пожал плечами и сдался. Думаю, он подозревал меня во лжи, но ложь эта была столь ярко раскрашена, что не могла ему не импонировать. Как позже признался мне Гвеши, он и сам терпеть не мог мелочиться. Как настоящий венецианец, он предпочитал стиль смыслу, искусство — прозе жизни и более верил в форму, нежели в содержание. Он в одно и то же время верил в судьбу и в свободу воли. Жизнь он воспринимал как мелодраму эпохи Возрождения, полную неожиданных проявлений и исчезновений, нелепых совпадений, перепутанных близнецов, тайн происхождения, — и все это в сентиментальной дымке благородства и чести. И, конечно же, был в этом совершенно прав.

Гвеши заказал мне комнату в отеле «Эксельсиор», куда мы и направились, покончив с выпивкой. Из окна номера открывался вид на Большой канал. Гвеши развалился в шезлонге, полузакрыв глаза и покуривая сигарету. Свое деловое обличье он, вероятно, оставил в седле мотоцикла, и сейчас передо мной был ужасно старый и мудрый вельможа эпохи кватроченто.

Я понитересовался, каким образом мне предстоит увезти из Венеции Кариновски. Мой неосторожный вопрос пробудил в Гвеши философа.

— Побег из Венеции, — поведал он мне, — это серьезная и трудноразрешимая проблема. Можно сказать, что убежать из Венеции немыслимо, ибо наш город есть подобие мира, его модель.

— В таком случае поговорим о том, как сбежать от Форстера, — предложил я.

— Боюсь, и такой подход нам не поможет. — В голосе Гвеши звучала скорбь. — Если Венеция есть мир, то Форстер — его извечный враг, которого мы называем Смерть. Нет, мой друг, в абсолютных категориях всякий побег представляется невозможным.

— Может, попробуем поговорить в относительных категориях?

— Придется так и действовать. И все равно нас ждут неисчислимые трудности. Сама природа этого города противостоит нам. Венеция — во многом иллюзия, а не реальность. Это город зеркал — дворцы отражаются в каналах, а каналы — в окнах дворцов. Расстояния в ней обманчивы, в ней смешались земля и воды. Венеция выставляет напоказ фальш и прячет сущность. В этом городе нельзя ничего предвидеть и предугадать, как, например, в Генуе или Милане. Относительное и условное способно неожиданно превращаться в абсолютное и нерушимое.

— Все это ужасно интересно, — сказал я, — но не хотели бы вы попробовать предсказать, весьма условно, конечно, как мы будем отсюда выбираться?

Гвеши вздохнул,

— Сразу видно человка действия. Дорогой мой Агент Х, вы до сих пор не уяснили себе тщету суеты. Полагаю, вам просто не терпится проявить свои хваленые таланты.

Я покачал головой:

— Мне просто хотелось бы вытащить отсюда Кариновски наиболее простым и безопасным способом.

— Ваши требования изначально противоречат друг другу, — сказал Гвеши. — В Венеции то, что просто, не может быть безопасным. А уж то, что безопасно, оказывается настолько сложным, что и представить себе невозможно. Тем не менее, я не теряю надежды. Завтра вечером нам представится возможность сделать это и просто, и безопасно. Относительно, конечно.

— Нельзя ли поподробнее?

— На днях умер мой кузен. Он будет похоронен на городском кладбище Сан Микле.

Сан Микеле я знал. Это маленький остров в северной части Венеции.

— Похороны будут по высшему разряду, — продолжил Гвеши. — Я заказал все самое лучшее. Мой кузен из семейства Росси, а эта фамилия занесена в Золотую книгу знатных родов. Он учился в Риме и там умер, но похоронен будет, как подобает венецианцу.

— Это замечательно, но что будет со мной и Кариновски?

— Я собираюсь переправить вас на похоронной барке на остров, оттуда на рыбацкой лодке на материк, а уж там все просто.

— Полагаю, вы хотите переправлять нас в гробу?

— Да, так я планирую.

— А не стесним ли мы вашего кузена?

— Ни в коей мере. Мой кузен остается в Риме. Он в добром здравии и сейчас изо всех сил готовится к экзаменам. Его семья согласилась на проведение этой репетиции.

— Восхитительно.

Гвеши отклонил комплимент:

— Это всего лишь простенькая схемка, — сказал он, — но, надеюсь, что она сработает. Если, конечно, нам повезет.

— Это обязательное условие?

— Да, потому что наш план слишком уж прост и очевиден. Подобное хорошо для Турина, но не для Венеции…

— Во всяком случае, мы должны попробовать.

— Непременно. — Гвеши выпрямился в шезлонге и принял деловой вид. Решено. Завтра вы встречаетесь с Кариновски и отправляетесь в квартал Гримани. Там, перед «Казино дельи Спирити» будет ждать гондола, которая доставит вас в бухту Мизерикордия, где вы перейдете на похоронную барку. Позже я объясню, как найти «Казино». Вы вооружены?

Вопрос об оружии полковник Бейкер опустил, опасаясь, вероятно, что я нанесу больший ущерб самому себе, нежели неприятелю. Но Гвеши я этого сказать не мог. Я лишь покачал головой и с тонкой улыбкой взглянул на свои руки — беспощадные руки Агента Х.

— Я так и думал, — сказал Гвеши, — было бы смешно пытаться пронести оружие через таможню. Поэтому я взял на себя смелость подобрать вам пистолет.

Он достал из нагрудного кармана пистолет и протянул мне. Я принял подарок со всей возможной осторожностью. Если верить тому, что на нем было выгравировано, это был «маб» калибра 22, французского производства.

— Из вашего досье я узнал, что вы предпочитаете пистолеты такого класса. Это лучшее, что мне удалось достать. Ствол длиной семь с половиной дюймов, как вы любите. К сожалению, патронов с облегченной пулей раздобыть не удалось.

— Не имеет значения, — снисходительно сказал я. Похоже, полковник Бейкер много обо мне знал. Мне самому стало интересно, какой сорт виски я предпочитаю и к кому меня больше тянет — к блондинкам или брюнеткам.

— Что до меня, — продолжил Гвеши, — то мне с таким и не справиться. Я пользуют вот этим. — Он вынул из-за пояса свое оружие — компактный, короткоствольный бескурковый револьвер.

— Его убойная сила вполне достаточна для такого стрелка как я, объяснил Гвеши. — Конечно, прицельной стрельбы от револьвера со стволом длиной в два дюйма ждать не приходится.

Я понимающе кивнул и попытался засунуть свой массивный пистолет в карман пиджака. Потерпев неудачу, я засунул его под ремень в надежде, что он не выстрелит сам по себе и не раздробит мне что-нибудь. Если дело дойдет до перестрелки, у меня и так будет достаточно сложностей.

— Где мы с Кариновски встречаемся? — спросил я.

— Во Дворце дожей. В семнадцать часов Кариновски подойдет к вам в нижней галерее, сразу за подземными казематами.

Я не стал говорить о том, что проще было бы назначить встречу в другом месте, хоть у Дворца Ка'д'Оро, например. Это могло оскорбить изощренный гений Гвеши. Те, кто собираются играть главную роль в похоронной церемонии, должны встречаться не иначе, как на кладбище.

Глава 8

На следующий день, ближе к полудню, я вышел из отеля «Эксельсиор» и пошел к площади Святого Марка. Как и положено, я полюбовался этим занятным уголком Венеции, возобновил энакомство с тамошними голубями, а потом двинулся ко Дворцу дожей. Мне удалось освободиться от тяжеленного пистолета, что дал мне Гвеши. Перед тем, как уйти, я заявил ему, что прицел у пистолета совершенно сбит. Он без всяких сомнений принял мои слова на веру, и теперь его удобный, небольшого размера револьвер лежал в моем кармане.

Во дворце я присоединился к степенной группе туристов из Гетеборга. Они были все, как инкубаторские: здоровенные, неторопливые мужики с фотоаппаратми, их жены, одетые в цветасные платья и мощные туфли, с чисто умытыми, добродушными лицами. О косметике, кажется, эти дамы и представления не имели. Они тщательно осматривали экспонаты, желая за свои деньги получить максимум эстетического удовольствия. И никому на свете не удалось бы их отвлечь от потребления духовных ценностей; «мы за это заплатили». Рядом с ними я чувствовал себя усталым, истощенным циником, как будто эти варвары грубо вторглись в мою древнюю и беззащитную родину. Очевидно, это тоже одна из иллюзий, которую испытывает человек, приехавший в Венецию.

Этот город обладает неисчерпаемой способностью вводить людей в заблуждение. Лабиринты его улиц, казалось, способствовали столь же извилистому ходу ваших мыслей. Именно эти чары Венеции и вдохновляли Гвеши на безудержную хитрость и изворотливость, но практической пользы от этого было мало. Все это могло закончиться весьма печально, но, к счастью, Форстер тоже страдал подобным недугом. Как и Гвеши, он полагал, что чем сложнее операция, тем она надежнее. Неисправимый романтик, он все время искал какие-то современные эквиваленты плаща, черной маски, кинжала; он сделал этот город местом действия своего Карнавала веселья и ужасов.

Наш гид вел нас по узким сводчатым переходам, мимо закрытых залов, по каменным винтовым лестницам. На стенах висели картины, и он считал своим долгом рассказывать о каждой, не пропуская ни одной.

День клонился к закату, а мы все бродили на ноющих от усталости ногах по прошлому Венеции. В одном месте я уловил запахи апельсиновой кожуры и стоялой воды и понял, что где-то под нами несет свои воды Рио ди Каноника ди Палаццо, и мы входим в старую тюрьму. Мы шли по грубо отесанной брусчатке, в воздухе стоял запах разрушающегося от времени и сырости известняка. Мои попутчики вдыхали его с мрачным удовольствием: ещё бы, настоящий запах эпохи Возрождения… А экскурсовод распространялся про Казанову и Совет десяти.

Мы подошли к темницам — можно было заглянуть внутрь сквозь крохотные зарешеченные оконца. Каждую камеру освещала эклектрическая лампочка, тяжеленные цепи были вмурованы в кирпичные стены. Коридор заканчивался ещё одним склепом. Кариновски все не было. Я начал нервничать.

Мы прошли обратно по коридору и вышли ещё к одной достопримечательности Дворца, — камере пыток, которую обнаружили археологи всего год назад. Спустившись по узкой винтовой лестнице, мы миновали две массивные двери, обитые железом. Это была мрачная комната с низким потолком, освещенная единственной электрической лампочкой. В глубине стояла дыба, чуть поодаль — гаррота. На каменных стенах были развешаны другие орудия пыток: тиски для дробления суставов, огромные пыточные клещи и великолепная коллекция цепей.

Экскурсовод разъяснял желающим тонкости пыточного искусства. Он как раз дошел до самого интересного, и тут погас свет.

Мы очутились в плотной, непроглядной тьме. Дамы заверещали, их партнеры стали ругаться; наш гид попросил всех соблюдать спокойствие и двагаться вслед за ним по коридору. Я тоже было пошел вместе со всеми, но в это время чья-то рука ухватила меня за шею, и что-то твердое уперлось мне в бок, как раз на уровне почек.

— Тихо, — прошипел чей-то голос мне в ухо, — не дергайтесь.

В таких ситуациях опытный секретный агент, как известно, обычно бросает злоумышленника через плечо или наносит мощный удар, куда положено, или делает ещё что-нибудь этакое, что застает врасплох нападающего и доказывает полную несостоятельность и его самого, и его ножа. Но это все в теории. Я не знал, как мне себя вести. Я стоял на пятках, теряя равновесие, судорожно хватая ртом воздух, полдюйма стального лезвия впилось мне в бок. В этой ситуации я почел за лучшее немного потерпеть.

Туристы ушли. Они пересмеивались, шутливо обвиняли экскурсовода, что он это все нарочно подстроил. Я услышал, как хлопнула первая дверь, затем, чуть тише — вторая. В камере пыток, кроме нас, несмышленышей, никого не осталось.

Стало совсем тихо. Шли минуты. Затем скрипнула дверь, и в камере раздались тяжелые шаги.

— Можешь отпустить его.

В ту же секунду зажегся свет. Беппо отпустил мою шею, убрал нож. Передо мной стоял мой старый приятель, Форстер.

— Мистер Най, — сказал он, — я ведь обещал, что мы скоро встретимся. Я, правда, не ожидал, что это произойдет НАСТОЛЬКО скоро, причем в столь удобном месте.

Достойного ответа у меня не нашлось, поэтому я промолчал.

— После пяти часов дворец закрывают, — успокоил меня Форстер. — Сейчас как раз уходит последняя группа туристов. Знаете, когда двери закрыты, в коридоре ничего не слышно. И экскурсоводу, и сторожу заплатили, сколько положено. Впереди у нас долгая ночь, мистер Най. Никто нас здесь не потревожит.

— Должен признать, — сказал я, — вы дьявольски умный человек, Форстер.

— Вы очень добры. Пожалейте себя, скажите, где Кариновски.

— Я бы и сам не прочь это узнать, — откликнулся я. — Мы должны были встретиться именно здесь, во дворце.

— И он не пришел. Так, а где у вас запасное место встречи?

— Его просто нет.

— А где живет Кариновски?

— Не знаю.

Форстер внушительно покачал своей крупной головой:

— Не пойдет, мистер Най, просто никуда не годится. У вас было достаточно времени, чтобы узнать его адрес. Если вам не удалось повстречаться здесь, значит, у вас должна быть запасная явка. Говорите.

Я горько покачал головой.

— Мне это совсем не по душе, Най, вы заставляете меня применить силу.

Я опять начал было ему втолковывать, что ничего не знаю, но он резко оборвал меня.

— Вы знаете и расскажете обо всем, — заявил он. — Ну, раз уж вы не хотите по-хорошему, прошу вас продолжить эту дискуссию с моим коллегой, доктором Йенсеном.

Форстер отвернулся. Я судорожно соображал, что бы такое сказать ему. Тут я почувствовал, что у меня за спиной кто-то стоит, — Беппо, вспомнил я. Но как только я стал поворачиваться, меня чем-то стукнули по затылку, и я потерял сознание.

Глава 9

Я очнулся и обнаружил, что мне отведена заглавная роль в старинном фильме ужасов. Мои запястья сковали наручниками, цепь от которых была для верности обмотана у меня на поясе. Эти стальные оковы крепились к массивному кольцу в стене. Встав на ноги, я обнаружил, что длины цепи едва хватало для того, чтобы подняться.

Я чуть изогнулся и пощупал локтем свой боковой карман. Как я и предполагал, револьвера Гвеши там уже не было, но я все равно расстроился.

Осмотрев наручники, я убедился, что они вполне надежны. А цепь, которой меня приковали к стене, вполне могла бы удержать на якоре небольшой паровой буксир. Замок на цепи был новехонький, а кольцо накрепко вмуровано в стену.

— Вы удовлетворены осмотром? — спросил меня чей-то голос — глубокий, зловещий и звучный. По законам жанра сейчас должен появиться сумасшедший палач.

Я огляделся, но никого не увидел. Поглядел вниз.

— Я доктор Йенсен, — произнес он.

Это был карлик, ростом около двух с половиной футов, с крупной, но пропорциональной головой. За стеклами массивных очков блестели голубые, чуть навыкате, глаза. Он был одет в строгий темный костюм, его грудь и живот закрывал резиновый фартук. Аккуратная борода, — ну вылитый доктор Пастер в миниатюре.

У стены сидел второй злодей, в полумраке я не смог его как следует рассмотреть. Сначала мне показалось, что это Форстер решил поразвлечься, но как оказалось, это был Беппо.

— Я слушал вашу беседу с мистером Форстером, — заявил Йенсен. — Мне показалось, что вы человек интеллигентный. Надеюсь, я не ошибся. Видите ли, эффективность методики силового принуждения, я имею в виду её абсолютную эффективность с точки зрения затрат времени и сил, значительно возрастает, если субъект обладает мощным интеллектом.

Я этого не знал, поэтому пока от комментариев воздержался. Однако, доктор Йенсен привык, по-видимому, говорить сам с собой.

— Интеллект объекта, разумеется, весьма важный, но не единственный фактор. Столь же важным моментом является уровень его эмоциональной восприимчивости. Это, в свою очередь, — составляющая воображения. А знаете ли вы, почему два этих качества имеют столь важное значение?

— Нет, сэр, не знаю, — ответил я.

— Потому что пытка — процесс двоякий. Помимо собственно физических мучений субъект ещё пытает и сам себя. — Доктор Йенсен улыбнулся, обнажив безукоризненный ряд белых, мелких зубов. Я мысленно пообещал себе, что в один прекрасный день я попрактикуюсь на них в зубной хирургии, причем без всякой заморозки. — Если бы это было не так, — продолжал он, — теория силового принуждения была бы безосновательной. Грубая физическая боль, бездумное сопротивление и бессмысленный исход — в этой формуле нет ни интеллекта, ни внушения.

Я пытался убедить себя, что все происходящее — просто блеф: никто не собирается меня пытать, и ничего страшного не произойдет. Но заставить себя поверить в благополучных исход я так и не смог. Слишком реален был этот ухмыляющийся карлик с пухлыми белыми ручками.

— Вас, должно быть, интересует, — рокотал он, — зачем я вам все это рассказываю. — Он слегка улыбнулся и огладил свою бородку. — Это для того, чтобы повысить уровень вашей внушаемости. Вы должны знать, что вас ожидает, должны размышлять об этом. Ваш интеллект, воображение должны начать главную пытку — в вашем сознании.

Я кивнул, стараясь не вникать в суть его слов. В тот момент я пытался найти способ, чтобы выбраться отсюда живым и невредимым. Хорошо, пусть даже не очень невредимым, но выбраться. А что, если я сообщу Форстеру «адрес» Кариновски, просто какой-нибудь вымышленный адрес? Мне тогда удастся выиграть немного времени. Но после этого мое положение станет совсем незавидным.

— Мой метод, — говорил Йенсен, — основан на полной ясности. Я разъясняю свою теорию, отвечаю на все вопросы клиента. Естественно, не всегда мои ответы его удовлетворяют.

— А почему?

— Потому, что все ваши вопросы сводятся в итоге к одной конечной и неразрешимой проблеме. Единственно, что вас интересует, мистер Най, решение древнейшей метафизической проблемы: откуда берется боль? И поскольку я не могу ответить на этот вопрос, по законам моей теории он сам становится источником беспокойства и усиливает страдания клиента.

Все время, что он говорил, Йенсен неотрывно смотрел мне в глаза, очевидно, следя за моей реакцией: наблюдаются ли расширение зрачков, подергивание мускулов лица, высохшие губы, ярко выраженный тремор пальцев.

— Вы хотите что-нибудь сказать о Кариновски? — осведомился он.

— Я не представляю, где он может быть.

— Хорошо, — сказал Йенсен, — тогда начнем.

Он неторопливо вытащил из кармана резиновые перчатки, надел их. Повернулся и стал внимательно рассматривать орудия пыток, развешанные на стенах. Выбрал, наконец, огромные клещи, футов пяти длиной, ржавые несуразные клещи черного цвета. Они бы, наверно, идеально подошли для кастрации быков. Йенсен взялся за ручки, пару раз щелкнул для пробы. Они слегка поскрипывали, однако зев захлопнулся плотно и надежно.

Он потихоньку стал приближаться ко мне, держа перед собой эти огромные кусачки. Я прилип спиной к стене, все ещё не веря в реальность происходящего. Клещи раззявили свои челюсти, подобно отвратительной квадратной пасти морской черепахи. Они медленно приближались к моему лицу три дюйма, потом два — я пытался вжаться в каменную стену затылком, но железные челюсти неумолимо надвигались на меня. Спасения не было. Я попытался было закричать, но мои голосовые связки не могли издать и звука. Я испытывал такой нечеловеческий ужас, что даже сознания не мог потерять.

Тут я услышал, как кто-то начал колотить в дверь. Чей-то голос орал: «Я поймал его! Я поймал Кариновски! Беппо, помоги!»

Беппо вскочил и бросился к двери. Открыв её, поднялся на две ступени вверх и громко выругался. Потом повернулся и вошел обратно с недовольным выражением на лице. В ту же секунду я понял, что кто-то всадил ему в грудь нож — по самую рукоятку.

За мощными дверями, в коридоре, слышался глухой треск пистолетных выстрелов. Мой спаситель, кажется, был весьма занят.

Беппо пытался вытащить нож, и это ему почти удалось, но он повалился на пол, подминая под себя доктора Йенсена. Тот отпрянул, все ещё держа в руках свое страшное орудие — несколько неосторожно с его стороны. Мне удалось ухватиться за клещи и резко дернуть — Йенсен потерял равновесие и выпустил клещи из рук. Как только они оказались в моих руках, я стукнул его по ногам, и Йенсен свалился на пол. Протянув обе руки, я ухватил его за фартук и потащил к себе. Он вырывался, что-то кричал — фартук затрещал, Йенсен силился уползти от меня.

Я ухватился за ручки клещей, раскрылись стальные челюсти, и я сделал выпад, какой только смог. Левую руку Йенсена чуть повыше локтя схватили мертвой хваткой два черных полукольца.

Из его горла вырвался не то свист, не то хрип — он даже закричать по-человечески не мог. Он завертелся вокруг сомнкушейся железной пасти, как рыба на крючке, пытаясь свободной рукой разжать мертвую хватку стали. Я чуть сильнее сжал рукоятки — его лицо сначала пожелтело, потом посерело. Глаза вовсе вылезли из орбит, из полуоткрытого рта на подбородок потекли слюни.

— Давай ключ, — заорал я. — Давай ключ от наручников, или сейчас от твоей руки только мокрое место останется.

Конечно, все это сильно смахивало на дешевую мелодраму, но я пытался найти к нему психологически правильный подход.

Он вытащил из нагрудного кармана ключ и протянул его мне. Я было потянулся за ним, но вовремя вспомнил, что нас все ещё разделяют несколько футов ржавого металла. Я дернул клещи на себя, отпустил ручки и схватил Йенсена за глотку.

— Отпирай замок, — скомандовал я.

Он снял наручники, потом размотал цепь, висевшую на мне. Я был свободен: размахнувшись, я ударил его свободным концом цепи чуть пониже уха — он тяжело осел на пол и больше не шевелился.

Я перешагнул через труп Беппо и по винтовой лестнице поднялся в коридор. Было темно, как в преисподней; в коридоре никого не было. Мне показалось, что откуда-то слева раздались шаги — я бросился направо и припустил, что было мочи.

Глава 10

Я бежал по бесконечным коридорам с мраморными полами, а эхо моих шагов гулко отражалось от высоких потолков. Я пробегал мимо нескончаемой вереницы узких средневековых окон, забранных современными металлическими решетками, и мне казалось, что я бегу по кругу. В боку у меня кололо, правую руку сводило судорогой, но я не останавливался. Обнаружив незапертую деревянную дверь, распахнул её и оказался в плотной пелене тумана и влажного соленого воздуха, на скользких плитах мостовой. Я вырвался на свободу.

Передо мной лежала узкая улочка, справа тускло поблескивал застоявшейся водой канал. Слева темнел вход в какой-то переулок, вдалеке лениво желтел светлым пятном уличный фонарь. Я не мог понять, где нахожусь. Хотя я не мог уйти от площади Святого Марка и Рива дельи Скьявони дальше, чем на несколько кварталов, я так и не мог сообразить, в какую же сторону нужно идти. Повернув направо, пошел, ориентируясь по уличным фонарям.

Венеция вообще-то очень маленький городок, но отнюдь не тогда, когда вам нужно куда-то поскорее добраться. В таких случаях дьявольский клубок улиц, каналов и мостов опутывает вас своей паутиной наподобие старого, грязного нищего, от которого невозможно отвязаться. Все эти дурацкие площади размером с почтовую марку, от каждой из которых неизменно расходятся пять-семь узеньких улочек и эти бесчисленные калле, салиццада, рио, фондаменто, моло — сходящиеся и расходящиеся подобно танцорам в старинном менуэте, у которых всегда наготове изящное, но совершенно излишнее па. Это провинциальный город, претендующий на звание столицы; полный излишеств фантасмагорический памятник с претензией на собственную реальность и необходимость.

…Поезжайте в Венецию, любуйтесь её памятниками, сорите деньгами, любите женщин — этот город существует именно для этого. Но никогда не пытайтесь спасти здесь собственную жизнь. Старый, эксцентричный город отринет ваш прогматизм.

Я прошел горбатым мостиком и очутился в небольшом дворике. Мрачные строения, окружавшие его со всех сторон, повернулись ко мне спиной. Сквозь оштукатуренные стены до меня доносился звук включенных телевизоров. Я остановился и почувствовал, что кто-то остановился вместе со мной.

Я быстро пошел к проходу между двумя соседними зданиями, и в это время за моей спиной раздался какой-то странный звук, похожий на глубокий кашель, затем — резкий треск, и кирпичная пыль осыпала меня с ног до головы. Кто-то стрелял в меня из пистолета с глушителем и промазал совсем чуть-чуть: пуля попала в стену на уровне моей головы.

Я побежал, пересекая каналы, петляя по кривым переулкам, и вылетел на широкую площадь, на которой стоял большой собор. Мне показалось, что я узнал каменного монстра с выпученными глазамии, который украшал парапет ограды: Санта Мария Формоза. Все это время я двигался не в ту сторону этого района я совсем не знал. За спиной послышались мягкие шаги.

Я миновал церковь и снова окунулся в паутину переулков. Колотье в боку пропало, ему на смену пришел страх. Я мчался, как застоявшийся жеребец, и мало-помалу звук шагов моего преследователя стих. Агент Х снова победил.

Но я явно поспешил с поздравлениями самому себе. Я уперся в тупик и был вынужден притормозить перед неприступной каменной стеной. Слева от меня тоже шла глухая стена. Я застонал от отчаяния. Венеция опять преподнесла мне один из своих милых сюрпризов.

Справа, на уровне десяти-двенадцати футов от земли я заметил балкон с металлическим орнаментом. Я отошел чуть назад, разбежавшись, подпрыгнул как кузнечик, ухватился руками за край балкона и подтянулся. Балкон жалобно заскрипел. Мне удалось закинуть одну ногу на карниз и, пребывая в таком неудобном положении, я обнаружил, что кто-то усердно старается попасть мне ножом в лицо.

— Не делайте этого, — закричал я.

— Немедленно покиньте мой балкон! — приказала она.

Я успел заметить копну черных волос, пышный купальный халат; и мне опять пришлось уворачиваться от её ножа и я чуть не свалился вниз.

— Убирайтесь отсюда! — воскликнула она.

— Хорошо же, — горько произнес я. — Если вам настолько хочется увидеть мой труп, я, так и быть, уберусь с вашего чертова балкона.

Она прекратила свои манипуляции с ножом.

— Что это вы такое говорите? — осведомилась она.

— У меня крупные неприятности, — признался я. Девушка была американкой, лет двадцати пяти от роду, и очень хорошенькая. Хотя фехтовальщик из нее, конечно, никудышний.

— Я вам не верю, — заявила она.

— Ну, разумеется, — парировал я. — Вы, очевидно, полагаете, что все это просто вечерняя разминка.

Она пропустила мимо ушей мою несколько истеричную шутку и спросила:

— А что за неприятности?

— Серьезные. За мной гонятся.

— А почему?

— Сейчас я не могу вам всего объяснить.

Она задумчиво поглядела на меня. Вообще-то она была даже очень ничего. Собственно говоря, если бы она ещё бросила свой нож, то была бы совершенно очаровательна. Наконец, она, кажется, убедилась, что ни на убийцу, насильника, ни даже на похитителя домашних кошек я не похож. Это, однако, вовсе не исключало того, что я мог иметь любую другую преступную специальность, но это её уже не очень волновало: с такими ребятами американская девушка из Форест Хиллз вполне могла справиться.

— Даже не знаю, — протянула она. — Все это так странно.

— Ну, решайте же, черт возьми, поскорее, — взмолился я, — не могу же я висеть так всю ночь.

Она нахмурилась и выпятила нижнюю губу. Ох, хороша! Я посмотрел назад и приготовился спрыгнуть на тротуар.

— О Боже, — воскликнула она, — влезайте же.

Я перебрался через поручни, и мимо застекленной балконной двери мы вошли в квартиру. Она шла чуть позади, поплотнее запахнув халат и не выпуская из рук ножа. В полном изнеможении я рухнул в кресло. Помедлив, она села на тахту, подобрав под себя ноги.

С избранной мною позиции отлично просматривалась вся улица. Она была пуста. Возможно, мне удалось уйти от преследования, а может, они ждали меня чуть дальше по улице. Я закурил и попытался сосредоточиться. В основном я размышлял о своем будущем. И опять меня стали одолевать сомнения относительно моей пригодности к работе в качестве секретного агента. Как-то я не мог ухватить её суть. Мне казалось, что самый лучшей выход — бросить карты, выйти из игры и отправиться обратно в Париж.

— Итак, — сказала она.

— Что «итак»?

— Вы не желаете объясниться?

— Я не могу, не имею права, — ответил я. Когда я это произнес, мне вдруг пришло в голову, что именно таким образом и обстоит дело. Но даже если это было и не так, все равно мой ответ произвел на неё впечатление. Поэтому я был избавлен от скучных и в некотором смысле щекотливых объяснений.

Мы обменялись необходимой в подобных случаях информацией. Мэвис Соумерс училась в Нью-Йоркском университете, снимала комнату на 61-ой улице, а я жил в Вест-Вилледж. Оказалось, что в конце февраля 1961 года мы оба ездили в Майами. Она окончила школу в Саммит, штат Нью-Джерси, а я тоже родился и вырос неподалеку, а Саут-Оранже.

Мы беседовали, Мэвис приготовила кофе, и опять текла беседа. Мы перескакивали с одного на другое, без всякой последовательности, и именно этот ералаш ткал невидимую нить понимания и близости. Я не пытался обнять её и почувствовать минутное сопротивление, тающее по мере того, как её руки обвивают мою шею, и упругая, гордая грудь прижимается к моей белоснежной рубашке. Черта с два, мне это даже в голову не пришло. Впрочем, это, очевидно, может произойти в следующий раз, или через раз. Американцы имеют обыкновение сразу же тащить в постель понравившуюся им женщину, но если возникает вероятность более серьезного чувства, они обычно предпочитают оттягивать этот момент.

Так прошла ночь, в темно-серых сумерках защебетали утренние птицы, по крышам домов разлились первые блики утренней зари. Солнце осветило улицы и переулки — ничего зловещего я снаружи не заметил. Я попросил у Мэвис разрешения воспользоваться её телефоном и позвонил Гвеши. И был немало удивлен, когда он снял трубку.

Через полчаса после моего ухода он узнал, что его план провалился, и он отправился во Дворец дожей, чтобы приостановить операцию. Он вовремя нашел Кариновски, но к этому времени я уже находился в камере пыток.

Они с Кариновски решили провести операцию по моему спасению в стиле коммандос. Пока Кариновски прикрывал коридор, Гвеши уложил Беппо. Им пришлось временно оставить меня, чтобы заняться Йенсеном, а потом с боем прорываться из дворца. В результате Гвеши получил пулю в бедро, а Кариновски — ножевую рану в предплечье.

— Все сложилось крайне неудачно, — сказал Гвеши, — особенно для Кариновски. В этом деле необходима внутренняя динамика, главное — не потерять темп. Мастерство охотника значительно снижает шансы его жертвы остаться в живых. Сегодня ночью мы должны вывезти Кариновски из Венеции.

Я не был готов согласиться с теоретическими построениями Гвеши. Я знал, что Венеция слишком мала, чтобы затевать здесь такую игру в кошки-мышки, и что у Форстера гораздо больше людей, чем у нас. Но даже если закрыть на это глаза, мне все равно не нравилось то, что мы делаем неверные ходы в этой партии. Поспешишь — людей насмешишь. Если продолжать в том же духе, то сегодняшняя дырка в плече завтра вполне может стать дыркой в голове.

— Может, нам лучше лечь на дно на день-другой? — предложил я.

— Абсолютно невозможно, — сказал Гвеши. — Помимо всего прочего, сегодня последний день высокого прилива.

Это прозвучало так, будто имело какое-то особое значение. Во всяком случае, не для меня:

— Ну и что? — спросил я.

— Мы должны вывезти Кариновски именно этой ночью, поскольку мой план во многом зависит от уровня приливной волны.

— Это я уже понял. Но почему он зависит от прилива?

— Сейчас у меня нет времени для объяснений, — отрезал Гвеши. — В детали вас посвятит Кариновски. Вы его найдете на Виале ди Сантаццаро, дом 32, это недалеко от Пьяцетта дей Леончини. Вы знаете, где это?

— Я найду. Но мне хотелось бы знать…

— У нас нет времени. Вы должны прибыть туда к восьми тридцати вечера, ни раньше, ни позже.

— А если за мной будут следить?

— Такая возможность моим планом тоже предусмотрена, — заверил меня Гвеши.

— Рад слышать, — отозвался я. — И что мне в этом случае следует сделать?

— Прежде всего, конечно, соблюдать осторожность, осторожность и ещё раз осторожность. На карту поставлена репутация Форстера, возможно, даже его жизнь, особенно если принять во внимание привычки его хозяев. Настоятельно рекомендую вам остерегаться пустынных мест. Возможно, Форстер все же не осмелится убивать вас у всех на глазах, хотя эту возможность тоже нельзя сбрасывать со счетов. Кроме того, я полагаю, что выработку конкретной линии поведения разумнее предоставить вам самому: действуйте по обстановке.

— Благодарю, маэстро. А чем будете заниматься вы, пока я буду «действовать по обстановке»?

— Я буду ждать вас на материке, в районе Маццорбо. Кариновски знает, где это. Я собирался принять личное участие в операции, но боюсь, что со своей ногой буду вам только в тягость.

Мне стало стыдно за свой вопрос и я тут же исправился:

— Кариновски сильно пострадал?

— В общем, да. Главное, очень болезненное ранение. Но он человек волевой и решительный. И очень верит в вас, мистер Най. Надеюсь, вам удастся вытащить его из этой передряги.

— Я тоже на это надеюсь, — пробормотал я.

— Ну, что же, мне тоже уже пора трогаться, — закончил разговор Гвеши. — Желаю удачи.

Он повесил трубку, я тоже. И вспомнил, что забыл ему заявить о своем выходе из этой игры. Что же, это очень характерно для меня. Так или иначе, я не мог бросить своих товарищей на произвол судьбы, когда они попали под прицел противника. Подобная трусость требует гораздо большего мужества, чем было у меня в тот момент.

— Боже мой, ты, кажется, действительно попал в беду, — сказала Мэвис.

Я угрюмо кивнул.

— А ты можешь как-нибудь выпутаться из этого дела?

— Завтра все будет кончено, — успокоил я её. Собственно, мои слова соответствовали истине.

Мы договорились с ней встретиться через неделю в Париже. Она поцеловала меня на прощанье, обозвала меня слабоумным придурком и заставила покляться, что я буду осторожен. Потом уже я, в свою очередь, поцеловал её, потом еще, и еще, и в ту минуту Агент Х был полностью готов подписать рапорт о немедленном увольнии из «конторы». Но тут Мэвис заметила какого-то мужчину, который околачивался возле дома; я узнал его, это был востроносый Карло. Величайшему шпиону всех времен и народов вновь предстояло совершить побег по крышам домов.

Глава 11

Я благополучно избежал встречи с Карло, нырнув в уютный боковой переулок. День катился к полудню, и времени у меня было полно. Я сел в гондолу и отправился к мосту Ринальто, неподалеку от здания телеграфа выпил чашечку кофе. Потом медленно побродил по округе, купил билет на дневной спектакль в театре «Фенис». Подремав на «Аиде», в четыре тридцать вышел из театра и решил немного промочить горло. До пяти часов все шло нормально, настроение мое заметно улучшилось. В этой связи впервые за последние два дня у меня разыгрался аппетит, и я заглянул в ресторан «Леонарди». Жадно проглотил салат, суп и креветки в соусе по-венециански. В шесть пятнадцать расплатится с официантом и встал из-за стола.

За столиком у самых дверей сидел мужчина и улыбался мне. Я чисто механически улыбнулся в ответ и увидел, что передо мной никто иной, как Форстер. Он тоже как раз закончил трапезу. Настроение у меня резко упало.

— Мистер Най, — сказал он, — можно вас на минуточку?

— Что вы хотите? — спросил я, держась на дистанции.

— Ну, что вы? — протянул Форстер. — Я же не кусаюсь. Вы что думаете, что я прямо тут, в ресторане, начну в вас палить из автомата?

— Пожалуй, пистолет с глушителем будет предпочтительнее, — посоветовал я ему.

— Нет-нет, только не здесь, — покачал головой Форстер, — только не в «Леоранди». — Он улыбнулся мне, желая показать, что такова уж его прихоть. — Этот ресторан считается в Венеции лучшим местом встреч с агентурой, поэтому все секретные службы объявили его «шпионским заповедником». Кроме албанцев, разумеется, но они не в счет. Да, албанцев сюда, впрочем, и не пускают.

— Интересно было узнать местные обычаи, — сказал я, присаживаясь за стол.

— Мы стараемся соблюдать приличия. Бокал вина?

— Нет, благодарю вас.

— Вы осторожничаете не там, где надо, — заметил он.

— О чем вы хотели со мной говорить?

— О вашем отъезде.

— А я что, куда-то собираюсь ехать?

Форстер вынул из кармана продолговатый конверт и бросил его на стол.

— Здесь пять тысяч американских долларов. И билет до Парижа, рейс 307 авиакомпании «Алиталия». Место вам забронировано, вылет через час.

— Как здорово вы все продумали, — сказал я, но к конверту не притронулся.

— Я люблю оказывать людям услуги, — заявил Форстер. — Есть у меня такая страсть. Кроме того, вы отплатите мне за эту услугу. Вы скажите мне, где искать Кариновски, и, тем самым, избавите нас от неприятной необходимости убить вас.

— Пять тысяч долларов, — не маловато ли за все про все? — осведомился я.

— Я полагаю, это и так слишком щедро с моей стороны. Для меня ваш отъезд уже не столь важен.

— Ну, раз вам все равно, то я, пожалуй, останусь.

Форстер скривился и сказал:

— Нет, вообще-то мне не все равно. Конечно, я бы предпочел, чтобы вы дали мне нужную информацию, а потом уж уехали. Но если вы откажитесь, то невелика беда. В данной ситуации ваша роль, мистер Най, слишком ничтожна.

— И эта ничтожная роль оценивается в пять тысяч долларов, — заметил я.

— Ну, вы понимаете, конечно, что деньги — лишь дань уважения, небольшая компенсация, чтобы подсластить горечь поражения. Мы же с вами оба профессионалы, давайте здраво осмотреть на вещи. Мы знаем, что война состоит из многих сражений; если ситуация склыдвается неблагоприятно, умный солдат отступит, не испытывая при этом угрызений совести. Мы ведь должны следовать логике конкретной ситуации, а не руководствоваться сиюминутным настроением. Кроме того, мы умеем смотреть фактам в глаза.

— Какие факты вы имеете в виду?

Форстер отхлебнул глоток вина.

— Ваша диспозиция была непригодна с самого начала. Мы же достоверно знали, кто вы такой, с кем вы работаете, каковы ваши задачи. За одни сутки мы дважды задерживали вас, причем без особых сложностей. Мы знаем, что вы ещё не оставили надежды вывезти Кариновски из Венеции, и сегодня ночью, очевидно, предпримите такую попытку. А ещё мы знаем, что у вас нет и шанса на успех вашего предприятия.

— Мрачноватые прогнозы, — сказал я.

— И они ухудшаются с каждым часом.

— Продолжайте.

Форстер чуть подался вперед, желая подчеркнуть доверительный характер нашей беседы.

— Послушайте, Най, мы могли убрать вас в любой момент с той поры, как вы очутились в Венеции. То, что этого не произошло, вызвано лишь тем, что из-за вас возник спор между разведкой и контрразведкой. С точки зрения разведки вас следовало вывести из игры сразу же после того, как вас опознали наши люди. А контрразведка настаивала, чтобы вас не трогали как можно дольше в надежде, что вы сами наведете нас на Кариновски. До сей поры аргументы контрразведки выглядели более весомо.

— А теперь?

— А теперь пришло время заканчивать это дело. Появились другие проблемы, требующие нашего внимания; мы же не можем бесконечно держать своих людей на разработке вашей персоны и дожидаться, пока вы вдоволь набегаетесь по Венеции. Мы настаивамем на том, чтобы вы сообщили нам о местонахождении Кариновски. Скажите вы об этом или нет, мы все равно его найдем. Если вы сейчас откажитесь говорить, то лишь в небольшой степени осложните нашу задачу, но для вас этот отказ неизмеримо усугубит ситуацию. Так или иначе, мы добьемся от вас правды. Но единственной наградой за ваше упрямтство станет быстрая смерть. Что вы на это скажете?

Форстер протянул мне конверт, и этот жест меня искренне расстрогал, потому что он действительно хотел, чтобы я его взял. А мой отказ выглядел одновременно и наивным, и самоубийственным. Однако, я встал и отрицательно помотал головой.

— Очень хорошо, мистер Най, — произнес Форстер. — Поскольку вы отказались урегулировать наши проблемы нормальным, цивилизованным образом, мы вынуждены прибегнуть к неприятным и негуманным способам. Очень скоро мы вновь обратимся к вам с вопросом о Кариновски, но на этот раз вопрос будет поставлен более жестко.

Ну, вот и все. Я вышел из ресторана. Солнце уже клонилось к закату.

Глава 12

Я признался сам себе, что попал в очень серьезную ситуацию. Но поверить в это было довольно трудно. На старинных зданиях мягко пылали последние отблески уходящего за горизонт солнца. Сияющей голубизной блестели бурные воды каналов. По узким улочкам двигались толпы людей. Какой-то небритый тип пытался всучить мне игрушечную гондолу, в то время как настоящие гондолы бесшумно резали гладь воды прямо перед моими глазами. В воздухе витал аромат жареного кофе. Закатное солнце, толпы гуляющих, узкие улицы, сулившие защиту, блеск воды — все это навевало на меня опасное чувство покоя и безопасности.

Я немного прогулялся, около театра «Малибран» сел на паром. Там яблоку негде было упасть — точно, как в нью-йоркской подземке в час пик. Мне посчастливилось уцепиться за поручень, идущий вдоль палубы.

У меня под левой рукой схватился за поручень коренастый мужчина в рабочей одежде. Прямо, почти в обнимку со мной, стояла очаровательная блондинка в зеленом свитере, держа под мышкой этюдник. Пароходик качался на волнах, и мы с ней то сталкивались, то вновь отстранялись друг от друга, глядя пустым взором в разные стороны.

С правой стороны ко мне прилип какой-то красномордый турист в твидовом пиджаке спортивного покроя, весь уляпанный карманами и пуговицами. У него на шее болтался тяжеленный фотоаппарат, в руках он бережно держал потрепанный атташе-кейс. Рядом с ним тщетно пытался дотянуться до поручня невысокий мужчина в черном костюме с небритой физиономией, в уголке его рта темнело пятно от губной помады. Вплотную к нему занимал позицию высокий конопатый юноша с выпирающим кадыком. Он все пытался протиснуться поближе к блондинке, но на его пути, как скала, стояла пожилая дама в плаще.

— Под лезвием стоит мощная пружина, — сообщил мне красномордый, — ход регулируется. Пока я его установил примерно на полдюйма.

— Вы с ума сошли, — произнес я.

— Скажите мне, где его искать, — настаивал он. — Скажите, или я изрежу ваш бок на отбивные.

Я огляделся. Никто ничего не заметил. Блондинка пыталась высвободить свою левую грудь из кармана моего пиджака. Пожилая дама никак не желала пропустить юношу поближе к блондинке. Мужчина с пятном губной помады изучал бланк заказа на авиабилеты. Работяга все также непоколебимо удерживал свою позицию. А красномордый методично резал мой бок «на отбивные».

— Я сейчас позову на помощь, — сказал я.

— Как вам будет угодно.

Он нажал на ручку кейса; я отпрянул от блестящего стального лезвия и повалился на блондинку. Она покачнулась и с негодованием поглядела на меня. Мой маневр нисколько мне не помог. Красномордый просто передвинулся вслед за мной, заняв мои позиции.

Он снова было изготовился к атаке, но в это время паром дал небольшой крен, и он потерял равновесие. Острие лезвия скользнуло ниже цели, процарапав бой брючный ремень.

— Говорите, — прошептал он.

Я вновь попытался передвинуться подальше от него, но пассажиры стояли плотной стеной. Ну что, подумал я, так и будешь стоять и смотреть, как этот краснорожий кретин в дурацком пиджачке зарежет тебя насмерть? И где, — в Венеции, на пароме, в гуще людей! Я чувствовал, что весь мой бок пропитался кровью. Мой мучитель прижимался ко мне все плотнее, он даже вспотел от усердия. Я почувствовал, как напряглось его тело, изготовившись к очередной атаке. И никто в толпе даже не подозревал, что на их глазах разворачивается небольшая драма. Они смотрели по сторонам, некоторые наблюдали за стараниями конопатого юноши, которому удалось, наконец, обойти с фланга зонтик пожилой дамы.

Еще одно неуловимое движение атташе-кейса, и я снова шарахнулся в сторону — на этот раз лезвие лишь слегка царапнуло мне по ребрам. Окружающие покосились на меня, но потом снова стали наблюдать за маневрами настырного юноши.

И тут меня охватила слепая, но праведная ярость. Я опустил правую руку внуз, тыльной стороной ладони нащупал пряжку поясного ремня красномордоно бандита, примерился и изо всех сил схватил его чуть пониже пояса — как раз там, где надо.

Он заорал, как резаный. Народ в недоумении воззрился на него. Я тоже повернулся на крик с выражением искреннего удивления на лице. Краснорожий обеими руками держался за свое мужское достоинство.

— Что-то случилось? — осведомился я.

Воспользовавшись некоторой суматохой, юноша, наконец, протиснулся вплотную к симпатичной блондинке. Но теперь, когда поставленная цель была достигнута, он, похоже, не знал, что ему делать дальше.

Красномордый стонал и никак не мог отдышаться.

— Наверное, это приступ, — громко заявил я.

— Нужно расстергнуть ему воротник, — посоветовала пожилая дама.

Я протянул руку к его шее. Он шумно вздохнул и изо всех сил махнул своим кейсом; лезвие вонзилось в бок работяге. Тот развернулся и, не раздумывая, своим огромным, бесформенным кулаком нанес злодею мощный удар. Одновременно я изо всех сил топнул ногой, попав каблуком прямо по пальцам левой ноги красномордого.

Конопатый юноша воспользовался случаем и, собравшись с мыслями, сообщил блондинке: «Ну и дела!» Она сделала вид, что его глубокомысленное замечание её совершенно не касается. Работяга засуетился, умолял краснорожего извинить его. А тот глядел на него невидящим взором, ноги у него мелко дрожали: на какое-то время он потерял боеспособность.

Пароходик подвалил к причалу. Я протиснулся сквозь людскую стену, вышел на дебаркадер и пошел, не оглядываясь, вперед.

Глава 13

Моя левая нога стала как-то плохо сгибаться, сквозь шнурки ботинок проступали капли крови. Солнце уже зашло, но улицу ещё заливал какой-то волшебный золотой свет, от которого лица прохожих казались неверными желтыми пятнами. Венеция снова стала шутить свои любимые шутки, но я был слишком издерган, чтобы оценить их по достоинству.

Тут я поскользнулся на влажных плитах мостовой. Левая нога подвернулась, и я стал падать. Меня подхватила и удержала на ногах чья-то очень сильная рука.

Мужчина, поддержавший меня, был достаточно высок, крепкого телосложения. Выражение его лица было одновременно и дружелюбным, и жестким. На нем был легкий серый пиджак прекрасного покроя, воротник тонкой шелковой рубашки был небрежно завязан серо-голубым шейным платком, под цвет его глаз. На левой руке бугрились массивные спортивные часы фирмы «Ролекс», их черный циферблат и светящиеся стрелки напоминали какого-то тропического паука.

— Все в порядке? — спросил он с приятным английским выговором.

— Просто голова закружилась, — ответил я. — Спасибо, что не дали мне упасть. — И я попробовал высвободить свою руку.

— Не стоит благодарности, — сказал он и отпустил меня. При этом его пиджак распахнулся, и я заметил под его левой рукой револьвер «Беретта» тридцать второго калибра с плоской рукояткой; он лежал в обычной кожаной наплечной кобуре.

— Вы, кажется, повредили ногу, — заметил он.

— Да, я поскользнулся на дебаркадере, когда сходил с парома.

Незнакомец кивнул, бросив взгляд на мои истерзанные брюки и пиджак.

— Да, здесь, в Венеции, нужно очень осторожно выходить с паромов, задумчиво сказал он, — ведь дебаркадеры здесь остры, как лезвие бритвы.

Я пожал плечами. Незнакомец улыбнулся:

— Вы проводите здесь свой отпуск? — поинтересовался он.

— Нечто в этом роде. Сейчас вот пытаюсь разыскать дом одного моего приятеля. Что-то я совсем заблудился в этих улочках.

— Что же, — сказал он, — этот район я знаю хорошо. Давайте я вам помогу.

В моей голове застучали тревожные молоточки. Я их проигнорировал, потому что в последнее время я вообще перестал прислушиваться к своему внутреннему голосу. Мне пришлось признать, что за мной постоянно велась слежка и, по всей видимости, в самом скором времени последует ещё одна попытка покушения на мою жизнь. Если этот полный самообладания незнакомец один из моих преследователей, то ему уже представилась прекрасная возможность покончить со мной. А если я неправ, то его присутствие заставит Форстера призадуматься и, вполне возможно, изменить свои планы. Я решил, что присутствие этого человека никоим образом не могло мне повредить.

— Я ищу улицу Сан Лаццаро, — сообщил я.

— А-а, я, кажется, знаю, где она может быть, — сказал он. — Погодите минутку. — Он наморщил лоб, собираясь с мыслями. — Ну, конечно. Это сразу же за Пьяцетта дей Леончини, в районе Моло. Туда можно пройти через площадь Святого Марка, но я знаю путь покороче: мимо Базилики, через квартал Мерцерия, а потом через переулок с грандиозным названием — Салиццада д'Арлекино. Проводить вас?

— Мне бы не хотелось злоупотреблять вашим временем.

— Да мне его просто девать некуда, — сказал он с коротким, добродушным смешком. — Я приехал сюда по делам своей фиррмы, но, как выяснилось, немного опоздал.

— Вы сказали «вашей фирмы»?

— Да, она называется «Бристоль Бизнес Системз». Между прочим, моя фамилия Эдмондс. Я коммивояжер, занимаюсь продажей оргнтехники. В самый последний момент нас опередила одна американская фирма и взяла этот контракт себе.

— Как интересно, — заметил я, — а ведь я тоже занимаюсь оргтехникой.

Эдмондс кивнул:

— Я почему-то так и подумал.

Я уставился на него: оргтехника, несостоявшийся контракт, «Беретта» в наплечной кобуре. А может, это мой английский коллега? Такое дикое совпадение возможно только в Венеции, где причудливые иллюзии переплетаются с реальностью, где ежеминутно рождается невероятное, необычное, неожиданное. За все это, конечно, приходится расплачиваться, и невероятное сплетение реальности и фантазии накладывает на Венецию и все в ней происходящее отпечаток вечного разрушения — такова расплата за уникальность.

На мужественном, слегка насмешливом лице моего спутника ничего прочитать было нельзя.

— Очень сожалею, что у вас ничего не вышло с этим контрактом, посочувствовал я.

— Это, в принципе, не имеет значения, — откликнулся он. — Работы на всех хватит. Собственно, теперь меня переориентировали на Ямайку.

— А что, там большой спрос на оргтехнику?

— На те модели, что мы поставляем, — вполне.

— Должно быть, у вас какая-то особая техника.

— Я бы сказал, универсальная.

— Так вы, наверное, скоро уезжаете?

— Да, самолет через три часа. У меня как раз остается немного времени, чтобы посидеть за игорным столом.

Должно быть, он прочитал в моих глазах неподдельное изумление.

— Я имею в виду казино «Лидо». Главное, конечно, поиграть в баккара и «железку», но вообще-то мне хотелось бы сыграть и в рулетку. Об этом мало кто знает, но в этом сезоне администрация решила понизить процент отчислений в свою казну — пытаются переплюнуть Монте-Карло. Так что кое-какие шансы на хороший выигрыш есть.

— Звучит довольно заманчиво, — признал я.

— Не хотите присоединиться? Я ведь как раз туда и направляюсь.

— Мне бы очень хотелось, — ответил я, — но именно сейчас я никак не могу.

— Понимаю вас, — кивнул Эдмондс. — Ну, вот мы и пришли: улица Сан Лаццаро, во всем своем дурно пахнущем великолепии.

Я начал его благодарить, но он протестующе замахал руками:

— Прошу извинить меня, но я сейчас не смогу показать вам местные доспропримечательности. Возможно, я бы помог вам избежать дальнейших падений на венецианских причалах, но время и прилив…

Помахав мне на прощанье рукой, Эдмондс ушел, и вместе с ним исчез дух какой-то спокойной уверенности и надежности. Я посмотрел на часы, было уже около восьми. Я медленно побрел по улице, внимательно глядя на номера домов.

Глава 14

Меж двумя темными зданиями тускло мерцал красный огонек, мигнул и погас, исчез в пучинах Мертвой Лагуны. Ночной ветер нашептывал свои угрозы печным трубам. Воды каналов беззубым ртом жевали изъеденные временем каменные плиты набережных. Широкоплечие громады старинных зданий собрались поболтать в теплом, уютном кругу. Вдоль полузатопленной улочки передвигались неясные доисторические фигуры, облаченные в сияние сумерек, как будто пытаясь доказать, что они на самом деле существуют. Но меня обмануть не так просто: я-то знаю, что такое пляски призраков.

Я дошел до конца улицы Сан Лаццаро, тут она выходила на Рио Терра Маддалена. Я искал дом под номером 32, но на последнем доме по этой улице стояла цифра 25. Я ходил взад-вперед, искал, смотрел — дома № 32 нигде не было. У меня мурашки по спине побежали.

Я пошел в обратную сторону, пытаясь собраться с мыслями. К сожалению, мое сознание никак не желало сосредоточиться на нумерации домов. В голове настойчиво билась лишь одна мысль, одно видение: где-то на верхнем этаже одного из зданий, за зашторенным окном притаился снайпер, и в эту секунду именно моя голова находится в перекрестии оптического прицела его винтовки.

Я попытался заставить себя думать о чем-то более приятном. Например, с каким удовольствием я бы задушил Форстера или, скажем, выпустил кишки полковнику Бейкеру. Или каким-то уж совсем невероятным образом выбрался бы из Венеции и провел остаток своей жизни в Южной Австралии, работал бы простым пастухом и общался с овечками.

Где же этот чертов дом? Правильно ли я запомнил адрес? Виа ди Сан Лаццаро, дом № 32. А может, Гвеши сказал «калле ди Сан Лаццаро»? Или «виде»…

Очевидно, так оно и было. Я спросил у прохожих дорогу и пошел в указанном направлении. Виале ди Сан Лаццаро оказалась неподалеку, в районе Каннареджио. Я быстро шел вперед, сквозь сумрак и дым, поднимающийся от тлеющих углей в жаровнях уличных торговцев, пересек мост, поворачивал то направо, то налево и добрался до места: пошла нескончаемая вереница переулков — Калле делла Массена.

В этом районе туристов уже было поменьше, тут в основном попадался навстречу рабочий люд, мелкие торговцы сувенирами, прошел возвращающийся с работы гондольер. Полная итальянка с корзиной белья, у которой я спросил дорогу, совершенно меня запутала, и я поплелся дальше, мимо стайки шумливых детей, гулявших под присмотром строгой няни. Потом мне встретился мальчик в матросском костюмчике, за ним шагал рыбак в высоченных резиновых сапогах.

Мальчик остановился, постоял, переминаясь с ноги на ногу, достал полую трубочку и приложил её к губам. Я услышал сухой щелчок — это горошина, которой он в меня плюнул через трубочку, ударилась рядом со мной о стену дома. Мальчишка засмеялся, повернулся в другую сторону и плюнул горошиной в статную даму, одетую в черное платье, с хозяйсвтенной сумкой через плечо. Дама непроизвольно схватилась рукой за то место, куда попала горошина чуть пониже спины, остановилась и низвергла на голову проказника поток громогласных и по-венециански цветистых проклятий. Маленький негодник от радости заскакал на одной ноге, а дама двинулась дальше по улице.

Мальчик оглянулся, высматривая новую жертву, снова прицелился в меня и плюнул. Я поднял руку, пытаясь заслониться, услышал, как он с силой вытолкнул из легких воздух, и почувствовал, как что-то повисло у меня на рукаве. В ткань воткнулась тонкая игла — на её конце был закреплен кусочек ваты, а острие блестело темно-синим отливом.

Зажглись уличные фонари. В их желтом сиянии я разглядел лицо мальчика — он все ухмылялся, наморщив свой лоб под матросской шапочкой. У него были темные глаза, под глазами — мешки, от острого носа к углам губ шли две глубокие складки, щеки и подпоборок густо напуднены — из-под слоя пудры проступали щетина. Это был никто иной, как мой старый знакомый, злобный карлик.

Я стоял, воззрившись на него. Это был Йенсен, только без бороды, он смотрел на меня, оскалив зубы в злорадной усмешке. Йенсен напялил на себя детский костюмчик, понял я, — и он опять собирается разыграть свой маленький спектакль. Он ещё раз прицелился в меня, но я увернулся смертоносная игла пролетела в нескольких дюймах от моего лица. Интересно, подумал я, каким ядом он смазал наконечник — кураре или стрихнином, а может, какой-то адской смесью собственного изготовления?

Йенсен пританцовывал и хихикал, неудачно имитируя неподдельную ребячью радость. Впрочем, у него это получилось достаточно убедительно: несколько прохожих рассмеялись, наблюдая его «детские шалости». Йенсен вставил в трубочку новую иглу.

Боже, как мне хотелось прихлопнуть его вместе с его дьявольскими иглами и сбросить его тело в канал. Тем временем вокруг нас собралась небольшая толпа зевак. Но, по крайней мере, у троих, находящихся в этой толпе, не было повода для веселья.

Одним из них был Карло. Второй — тот самый красномордый бандит с парома. А третий — толстяк, который сел в мое такси в аэропорту Марко Поло.

И тогда я понял коварство замысла Форстера: его страсть к двусмысленным ситуациям и положениям приготовила мне ещё один сюрприз. В порыве слепой ярости я, по его сценарию, должен напасть на карлика, чтобы не дать ему возможности стрелять в меня иглами. А толпа, увидев, что обижают ребенка, бросится на меня. И в потасовке Карло незаметно воткнет мне нож в спину.

Я повернулся и пошел в обратную сторону. Люди Форстера двинулись за мной, Йенсен вприпрыжку бежал впереди. Я ускорил шаг, раздумывая над тем, какова может быть дальнобойность его грозной трубочки.

Я попытался скрыться в хитросплетении улиц, каналов, мостов. Но уличные фонари заставляли мою тень предательски скользить за моей спиной; она, как хвост, тащилась за мной. Я прошел по мосту, нырнул в переулок и оказался в Старом Гетто, прямо перед маленькой синагогой. Как обычно, я заблудился. Свернув за угол, я оказался в Виале ди Сан Лаццаро. Ничего удивительного. В лабиринтах Венеции трудно бывает быстро отыскать нужное тебе место, но столь же трудно надолго здесь заблудиться.

Дом под номером 32 находился в самом конце улицы, у канала. Он стоял за высокой каменной оградой, по верхней части которой блестели осколки битого стекла. Массивные железные ворота были заперты. Я подергал за ручку, раздался звук отодвигаемого засова, и ворота распахнулись.

— Быстрее, — раздался чей-то голос.

Я вошел во двор, в полной темноте сделал несколько неверных шагов, и тут меня что-то сшибло с ног. Поднявшись, я разглядел, что наткнулся на каменного купидона.

Ворота закрылись, щелкнул засов. Рядом со мной стоял Кариновски, крепко сжав меня за плечо.

— Най! — воскликнул он. — Мой дорогой друг, вы опоздали. Я уже стал опасаться, что вы вообще не придете.

— К сожалению, меня задержали, — произнес я с какой-то приятной легкостью. — Но ведь вы должны были знать, что раз уж я пообещал, то слово свое сдержу.

В моих словах явно прозвучали тщеславные нотки: это человеческое качество настолько хорошо заменяет отвагу, что иногда одно практически невозможно отличить от другого.

Глава 15

За каменной оградой оказался маленький садик с хилой растительностью, за ним — дом. Кариновски провел меня внутрь, усадил в кресло и предложил выпить чего-нибудь.

— Скажу вам честно, сливовицу я вам предлагать не стану, — сказал он. — Гвеши, должно быть, прислал мне её в шутку. А вот «Лакрима Кристи», если не обращать внимание на его скучное название, — прекрасный напиток.

Я взял у него из рук бокал с вином и внимательно посмотрел на человека, которого мне предстояло спасти. Левая рука Кариновски висела на черной шелковой перевязи поперек груди. Несмотря на это, он выглядел также боевито и уверенно, как и всегда. Я успел позабыть его слегка расковый разрез глаз, в его черной шевелюре отчетливо виднелась первая седина. В повадках сквозила некая веселая, ироничная отрешенность, свойственная людям, привыкшим к резким поворотам судьбы, например, президентам латиноамериканских стран. Я был рад, что добрался-таки до места и надеялся, что смогу помочь ему.

— Как ваша рука? — спросил я.

— Работает, — ответил он. — К счастью, нож у нападавшего был пустяковый, с небольшим лезвием.

— Горло можно перерезать и перочинным ножом.

— Он это и намеревался сделать, но я удачно заблокировал его выпад. К несчастью, в тот момент у меня на левой руке никакой защиты не было.

— И что же?

— Я решил, что этот парень слишком проворен для такого старика, как я, — заявил Кариновски, беспомощно разведя руками, — поэтому мне пришлось остановить его бурный натиск, просто-напросто свернув ему шею.

Я кивнул, мне хотелось поаплодировать ему, но я сдержался. Мне никак не удавалось освоить светские манеры.

— Похоже, у вас тоже были неприятности, — сказал Кариновски, бросив взгляд на мои истерзанные брюки и пиджак.

— Да так, царапины, — небрежно заметил я. — Мне не повезло: я встретил одного типа, у которого были слишком остроносые туфли.

— Да, кого только не встретишь в Венеции, — поддакнул он и устроился поудобнее в своем кресле. Я себя почувствовал, как на великосветском приеме. Все это меня немного раздражало, поскольку его роль премьера в этом маленьком спектакле предполагала, что мне отводилась роль нервного простока.

Нет уж, дудки, подумал я. Достал сигареты, предложил одну Кариновски, и мы с наслаждением закурили, пуская к потолку кольца дыма. Мне показалось, что по саду кто-то ходит. Кариновски предложил мне ещё вина. Вдруг коротко скрипнула железные ворота. Я решил, что пора переходить к делу.

— Ну, ладно, — сказал я. — Что вы предлагаете?

— Предложение одно: вам нужно меня спасать.

— И что, по-вашему, я должен для этого сделать?

Кариновски стряхнул пепел с сигареты.

— Зная ваши безграничные возможности, друг мой, и разносторонние способности, я абсолютно уверен, что вы найдете способ решить эту проблему. Если только вы не предпочли действовать в соответствии с сомнительным планом, который предложил Гвеши.

— Сомнительным?

— Возможно, я несправедлив к нему, — продолжал Кариновски. Разумеется, план Гвеши весьма прост. Возможно, даже слишком прост, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Не совсем. Я даже не знаю, что это за план.

— Он вам понравится, — заверил меня он. — План, разумеется, составлен с учетом ваших разносторонних и широко известных талантов.

Меня вдруг зазнобило. Что там ещё такое придумал Гвеши? И причем здесь таланты Агента Х? Я стал припоминать, какие именно подвиги мне приписывали, но ничего не смог вспомнить. Мне показалось, что настало время прояснить ситуацию.

— Послушайте, Кариновски, — начал я, — что касается моих умений…

— Да-да? — сказал он любезным голосом.

— Я боюсь, что их несколько преувеличивают.

— Ерунда, — возразил он.

— Нет, в самом деле. Собственно говоря, у меня весьма посредственные способности.

— Для меня совершенно очевидно, — рассмеялся он, — что вы подвержены внезапным приступам скромности. Это хронический недуг англосаксов. А сейчас вы, конечно, заявите, что даже не считаете себя настоящим секретным агентом.

Я натужно и жалобно улыбнулся:

— Ну, это уж слишком.

— Конечно, друг мой, — сказал он. — Ну, ладно. Давайте не будем играть в благородство и отрекаться от очевидного. Мы же с вами свои люди.

— Хорошо, — согласился я. Видимо, ещё не настало время показывать истинное лицо Агента Х. — Но знайте, я не всегда такой покладистый.

— Принято. Еще вина?

— Нет, благодарю вас. Давайте к делу. Дом, очевидно, окружен, как вы понимаете.

— План Гвеши предусматривал такой оборот событий.

— Мы что, будем выбираться отсюда, переодевшись посыльными?

— Это просто несерьезно.

— Тогда как?

— Давайте поподробнее рассмотрим этот вопрос, — сказал Кариновски с возмутительным легкомыслием. — Что вы скажите, если я предложу уйти по крышам?

— Должно быть, Форстер предусмотрел такую возможность.

— Точно. А если попробовать уйти по воде? Как вы считаете, может, нам удастся бежать на лодке?

Я покачал головой:

— Форстер и об этом наверняка подумал. А каналы здесь прекрасно просматриваются из конца в конец.

— Отлично, — заявил Кариновски, — традиционные пути отхода блокированы. Теперь, следуя логике рассуждений Гвеши, давайте рассмотрим нетрадиционные варианты. То есть нам нужно найти что-то совершенно необычное, нелогичное и невероятное. Нам предстоит найти такой ход, которого совершенно не ожидает Форстер, а ещё лучше, если он и вовсе не подозревает о нем. Мы должны…

Его пламенный монолог был прерван звоном разбитого стекла где-то на втором этаже. На секунду стало тихо, а затем мы услыхали, как что-то тяжелое бухнулось на пол.

— Так только диверсанты работают, — презрительно сказал мой напарник. Он откинулся в кресле и закурил новую сигарету. Меня так и подмывало засунуть её поглубже в его глотку. Как провинциальный актеришка, право…

Мы слышали, как наверху в темноте осторожно передвигаются люди. Вновь скрипнули железные ворота. Что-то коротко звякнуло, должно быть, злоумышленники перекусили засов. Через мгновение раздался протяжный скрип это открылись входные ворота.

— Я полагаю, — произнес Кариновски, — нам пора.

Он встал, снял левую руку с перевязи и посмотрел на часы. Последний раз затянулся сигаретой и раздавил окурок прямо на ковре. Затем, исчерпав свой запас театральных жестов, повел меня по коридорам.

Мы остановились у массивной деревянной двери. Рядом с ней, на подставке, лежал карманный фонарь. Кариновски взял его и открыл дверь. Мы вошли, он задвинул за собой засовы.

Спустились по узкой лестнице в совершенно пустую комнату. Сквозь каменную кладку стен сочилась вода, в нос ударил затхлый, омерзительный запах: пахло чесноком, тиной, мокрым камнем и стоялой водой. В конце комнаты была железная дверь, рядом с ней лежала какая-то бесформенная куча.

Кариновски прошел в комнату, открыл железную дверь. Я увидел отблеск фонарей на воде. Мы находились у выхода на причал.

Я было попытался выглянуть, но мой спутник оттащил меня от двери.

— Вас могут заметить, — предупредил он. — Я абсолютно убежден, что Форстер поставил своих людей наблюдать за этим выходом.

— Так как же мы попадем в лодку?

— А здесь лодки нет, — удовлетворил он мое любопытство. — Мы же с вами отказались от этого варианта, разве не так?

Я услышал чьи-то шаги над головой. Следом кто-то начал колотить в дверь, через которую мы вошли.

— Так что будем делать? — поинтересовался я. — Отправимся вплавь?

— В некотором роде. — Он повел лучом фонаря на кучу, лежавшую у наших ног. И тут я разглядел ярко-желтые баллоны, резиновые ласты, вентили системы подачи воздуха и смешные резиновые маски черного цвета, похожие на овальный глаз циклопа.

— Мы поплывем, — заявил Кариновски, — но совсем не так, как предполагал Форстер. Я прошу меня извинить, что так тянул время, но нам было нужно дождаться максимального уровня прилива, иначе некоторые участки на нашем пути будут просто непреодолимы. Давайте-ка поторопимся. Одевайте акваланг, и вперед! Вряд ли эта дверь надолго их задержит.

Глава 16

Я не знал, плакать мне или смеяться, восхвалять их мудрость или осыпать проклятьями непроходимую глупость. К счастью, времени на подобные размышления не было. Мы быстро надели акваланги и подогнали маски. Люди Форстера вовсю дубасили в дверь, петли уже затрещали. Кариновски взял в рот загубник акваланга и погрузился в темные воды канала. Я стал опускаться следом за ним и в этот момент услышал разъяренные крики. Повернулся и футах в двадцати от себя заметил лодку. Форстер не забыл о двери, выходившей на причал.

Я с трудом различал перед собой ласты Кариновски. Вода была теплой, чуть маслянистой на ощупь, пахла отбросами и болотным газом. Я с трудом подавил приступ тошноты и двинулся вслед за Кариновски — он плыл над самым дном канала, глубина была метров около трех. Он повернул влево и быстро поплыл вдоль каменной стенки канала, пользуясь ею как ориентиром. Чтобы не отстать от него, мне пришлось подналечь как следует.

Я лишь примерно представлял себе, где мы находимся. Дом Кариновски выходил на широкую Рио Сан Агостин, недалеко от центра города. Он опять повернул налево, мы миновали мосты Калле Дона и Калле делла Вида. Если и дальше плыть в этом направлении, и при этом нам удалось бы не заблудиться в хитросплетении каналов, то мы выбрались бы в северную часть Венеции, потом — в Лагуну и на огибающую город сушу. В тот момент такой замысел показался мне достаточно разумным, хотя, конечно, это — прогулка не для слабых духом.

Я держался как можно ближе к Кариновски, мы скользили над самым дном канала, покрытым черной, омерзительного запаха грязью. Кончиками пальцев я касался каких-то бочек, покрытых слизью, затянутых в трясину обломков досок, ржавых железок, похоже, остатков затонувшего буксира. Каналы Венеции — подпольная свалка для обитателей окрестных домов. Было видно, что этот канал давненько не прочищали. Мы плыли, как в кастрюле с жидким супом, вокруг нас плавали недоеденные бананы, апельсиновая кожура, яичная скорлупа, лапки омаров и яблочные огрызки. Довольно неприятно, скажу я вам. Я попытался убедить себя, что это все же лучше, чем опасная и отчаянная попытка бежать по узким переулкам.

Кариновски нащупал поворот, и мы свернули направо, в Рио Сан Джиакомо даль'Орио. И тут же над нами раздался глухой взрыв; я заметил, как мимо меня промчался и зарылся в песок какой-то небольшой блестящий предмет. Взглянув вверх, я увидел, что надо мной скользнула, как огромная барракуда, длинная, узкая тень.

Я чуть притормозил, пропуская её вперед. Кариновски последовал моему примеру. Очевидно, лодка, которую мы видели у выхода на причал, пустилась в погоню за нами. Судя по её размерам и очертаниям, это была гондола.

По дну скользнул желтый сноп света от мощного фонаря. Нас искали; я слышал, как в лодке говорят люди. Гондольер умело остановил свою лодку и сдал немного назад. Кариновски дернул меня за руку, жестом показал, куда надо плыть. Я кивнул, и мы проплыли под днищем гондолы, держа направление на мост Терра Прима. Я сразу понял, что нам туда ни за что не попасть.

Гондола беззвучно передвигалась, подгоняемая единственным своим веслом, и её скорость была вчетверо выше нашей. А наше местоположение предательски обозначали пузырьки отработанного воздуха, вырывавшиеся из выпускного клапана акваланга. Обернувшись, я заметил, как узкая тень гондолы настигает нас. Луч фонаря скользнул по моей спине, и я услышал глухой хлопок пистолетного выстрела.

Пуля пролетела всего в нескольких дюймах от меня. Кариновски усиленно работал ластами; я сжал зубы и отчаянно заколотил ногами, пытаясь уйти от прилипшего ко мне желтого пятна.

И тут я догадался, что придумал Кариновски; под мостом Терра Прима виднелась громадная прямоугольная тень. Мы подплыли к ней — это оказалась плоскодонная баржа, пришвартованная на ночную стоянку.

Мы с трудом втиснулись под днище баржи — до липкого, илистого дна было рукой подать.

Гондола прошла мимо, затем остановилась. Пучок света пошарил вокруг, и гондола двинулась назад. Раздался резкий хрустящий звук, — гондола пришвартовалась к деревянному борту баржи. Сонный, раздраженный голос спросил, какого черта они тут делают.

В пылу вспыхнувшей перепалки мы выскользнули из-под баржи и устремились вдоль Рио ди Сан Бальдо. Пока гондольер и хозяин баржи ожесточенно спорили, мы уходили все дальше, отыгрывая драгоценные метры. Но вот крики прекратились, весло ударило о воду, и погоня возобновилась. Должно быть, нас вновь выдала дорожка пузырьков воздуха.

Здесь канал был достаточно широк, и гондола набрала скорость. Кариновски резко повернул направо, проплыл несколько метров, вновь свернул направо, вроде бы направляясь к Рио Маченинго. Но потом опять поплыл прямо в сторону Рио делла Пергола. Гондольер в нерешительности остановился у поворота на Маченинго, присматриваясь к поверхности воды, и, конечно, потерял на этом некоторое время.

Мы плыли среди толстых деревянных свай собора Санта Мария Матер Домини, повернули налево в узкую протоку, футов пяти шириной. Я подумал, что нам удалось уйти от гондолы, но, оглянувшись назад, я вновь увидел желтый луч фонаря, двигающийся футах в тридцати от нас.

Гондола шла следом за нами по узкой протоке, занимая всю её ширину, цепляясь бортами за стенки, но она медленно и верно догоняла нас. Человек, сидевший на носу лодки, подгонял гондольера, черная хищная тень настигала меня. Я хотел показать Кариновски, что нас загнали в ловушку, и лучше бы нам попробовать поднырнуть под гондолой и двинуться назад. Я подергал его за ногу. Он обернулся, усмехнувшись, похлопал себя по голове и поплыл дальше.

Я так и не понял, что он имел в виду. Луч фонаря уже нащупал нас, они начали стрелять. И вдруг Кариновски исчез.

Следом за ним исчез и я.

Кругом была тьма кромешная. Левой рукой я задел каменную стену. Распрямившись, стукнулся головой о правую стенку. Мне показалось, что я слышу торжествующие голоса наших преследователей, и опять задел левым боком о камень. Должно быть, ширина прохода была не более трех футов. Через секунду толща воды просветлела — мы выплыли в широкий канал.

Всплыли. Позади подпирали небо шпили Матер Домини. Мы проплыли по каналу, который шел под самым собором. В отливе, наверное, по нему могли проходить гондолы, а в высокий прилив вода поднималась настолько, что полностью перекрывала проход.

— Нам надо двигаться дальше, — сказал Кариновски, сняв маску, — они могут сдать назад и обойти нас по каналу Маченинго, это займет у них минут пять.

— А мы куда направляемся? — поинтересовался я.

Кариновски горделиво взмахнул рукой:

— Как лорд Байрон, мы переплывем Большой канал. А потом самым коротким маршрутом, прямо по каналу Мизерикордия, и в Лагуну. Нет, мой друг, этим, столь очевидным маршрутом мы не пойдем, это слишком рискованно. В целях безопасности мы чуть удлинним наш путь — поплывем через канал Гримани. Это очень живописные места, уверяю вас.

— Весьма признателен. А запаса воздуха хватит?

— Надеюсь.

— А вы не думаете, что мы могли бы попробовать теперь пеший варинт?

— Нет. На суше у Форстера около дюжины подручных, а на лодках, ручаюсь, гораздо меньше. На воде наши шансы выглядет предпочтительнее.

Я собрался было спросить, что же мы будем делать, когда попадем в Лагуну, но заметил жесткие морщины смертельной усталости на его лице.

— Как ваша рука?

— Вообще-то, доставляет мне больше неудобств, чем я думал. Но это нас не остановит, полагаю. А теперь…

— Эй, чего вы там, черт побери, делаете? — заорал кто-то с набережной.

Мы погрузились в воду, быстро миновали Сан Стае и выплыли в Большой канал. Примерно на середине канала Кариновски вновь всплыл, взял ориентир на Палаццо Эриццо и церковь Маддалены и снова ушел под воду. Мне показалось, что теперь он плыл помедленнее и тратил на это гораздо больше усилий.

Мимо нас прошумел паром, потом — баржа. Через двадцать минут мы уже оставили позади семьдесят с лишним ярдов водной глади канала и добрались до Рио делла Маддалена.

Мне показалось, что здесь мы были в большей безопасности. Мы без помех прошли по Рио дей Серви и, следуя его извилистому руслу, доплыли до Рио ди Сан Джироламо. За спиной оставалось Новое Гетто — боковым каналом Кариновски продолжил маршрут к Рио делла Санса. Над нашими головами прошла гондола, но никаких попыток обнаружить нас не последовало, все было тихо. Только надтреснутый тенор затянул неаполитанскую любовную песню, и в ответ раздался девичий смех.

Канал повернул направо, и каменная стенка, которой мы держались, закончилась. Мы всплыли на поверхность, и я обнаружил, что доплыли-таки до Венецианской Лагуны. За нашей спиной расстилался город, его блистающие шпили и купола поднимались из воды, как видение сказочной Атлантиды. В какой-то миле от нас лежал болотистый берег материка, справа темнел остров Мурано, а слева, рядом с нами, шла дамба на Местре.

— Поплывем через Лагуну? — спросил я.

— Нет, — ответил Кариновски. — Это лишнее. Мы просто поплывем вдоль берега бухты Сан Джироламо до Риковеро Панитенти. Ну, а там и всем нашим проблемам конец.

Он уже с большим трудом держался на воде, высоко запрокинув голову и тяжело дыша. Передохнув, повернулся и поплыл, медленно и целеустремленно двигаясь на запад вдоль береговой линии. Через десять минут мы добрались до низкого, плоского берега неподалеку от канала Каннареджио, почти напротив скотобойни. В каких-нибудь пятидесяти ярдах от нас виднелись стены Риковеро.

— Смотри, сын Божий! — гордо проговорил Кариновски.

Я увидел темный, прилизанный силуэт катера, пришвартованного к причальной стенке. В его длинном, приземистом корпусе было что-то такое, что взволновало меня, разбудив в памяти неясные воспоминания. И вдруг мне совершенно расхотелось иметь что-либо общее с этим катером. Но это чувство было совершенно необъяснимым и настолько абсурдным, что я решил не обращать на него внимания и пошел вслед за моим спутником. По трапу мы вскарабкались на палубу.

Глава 17

На катере никого не было. Мы сбросили акваланги и по узкой палубе пробрались в рубку. Немного посидев и отдышавшись, переоделись в сухую одежду, предусмотрительно приготовленную для нас. Я очень устал после этого марафонского заплыва, у Кариновски, похоже, совсем не осталось сил. Однако на отдых у нас времени не было. Мы сумели-таки оторваться от погони, во всяком случае, на время, но чтобы вовсе лишить их всяких шансов, нам было нужно развить свое преимущество.

Кариновски открыл ящичек на приборной доске, вытащил оттуда карту и фонарик. На карте была обозначена Венецианская Лагуна — от дамбы до Торселло.

— Мы находимся здесь, — сказал мне Кариновски. — Дамба слева, Сан-Микеле и Мурано справа, материк — строго на север. Мы пойдем по основному фарватеру — вот, он помечен красным, мимо Изоли Тессера, в сторону аэропорта Марко Поло. Но к самой пристани подходить не будем.

— Конечно, — согласился я. — Это слишком просто.

— Слишком опасно, — поправил меня Кариновски. — На подходе к пристани мы повернем на восток, пройдем по основному фарватеру мимо Сан Джиакомо, почти до самого Маццорбо. Видите, Маццорбо обведено кружочком?

— А я подумал, что это мушка нагадила. Что это за карта такая?

— Албанская. Они сняли копию с югославской навигационной карты.

— Как же это Гвеши не смог раздобыть итальянской карты?

— В правительственной типографии они кончились. Сейчас они как раз составляют новую карту Лагуны.

— Лучше всего, конечно, была бы карта английского адмиралтейства.

— Ну, вы же понимаете, не мог же Гвеши отправить такой заказ в Лондон, верно?

— Пожалуй, нет.

— Так или иначе, он меня заверил, что даже ребенок сможет идти по этой карте. Смотрите, крупные острова и фарватеры обозначены вполне ясно. Единственное, что от вас требуется — двигаться в сторону аэропорта, потом у предпоследнего створного знака повернуть направо и идти до Маццорбо, у створного знака № 5 свернуть налево и двигаться по фарватеру до Палюде дель Монте.

Кариновски развел руками, как бы желая показать, насколько все просто. Я, правда, не совсем разделял его оптимизм. Когда-то я ходил под парусом на Лонг-Айленде, но дело было днем, так что я понимал, до какой степени сложно было вести судно по морской карте, по незнакомой акватории, да ещё ночью.

Я взглянул на карту. Все обозначения, в общем-то, были общепринятыми. Фарватеры помечены жирным пунктиром, навигационные знаки — белыми или красными точками. Заболоченные или засоленные участки обозначены маленькими голубыми крестиками; таких мест было довольно много. При невысоком приливе глубина лагуны составляла футов шесть, но в среднем, похоже, не превышала и трех. Мест, где можно было сесть на мель, было предостаточно, и если такое случится сейчас, когда приливная волна начала спадать, то это будет полная катастрофа.

Кариновски стал проявлять признаки беспокойства, но я воспользовался моментом и осмотрел катер. Это было приземистое, неказистое, старое суденышко с акульей мордой, причем давно не крашенное, все в заплатах. На корме имелся стабилизатор устойчивости, ближе к носу бугрился под десятифутовым кожухом мощный двигатель. Там, должно быть, вполне мог бы разместиться и мотор от десятитонного самосвала. В рубке — панель приборов и рычаги управления — обычное месиво ручек, циферблатов и кнопок, ничего сверхъестественного, если не считать какого-то рычага с надписью «трим». Имелись также два тахометра: один для двигателя, второй — для блока электропитания. В центре панели блестела медная табличка с основными параметрами катера: длина — 28 футов 6 дюймов, ширина — 11 футов 6 дюймов, вес — 5200 фунтов. Двигатель: Роллс-Ройс, Мерлин. Мощность: 2000 лошадиных сил.

Мощность — две тысячи? Я замер и вновь перечитал данные. О, Матерь божья, две тысячи лошадиных сил! И вся эта мощь зажата в очаровательном двигателе Роллс-Ройса. Если вы помните, именно такой мотор во время Второй мировой войны ставили на истребитель-бомбардировщик типа «Москито».

— Что за маньяк-самоубийца, — произнес я, стараясь говорить спокойным и ровным голосом, — приготовил для нас эту торпеду?

— Это вы о катере? Его достал Гвеши, разумеется.

— Вот пусть он на нем и ездит.

— Катер, как катер, — резко заметил Кариновски.

— Черта с два, — завопил я. — Это не катер, это настоящий глиссер. Вы знаете, что это такое?

— Я полагаю, вы имеете в виду, что это очень скоростная машина.

— Скоростная, ещё бы. Она настолько скоростная, что погубит нас обоих, и Форстеру больше не придется ломать себе голову, что с нами делать.

Кажется, мои слова заинтересовали Кариновски:

— А какова его максимальная скорость?

— Когда он был помоложе, то мог, наверное, давать 170–180. А сейчас, с учетом его неважного состояния, вряд ли он выжмет больше 130.

— Километров или миль?

— Миль, миль. Присовокупите к этому кромешную тьму, албанскую карту и лагуну глубиной с лужу, где больше отмелей, чем воды.

— Я ничего не смыслю в катерах, — легкомысленно заявил Кариновски. Ну хорошо, а другой выход у нас есть?

Его, конечно же, не было. Совсем. Кариновски был просто не в состоянии преодолеть лагуну вплавь. Искать другой катер у нас времени не было, наземный транспорт исключался полностью. Мы остались один на один с акулообразным монстром, больше похожим на гидросамолет, чем на катер. Мне придется вести его тихо-тихо и надеяться при этом, что я все же сумею с ним справиться: не взорваться, не перевернуться, не посадить его на мель посреди лагуны.

— Ладно, — решился я. — Отдать швартовы!

Кариновский сбросил канат и оттолкнул катер от стенки причала. Я повернул ключ зажигания и включил стартер.

Двигатель взревел и завелся с первой попытки. Двенадцать цилиндров усовершенствованного двигателя «Мерлин» загудели, как снежная лавина в горах, газы из выхлопной трубы затрещали, как ротный пулемет.

— А можно что-нибудь сделать, чтобы он работал чуть потише? прокричал Кариновски. — Мы так весь город, к черту, перебудим.

— Это он пока на холостых оборотах работает, — прокричал я ему в ответ. — Держитесь крепче!

Так вот он каков, Агент Х, бесстрашный пилот самых быстроходных машин в мире! (Я уверенно сел в капитанское кресло.) На его загорелом, орлиного профиле лице застыла жесткая полуулыбка, твердые, умелые, сильные руки легко легки на рычаги управления. С осторожностью хирурга он отпустил педаль сцепления и слегка тронул сектор газа.

Глиссер заревел так, что его было слышно в Швейцарии, стрелка тахометра скакнула к отметке 3 тысяч оборотов в минуту. Машина рванулась вперед, как снаряд из пушки, а Агент Х ухватился за поручни, чтобы не вылететь за борт.

Глава 18

Все шло наперекосяк. Скорость была чересчур большой, и поэтому носовая часть глиссера сильно кренилась влево. Я повернул штурвал, и лодка мгновенно дала правый крен. Поручни по правому борту погрузились в воду, а нос чуть было не зарылся совсем.

— Сбавьте скорость! — заорал на меня Кариновски.

Именно это я и пытался сделать. Я снял ногу с педали газа, но её, по-видимому, заклинило — мы мчались все быстрее. Стрелка тахометра подбиралась к отметке 5700 оборотов. Метнувшись снова влево, лодка явно захотела выброситься на насыпь.

Я опять крутанул штурвал вправо. Нос снова зарылся, и корма начала подниматься. Она задиралась все выше и выше, и тогда я выжал сцепление. На холостом ходу двигатель ревел так, как будто вот-вот рассыпется на куски. Потом педаль газа все-таки выскочила, и двигатель слегка успокоился, перейдя на несколько более приемлемый для уха душераздирающий грохот.

— Что вы там делаете? — спросил Кариновски.

— Педаль заело, — ответил я. — Да и дифферент не тот. Ее все время тянет влево, а если выравнивать, нос уходит под воду.

Кариновски вздохнул и потер лицо.

— Давайте, что ли, я буду давить на газ.

— Нет, вы мне нужны как штурман. Куда дальше?

Кариновски сверился с картой.

— Прямо по главному фарватеру.

— Да где он, этот чертов фарватер? — заорал теперь я.

— Не надо так нервничать, — сказал Кариновски. — Мне кажется, нам надо идти вон по тому ряду вешек.

— Они смахивают на рыболовные.

— Может и так… Тогда рулим на ту здоровенную треугольную штуку по правой руке.

— О'кей, — сказал я. — Ищите ещё такие ориентиры.

Я нежно коснулся педали газа. Ничего не случилось. Потом попробовал давить медленно и равномерно. Педаль неожиданно проскочила до самого пола, и глиссер рванул вперед. Просунув ногу под педаль, я приподнял её вверх. Педаль вернулась в положение холостого хода, и лодка пошла медленнее. Мы уже прошли один буй, да и следующий был уже близко.

Я повторил все эти манипуляции с педалью газа носком ноги. Звук был такой, как будто я стрелаю из 88-миллиметровой пушки. Если меня и не было слышно в Швейцарии, то только потому, что им там было на это наплевать. Глиссер пошел вперед невероятными прыжками, которые могли бы быть под силу только пьяному танцору-инвалиду. Я всем своим нутром ощущал, как ходовой вал гнется и стонет под невероятной нагрузкой. Я был готов к тому, что он в любой момент может развалиться на куски.

— А теперь, — сказал Кариновски, — мне кажется, нам надо сворачивать вправо.

Прямо по курсу ярко горели огни причала аэропорта.

— Где сворачиваем? — спросил я.

— Это все равно. Мы пойдем по основному фарватеру.

— По какому фарватеру? Где он, идиот вы этакий?

— Думаю, надо идти по тем вешкам, — с достоинством произнес Кариновски.

Там, куда он указывал рукой, я увидел целый лес вешек, сворачивавших направо. Какие-то из них могли быть буями, обозначавшими фарватер, а остальные, очевидно, служили для маркировки рыболовных мест, песчаных отмелей, ловушек для крабов, а может, и затонувших сокровищ. Различать вешки по внешнему виду я не умел. Единственное, что оставалось — мчаться прямо сквозь них вслепую и надеяться на то, что отлив ещё не начался, и мы проскочим через отмели.

Двигатель по-прежнему работал в холостом режиме, и лодка грациозно вошла в частокол вешек. Проявляя осторожность, я выбрал маршрут через самые большие вешки, стараясь держаться к ним поближе, и надеялся на удачу.

И тут мы сели на мель.

— Что делать будем? — спросил Кариновски.

— Вылезайте, будем выталкивать, — сказал я ему.

— Надеюсь, это не займет у нас много времени, — сказал Кариновски, спрыгнув вслед за мной за борт и очутившись по пояс в воде. — Похоже, скоро у нас будут гости.

Я оглянулся в сторону Венеции. От береговой линии отделился один огонек и направился в нашем направлении.

— Может быть, это полицейский катер? — спросил я.

— Давайте подождем, когда он подойдет поближе.

— Нет уж, спасибо. Ставьте плечо под нос лодки. Поднимаем на счет три.

Мы попробовали приподнять тяжелый корпус, и ноги сразу ушли по щиколотку в жидкую грязь. Огонек был уже около госпиталя короля Умберто I. Скорость у него была небольшая, миль десять-пятнадцать в час, но он продолжал уверенно идти в нашем направлении.

Нос освободился, и глиссер соскользнул обратно на четырехфутовую глубину. Мы взобрались на борт. Я закрутил головой, судорожно пытаясь найти ходя бы подобие разметки, однако таковой не обнаружил и, не задумываясь, включил газ и сцепление. Мы с грохотом помчались в восточном направлении. Осторожно манипулируя педалью газа, я провел наш глиссер мимо островов Сан-Микеле и Мурано, легко уходя от погони. Но когда мы были почти напротив Сан-Джакомо в Палюде, лодка снова села на мель.

На этот раз у нас ушло больше времени, чтобы столкнуть её на глубину. Уже можно было безошибочно определить, что нас преследует маломощный катер с небольшой осадкой, которая позволяла ему спокойно проходить по мелководью. Расстояние между нами сократилось до пятидесяти ярдов и, нажав на педаль газа, я услышал выстрелы.

Мы снова с ревом рванули вперед, выбросив в лицо погоне огромный шлейф белых брызг и до смерти перепугав шумом пограничников на югославской границе. Я мчался между вешками как заправский слаломист, не стесняясь, сбивая те, которые не успевали увернуться, и моля бога, чтобы обломки дерева не попали под винт.

Мы приближались к Маццорбо, без труда уходя от катера, когда Кариновски похлопал меня по руке и крикнул, что надо сворачивать влево. Я послушался и снова посадил лодку на мель.

— Конец, — сказал Кариновски. — До Маццорбо придется добираться вплавь.

— Вы хотели сказать, вброд. Все равно не доберемся.

Катер все приближался, и находившиеся на нем люди снова открыли огонь.

— Марш на корму, — сказал я.

— Что вы хотите делать?

— Или снять с мели, или взорвать, — ответил я ему. Он уныло кивнул и вскарабкался на корму. Я залез в кабину и включил обратный ход. Надежда было на то, что веса Кариновски будет достаточно, чтобы поднять нос. Тогда все будет в порядке. А может, и нет. Я решительно нажал на газ.

Роллс-ройсовский двигатель взревел как раненый динозавр. Винт всосал не меньше тонны воды и выбросил её высоко в воздух. На катере вполне могли подумать, что это взрыв. Да я и сам так подумал. Катер неожиданно ушел в сторону, сбавил ход и на несколько секунд потерял ориентацию, пока снова не стал разворачиваться в нашу сторону. Из-за рева двигателя выстрелов не было слышно, однако в ветровом стекле появились два отверстия с расходящимися от них трещинками. Еще одна пуля попала в приборный щиток — указателю топлива пришел конец. Пока ещё работавший тахометр показывал 5000 оборотов в минуту — его стрелка прочто обосновалась в красном поле. Мне показалось, что через несколько секунд двигатель оторвется от поддона и вылетит, пробив насквозь капот.

Потом гидроплан соскользнул с мели и начал набирать обратный ход. Державшийся на ручку своей здоровой рукой, Кариновски чуть было не вылетел за борт. Я поставил нейтральную передачу, затянул его назад в кабину и снова рванул вперед.

Шутить было уже некогда. Следующая отмель стала бы нашей последней. Я врубил газ до отказа и направил глиссер на Палюде-дель-Монте.

Если деваться некуда, то и это было не так плохо. Нагнетатель взвыл, а тяжелые поршни пытались пробить цилиндры. Наш монстр выбрался из воды, балансируя на двух спонсонах и нижней кромке винта. Нос задрожал, пытаясь взлететь. Прямо перед собой я увидел едва заметную, но довольно длинную песчаную отмель. Я не стал сворачивать, и глиссер взял барьер, перелетев через неё словно птица. Винт работал вхолостую, и стрелка тахометра попробовала намотаться на ограничительный штырек. Потом мы упали на воду, снова взлетели, опять упали и ещё раз взлетели, и только после этого пошли ровно. Казалось, что все позади. Береговая линия была прямо перед нами, и я попытался просунуть ногу под педаль газа.

Но я опоздал.

В этот самый момент нагнетатель распался на части. Вращаясь в шесть раз быстрее, чем коленчатый вал двигателя, лопастное колесо развалилось. Развалился и соединительный вал между двигателем и нагнетателем, а за ним основной вал. Работавший в холостом режиме двигатель начал разбрасывать поршни, которые полетели наружу. Исковерканные куски металла пробили капот. А чуть позже к этой веселой компании присоединился и винт, принявшийся швыряться лопастями.

Катер продолжал мчаться почти с такой же скоростью.

Мы выскочили из воды на заболоченный берег. Но глиссер, казалось, этого даже не заметил. Он продолжал лететь по серой грязи, разбрасывая по сторонам части двигателя. Глиссер проскочил пляж, пересек узкую дорогу и ворвался на заросший травой луг. Он по-прежнему несся, словно скакун, на головокружительной скорости, пока не выскочил на непаханное поле.

Без тени сомнения катер направился прямо в небольшую рощу. Удар об огромный кедр раскрутил его как волчок и почти лишил былой прыти. Глиссер прошел ещё двадцать ярдов. Острый камень оторвал остатки днища, а в довершение своей эпопеи он сшиб иву средних размеров. И только тогда наш верный конь вздрогнул в последний раз и испустил дух.

Глава 19

— Получилось, — сказал я, не находя более точных слов, чтобы выразить свои чувства. Кариновски не ответил. Его глаза были закрыты, а голова неестественно запрокинулась назад. Меня обуял ужас, что все мои морские подвиги были напрасны. Операция удалась, но пациент скончался.

Я приподнял его голову и двумя пальцами осторожно приоткрыл глаз.

— Будьте любезны вынуть свой большой палец из моего глаза, — сказал Кариновски.

— Я думал, вы уже отправились в мир иной.

— Даже мертвый я не хотел бы потерять глаз, — сказал Кариновски. Он привстал и задумчиво посмотрел на залив, находившийся от нас ярдах в пятидесяти. Потом он внимательно оглядел окружавшую катер со всех сторон землю. — Нет, — сказал он, — я подозревал, что вы гений, но теперь просто не могу найти слов, чтобы описать ваши деяния.

— Да что тут такого особенного, — сказал я ему. — На это способен любой псих.

— Возможно. Но это именно вы, мой друг, вырвали нас из алчной пасти врага. Теперь, я надеюсь, вы наберетесь скромности, чтобы не вносить смятение в умы доверчивых слушателей.

— Ладно, — ответил я. — Но будь у нас шлюпка, мы спаслись бы без таких приключений.

— Иными словами, Гвеши мог бы выбрать и более подходящее судно. Однако шлюпка могла бы нанести оскорбление его артистической натуре.

— Как бы то ни было, мы выбрались на землю.

— Да. Но мы ещё в пределах досягаемости противника.

— Думаю, что да. Пассажиры катера уже должны были высадиться.

— Кроме того, нельзя забывать и о наземных войсках Фостера, — сказал Кариновски. — Нам надо поскорее убираться отсюда.

Передо мной была картина бесконечной погони. Мы выбрались из венецианского лабиринта только для того, чтобы попасть в другой лабиринт, ходы которого пронизывают весь земной шар. Мы были марионетками, роли которых в этой драме судьбы строго ограничены. Наше предназначение лишь в том, чтобы постоянно убегать.

— Когда мы будем в безопасности? — спросил я.

— Скоро, — ответил Кариновски. — Когда доберемся до Сан Стефано ди Кадоре.

— Где это, черт подери?

— На севере Венето. Это около границы с австрийской провинцией Каринтия, у подножия Карнийских Альп.

— Не надо так много географии, — сказал я. — Сколько дотуда километров?

— Чуть более ста.

— И как мы будем туда добираться?

— Гвеши все устроил.

— Так же, как он устроил все с гидропланом? Послушайте…

— Тихо. Кто-то идет.

С дальней оконечности поля к нам бесшумно бежала какая-то темная фигура. Я нырнул в кабину и нашел там револьвер Кариновски. Припав к земле, я положил дуло на предплечье левой руки и повел цель. Ветра не было.

Кариновски положил руку мне на запястье.

— Не надо торопиться, — сказал он. — Враг не станет нападать так открыто.

Я не стал стрелять, но держал пистолет наготове. После такой морской прогулки мне уже не хотелось приключений. Чтобы расчистить себе дорогу, я был готов на многое.

Фигура приблизилась к борту нашего глиссера. Запахло потом и чесноком. Ко мне протянулись две руки и обхватили мои плечи.

— Вы были великолепны! — воскликнул Гвеши.

Маркантинио Гвеши, одетый в темный костюм с небрежно обернутым вокруг шеи шелковым платком и черные лайковые перчатки, прижал меня к груди и выплеснул мне в лицо целые волны благодарности.

— Я все видел! — сказал Гвеши. — Я наблюдал за вами в бинокль с того момента, как вы вышли из Сакка ди Сан Джироламо.

— Это нам здорово помогло, — сказал я, освобождаясь от захвата.

— Но ведь помощь вам и не была нужна. Скорость, с коротой вы пересекли Лагуну…

— …была безрассудной, — сказал я. — Но, как мне кажется, вы смогли без труда нас обнаружить.

— Это было так же легко, как обнаружить лесной пожар, — сказал Гвеши. — Можно было бы, конечно, передвигаться и потише.

— Глушитель не успели поставить, — сказал я ему.

— Да, шуму вы наделали много, — ещё раз повторил Гвеши. — Но теперь все позади. Вы и мистер Кариновски практически в безопасности.

— Практически?

— Ну, нам, конечно, ещё придется выбираться с побережья Венето. Но это — чисто технический вопрос. Мы обошли Форстера по всем статьям, обойдем и на финишной прямой. Пошли, нам сюда.

Я волновался за Кариновски. В глиссере его руку сильно потрепало, и рана открылась. С его пальцев закапала тонким ручейком кровь. Как мне показалось, он не был готов к аналогичным кульбитам.

— Как же мы теперь будем обходить Форстера? — спросил я.

— Обойдем, и самым замечательным образом! — сказал Гвеши. — Чтобы оценить новый план, необходимо проанализировать текущую ситуацию.

— Я уже проанализировал.

— Не до конца. Вы знаете о катере, который идет след за нами. Но вы, наверное, не в курсе остальных планов Форстера.

Я не знал их, да и не хотел знать. Однако избежать этого величественного потока никому не нужной информации было нельзя. Мы тащились по мокрой траве, а Гвеши (наследник Борджия и вождь бедняков) рисовал нам тем временем диспозицию.

— Форстер должен был предвидеть, что вы можете бежать из Венеции — это единственный разумный ход мысли, учитывая вашу личность. Поэтому он построил вторую линию обороны, сосредоточив силы на маршруте Венеция Местре. Его силы к югу от этого маршрута, вдоль линии Кьюджа — Местре, не имеет для нас никакого значения. Мы уже покинули тот театр войны, если можно так выразиться. Однако на северном фронте, находящемся по касательной от линии Местре — Сан-Дона ди Пиаве, боевые действия ведутся крайне активно. Сами посудите, основные топографические характеристики поля боя…

— Гвеши, — взмолился я, — нельзя ли отложить все это на потом?

Однако моя мольба осталась незамеченной. Генерал Гвеши вознамерился продемонстрировать перед подчиненными свое прекрасное владение мельчайшими деталями карты местности, что так необходимо не стандартно мыслящему командиру, руководствующемуся своей безошибочной интуицией.

— Нашего внимания достойны следующие моменты, — сказал Гвеши, плавно перевоплощаясь в блестящего преподавателя тактики военного колледжа. — Мы находимся на участке квадратной формы со стороной примерно 24 мили. Его географическая однородность определяется Венецианской Лагуной на юге, подножием Альп на севере, рекой Брента на западе и Пиаве — на востоке. В рамках этого оперативного участка, продвигаясь к северу от залива, Форстер будет охранять основной путь от Местре до Сан Дона ди Пиаве, а также пять второстепенных путей, связывающих города Казори, Компальто и Черкато. Есть ещё железная дорога, но её он может не учитывать, поскольку по расписанию ближайший поезд должен пройти только через 30 часов. Таким образом, его силы плотно держат нас в районе между заливом и шоссе вдоль побережья. При рассмотрении в комплексе такая диспозиция выглядит безупречной.

— Дела выглядят не особенно хорошо, — сказал я. — Нам-то как отсюда выбираться?

Гвеши и не думал вот так сразу все выложить. Он все вел и вел нас через болото, редкие леса и убранные поля, продолжая свой рассказ о диспозиции.

— Именно с этой проблемой мне и пришлось столкнуться, — повествовал он, напоминая маленького Обри Смита из романа «Четыре пера», только тот был все же поумнее. — Я рассмотрел все варианты. Мне показалось, что северная группировка будет растянута в тонкую цепь вдоль линии Местре — Сан Дона. Соответствующим образом, я подумал о том, чтобы выявить там наиболее уязвимый участок и сделать ставку на неожиданный прорыв.

— Отлично! — воскликнул Кариновски. — Я согласен. Предлагаю…

— Я отверг этот план как нереальный, — продолжал Гвеши. — Я не мог не учитывать тот факт, что Форстер установил с южной группировкой радиосвязь и что, как только мы будем обнаружены, эти люди будут переброшены автомобильным транспортом на подготовленные позиции выше берегового шоссе. Короче говоря, мне пришлось рассматривать южную группировку как чрезвычайно мобильный резерв. В итоге позиция осталась практически неизменной: люди с катера, идущие за нами, выступают в качестве загонщиков или одной лапки пинцета, приближающей нас к укрепленной линии Форстера, чтобы раздавить как жуков. Я достаточно ясно изъясняюсь?

— Яснее не бывает, — сказал я. — Вы прекрасно оценили наше положение.

Гвеши засиял от удовольствия.

— Но прежде всего я не имел намерения недооценивать противника.

— Нас нельзя в этом обвинить, — сказал я. — Вы просто замечательно выявили все тонкости западни. Но, к сожалению, мы по-прежнему находимся в самой её середине.

— Я это понимаю, — сказал Гвеши, являя собой саму проницательность. Именно так у меня все и распланировано. Судите сами: Форстер строит нам западню и ждет, что мы будем пытаться из неё выбраться, подвергая себя тем самым ещё большему риску. Мы же перехватим инициативу, переместившись в самый центр ловушки — туда, где он никогда не будет нас искать!

— О'кей. Значит, мы снова его перехитрили. Но что же мы будем делать?

— Убегать.

— И каким образом?

— При помощи вон тех стогов посреди поля, — Гвеши отдернул манжету рубашки, и, сощурив глаза, самым профессиональным образом посмотрел на часы. — Если моя расчеты верны, именно в данный момент мы должны быть окружены его людьми со всех сторон. — Он ухмыльнулся. — Но у нас, как мне кажется, найдется для него небольшой сюрприз.

Это уже было чересчур. Я схватил этого садиста за лацканы пиджака и начал трясти его так, что у него в кармане зазвенела мелочь. Я сунул свою волчью морду прямо в его изумленное донельзя лицо, оскалил клыки и сказал:

— Слушай, ты, говорливый придурок, если у тебя есть план, как отсюда выбраться, то выкладывай, да поживее.

— Прошу вас, не рвите мне пиджак, — сказал Гвеши. Я отпустил его, и он отскочил в сторону. — Сюда, — сказал он. Им нельзя было не восхищаться, даже если он и собирался свести нас в могилу.

Мы пересекли поле и подошли к трем большим стогам сена. Гвеши небрежно махнул рукой в сторону центрального стога.

— Смотрите!

Я уставился на него. Ощерившись на манер гиены, Гвеши подошел к стогу и начал охапками выгребать из него сено. Под ним стали появляться темные очертания какого-то длинного предмета. Он продолжил свое занятие, и я увидел то, что мгновенно лишило меня дара речи.

— Гвеши, — сказал я, наконец, — я забираю назад все свои непристойные слова. Возможно, вы — гений.

Слегка присыпанный сеном, словно только что распакованная гигантская игрушка, вселяя надежду на спасение, перед нами стоял легкий моноплан. Оконечности крыльев и хвост пока были скрыты в стоге, однако изысканный изгиб винта говорил о том, что свобода не за горами. Я помог Гвеши убрать сено, затем в восхищении отступил назад.

— Красавец, не правда ли? — сказал Гвеши. — В то время как эти бешеные псы будут рыскать по земле, мы воспарим в небо. Пусть они воют и скрежещут зубами на луну.

— Ваш план достоин вашего воображения, мой друг, — сказал я, переходя из чувства благодарности на стиль Гвеши. — Наша цель — Сан-Стефано?

— Совершенно верно. Аэродрома там нет, но я выбрал несколько площадок, где такой легкий самолет может сесть. Полковник Бейкер и его люди нас там ждут. Полет не займет более часа.

На востоке уже забрезжил рассвет, и я заметил движение на двух концах поля. Залаяла собака. Последовал звук удара металла о кость, и все стихло.

— Стая окружила добычу, — улыбаясь, сказал Гвеши. — Мой дорогой друг, не пора ли нам трогаться?

— С этим предложением, — легкомысленно произнес я, — никак нельзя не согласиться. Кариновски, вы в порядке?

— Вполне, — ответил Кариновски. — Стою себе и истекаю кровью, пока вы тут веселитесь.

— В самолете мы вас перевяжем, — сказал я. — Пошли.

Мы помогли Кариновски забраться в маленькую кабину и надежно пристегнули его к сидению. Рассвет быстро набирал силу. Через поле к нам приближались крадущиеся фигуры. Я было полез в кресло второго пилота, но обнаружил там Гвеши.

— Вы ошиблись креслом, — сказал я ему.

— Ничего подобного, — ответил он.

— Гвеши, — сказал я, — шутить уже некогда. Они идут. лучше садитесь на свое место и увозите нас отсюда.

— О чем вы говорите? — спросил Гвеши, переходя на визг. — Я ничего не понимаю в авиации! Ничего! Это вы должны нас отсюда вывезти!

— Слушайте, — сказал я. — Ведь это вы затеяли все эти глупости с самолетом!

— Все это я затеял исключительно для вас, — сказал Гвеши, чуть не плача. — Мистер Най, прошу вас, ведь хорошо известно, что вы умеете управлять самолетами всех типов. Вы прославились на этом поприще! Ради Бога! Зачем бы ещё стал я доставать самолет?

И опять это произошло. Знаменитый и прекрасно подготовленные Агент Х проклятый суперфантом, мое темное «второе я» — снова восстал, чтобы броситься за мной, предать и уничтожить. Агент Х, принужденный участвовать в загадочных и противных человеческому естеству играх, этот убийца в рамках закона, сумасшедший по указанию своего правительства. Как я презирал его, и как он, должно быть, меня ненавидел. Но теперь, мой мрачный и преследующий меня словно тень близнец нашел способ убить своего самого заклятого врага меня самого.

Гвеши тянул меня за руку. Он затащил меня в кресло пилота, и я уже тупо глядел на усыпанную абсолютно незнакомыми мне приборами панель. В пришедшем ко мне безысходном спокойствии я понял, что виноват во всем сам. Агент Х был не более чем сигналом к действию, а что касается Гвеши, то от человека, который уже устраивал побеги при помощи водолазного костюма и глиссера, вполне можно было ожидать и самолета, запрятанного в каком-нибудь неожиданном месте.

— Най! — сказал Гвеши. — Они идут! Спасайте нас!

Я медленно улыбнулся и с грустью произнес:

— Кариновски, а вы умеете управлять самолетом?

— Думаю, что нет, — ответил Кариновски. — Никогда не пробовал.

На поле я насчитал восьмерых, которые крадучись шли в нашу сторону. Они шли медленно, проявляя крайнюю осторожность — но расстояние до них все время сокращалось.

Глава 20

Конечно, я немного преувеличивал. Знал я о легких самолетах явно недостаточно, но кое-что все-таки знал. Например, несколько раз я летал на них пассажиром. Однажды мне дали порулить на планере, и во время горизонтального полета мне даже довелось выполнить несколько разворотов с креном с достаточной долей уверенности. И, наконец, я множество раз видел самолеты в кино.

Этого, безусловно, вряд ли могло мне хватить для решения предстоящей задачи. Однако ещё меньше опыта у меня было для решения альтернативной задачи — бегать на рассвете по чистому полю под прицелом восьми, а то и большего количества стволов. Нужда заставила меня сделать выбор, и я повернулся к приборной доске.

Я нашел выключатель аккумуляторной батареи и включил её. Справа под доской был кран подачи топлива. Я повернул и его, а потом нашел регулятор температуры в карбюраторе. Там была надпись «Для разогрева тянуть на себя». Так я и поступил. Затем перевел регулятор качества смеси в положение «Обогащенная».

— Что вы делаете? — спросил Гвеши.

— Готовлюсь к отлету.

— О, — зудамался на мгновение Гвеши, — а я подумал, что вы не умеете управлять самолетом.

— Я и не умею. Но, похоже, пора учиться.

— Я тоже так думаю, — неуверенно смеясь, произнес Гвеши. — А можно было бы попросить вас поторопиться?

Я кивнул. Мои ноги стояли на двух педалях, но я никак не мог вспомнить, для чего они нужны. Тормоза? Нет. Двух тормозов не бывает. Я надавил на правую, и в хвостовой части самолета послышался легкий скрип. Выглянув наружу, я увидел, что руль повернулся в сторону. Очень хорошо: педали управляют рулем. Я помнил, что торчавшая прямо передо мной ручка управления регулирует положение элеронов и рулевой высоты.

А что дальше? Перед моими глазами были приборы, показывающие высоту, направление полета, время полета, температуру масла, подачу топлива, давление масла и обороты двигателя. Всяких циферблатов и шкал было жуткое количество, причем рядом со многими соседствовали инструкции и предупредительные надписи. Я быстро их прочитал, пытаясь одновременно вспомнить, что я когда-либо слышал о манипуляциях, предшествующих взлету. Мне показалось, что…

Внезапно я почувствовал, что Гвеши колошматит меня по руке.

— В чем дело? — спросил я.

— Они уже стреляют! — воскликнул Гвеши. — Вы что, не слышите?

Тут я сразу услышал. Люди Форстера были от нас довольно далеко, но уже на расстоянии пистолетного выстрела. Размышлять о тайнах полета времени уже не было. Пришло время, чтобы начать действовать или погибнуть, или, скорее всего, начать и погибнуть.

— Поехали, — сказал я, нажимая на кнопку запуска двигателя.

Ничего не произошло.

Я начал лихорадочно давить на кнопку с таким же успехом, потом бросил это занятие и стал искать ключ к решению на приборной доске. Там я обнаружил ручку с надписью «Выключатель магнето». Она имела четыре позиции — «выкл.», «л.», «пр.», «оба». Я перевел рычажок в положение «оба» и снова нажал кнопку запуска двигателя.

Как бы жалуясь, двигатель закашлял и потом взревел. Ручку управления я держал, как мне казалось, в нейтральном положении; поставив ноги на педали, я смотрел на ожившие стрелки тахометра и указателя давления масла. Самолет задрожал, но остался на месте.

Я поддал газу, и стрелка тахометра подошле к 2400 оборотам. Дальше шла красная зона, предвешавшая об опасности. Самолет трепетал как ива во время бури, но стоял как вкопанный.

Тут я заметил ручной тормоз. Я сбавил газ и снял его.

Мы покатились по полю, быстро набирая скорость.

Я вспомнил, что взлетать нужно против ветра, но не знал, был ли сейчас ветер вообще; а если и был, то не знал, что мне тогда делать. Помнил я и то, что перед тем как оторваться от земли, самолет должен хорошенько разогнаться. Поэтому я дал газу на всю катушку. Этому приему я научился из фильмов об истребителях. Тут бы ещё перейти на форсаж, да форсажной камеры у меня не было.

Мы бежали по земле со скоростью миль 50 в час, хотя индикатор скорости показывал всего 20. К моему ужасу, самолет начал крениться вправо. Я нажал на правую педаль, обнаружил, что крен усиливается и быстро нажал на левую педаль. Самолет на секунду выровнялся, а потом начал поворачивать влево. Я выровнял его опять.

Мы мчались со скоростью 60 миль в час. Впереди появилась низкая каменная стена, а за ней я увидел деревья. Самолет меня едва слушался. Я пытался давить на педали без сильного нажима, но все время перебарщивал, поэтому разгонялись мы не по прямой, а змейкой.

Каменная стена быстро приближалась. Кариновски сидел сзади и угрюмо молчал, Гвеши застонал и закрыл лицо руками. Я с трудом удержался, чтобы не последовать его примеру. Протянул руку, попытался дать полный газ, но обнаружил, что ручка уже и так стоит на максимальной отметке. Поэтому, вспомнив, как поступают в таких случаях летчики, — я много раз видел это в кинофильмах, — потянул ручку управления на себя.

Самолет оторвался от земли и взмыл в небо, как ему и было положено. Честно говоря, я в это не мог поверить: земля уходила куда-то вниз, мы устремились в лазурную голубизну безоблачного утреннего небосвода. Двигатель натужно заревел, стрелка тахометра упала до отметки 1900 оборотов в минуту. Я слегка отпустил рычаг, траектория взлета стала более пологой.

Гвеши что-то говорил мне, но я его не слушал. Меня переполняла радость созидания. Я поднял его в воздух! Я лечу, Боже, я лечу!

Это был миг моего подлинного триумфа, и я хотел, чтобы он продолжался вечно. Я решил, что пока не стоит ломать голову над тем, как или где мне удастся приземлиться. Всякому овощу — свой сезон — таков девиз солдата удачи, особенно если он несколько подвержен истерическим припадкам.

Глава 21

Страх, который я испытал при взлете, сменился пьянящим чувством победы. По мере того, как мы все выше и выше поднимались в бездонную голубизну, я пришел к выводу, что управлять самолетом, в конце концов, не так уж сложно; научиться этому может фактически любой более или менее неглупый человек, если он приложит определенные умственные усилия. Я подумал, что профессионалы слишком долго окружали ореолом таинственности эти достаточно простые операции, ревностно ограждая от других источник своего существования.

Но было и другое объяснение — на самом деле управлять самолетом очень трудно. Просто я один из тех самородков, вроде пионеров воздухоплавания, которые инстинктивно все делают правильно.

Немного позже я отверг обе эти теории. Мне просто повезло, что удалось поднять самолет в воздух. Помогло же мне то, что сама машина так сконструирована и, по возможности, делает то, что надо.

Эта мысль пришла ко мне внезапно, когда самолет вдруг резко повернул влево без всякой явной причины.

А дело было так. Мы продолжали набирать высоту. Тахометр показывал 2300 оборотов в минуту, ручка управления была отведена назад, а мои ноги легко касались педалей. Стрелка указателя скорости стояла на отметке 50 миль в час — в опасной близости от указанной на счетчике скорости сваливания 40 миль. Высотометр показывал 50 футов — слишком близко к земле, но мы продолжали набирать высоту.

И вот без всякой на то причины мы вдруг начали поворачивать влево.

Я осторожно нажал на правую педаль — самолет выпрямился, но скорость упала до 45. Машине это явно не понравилось. Я попробовал увеличить газ, но машина уже не реагировала. Мы соскользнули на плоский правый поворот. Двигатель замер на мгновение. В панике я пнул левую педаль и рванул ручку вперед. Нос самолета опустился к горизонту; скорость возросла до 60, но стрелка тахометра резко поползла к красной черте. Самолет тяжело развернулся налево, и внезапно я почувствовал, что мне нужно четыре руки и, по крайней мере, две головы.

Я скорректировал поворот и легко потянул ручку назад. Как только самолет начал набирать высоту, число оборотов сократилось до безопасного уровня, но скорость опять стала приближаться к критической. Я начал осторожно двигать ручку вперед и назад, пока не нашел точку, где число оборотов двигателя и скорость были на безопасном уровне. Самолет постепенно набирал высоту. Чтобы сохранять движение по прямой, мне приходилось все время пользоваться левой педалью, и это меня беспокоило. Но пока все, вроде бы, шло нормально.

— Что случилось? — спросиш Гвеши с дрожью в голосе.

— Небольшая турболентность, — ответил я. Нет смысла тревожить пассажиров — мне вполне хватало своего панического настроения.

— Но вы ведь на самом деле умеете управлять самолетом? — спросил он. Я хочу сказать, что раньше шутили, а вообще-то вы ведь умеете управлять самолетом, верно? — Его ноющий голос вызывал у меня глухое раздражение.

— Ну вы же видите, — ответил я коротко, корректируя левый поворот, постепенно отводя ручку вперед, чтобы не допустисть сваливания. Одновременно я немного снизил скорость, чтобы стрелка тахометра не заходила за красную линию.

— Мне кажется, у вас что-то не ладится, — заметил он.

— Послушайте, — сказал я, — после истребителя, летящего со скоростью, в два раза превышающей скорость звука, не так-то просто приспособиться к такому корыту.

Клянусь, я не очень-то соображал, что нему.

Гвеши энергично закивал головой. Он хотел верить в мое мастерство, хотя у него были все основания в этом сомневаться. В окопе не бывает атеистов, особенно если этот окоп пролетает на высоте примерно тысячи футов над северной Италией.

— Вы много летали на реактивных истребителях? — спросил он.

— В основном на «Сабрах» и «Банши», — ответил я, корректируя левый поворот, отводя ручку вперед, чтобы не допустить сваливания, снижая скорость, и т. д. — Я вам когда-нибудь рассказывал, как у меня заглох двигатель над Шаухианским водохранилищем?

— Нет. А что, плохо было?

— Да, надо сказать, было чуть-чуть страшновато, — сказал я, прикусив губы, чтобы не рассмеяться. Затем самолет снова потребовал моего внимания надо было подправить левый поворот, одновременно подать ручку вперед, чтобы не заглох двигатель, затем сбросить скорость и т. д. Когда я все это сделал, я велел Гвеши заняться Кариновски. Затем я твердо решил отказаться от всяких шуточек и сосредоточиться на серьезной задаче: как перехитрить самолет?

Мы летели со скоростью 105 миль в час и каким-то образом сумели подняться на высоту 3000 футов. Я сбросил газ до отметки «крейсерская» скорость упала и стабилизировалась на уровне 90 миль в час. Компас показывал, что мы летим почти на северо-запад. Уже полностью рассвело, и под нами сверкала, как будто в морщинках, громада Адриатического моря. Толмеццо, куда мы летели, находился в Альпах, — значит, где-то на севере. Я осторожно потянул ручку направо.

Тут же самолет опустил вниз правое крыло. Одновременно задрался нос и начала падать скорость. Я был уверен, что проклятый двигатель вот-вот откажет, и потянул ручку резко обратно.

Этого не надо было делать. Самолет дал крен, двигатель закашлял, как раненая пантера, и нос задрался опасно высоко. Я дал полный газ и скорректировал крен левым рулем и ручкой управления.

Самолет снова дал крен, я снова подправил. Отдаленная линия горизонта качалась взад и вперед. Скорость упала до 60.

Наконец, до меня дошло, что ручку надо тянуть вперед, а не назад. Я так и сделал, самолет нырнул вниз, скорость возросла, а правое крыло накренилось в сторону моря.

Я внось стал манипулировать рулями, но тогда правое крыло поднялось, а левое опустилось вниз. На меня орал Гвеши, а Кариновски, наконец-то, отвлекся от созерцания своей раны.

Дело принимало скверный оборот. Стоило мне только что-то поправить, как самолет все больше и больше давал крен в сторону моря. Я чувствовал сильную вибрацию в хвостовой части, мы каким-то образом потеряли высоту и продолжали снижаться. Я никак не мог выровнять самолет — он явно решил перевернуться или оторвать себе крыло.

И тогда Гвеши бросился к пульту управления. Я начал его отталкивать, а Кариновски заорал на нас обоих. Мы с Гвеши молча вцепились друг в друга, причем Гвеши пытался укусить меня за кисть, а я стукнул его лбом по носу. Это его успокоило.

Все это время самолетом никто не управлял. Я быстро повернулся к пульту и обнаружил, что мы вышли из крена. Когда я бросил руль, самолет потихоньку выправился. Он снижался и постепенно разворачивался направо. Из этого я извлек чрезвычайно важный урок — когда у вас есть какие-то сомнения, пусть самолет сам их решает.

Я очень осторожно прикоснулся к ручке, пытаясь дать машине возможность лететь самой. Мы поднялись на 2 тысячи футов и летели примерно на северо-восток со скоростью 95 миль в час. Самолет летел горизонтально практически без всякого вмешательства с моей стороны. Когда все вроде бы было в порядке, я повернулся к Гвеши.

— Чтобы этого больше не было, — сказал я твердым, холодным голосом.

— Извините, пожалуйста, — сказал Гвеши. — Я просто не понял, что вы делали.

— Он проверял, как его слушается самолет. Это каждому дураку ясно, пояснил Кариновски.

— Конечно, конечно. Я понял, — закивал Гвеши.

Нет на свете большего худа, чем желание верить. Даже я начинал верить.

— Мистер Най, — сказал Гвеши, — правда, я очень сожалею… А вы ещё будете проверять что-нибудь?

— Это, — важно ответил я, — зависит от условий полета.

Гвеши кивнул головой. Кариновски даже не счел нужным кивнуть — каждому дураку было ясно, что проверка проводится в зависимости от полетных условий.

— А сейчас какие условия, как по-вашему? — робко спросил Гвеши.

Я немного подумал, прежде чем ответить. У меня голова раскалывалась, от напряжения я взмок, как мышь. Правый глаз у меня нервно подрагивал, а руки тряслись — очень похоже на ранние стадии сухотки головного мозга. Но самое главное было то, что я управлял самолетом.

— Условия сейчас неплохие, — успокоил я его. — Вообще, в данный момент все в полном порядке.

Из чего строит глупец свой рай? Из хрупких кирпичиков иллюзий, скрепленных водянистым цементом надежды. Так сказал Заратустра Най.

Глава 22

Мы летели на северо-восток уже около пятнадцати минут. Позади осталась Адриатика, под нами простиралась широкая равнина. Я решил, что настало время поинтересоваться, куда мы летим. Я спросил Гвеши, есть ли у нас карты.

— Конечно, — сказал он. — Я обо всем позаботился.

Он сунул руку под сиденье и достал полетную карту, на которой стоял номер ONC-F-2. На ней была изображена северная Италия и большая часть средней Европы. Карта была испещрена значками, обозначающими аэропорты, радиолокационные станции, зоны ограниченных полетов, города — большие и малые, горы, болота, моря, озера, линии электропередач, плотины, мосты, туннели и многие другие интересные вещи. Она была абсолютно непохожа на плоскую зеленую и коричневую землю, простиравшуюся под нами.

Я решил заставить поработать и других.

— Гвеши, — сказал я, — посмотрите, где мы находимся. Затем выясните, где мы должны быть и как туда добраться.

— Но я абсолютно не разбираюсь в полетных картах, — признался Гвеши.

— Кариновски вам поможет. В конце концов, не думаете же вы, что я должен все сам делать.

Они занялись картой. Я же использовал это время, пытаясь узнать хоть что-нибудь о том, как управлять самолетом. Я делал небольшие развороты вправо и влево, нырял вниз, снова набирал высоту, пробовал различные положения ручки газа и так далее. У меня начало появляться некоторое чувство уверенности в себе.

— Вы не могли бы лететь пониже? — спросил Гвеши. — Я что-то не вижу никаких ориентиров.

Я опустил самолет до 2 тысяч футов. Немного позже Гвеши вздохнул и сказал:

— Я не вижу внизу ничего примечательного.

— Вы мне очень помогли, — ответил я с сарказмом.

Гвеши продолжал изучать карту. Затем он спросил:

— Сколько времени прошло с тех пор, как мы летим над сушей?

— Я бы сказал, минут семнадцать.

— Скорость, курс?

— Примерно 90 миль в час, направление — северо-восток. Но это очень приблизительно.

Кариновски небрежно махнул рукой:

— Скажем, сто миль в час, так считать легче. Это значит, что мы пролетели примерно двадцать пять миль. Если мы будем продолжать лететь на север, мы скоро пересечем реку Пиаве. Такой ориентир вряд ли можно пропустить.

— И что мы будем делать, когда найдем ее?

— Тогда полетим вдоль реки. Она приведет нас в Беллуно, а затем мы можем лететь вдоль реки до самого Сан Стефано ди Кадоре.

— А как мы узнаем, что это то самое место?

У Гвеши ответ был уже готов:

— У самого города есть электростанция.

— Вы уверены, что сможете её найти?

— Не волнуйтесь, — сказал Гвеши. — Вы занимайтесь пилотированием, а мы позаботимся о навигации.

Честно говоря, мне не очень понравился такой ответ, но, с другой стороны, мне не оставалось ничего иного, как лететь дальше.

Я продолжал двигаться на север, и вскоре мы увидели серебряную ленту реки. Я развернул самолет и полетел на северо-восток, миновав одну, а потом и вторую двойную петлю, которую делала река. Мы ещё раз уточнили местонахождение по Вальдобьядене. Местность внизу начала переходить в возвышенность, и мне приходилось все время понемногу набирать высоту.

Через несколько минут мы подлетели к подножью Альп, примерно на высоте 2 тысяч футов над уровнем моря. Река повернула на север, а потом на северо-восток. Гвеши заметил слева город Фельтре, а Кариновски обнаружил ветряную мельницу справа. Перед нами вставали Альпы, угрожающе ощетинившись острыми пиками своих вершин. В кабине становилось все холоднее.

Самолетом стало труднее управлять. Сильные восходящие потоки воздуха сотрясали крылья, и двигатель захлебывался в разряженной атмосфере. Под нами змеей извивалась река, перерезающая Доломитовые Альпы. Повышение рельефа местности заставило меня подняться на высоту 10 тысяч футов.

Я услышал, как Кариновски ахнул. Повернувшись, я увидел справа за сто ярдов от нас вершину горы. Она возвышалась примерно на четверть мили выше нас.

— Здесь ещё такие есть? — спросил я.

— Нет, на этой высоте нам не о чем больше беспокоиться, — сказал Кариновски. — Если только мы не пролетим рядом с Сан Стефано.

Извилистая долина реки продолжала вести нас на восток, а Гвеши заметил последнюю электростанцию. Справа белела гора Сан Стефано, высота — 8148 футов. Я сделал разворот и постепенно начал снижаться.

Стали видны отдельные дома. На крутых склонах гор были разбросаны маленькие лужайки, одну часть города перерезала узкоколейка.

— Вот мы и прибыли! — воскликнул Гвеши.

Я увидел охотничий домик в форме буквы U, расположенный на расстоянии мили от деревни. Перед домом была небольшая открытая площадка, которая с воздуха казалась не больше почтовой марки. Ясное дело, на таком крошечном кусочке земли я не смогу посадить самолет, но вокруг я не видел ничего более подходящего. Я продолжал сбрасывать скорость, облетая поле и надеясь, что оно не такое уж плохое, как показалось на первый взгляд.

Я кружил над полем, пытаясь подлететь к самому его краю и развернуть нос самолета по ветру. Я сбросил скорость и отодвинул рычаг управления вперед. Мимо пронеслась группа деревьев, сам домик и вот я оказался в самом дальнем конце поля, заворачивая на северо-восток.

Все произошло слишком быстро. Внезапно я оказался слишком близко от земли. Скорость была ужасающая — слишком низкая, чтобы чувствовать себя в безопасности, и слишком высокая, чтобы посадить самолет. Я сообразил, что нужно дать газ, снова набрать высоту и опять попробовать зайти на посадку. Но сил на это у меня уже не осталось. Я слишком плохо управлял самолетом, да и земля была чересчур близко. Стиснув зубы, я рванул рычаг вперед, и в то же время резко сбросил газ.

На высоте примерно пятнадцати футов от земли машина вдруг дрогнула, потеряла скорость и задрожала, чуть не войдя в пике. Половина поля промчалась мимо. Я изо всех сил жал на рычаг. Самолет задрал нос в воздух, затрясся в негодовании и со всего маху ударился о землю задним колесом. Затем о землю ударились передние колеса, и самолет подскочил в воздух. Ручка упиралась мне в живот, и я вцепился в неё изо всех сил.

Мы снова ударились о землю. Левая стойка подломилась, самолет тяжело упал на фюзеляж и начал поворачивать влево. Левое крыло зарылось в землю, пропеллер от удара развалился на куски. Я жал изо всех сил на правую педаль и включил экстренное торможение. Самолет начал разворачиваться вокруг застрявшего в земле крыла, приподнимаясь и пытаясь перевернуться. В какой-то момент казалось, что это и произойдет. Затем рухнула правая стойка шасси, и самолет нехотя соскользнул на брюхо. Он остановился в дальнем конце поля, футах в двадцати от низкого деревянного забора, за которым виднелся сосновый лес. Я протянул руку и выключил зажигание. Агент Х снова оказался на высоте положения.

Никто не пострадал, но и разговаривать никому не хотелось. Мы молча осмотрели останки самолета и затем направились к охотничьему домику.

Уже в тот момент я испытал чувство разочарования. Когда я войду в эту широкую дубовую дверь, существование Агента Х закончится. Останется только очень сомнительный тип — Уильям П. Най. Мне это показалось ужасно несправедливым, и внезапно захотелось повернуться и бежать из этого альпийского домика, бежать из Италии, из Европы. Я хотел спастись, потеряв себя, но сохранив каким-то образом нелепый образ Агента Х.

Мы поднялись на крыльцо. Гвеши протянул руку к тяжелой бронзовой дверной ручке. Я отказался от своей идеи бежать, чтобы возродиться, и изобрел поговорку, подходящую для данного случая — тот, кто создает иллюзию, оказывается в её плену быстрее, чем кто-либо другой. Мысль эта не слишком меня успокоила.

Молодой человек с короткой стрижкой открыл дверь и сказал нам, что нас ждут. Мы вошли, прошли по небольшому холлу в большую комнату, из окна виднелись горы.

В дальнем конце комнаты перед большим камином стоял человек, заложив руки за спину. Пылающие угли отбрасывали на потолок гигантскую тень. Он медленно повернулся к нам и его губы тронула легкая усмешка.

— Господа, — сказал он. — Я очень рад, что вы все-таки добрались сюда. Я уже начал волноваться.

Это был Форстер. Он стоял и улыбался, держась очень прямо, но непринужденно. Двери за нами закрылись.

Глава 23

Живая картина: три медведя встречаются с человеком-волком. Да, это был момент, воспоминание о котором можно долго смаковать, если, конечно, вам нравится вкус пепла во рту. Больнее всего было вспоминать, как я изо всех сил старался доставить сюда всю нашу компанию. У меня даже мысли не было лететь куда-то в другое место. Даже в голову не приходило, что наша явка могла провалиться. Но мы были здесь, и я считал, что это чертовски несправедливо.

Вот как они, значит, играют в эту игру, подумал я; от жалости к самому себе на глаза навернулись слезы. Бежишь, ускользаешь, выдумываешь и в результате достигаешь желанного убежища, и что же оказывается — что оно превратилось в оплот противника и что на самом деле ты проиграл.

Но, конечно же, я забыл — в этой игре нет правил.

Между тем, пока двое охранников держали нос под прицелом, третий тщательно обыскал нас. Когда формальности были закончены, Форстер пригласил нас в комнату. Мы вошли как зомби, сели на стулья, которые он нам указал, и даже не отказались от выпивки и сигарет. Люди Форстера исчезли за кулисами, а сам он вышел вперед, в розовый свет прожекторов. Мы сидели и смотрели на него; нам придется выслушать то, что он собирается нам сказать, а после этого мы позволим ему пристрелить нас. Моральный дух нашего трио в этот момент был не очень-то высок.

— Во-первых, — сказал Форстер, — позвольте мне ответить на вопрос, который вы, наверное, себе задаете: что я здесь делаю вместо того, чтобы ползать по болотам Венето?

Мы молчали. Форстер сказал:

— Я сам отвечу на свой вопрос. Гвеши, ваши планы вовсе не являлись для меня тайной, как вы себе это представляли. Мне стало известно, что вы наводите осторожные справки о катере, самолете и использовании охотничьего домика в Сан Стефано. Я оставил большинство своих людей в Венеции с заданием захватить вас в плен или, по возможности, убить, но если не получится, то они должны были продолжать преследование. Мне не нужно было лично следить за такой простой операцией. Я приехал в Сан Стефано, чтобы дождаться вас; я был уверен, что ваше упрямство одержит верх над интеллектом. Естественно, сначала мне нужно было убрать отсюда ваших коллег. Это было не очень сложно. Я послал им срочное сообщение от имени Гвеши, поменяв место встречи. Полковник Бейкер и его помощники в настоящий момент находятся на Вилле Сантини, примерно в 18 милях отсюда.

Форстер ждал нашей реакции, но её не последовало. Наше оцепенение вызвало у него явное раздражение.

— Я думал, что беседа с вами доставит мне удовольствие, однако, похоже, это совсем скучное занятие. Я полагаю, нам нет нужды терять драгоценное время.

Не торопясь, он вынул из кармана пиджака тяжелый автоматический пистолет системы «браунинг». И как раз в этот самый момент я пришел к выводу, что не хочу умирать. Нет, серьезно. Я хотел жить — если возможно, ещё лет тридцать или сорок, или хотя бы ещё тридцать-сорок минут, если это все, на что я мог рассчитывать. Я ужасно хотел жить, выйти из того блаженного оцепенения, в котором находился, чтобы вернуться к жизни: пусть к поражению или боли, но к жизни… Для того, чтобы жить, я был готов ползти на четвереньках и умолять, врать и красть, стать коммунистом или федералистом, арийцем или православным, ацтеком или испанцем или кем угодно, в зависимости от ситуации.

Я даже был готов стать Агентом Х — и как ни странно, это было самым трудным.

— И что теперь? — спросил я у Форстера.

— Сейчас я вас застрелю, — рассмеялся он.

— В затылок?

— Возможно. Вы боитесь, мистер Най?

— Конечно. Но в большей степени разочарован.

— Это вполне понятно. В вашем положении.

— Вы не понимаете, — пояснил я. — В гораздо большей степени я разочарован в вас.

— О чем вы говорите? — удивился Форстер.

— О вашей трусости, — ответил Агент Х.

Я почувствовал, как его люди чуть-чуть подались вперед. Форстер поднял свой пистолет и взвел курок.

— За такие слова, — пообещал он, — я пущу вам пулю между глаз.

— Это не имеет значения, — сказал я ему. — Ваша пуля не изменит того неоспоримого факта, что даже мертвым я буду лучше, чем вы живой.

Форстер помолчал какое-то мгновение, потом сказал:

— Мистер Най, вы пытаетесь спровоцировать меня на какие-то действия, которые дадут вам возможность сражаться. Вы это делаете довольно неуклюже, впрочем, ваши намерения вполне объяснимы. Это бесполезное занятие. Наше время личного соперничества позади. Я должен выполнить определенную работу и обязан сделать это как можно лучше.

Мой окаменевший рот растянулся в усмешке.

— Как и следовало ожидать, вы пытаетесь спрятаться за своей работой, Форстер. Вам повезло, что у вас есть этот пистолет, иначе я бы вас разделал под орех.

Мои хвастливые слова явно задели его, но не потому, что в них была правда, а как раз наоборот. Он знал, что может легко справиться со мной, и его раздражало, что обстоятельства не позволяют ему доказать это.

— Надо отдать должное вашей тактике, мистер Най. С другой стороны, что ещё вы можете сказать при нынешних обстоятельствах?

Все верно. Но Форстер сейчас произносил эти слова для своих людей. Он пытался убедить их в своей правоте. Ему следовало застрелить меня три минуты назад и оставить объяснения на потом.

— Ваше поведение можно было бы оправдать, — продолжал я свою партию, если бы вы были какой-то мелкой сошкой. В этом случае вы даже не помышляли бы о том, чтобы вступить со мной в единоборство. Это было бы слишком нелепо. Хотя раньше я полагал, что вы человек такого же калибра, что и я.

Сделав паузу, я театральным жестом закурил сигарету.

— У нас с вами примерно одинаковая карьера. Но только с небольшой разницей. Я приобрел хоть и небольшую, но устойчивую славу бойца — вы же приобрели репутацию весьма компетентного бюрократа.

Форстер от ярости слова не мог вымолвить. Разумеется, то, что я говорил, было чертовски несправедливо, но я всегда считал, что самое несправедливое — это умирать.

— Конечно, у вас много хороших качеств, — сказал я ему. — Вы человек не без искры божьей, жесткий и достаточно умный. Но, к сожалению, сражаться один на один вы не умеете.

— Хватит разговаривать, — отрезал Форстер.

— Мне очень жаль, что я вынужден вам это говорить. Согласитесь, лучше услышать это от меня, чем от ваших собственных подчиненных.

— Ну, все, хватит, — завопил он, поднимая пистолет.

— Полагаю, что вам надо немедленно меня убрать, — быстро проговорил я, — а то я ещё всякого могу вам наговорить.

— Да ты полный псих! — закричал Форстер. — Ты что, действительно уверовал в свою репутацию?

Я приказал себе откинуться на спинку стула и скрестил на груди руки. Усилием воли заставил себя презрительно улыбнуться:

— Форстер, — произнес я, — я мог бы справиться с вами любым оружием, в любое время, при любых обстоятельствах и убить вас без особых усилий. Я мог бы поменять ваш меч на консервный нож и все равно располосовать вас снизу доверху. Вы должны всегда поручать другим сражаться вместо вас, а то какой-нибудь парень с дурным характером точно снесет вам башку, пока вы возитесь с предохранителем.

Один из людей Форстера не сумел сдержать улыбку. Это было хорошо, но что ещё лучше — Форстер это заметил.

Гвеши и Кариновски уставились на меня, раскрыв рты. Я посмотрел на них, потом снова повернулся к Форстеру.

— Эти бараны, — сказал я, указывая на своих партнеров, — уже не фигуры. Гвеши всегда останется любителем, а Кариновски играет весьма незначительную роль в общей игре. Борьба всегда шла между вами и мною. Что вы думаете по этому поводу, Форстер?

Он стоял и с бешенством смотрел на меня. Затем лицо его смягчилось, он поднял брови, медленно сказал:

— Я думаю, что вы блефуете.

— Вот как?

— Да, несомненно. Все это пустые слова — слова человека, которого загнали в угол.

— Вот этого вы уж никогда точно не узнаете, — возразил я.

— Узнаю, — сказал Форстер. Он поставил пистолет на предохранитель и сунул его в карман.

Один из его людей обратился к нему:

— Извините меня, сэр, но было бы неразумно позволить…

— Заткнись! — рявкнул Форстер. — Наши отношения с Наем никого не касаются. Все остается в силе. Если я буду драться с Наем и проиграю, вы знаете, что делать, да?

Мужчина нехотя кивнул головой.

— Согласно вашему досье, вы прекрасно владеете античным оружием. Это правда?

— Попробуйте.

— Попробуем. Если я вас правильно понял, вы готовы убить меня любым оружием?

— Верно.

— Абсолютно любым? Вы уверены?

— Выбирайте сами, — ответил я и понял, что угодил в тактическую ловушку. Форстер собирался убить меня, но он хотел это сделать на своих условиях. Эта схватка нужна ему, чтобы преподать урок своим людям и, в конечном счете, своему начальству. Она должна показать Форстера с хорошей стороны. В своем желании потянуть время я был поставлен в такие условия, что должен был с готовностью согласиться на любое оружие, которое выберет Форстер.

— Я прошу вас хорошо подумать, — сказал Форстер, добродушно улыбаясь. Ловушка превращалась в стальной капкан. Никто потом не сможет обвинить его в том, что он сам сделал выбор.

Я решил подыграть ему.

— Я же сказал несколько раз, Форстер, — любое. Что, изложить это в письменной форме?

— Нет, в этом нет необходимости, — отказался Форстер. — Я просто хочу быть уверен, что я вас правильно понимаю. Полагаю, в этой комнате достаточно большой выбор оружия.

Он указал на дальнюю стену. Я встал со стула и подошел к ней. Она была увешана кавалерийскими саблями, палашами, афганскими кинжалами, булавами с торчащими шипами, секирами и другими, менее знакомыми вещами.

— Ну как, интересно? — спросил Форстер.

Он указал на скрещенные ятаганы, то ли турецкие, то ли арабские по виду, с выгнутыми лезвиями.

— Подойдут, — сказал я.

— Но, может быть, они не очень вам подходят? — задумчиво спросил он. Сейсас, минутку. А что вы думаете по поводу малайских кинжалов?

Я решил, что он пытается проверить мою реакцию на разное оружие, с тем чтобы выяснить, какое мне незнакомо. Ему было не о чем беспокоиться — мои знания в области фехтования ограничивались книгами Сабатини и воспоминаниями о некоторых фильмах с участием Эррола Флинна.

— Ничего против малайского кинжала не имею, — согласился я.

— Это оружие слишком переоценивают, — сказал Форстер, двигаясь дальше вдоль стены. — Вот эти большие двуручные мечи крестоносцев, хотя и неудобное, но занятное оружие.

— В умелых руках достаточно эффективное, — добавил я.

— Это верно. А вы когда-нибудь пробовали булаву?

— Принцип действия достаточно очевиден.

— А как насчет вон этих игрушек?

Я взглянул на стену и на какое-то мгновение заколебался дольше, чем нужно.

— Отлично, — сказал я, пытаясь исправить свою ошибку.

Но Форстер уловил мое колебание.

— Если вы не возражаете, это достойное оружие может нас прилично позабавить.

Он снял со стены алебарду с двумя лезвиями и короткой ручкой, через которую была пропущена кожаная петля.

— Попробуйте вторую, — сказал он. — Посмотрите, понравится она вам или нет.

Это было весьма грозное оружие. Двойные лезвия изгибались острым полумесяцем. Я попробовал их и обнаружил, что они острые, как бритва.

— Оружие викингов, — пояснил Форстер. — Это для настоящего маньяка. Может показаться, что алебарда не столь удобна, как рапира, но на самом деле это не так. С ней надо уметь обращаться. Викингам, сражавшимся алебардой, нечего было бояться других бойцов. Возьмите щит, Най, — его обычно используют, когда бьются алебардами.

И опять я заколебался, позволив Форстеру первому выбрать щит из примерно двенадцати штук, висевших на стене. Затем и я выбрал подобный. Это был круглый, обитый бронзой щит с петлей для руки и ручкой. Он был удивительно легкий. Я увидел, что он сделан из толстой кожи, натянутой на деревянную раму, и укреплен бронзовыми полосами.

— Ну что, остановимся на этих? — спросил Форстер.

— Как хотите.

— Я вас предупреждаю. Я хорошо знаком с этим оружием.

— Это роли не играет, — честно сказал я.

Форстер повернулся к своим людям.

— Я запрещаю вам прерывать нашу дуэль. Если я проиграю, это моя собственная неудача. Если это произойдет, вы знаете, что делать. Отделайтесь от этих трех, а затем уезжайте из Италии.

— Я к вашим услугам, мистер Най, — он отвесил мне поклон.

— Ладно, — сказал я и улыбнулся. Это был ещё один блеф, целью которого было заставить Форстера поверить, что он сам себя загнал в ловушку, неправильно выбрав оружие. Но время блефовать прошло. Форстер подошел ко мне, щит его был выдвинут вперед, а рука, держащая алебарду, чуть согнута в локте. Сейчас я буду сражаться за тот крошечный промежуток своей жизни, который уготовила мне судьба.

Глава 24

Мы осторожно передвигались по кругу, выставив вперед щиты и подняв алебарды. Я стоял как бы в центре круга, а Форстер двигался вокруг меня на пружинящих ногах. В этот момент мне вдруг пришло в голову, впервые за все это время, что я на самом деле вовсе не Агент Х, специалист по оружию и трюкам, убийца по особым поручениям и волшебник, для которого нет невозможного. Я был всего лишь Уильям П. Най, приятный, мирный человек, который каким-то образом ввязался в дуэль на алебардах с крупным, злым, крепкого телосложения подвижным человеком, который хотел меня убить и которому, скорее всего, это удастся.

Форстер сделал ложный выпад и нанес быстрый удар. Я отскочил в сторону. Я был готов нанести ответный удар, но такой возможности мне не представилось. К сожалению, Форстер очень быстро вернулся в исходную позицию. Взмах тяжелой алебарды не заставил его потерять равновесие — он тут же вернул оружие в боевое положение, продемонстрировав при этом отличное владение кистью. Он снова бросился на меня.

Я парировал своим щитом два быстрых удара и ударил сбоку, промахнулся и понял, что вложил в удар слишком много сил. Я не сумел вовремя распрямиться, и алебарда Форстера начала опускаться на мою незащищенную руку.

В тот момент, когда удар должен был достигнуть своей цели, я сделал бросок вперед, толкнул Форстера в грудь, и он промахнулся. Форстер тут же отскочил назад, великолепно вышел из трудного положения, сделал ложный выпад своим щитом и снова пошел в наступление. Он потеснил меня, но мне все же удалось блокировать его удар алебрадой. Я почувствовал на своей руке всю силу его удара, когда наше оружие с лязгом скрестилось в воздухе.

Я понял, что проигрываю схватку, но этого и следовало ожидать. Эта мысль привела меня в негодование. Агент Х никогда бы и мысли не допустил, что проиграет.

Форстер снова пошел на меня, делая ложные выпады и щитом, и алебардой. Он ухмылялся во весь рот. Где этот мерзавец так научился орудовать алебардой? Я нанес удар, он блокировал его, сделал быстрый выпад в мою сторону, а затем снова бросился вперед, метя мне ниже щита. Я слишком поздно отреагировал — его алебарда резанула меня по левому бедру.

Боль привела меня в чувство. Я увидел, что Гвеши и Кариновски сидели вместе на кушетке и наблюдали за нами с мрачными лицами. Три человека Форстера стояли в дальнем конце комнаты, опустив пистолеты, и следили за схваткой с явным удовольствием. Мне вдруг страшно захотелось выиграть поединок. Все равно, что будет после этого, но сейчас я хотел выиграть.

Я бросился вперед. Мой выпад застал Форстера врасплох. Я размахивал алебардой как мухобойкой, и Форстер отскочил обратно, блокируя удар в голову, пояс и снова в голову. Куда бы я не целился, я попадал или в щит, или удар блокировала его алебарда. Он по-боксерски уклонился от энергичного удара и, в свою очередь, нанес удар по моему неприкрытому правому боку.

Этот удар блокировать было невозможно. Я отпрянул в сторону и отделался лишь длинной неглубокой раной вдоль ребер. Мы разошлись и начала снова кружить. Пока что для меня все складывалось не лучшим образом. Форстер потихоньку разделывал меня на части, и я, похоже, ничего не мог ему противопоставить. То, что он искусно владел алебардой, было само по себе плохо, но ещё хуже было то, что он понял, что я в этом деле — полный профан.

Форстер кружился вокруг меня, делал ложные выпады, легко перемещаясь по комнате на своих стальных пружинящих ногах. Я поворачивался вместе с ним, дыхание с хрипом вырывалось из моей груди, правая рука с трудом выдерживала пять или шесть фунтов стали. Я чувствовал, как моя спина немеет от напряжения, а левое бедро начинало невыносимо саднить.

Форстер вдруг нанес рубящий удар. Мой щит затрещал по швам. Он высвободил лезвие алебарды и ударил ещё раз, чуть не отхватив мне левую руку. Я сделал ложный выпад, размахнулся, и если бы в моей руке оставалась хоть какая-нибудь сила, мог бы ранить его. Я приобретал опыт, но не настолько быстро, чтобы это мне могло помочь. Мы обменялись ударами, и я снова получил удар по боку прежде, чем сумел отступить и броситься в сторону.

Я по-прежнему хотел выиграть эту схватку, но знал, что мне это не удастся. Форстер решил просто-напросто расчленить меня на куски. Такого поражения Агент Х потерпеть не мог. У него был только один девиз — победить любой ценой. Способы достижения цели не имели значения, в этой игре не было честного и нечестного. Единственное, что имело значение, — это победа.

Весь вопрос был в том, как добиться этой желанной цели.

Мне показалось, что мое спасение лежит в самом Форстере. Если бы он хотел просто убить меня, он мог бы сделать это раньше. Но он не хотел, чтобы это все кончилось так быстро. Ему хотелось растянуть удовольствие. Я должен воспользоваться этим и продемонстрировать аудитории свое мастерство.

Он снова бросился на меня, я отскочил. Решение принято. Форстер рубил по мне, как будто пытался разнести вдребезги дубовую дверь, а я продолжал отступать, поскользнулся и упал навзничь. Я попытался было прикрыться щитом, но мои ноги были открыты для сокрушительного удара. Форстер засмеялся и тихонько стукнул меня по щиколотке.

— Встаньте, пожалуйста, мистер Най, — сказал он. — Вы слишком упрощаете мою задачу.

Он немного отступил. Я медленно встал, вынул руку из кожаной петли. Отступил назад, сделал ложный выпад, якобы целясь ему в голову. Форстер автоматически поднял щит, открыв живот и грудь. И тут, собравшись с силами, я нанес мощный удар справа, выпустив алебарду из руки в самой высокой точке удара.

Форстер разгадал мой маневр. Он мгновенно вернул щит в исходное положение. Единственное, что испортило его блестящий маневр, — это несовершенство моего броска. Я выпустил алебарду в нужный момент, но, к сожалению, зацепился на мгновение большим пальцем за кожаную петлю, в результате мое оружие отклонилось от цели. Однако, Форстер рассчитывал на мое мастерство, а не на мою неловкость. Для него было полной неожиданностью, когда моя алебарда, брошенная с такой силой, отскочила от пола в двух футах перед ним и взвилась, как наносящая удар кобра.

Он осознал грозящую ему опасность только в самый последний момент: быстрым рубящим движением ударил по алебарде своим щитом. Я услышал глухой лязг металла, когда краем щита он успел задеть по летящей алебарде, и понял, что мне крышка.

Он стоял и ухмылялся, гдяля на меня. Затем рука его, державшая щит, упала, и я увидел, что алебарда вонзилась-таки ему в грудь. Форстер не сумел достаточно быстро среагировать на мой коварный бросок. Ему удалось попасть краем щита по рукоятке, но лезвие уже врезалось в его плоть.

Все ещё ухмыляясь, он рухнул на пол. И тут комната взорвалась.

Глава 25

Все это время я думал только о поединке. Мне даже не приходило в голову, что Гвеши и Кариновски могут ждать своего шанса ввязаться в схватку. Но когда мой топор вонзился в грудь Форстера, они оба кинулись в бой.

Гвеши побежал к стене, где висело оружие, а Кариновски бросился в противоположном направлении — к сервировочному столику рядом с камином. Они начали швырять сабли, бутылки с джином, булавы, банки с оливками, шейкеры для коктейлей и другие предметы, застав врасплох людей Форстера.

— Возьмите его пистолет! — закричал мне Кариновски.

Я бросился на пол и стал лихорадочно рыться в карманах Форстера. Охрана беспорядочно палила во всех троих. Я вытащил его большой пистолет и начал отстреливаться. Тело Форстера служило мне хоть и малой, но защитой, и я слышал, как в его спину вонзаются пули.

— Давайте сюда! — закричал Кариновски.

Я поднял глаза и увидел, как он поднимает тяжелый кофейный столик и швыряет его через комнату. Гвеши спрятался за диваном. Я вскочил и прыгнул через диванную спинку, приземлившись на спину.

Теперь мы все сгрудились за диваном с одним пистолетом на троих. В обойме оказалось примерно девять патронов из тринадцати. Если бы люди Форстера набросились на нас сразу, все было бы давно кончено. Но они спрятались за массивной мебелью, и теперь они колебалисаь, обсуждали, что делать, и не решались идти в атаку.

Мы оказались в патовой ситуации. Конечно, победа была бы предпочтительнее, но и такое положение было не столь уж безнадежно. Люди Форстера были в двадцати футах от нас, затаившись за столами и креслами. Позади было большое окно с видом на горы. Мы имели в качестве прикрытия диван, и в тылу — камин. Единственный выход из комнаты был справа от нас. Но дверь хорошо простреливалась, и ни та, ни другая сторона не могли ею воспользоваться.

— Что будем делать дальше? — спросил Гвеши.

— Будем ждать, — сказал я.

— А в деревне кто-нибудь мог услышать выстрелы? — поинтересовался Кариновски.

— Возможно, — пожал плечами Гвеши. — Но когда лыжный сезон кончается, на этих курортах остается только один полицейский.

— Один лучше, чем ни одного, — заметил я. — Может, он нам поможет?

— И рискнет быть убитым? — сказал Гвеши. — Даже и не думайте. Самое большее, что он может сделать, — это связаться с местными властями в Беллуно, это примерно в пятидесяти милях отсюда. Они, может быть, пошлют поездом несколько полицейский.

Было слышно, как шептались люди Форстера. Я сказал:

— Наши люди на Вилле Сантини, может быть они догадаются заглянуть сюда.

— Не сомневаюсь, — сказал Кариновски. — Когда-нибудь и догадаются. Но сколько мы будем их ждать?

Шепот прекратился. Мы услышали, как скрипнул передвигаемый тяжелый стол, я быстро выглянул из-за правого угла кушетки.

— Они двигают вперед мебель, — сказал я.

Кариновски одобрительно кивнул:

— Подвижные баррикады — это старый тактический прием, — сказал он мне. — Они использовались ещё во времена греческих городов-государств, а может и раньше.

— И что нам делать?

— Традиционной контрмерой было горящее масло и расплавленный свинец, льющийся на головы атакующих.

— Нам придется попробовать что-нибудь другое, — ответил я. — Гвеши, перебирайтесь на другой фланг дивана. Будьте наготове.

Баррикады находились на расстоянии примерно десяти футов от нас. Я выстрелил в ближайший стол, за которым скрывались наши противники. На таком расстоянии десятимиллиметровая пуля прошила столешницу насквозь, и стол передстал двигаться. Они начали стрелять по другому флангу. Я спрятался за спинку и бросил пистолет Гвеши.

— Один выстрел, — прошептал я.

Он высунулся и выстрелил. Баррикада на его стороне тоже перестала двигаться. Он передал пистолет обратно. Мне пришла в голову мысль.

— Снова с вашей стороны, Гвеши! Стреляйте, стреляйте! — крикнул я и изготовился к стрельбе.

На этом расстоянии было хорошо видно людей, лежавших ничком за столами. Я выстрелил три раза, услышал, как один из них вскрикнул от боли, и быстро нырнул обратно за диван.

Баррикады перестали двигаться. Люди Форстера вновь шепотом совещались.

— На этот раз они пойдут на штурм, — сказал Кариновски.

— Может и нет, — возразил Гвеши. — Они побоятся, это слишком опасно.

— Другого выбора у них нет, — сказал Кариновски. — Если все останется так, как есть, то им не миновать ареста. А коли так, то они должны, по-моему, рискнуть.

— Я думаю, что вы правы, — сказал я Кариновски, — и полагаю, нам лучше начать первыми. — Я передал ему оружие.

— Вперед, Гвеши.

Я отполз чуть назад, к камину. Гвеши полз за мной, в его взгляде читалось большое сомнение. Я снял пиджак, намотал его на руку и подождал, пока Гвеши сделал то же самое. Затем я начал вытаскивать поленья из огня. Мы обжигались, но не прекращали своей работы. Кариновски обменивался одиночными выстрелами с людьми за баррикадами.

Вскоре перед нами было штук двенадцать полыхающих факелов.

— Ну, так, — сказал я. — Попытайтесь попасть в драпировки. — Мы пригнулись и начали швырять горящие поленья внутрь комнаты. Кариновски перешел на беглый огонь.

Драпировки и шторы стали тлеть, и люди Форстера быстро отодвинули свои баррикады. Они сорвали занавеси с окна и начали затаптывать огонь.

Именно этого я и ожидал. Я схватил каминные щипцы, вскочил на ноги, как копьеметатель, выскакивающий из-за своей засады, и швырнул их в окно. Щипцы попали в центр окна, стекло разбилось вдребезги, и мы почувствовали на лицах дыхание холодного горного ветра. Огонь его тоже почувствовал: ковер начал шипеть и потрескивать, а тлеющие занавески быстро начали заниматься огнем.

Мы продолжали швырять поленья и угли, тем временем Кариновски подстрелил одного охранника и заставил укрыться всех остальных. Мебель, покрытая толстым слоем лака, загорелась; пламя начало бушевать вовсю. Люди Форстера оказались в исключительно трудном положении. Невозможно тушить огонь в разгар сражения, как и невозможно вести перестрелку, когда кругом бушует пламя.

Два человека бросились к двери; Кариновски ранил одного и уложил второго. В это время третий попытался улизнуть через разбитое окно. К несчастью для него, он подпрыгнул недостаточно высоко и повис на подоконнике, жутко вскрикивая, пронизанный острыми кусками стекла. Волосы его начали дымиться. Кариновски разрядил в него оставшиеся патроны. Пора было выходить. Давно пора, между прочим. Кариновски совсем обессилел. Он дошел до середины комнаты и упал. Я попытался было поднять его, но не смог. Моя левая рука висела как плеть. Только тогда я обнаружил, что во время перестрелки мне прострелили кисть.

Гвеши взвалил Кариновски на плечи, и мы снова направились к двери. Комната уже была полна дыма, и мы наткнулись на стену. Мы наощупь пытались найти дорогу, и я был полон абсурдной уверенности, что мы непременно забредем в стенной шкаф. Я все время твердил Гвеши, что нам обязательно нужно найти именно входную дверь. Мы продолжали двигаться, и у меня было такое чувство, как будто мы уже три раза обошли эту комнату.

Затем моя левая нога подкосилась, я упал и понял, что больше никогда на ноги не поднимусь. Гвеши остановился, а я закричал на него:

— Идите дальше!

Но он остановился, встал на колени, положил Кариновски рядом со мной.

Это был чертовски холодный огонь. И, кроме того, очень мокрый. Я размышлял над этим некоторое время. Затем открыл глаза и посмотрел вокруг. Я лежал на мокрой траве. Домик в пятидесяти футах от меня весело горел. Я хотел спросить у Гвеши, каким образом мы оттуда выбрались и жив ли Кариновски. Но сил у меня не было.

Через несколько минут, как мне показалось, нас окружила толпа жителей деревни. Среди них был один полицейских, выглядевший весьма смущенно, и несколько американцев. Я узнал своего старого друга Джорджа. И моего нового приятеля полковника Бейкера.

— Най! — сказал полковник. — Как вы, ничего? Мы прибыли сюда так быстро, как только смогли. Сначала, когда мы получили сообщение Гвеши, мы подумали…

— Ваши мысли меня не интересуют, полковник Бейкер, — сказал я твердым и холодным голосом. — Только ваши действия, которые, по моему мнению, совершенно несостоятельны.

Я был доволен, увидев Бейкера смущенным. Я ему мог высказать ещё целый ряд очень умных мыслей, но не имел такой возможности. Примерно в это время я потерял сознание.

Глава 26

Я очнулся на удобной кровати в комнате с видом на Альпы. Но только не Доломитовые. Веселая, средних лет сиделка сказала мне, что это Карнские Альпы. Я был в Австрии, в городке Котшах. Практически все мое тело было в бинтах.

Сиделка вышла, вошел полковник Бейкер и рассказал мне все, что произошло.

Воспользовавшись суматохой и пожаром, Бейкер и его люди загрузили нас троих в машину и перевезли через границу настолько быстро, что никто и глазом не успел моргнуть. Это было правильно — итальянские власти и пресса начали бы задавать слишком много деликатных вопросов. Они, безусловно, получат ответ — не обязательно верный, но во всяком случае достаточно вразумительный.

В ходе наших боевых действий Кариновски занес какую-то инфекцию в свою рану, и теперь ему придется провести примерно неделю в больнице. Но ничего страшного в этом нет. Гвеши был в состоянии полного нервного расстройства. Но опять-таки ничего такого страшного с ним не приключилось, потому что несколько недель или месяцев на Ривьере вполне поставят его на ноги.

Они оба дали Бейкеру полный отчет о своих действиях, да и моих тоже. В этом месте полковник покашлял и нервно прочистил горло.

— Честно говоря, если бы у меня не было показаний двух свидетелей, я вряд ли поверил бы, что вы совершили такие подвиги. Я не хотел бы обижать вас, Най, но все это совершенно невероятно. Я что хочу сказать — подводное плавание, глиссер, самолет, дуэль на алебардах — такое не под силу ни одному секретному агенту.

— За исключением, — напомнил я ему, — такого агента, как Агент Х.

— Да. Очень справедливое замечание, — полковник нахмурился, поджал губы, потер щеку указательным пальцем. — Я хотел бы поговорить с вами об этом. Я что хочу сказать — вообще-то Агент Х — наше изобретение. Но я сейчас начинаю понимать, что я слишком мало знаю вас. Я не знаю, например, что вы делали в период между вашим окончанием колледжа и вашей встречей с Джорджем в Париже.

Он выжидательно посмотрел на меня. Я улыбнулся и ничего не ответил.

— Я полагаю, вы не захотите об этом рассказывать? — спросил я.

— Я предпочитаю не обсуждать свое прошлое, — сказал я. — Но мне не нравится, что вы говорите обо мне, как о своем открытии.

— Да, да, конечно, — закивал Бейкер. — Я ожидал, что вы можете сказать что-то в этом роде.

Он постучал пальцами по краю моей кровати. Я не чувствовал никакой жалости к этому человеку. Слишком долго этот второразрядный трепач раскидывал свою сеть, сочиняя нелепые сказки, чтобы поймать в неё золотую рыбку. Сейчас он сам попал в свою собственную ловушку: ложь вернулась обратно к своему хозяину.

— Что меня тревожит, — сказал полковник, — так это вероятность того, что вы никогда не были тем, кем хотели казаться. Что вы на самом деле секретный агент с большим опытом, и что вас ввела в нашу игру какая-то другая американская организация.

— Зачем бы они стали это делать? — спросил я.

— Чтобы шпионить за нами, — сказал расстроенный Бейкер. — Некоторые организации всегда отказывались смириться с нашим анонимным статусом.

— По-моему, все это ерунда, — ответил я ему.

— Верно, — сказал Бейкер. — Но в таком случае в этом деле все — полная ерунда. А вы не помогли бы нам разобраться в этой ситуации?

— Мне нечего скрывать, — сказал я. — И по этой причине мне нечего вам сказать.

— Ну что же, — кивнул полковник, — может быть здесь ничего и не сделаешь. В нашей работе неопределенность — это действительность, с которой мы вынуждены жить постоянно. Операция успешно завершена. Вы показали себя блестяще, Най, и я поздравляю вас. Моя благодарность, естественно, обретет более материальные формы.

— Я вам очень признателен, сэр.

— А сейчас, — сказал Бейкер, — я думаю, настал подходящий момент обсудить ваше будущее.

— Мое будущее?

— Конечно. Мне совершенно необязательно разбираться в тех средствах, которые имеются в моем распоряжении, моя задача — использовать их наилучшим образом. Мы бы хотели использовать вас и в дальнейшем, Най. Мне бы хотелось придать вам полный оперативный статус.

Я ответил не сразу. Я подумал о Мэвис, которая ждет меня в Париже. Я подумал о том, чтобы снова начать свою жизнь — такую, какая она есть. Приключение закончилось. Игра Агента Х сыграна, и снова её не сыграешь. Агенту Х пора элегантно удалиться, а Уильяму П. Наю вернуться к жизни.

Все же это единственно разумное решение вызвало у меня какую-то горечь. Подобно многим моим соотечественникам, я застенчивый, дружелюбный идеалист и большой провинциал. Прежде всего, мне всегда было близко наше национальное тяготение к экзотической опасности. Меня волнуют дальние страны и таинственные женщины. Моя манера поведения ничем не примечательна, но всегда, когда я иду по таким обычным улицам своего города, в моих ушах стоит плеск волн, разбивающихся о коралловый риф, или я представляю, как пробираюсь куда-то заросшими сорняками переулками в далекой затерянной тропической стране.

Мы избегаем мыслей о наших собственных инстинктах, подменяя их соображениями необходимости. Я предпочел деньги Бейкера — это было для меня оправданием перед повседневностью бытия. Взяв деньги, я мог убедить себя, что я делаю абсурдные вещи из практических соображений. С этим легче было жить, чем с детской мечтой о городе на воде.

Но сейчас игра была закончена. Реальность, независимо от того, насколько она отвратительна, лучше, чем иллюзия. Моя прощальная речь была короткой. Я сказал:

— Мне очень жаль, полковник. Но это совершенно невозможно.

— Подумайте какое-то время, — предложил поклвник. — Не принимайте решение сразу. У вас будет достаточно времени для отдыха и выздоровления. А вопрос об оплате пусть вас не волнует.

Я грустно улыбнулся и покачал головой.

— И самое главное, — сказал полковник Бейкер, — вы нам очень нужны.

— Вы очень добры, — признал я. — Но ведь есть и другие агенты?

— Нет ни одного, который подходил бы для этой конкретной операции. Видите ли, мы на Целебесе никогда по-настоящему не работали, хотя у нас однажды был человек на Малых Зондских островах.

Я хмыкнул, слегка нахмурившись и пытаясь вспомнить, где это — Малые Зондские острова.

— Но этот человек умер, — продолжал полковник Бейкер, — а наш оперативный агент на Суматре исчез на прошлой неделе в городе Самаринда на Борнео. Правда, ему удалось тайком передать сообщение с капитаном гонконгского суденышка, который привез его на нашу метеорологическую станцию на Архипелаге Сулу.

— Да, да, я понимаю, — сказал я, ничего не понимая, но чувствуя, как меня все это начинает все больше и больше соблазнять. Я никогда не был на Востоке. Мой единственный опыт общения с таинственным Востоком состоял из нескольких вечеров, проведенных на извилистых улочках китайского квартала Нью-Йорка. И, конечно, я видел много фильмов и прочитал несчетное число книг.

Я усилием воли взял себя в руки.

— Я не очень-то понимаю, о чем вы говорите, сэр, — сказал я Бейкеру. Скажите, а почему вам нужен именно я?

— У нас нет другого агента, который хорошо говорит на индонезийском, да ещё и на юнаньском, — ответил полковник.

Я воззрился на него с недоумением. Интересно, кто это там расписывает все это в моем досье? Куда приведет меня эта новая ложь? И между прочим, могу ли я быть уверен в том, что это действительно ложь? Может, я действительно Агент Х, страдающий небольшой потерей памяти? Это было не менее разумно, чем та абсурдная мысль, что на самом деле я Уильям Най.

— Кроме того, дополнительное преимущество состоит в том, — продолжал полковник, — что вы умеете плавать на прау.

Я механически кивнул головой. Затем, с большой твердость я сказал:

— Нет! Я не могу это сделать, и это окончательное решение.

— Подумайте, — попросил покловник Бейкер.

С тем он и ушел, довольный тем смятением, которое он посеял в моей душе. Я откинулся на подушки и сказал себе, что надо быть благоразумным. Но я почувствовал, как магическое очарование Востока умоляет меня вернуться к его неглубоким, залитым солнцем, морям, городам с их неторопливой жизнью, деревням, где истомленный дух периодически взрывается необузданной страстью. И я вновь почувствовал аромат сытных пряностей, резкий запах керосина и древесного угля, запах сырости и гнили, который ползет из темных джунглей и проникает глубоко в человека, подтачивая его разум…

Почему, в конце концов, я должен жить реальной жизнью? Разве жить иллюзиями так уж плохо?

Table of Contents

Роберт Шекли Игра агента X

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26