Annotation

Бог наделил мисс Кэтрин редкой красотой, и с тех пор, как слава о ней вышла за пределы округи, в харчевне отбою не было от посетителей. Случалось, фермеры, завернувшие по дороге с рынка, поспорят насчет лишней кружки эля, - но стоит Кэтрин появиться с кружками на подносе, и глядишь, эль выпит до капли и денежки уплачены сполна; или проезжий путешественник после ужина соберется в путь, чтобы к ночи добраться до Ковентри или Бирмингема, а тут мисс Кэтрин спросит, не развести ли огонь в комнате наверху, - и он тотчас решит заночевать в "Охотничьем Роге", хотя только что уверял миссис Скоур, что и за тысячу гиней не согласился бы отложить до утра свое возвращение домой...

- Теккерей Уильям Мейкпис

- ГЛАВА I,

- ГЛАВА II,

- ГЛАВА III,

- ГЛАВА IV,

- ГЛАВА V,

- ГЛАВА VI

- ГЛАВА VII,

- ГЛАВА VIII

- ГЛАВА IX

- ГЛАВА X

- ГЛАВА XI

- ГЛАВА XII,

- ГЛАВА XIII,

- ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

- ЕЩЕ ОДНА ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

- КОММЕНТАРИИ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

Теккерей Уильям Мейкпис

Кэтрин

ГЛАВА I,

представляющая читателю главных действующих лиц этой повести

В ту славную историческую эпоху, когда канул наконец в небытие семнадцатый век (с его распрями, цареубийствами, реставрациями, перереставрациями, расцветом драм, комедий и проповедей, реформатством, республиканством, оливер-кромвелизмом, стюартизмом и оранжизмом) и на смену ему пришел здоровяк — восемнадцатый; когда мистер Исаак Ньютон обучал студентов в колледже Святой Троицы, а мистер Джозеф Аддисон служил в апелляционном суде; когда гений-покровитель Франции отыграл все свои лучшие карты и теперь уже начали ходить с козырей его противники; когда в Испании было два короля, поочередно друг от друга улепетывавшие; когда у английской королевы состояли в министрах такие плуты, каких не видывал мир — даже в наше время подобных не сыщешь, — а об одном из ее генералов и поныне не решен спор, кто он был, гнуснейший ли скряга или величайший герой; когда миссис Мэшем еще не утерла нос герцогине Мальборо; когда за самый невинный политический памфлет сочинителю отрезали уши; когда в моду только что начинали входить пудреные парики со множеством буклей, а Людовик Великий, надевавший такой парик еще в постели, до того, как явиться придворным, с каждым днем казался им все более постаревшим, осунувшимся и хмурым…

В год, иначе говоря, одна тысяча семьсот пятый, в славное царствование королевы Анны, жили некоторые личности и произошли некоторые события, коим, поскольку они вполне в духе господствующих ныне вкусов и пристрастий; поскольку отчасти они уже описаны в "Ньюгетском календаре" и поскольку (как будет видно из дальнейшего) они неотразимо вульгарны, обольстительно пакостны и в то же время увлекательны и трогательны, — ничто не мешает стать предметом нашего повествования.

И хотя нам могут возразить, — и не без оснований, — что неотразимо вульгарные и обольстительно пакостные личности уже не раз находили себе место в сочинениях выдающихся писателей нашего времени (чья слава, бесспорно, переживет их самих); хотя, чтобы пойти по стопам бессмертного Феджина, нужно обладать шагом гения, а заимствовать что-либо от покойного, но вечно живого Терпина, знаменитого Джека Шеппарда, или нерожденного Дюваля — дело почти невозможное, и притом это было бы не только дерзостью, но и явным признаком неуважения к восьмой заповеди; хотя могут сказать, что, с одной стороны, лишь самоуверенный выскочка взялся бы писать на тему, уже разработанную авторами, пользующимися прочной и заслуженной известностью; что, с другой стороны, эта тема разработана ими с такой полнотой, что больше тут и сказать нечего; что, с третьей стороны (если для вящей убедительности взглянуть на дело больше, чем с двух сторон), публика уже довольно наслышана о ворах, убийцах, мошенниках и о Ньюгете как таковом — настолько, что сыта по горло, — мы все же, с риском услышать все эти возражения, неопровержимые по своей сути, намерены извлечь еще несколько страничек из судебной хроники, дать читателю испить еще один освежающий глоток из "Каменного Кувшина" [1] мы еще послушаем тихие речи Джека Кетча, подпрыгивая в седле на ухабах Оксфордской дороги, и вместе с ним обовьемся вокруг шеи его пациента в конце нашей — и его — истории. Честно предупреждаем читателя, что готовимся пощекотать его нервы сценами злодейств, насилий и страданий, подобных которым не найти даже в…; впрочем, не нужно сравнений, они ни к чему.

Итак, в году 1705 то ли королева Англии и впрямь опасалась, как бы на испанский престол не сел французский принц; то ли она питала нежные чувства к германскому императору; то ли почитала своим долгом довести до конца борьбу, начатую Вильгельмом Оранским, который заставил нас расплачиваться и драться за его голландские владения; то ли на нее в самом деле нагнал страху бедняга Людовик XIV; то ли просто Сара Дженнингс и ее муженек непременно хотели воевать, зная, что это сулит им недурную поживу, — но так или иначе было уже ясно, что война будет продолжаться, и по всей стране шли рекрутские наборы, парады, ученья, развевались флаги, били барабаны, гремели пушки, и боевой пыл не знал удержу — ну в точности, как в памятном всем нам 1801 году, когда корсиканский выскочка стал угрожать нашим берегам. В Уорикшир прибыл вербовочный отряд полка доблестного Каттса (того самого, что за год до того был наголову разбит при Бленгейме); устроив свою штаб-квартиру в Уорике, капитан отряда и его помощник капрал разъезжали по всей округе в поисках героев для пополнения сильно поредевших рядов воинства Каттса — а заодно и приключений, которые скрасили бы им деревенскую скуку.

Наши капитан Плюм и сержант Кайт (кстати сказать, поименованные храбрые офицеры проделывали свои художества в Шрусбери об эту самую пору) действовали примерно так же, как герои Фаркуэра. Они скитались от Уорика до Стрэтфорда и от Стрэтфорда до Бирмингема, уговаривая уорикширских землепашцев сменить плуг на копье, и время от времени отправлять кучки завербованных рекрутов в качестве подкрепления для армии Мальборо и мяса для изголодавшихся пушек Рамильи и Мальплакэ.

Из этих двух персонажей, коим предстоит играть весьма важную роль в нашем рассказе, лишь один был, по всей вероятности, англичанином. Мы говорим "по всей вероятности", ибо джентльмен, о котором идет речь, был лишь смутно осведомлен о своем происхождении и, надо сказать, не проявлял к этому вопросу ни малейшего любопытства; но, поскольку разговаривал он по-английски и почти всю свою жизнь провел в рядах английской армии, у него были достаточно веские основания претендовать на высокое звание британца. Звался он Питер Брок, иначе — капрал Брок драгунского полка лорда Каттса; лет имел от роду пятьдесят семь (впрочем, даже это не вполне достоверно); рост пять футов семь дюймов; вес около ста восьмидесяти английских фунтов; грудную клетку, которой мог позавидовать знаменитый Лейч; руку у плеча толщиной с ляжку танцовщицы из оперного театра; желудок, способный растягиваться для приема любого количества пищи, полученной или уворованной; незаурядную склонность к спиртным напиткам; а также большой навык в исполнении застольных песен не самого изысканного свойства; умел ценить шутку, любил и сам пошутить, не всегда удачно; в хорошем расположении духа был весел, шумен и грубоват; в дурном становился настоящим исчадием ада: орал, ругался, бушевал, лез в драку, как это нередко бывает с джентльменами его сословия и воспитания.

Мистер Брок был в буквальном смысле то, чем себя назвал маркиз Родиль в обращении к своим солдатам, после того как он оставил их и бежал: hijo de la guerra — дитя войны. Пусть не семь городов, но два или три полка могли спорить за честь считаться виновниками его рождения; ибо его мать, чье имя он носил, была маркитанткой в роялистском полку, следовала потом за отрядом парламентариев, а умерла в Шотландии, когда войсками там командовал Монк; и впервые мистер Брок вступил на житейское поприще в качестве флейтиста в полку Колдстримеров, совершавшем тогда под личным водительством названного генерала переход из Шотландии в Лондон и из республики прямым путем в монархию. С тех пор Брок никогда не покидал армию и даже время от времени получал повышения: из его рассказов явствовало, например, что в Воинской битве он занимал некий командный пост, правда, скорей всего на проигравшей стороне (поскольку тут он предпочитал не вдаваться в подробности). За год до событий, открывающих настоящее повествование, он был среди тех, кто служил последней опорой Мордаунта при Шелленберге, каковые заслуги наверняка были бы отмечены наградой, не учини он сразу же по окончании боя пьяный дебош, после которого его чуть было не расстреляли за нарушение дисциплины; но судьба не пожелала, чтобы его жизненный путь окончился подобным образом, и после того как он несколько загладил свою провинность, отличившись в битве при Бленгейме, решено было отправить его в Англию для вербовки рекрутов долой с глаз однополчан, для которых его буйное поведение являло собой пример тем более опасный, чем больше храбрости он выказывал в бою.

Командир мистера Брока был стройный молодой человек лет двадцати шести, о котором тоже, если угодно, можно было бы рассказать целую историю. Баварец по отцу (мать его была англичанка хорошего рода), он носил графский титул наравне с дюжиной братьев; одиннадцать из них, разумеется, были полунищими; двое или трое приняли духовный сан, один пошел в монахи, шестеро или семеро надели разные военные мундиры, а самый старший оставался дома, разводил лошадей, охотился на кабанов, обирал арендаторов, держал большой дом при малых средствах, словом, жил так, как живут многие дворяне, вынужденные год прозябать в глуши, чтобы месяц блистать при дворе. Наш молодой герой, граф Густав Адольф Максимилиан фон Гальгенштейн, побывал пажом при особе одного французского вельможи, состоял в gardes du corps [2] его величества, дослужился до капитана баварской армии, а когда после Бленгеймской битвы два немецких полка перешли на сторону победителей, Густав Адольф Максимилиан оказался в числе перешедших; и ко времени начала этого повествования уже год или более того получал жалованье от английской королевы. Нет нужды объяснять, как он попал в свой нынешний полк, как обнаружилось, что красавчик Джон Черчилль знавал матушку молодого графа еще до ее замужества, когда оба они, не имея ни гроша за душой, околачивались при дворе Карла Второго; нет, повторяем, никакой надобности пересказывать все сплетни, которые нам досконально известны, и шаг за шагом прослеживать весь путь Густава Адольфа. Достаточно сказать, что осенью 1705 года он очутился в маленькой уорикширской деревушке, и в тот вечер, с которого, собственно, и пойдет наш рассказ, он и капрал Брок, его друг и помощник, сидели в деревенской харчевне, за круглым столом у кухонного очага, а мальчишка-конюх прогуливал в это время перед дверью харчевни двух крутобоких, горбоносых, длиннохвостых вороных фландрских жеребцов с лоснящейся шкурой и выгнутыми шеями, каковые жеребцы составляли личную собственность джентльменов, расположившихся на отдых в "Охотничьем Роге". Упомянутые джентльмены, расположась с удобством за круглым столом, попивали шотландское виски; и никогда еще закатные лучи осеннего солнца ни в городе, ни в деревне, ни за конторкой, ни за плугом, ни в зале суда, ни в тюремной камере, ни трезвыми, ни пьяными не озаряли двух больших негодяев, нежели граф Густав Гальгенштейн и капрал Питер Брок; а если читатель, ослепленный своей верой в способность человека к совершенствованию, сделал из сообщенного здесь иной вывод, он жестоко ошибается и его знание человеческой природы не стоит и ломаного гроша. Не будь эти двое отъявленными прохвостами, с какой бы стати мы занялись подробным их жизнеописанием? Что за дело было бы до них публике? Кому охота расписывать какие-то там чувства, скучную добродетель, дурацкую невинность, когда известно, что лишь порок, пленительный порок привлекает внимание читателей романов?

Юный конюх, прогуливавший вороных фландрских жеребцов на площади перед харчевней, мог бы преспокойно поставить их в стойло, так как кони не очень нуждались в этом приятном моционе по вечернему холодку: им не пришлось в этот день скакать ни очень далеко, ни очень долго, и ни один волосок не топорщился на гладких глянцевитых шкурах. Но пареньку приказано было водить их по площади, пока не последуют дальнейшие распоряжения от джентльменов, отдыхающих у очага в кухне "Охотничьего Рога"; а толпа деревенских зевак так наслаждалась созерцанием четвероногих красавцев, их щегольских седел н сверкающих уздечек, что грешно было бы лишить ее этого невинного удовольствия. На лошади графа была попона алого сукна, украшенная богатой желтой вышивкой: в середине большущая графская корона, а по всем четырем углам затейливые вензеля; из-под попоны виднелись великолепные серебряные стремена, а к седлу приторочена была пара выложенных серебром пистолетов в кобурах из медвежьего меха; мундштук был тоже из серебра, а на голове развевался пук разноцветных лент. Что до лошади капрала, скажем только, что ее убранство было хоть ценой подешевле, но видом не хуже; начищенная медь сияла не меньше серебра. Первыми зрителями оказались мальчишки, игравшие на площади; они прервали игру и вступили в беседу с конюхом; за ними последовали деревенские матроны; потом, словно бы невзначай, стали сходиться девицы, для которых военные, что патока для мух; потом один за другим пожаловали мужчины; и, наконец, — подумать только! — сам приходский священник, доктор Добс, вышедший на вечернюю прогулку с миссис Добс и четырьмя отпрысками, присоединился к своей пастве.

Всем им маленький конюх рассказал, что владельцы лошадей — два джентльмена, прибывшие недавно в "Охотничий Рог"; один молодой п златокудрый, другой старый и седой; оба в красных мундирах; оба в ботфортах; на стол они требуют всего самого что ни на есть лучшего, так что в харчевне теперь дым коромыслом. Затем он со своими сверстниками пустился в обсуждение сравнительных достоинств обоих коней; а священник, человек ученый, объяснил собравшимся, что один из всадников, должно быть, граф, во всяком случае, на его лошади графская попона; он также подтвердил, что стремена у нее из настоящего серебра; но тут ему пришлось прервать объяснения, чтобы унять своего сына, Вильгельма Нассауского Добса, который непременно желал взобраться на лошадь и хоть раз пальнуть из серебряного пистолета.

Во время этого семейного столкновения на пороге харчевни появились те самые джентльмены, чье прибытие наделало столько шума. Старший и более тучный улыбнулся своему спутнику и неторопливо зашагал по площади, благосклонно оглядывая ряды любопытных, которые продолжали таращить глаза на него и на лошадей.

Заметив в толпе черное платье и пасторский воротник, мистер Брок почтительно снял свой кивер и поклонился.

— Не будьте слишком строги к мальчугану, ваше преподобие, — сказал он. — Я слышу, ему хочется покататься — ну что ж, и мой конь, и конь милорда к его услугам, пусть берет любого. Можете не беспокоиться, сэр. Животные не утомлены, мы сегодня проделали только семьдесят миль, а на этой лошади, сэр, принц Евгений однажды покрыл расстояние в полтораста с лишком миль за один день, от зари до зари.

— Боже правый! На которой же из двух? — спросил доктор Добс, сосредоточенно хмурясь.

— Вот на этой, сэр, — на моем, Каттсова полку капрала Брока вороном мерине по кличке "Вильгельм Нассауский". Принц подарил его мне после Бленгеймской битвы, сэр, так как у меня пушечным ядром оторвало ноги, как раз когда я вышиб из седла двух колбасников, взявших было принца в плен.

— У вас оторвало ноги, сэр? — воскликнул священник. — Боже милостивый! Вы меня удивляете все больше и больше!

— Нет, нет, сэр, не у меня самого, а у моего коня; и принц в тот же день подарил мне "Вильгельма Нассауского".

Последовало молчание; но священник посмотрел на миссис Добс, а миссис Добс и трое младших детей — на первенца семьи; первенец же ухмыльнулся и сказал: "Вот здорово!" Капрал, пропустив это мимо ушей, продолжал свои пояснения.

— А вон тот конь, сэр, — сказал он, указав на второго жеребца, — вон тот, с серебряными стременами — он ничуть не хуже моего! — принадлежит его сиятельству графу Максимилиану Густаву Адольфу фон Гальгенштейну, капитану кавалерийского полка и воину Священной Римской империи (тут он весьма церемонно приподнял свой кивер, и все присутствующие тоже приподняли шляпы, не исключая и священника). Ему дана кличка "Георг Датский", сэр, в честь супруга ее величества; тоже участник Бленгеймской битвы, сэр; он был в этот день под маршалом Талларом; а о том, как маршал был взят в плен графом, вы знаете сами.

— Георг Датский, маршал Таллар, Вильгельм Нассау — поистине примечательное совпадение! Да будет вам известно, сэр, что здесь сейчас перед вами еще два живых существа, носящих эти прославленные имена. Ко мне, мальчики! Вот, сэр, взгляните: эти дети были наречены один в честь нашего покойного государя, а другой в честь супруга ныне царствующей королевы.

— Что ж, имена отличные, сэр, и те, кому они даны, я вижу, молодцы хоть куда; а теперь, если ваше преподобие и супруга вашего преподобия дозволят, я бы предложил: пусть Вильгельм Нассауский покатается на "Георге Датском", а Георг Датский на "Вильгельме Нассауском".

Речь капрала была встречена дружным одобрением всей толпы; обоих мальчуганов торжественно посадили на лошадей, капрал взял под уздцы одну, а другую велел взять юному конюху, и они с большой важностью стали вышагивать по площади.

Этот ловкий маневр завоевал мистеру Броку всеобщее расположение; но поскольку речь зашла о диковинном совпадении имен сыновей священника с лошадиными кличками, не мешает заметить, что жеребцы были окрещены не более как минуты за две до выхода драгуна из харчевни. Ибо перед тем, если уж говорить всю правду, он сидел у окна, зорко наблюдая за всем, что происходило снаружи; и лошади, прогуливаемые на глазах у восхищенных жителей деревни, должны были лишь служить рекламой для всадников.

Была в "Охотничьем Роге", кроме хозяина, хозяйки и мальца, присматривавшего за лошадьми, еще одна особа, относившаяся к числу домочадцев, — служанка лет шестнадцати, хорошенькая, бойкая, веселая и очень себе на уме. Все в доме звали ее уменьшительным именем Кэт; ее обязанностью было прислуживать господам, покуда хозяйка стряпала на кухне. Воспитание эта молодая особа получила в деревенском приюте; а так как доктор Добс и школьный учитель издавна в один голос твердили, что такой своенравной и дерзкой девчонки, да притом еще лентяйки и неряхи, им в жизни не приходилось встречать, ее девяти лет от роду, после недолгой науки (девица, нужно признаться, не одолела даже грамоты), отдали в ученье к миссис Скоур, хозяйке "Охотничьего Рога", доводившейся ей дальнею родней.

Если мисс Кэт — иначе Кэтрин Холл — была дерзка и неряшлива, то миссис Скоур была сущая карга; а все семь лет своего ученичества девочка находилась в безраздельной ее власти. Но, несмотря на то, что хозяйка была отменно скупа, завистлива, сварлива, а служанка нерадива и не склонна беречь чужие деньги, миссис Скоур спускала ей все — лень, нахальство, причуды, даже благосклонность мистера Скоура, и никогда и речи не заводила о том, чтобы прогнать ее из "Охотничьего Рога". Дело в том, что бог наделил мисс Кэтрин редкой красотой, и с тех пор, как слава о ней вышла за пределы округи, в харчевне отбою не было от посетителей. Случалось, фермеры, завернувшие по дороге с рынка, поспорят насчет лишней кружки эля, — но стоит Кэтрин появиться с кружками на подносе, и глядишь, эль выпит до капли и денежки уплачены сполна; или проезжий путешественник после ужина соберется в путь, чтобы к ночи добраться до Ковентри или Бирмингема, а тут мисс Кэтрин спросит, не развести ли огонь в комнате наверху, — и он тотчас решит заночевать в "Охотничьем Роге", хотя только что уверял миссис Скоур, что и за тысячу гиней не согласился бы отложить до утра свое возвращение домой. Да и в родной деревне у девушки было с полдюжины поклонников, которых просто честь обязывала пропивать свои гроши в заведении, где она жила. Ах, женщины, прелестные женщины! Какие твердые решения способны вы сокрушить одним пальчиком! Какие пороховые бочки страстей воспламенить одной искрой взгляда! Каким небылицам и несусветицам заставляете нас внимать, словно это святые истины или откровения великого ума! А самое главное — какое дрянное пойло умеете нам всучить, сдобрив его обещанием поцелуя; и мы сами, не моргнув глазом, называем эту отраву вином!

Шотландское виски в "Охотничьем Роге" было просто черт знает что такое, но благодаря улыбкам мисс Кэт оба бравых воина без отвращения и даже с удовольствием распили и вторую бутылку. Чудо свершилось почти мгновенно: только что капитан принялся ругать на чем свет стоит поданный ему напиток, хозяйку заведения, винодела и всю вообще английскую нацию, как в комнату вбежала Кэтрин и воскликнула (будто ослышавшись):

— Иду, иду, ваша честь; вы словно бы звали, ваша честь?

Густав Адольф присвистнул, уставился на девушку во все глаза и, совершенно ошеломленный ее красотой, вместо ответа лишь проглотил целый стакан виски.

Не так легко, однако, было сразить мистера Брока; он был тридцатью годами старше своего командира и за пятьдесят лет солдатской жизни научился с дерзким вызовом и уверенностью в победе глядеть в лицо любой опасности, будь то грозный враг или красивая женщина.

— Мэри, голубушка, — сказал сей джентльмен, — да будет тебе известно, что его честь — лорд; верней сказать, вроде как бы лорд, хоть он и дозволяет простому солдату, вроде меня, составить ему компанию за бутылкой спиртного.

Кэтрин, низко присев, отвечала:

— Не знаю, сэр, может, вам угодно шутить с бедной девушкой, военные это любят, но его честь и с виду похож на лорда, хоть, правду сказать, я ни одного живого лорда не видала.

— В таком случае, — осмелев, спросил капитан, — почему же тебе кажется, что я похож на лорда, красотка Мэри?

— Красотка Кэтрин, сэр… то есть просто Кэтрин, с вашего позволения.

Тут мистер Брок разразился громовым хохотом, стал уверять, вперемежку с божбой, что зря она поторопилась поправиться, и в заключение потребовал от нее поцелуя.

В ответ на это требование красотка Кэтрин попятилась от него в сторону капитана, как бы под его защиту, приговаривая вполголоса: "Ишь чего захотел, мужлан! Поцелуй, как бы не так! Уж если я бедная девушка…" — и так далее и тому подобное. На лице капитана отразилось негодование, вызванное то ли зрелищем оскорбленной невинности, то ли дерзостью капрала, вознамерившегося опередить его.

— Эй вы, мистер Брок! — гневно прикрикнул он. — Я не потерплю подобных вольностей в моем присутствии. Вы, кажется, забываете, что только по моей доброте сидите за одним столом со мной; как бы вам вместо вина не пришлось отведать моей трости! — Говоря это, он одной рукой покровительственно обнял стан мисс Кэтрин, а другую сжал в кулак и поднес к самому носу капрала.

Мисс Кэтрин, не желая остаться безучастной, снова низко присела со словами:

— Благодарю вас, милорд!

Но угроза Гальгенштейна не произвела, видимо, на Брока ни малейшего впечатления, да оно и понятно: ведь если б дело дошло до рукопашной, от графа в два счета осталось бы мокрое место; поэтому капрал лишь сказал миролюбивым тоном:

— Не гневайтесь, благородный капитан: Питер Брок знает, что для него, старого дурня, большая честь сидеть за одним столом с вами, а если я что сказал лишнего, сожалею.

— Не сомневаюсь, что сожалеешь, Питер, — и правильно делаешь. Но не бойся, дружище, если б я и ударил тебя, то не причинил бы особенной боли.

— Охотно верю, сэр, — сказал Брок, торжественно прижимая руку к сердцу; таким образом, мир был заключен и тут же скреплен соответствующими тостами. Мисс Кэтрин удостоила пригубить виски из стакана графа, чем, по уверению последнего, превратила его в нектар; и хотя девушка и слыхом не слыхивала о таком напитке, она сумела оценить комплимент и поблагодарила за него жеманной улыбкой.

Бедняжка впервые в жизни видела такого красивого и нарядного молодого человека, как граф, и в своем бесхитростном кокетстве не умела скрыть восхищения, которое он ей внушал. Тяжеловесные его комплименты оказывали на нее такое действие, какого, быть может, не достигли бы более утонченные любезности; и хоть она всякий раз отвечала: "Да полно вам, милорд!", или: "Но-но, капитан, нельзя так льстить бедной девушке!", или: "Да вы надо мной смеетесь, ваша честь!" — и вообще произносила все, что принято произносить в подобных случаях, ее оживление, и румянец, и довольная улыбка, озарявшая круглое лицо деревенской красавицы, не оставляли сомнений в том, что первая вылазка графа прошла весьма успешно. А когда он, продолжая наступление, снял с шеи небольшой медальон (подарок одной прекрасной голландки из Бриля) и попросил мисс Кэтрин принять его на память, при этом взяв ее за подбородок и назвав своим розовым бутончиком, дальнейший ход событий можно уже было считать предрешенным; всякий, кто имел бы возможность наблюдать в эту минуту выражение лица мистера Брока, без труда предсказал бы победу неотразимому баварскому завоевателю.

Легкомысленная и словоохотливая от природы, наша прелестная героиня тут же стала выкладывать собеседникам все подробности не только о себе, но и о каждом из жителей деревни, которого видела в окно.

— Да, ваша честь — то бишь, милорд, — говорила она, — мне сравнялось шестнадцать в марте, но у нас в деревне вы найдете немало шестнадцатилетних, которые совсем еще дети малые. Вон взгляните на ту рыжую, это Полли Рэндолл, а с нею Томас Кертис; ей уже полных семнадцать, но до него у нее ни одного дружка не было. Да, так вот я, стало быть, здешняя родом, отец и мать померли совсем еще молодыми, и я осталась круглой сиротой… Ай да Томас! Сумел-таки поцеловать ее, молодец!.. на попечении миссис Скоур, моей тетки, которая стала мне матерью, — а лучше сказать, мачехой; а в Уорике я была много раз и в Стрэтфорде, на ярмарке, тоже; и ко мне уже двое сватались, да что двое! — нашлось бы и побольше охотников, но я себе сказала, что выйду только за джентльмена, и на том стою; не нужен мне деревенский пентюх, вроде Тома — вон того, видите, в красной жилетке (это он сватался ко мне первым), или пьянчуга, вроде Сэма-кузнеца, вон там стоит, еще у его жены фонарь под глазом; я хочу, чтобы у меня муж был настоящий джентльмен, такой, как…

— Как кто, моя прелесть? — спросил капитан с надеждой.

— Но-но, не смущайте меня, милорд! Вот как сэр Джон, наш помещик, что разъезжает в позолоченной карете; или, по крайности, как его преподобие доктор Добс, — вон он, весь в черном, а под руку с ним миссис Добс в красном платье.

— А это все их дети?

— Да, две девочки и два мальчика — подумать только: одного он назвал Вильгельмом Нассауским, а другого Георгом Датским, ведь это надо же! — И, покончив со священником, мисс Кэтрин занялась другими, менее заметными личностями, которые к нашему рассказу не имеют отношения, а потому мы не станем пересказывать ее слова. Вот тут-то капрал Брок, услышав из окна спор между почтенным служителем церкви и его сыном по поводу желания последнего прокатиться верхом, счел своевременным явиться на площадь и, как нам уже известно, наделить обеих лошадей громкими историческими именами.

Демарш мистера Брока увенчался, повторяем, полным успехом; тем более, что когда пасторские сынки, накатавшись, были уведены родителями домой, настала очередь других юных счастливцев, рангом пониже; каждому довелось проехаться на "Георге Датском" или "Вильгельме Нассауском", покуда капрал весело балагурил со взрослыми жителями деревни. Ни возраст мистера Брока, ни его красный нос и некоторая косина глаз не помешали женщинам признать его завидным кавалером; да и мужчины прониклись к нему расположением.

— А скажи-ка, любезный Томас Пентюх, — обратился мистер Брок к парню, который громче других смеялся его шуткам (это был тот, которого мисс Кэтрин отрекомендовала своим первым поклонником), — скажи-ка, сколько ты зарабатываешь в неделю?

Мистер Пентюх, чья настоящая фамилия была Буллок, сообщил, что получаемая им плата составляет "три шиллинга и пудинг".

— Три шиллинга и пудинг! Чудовищно! И за это ты трудишься, как те галерные рабы, которых я видел в Америке и в Турции, — да, джентльмены, и в краю Престера Джона тоже! Встаешь зимой ни свет ни заря, дрожа от холода, и бежишь колоть лед, чтобы напоить лошадей.

— Да, сэр, — подтвердил парень, потрясенный осведомленностью капрала.

— И чистишь хлев, и таскаешь навоз на поле; или стережешь стадо, заменяя собой овчарку; или машешь косой на лугу, которому конца-краю не видать; а когда у тебя от норы глаза на лоб вылезут, и спина изойдет потом, и только что дух в теле не запечется — тогда ты бредешь домой, где тебя ждет — что? — три шиллинга и пудинг! Хоть каждый день ты его получаешь-то, твой пудинг?

— Нет, только по воскресеньям.

— А денег тебе хватает?

— Нет, где там.

— А пива ты пьешь вдосталь?

— Вот уж нет; никогда! — твердо отвечая мистер Буллок.

— В таком случае — руку, любезный Пентюх! И не будь я капрал Брок, если ты сегодня не напьешься пива, сколько твоей душе угодно. Вот они, денежки, друг! Двадцать монет бренчит в этом кошельке; а как ты думаешь, откуда они взялись, и откуда, как ты думаешь, возьмутся другие, когда эти все выйдут? Из казны ее величества, у которой я состою на службе, и да здравствует она долгие годы на погибель французскому королю!

Буллок и еще несколько юношей и взрослых мужчин жидковатым "ура" выразили свое одобрение этой речи; но большинство в толпе попятилось назад, и женщины стали боязливо шептать что-то, оглядываясь на капрала.

— Понимаю ваше смущение, сударыни, — сказал, видя это, Брок. — Вы испугались, приняв меня за вербовщика, который хитростью хочет сманить ваших милых. Но никто не смеет обвинить Питера Брока в нечестных намерениях! Знайте, ребята, сам Джек Черчилль пожимал эту руку за бутылкой вина; что ж, по-вашему, он стал бы пожимать руку обманщику? Вон Томми Пентюх ни разу в жизни не пил пива вдосталь, а я сегодня угощу его и любого из его приятелей угощу тоже. Уж не гнушаетесь ли вы моим угощением? У меня есть деньги, и я люблю их тратить — вот и все. Чего бы ради мне пускаться на нечистые проделки — а, Томми?

Толкового ответа на этот вопрос капрал, разумеется, не получил, да и не рассчитывал получить; и спор закончился тем, что человек пять-шесть, уверовав окончательно в добрые намерения своего нового знакомого, последовали за ним в "Охотничий Рог" в предвкушении обещанного пива. Был в этой компании один молодой парень, который, судя по его платью, несколько больше преуспел в жизни, нежели Пентюх и прочие загорелые оборванцы, шествовавшие к харчевне. Парень этот, быть может, единственный из всех, отнесся с некоторым недоверием к россказням Брока; однако стоило Буллоку принять приглашение последнего, как Джон Хэйс, плотник (ибо таково было его имя и ремесло), тотчас же сказал:

— Что ж, Томас, если ты идешь, пойду и я.

— Еще бы ты не пошел, — сказал Томас. — Ты куда угодно пойдешь, чтобы повидать Кэти Холл, — только бы на даровщинку.

— Отчего же, найдется и у меня, что выложить на стойку, не только у господина капрала.

— Лучше, скажи — что поглубже запрятать в карман; при всей своей любви к девчонке истратил ли ты хоть когда-нибудь шиллинг в "Охотничьем Роге"? Ты и сейчас не решился бы пойти, если бы не то, что я иду, и если бы не расчет на бесплатное угощенье.

— Ну, ну, джентльмены, не нужно ссориться, — вступился мистер Брок. Если этот славный малый хочет идти с нами, пусть идет на здоровье; пива всем хватит, и за деньгами, чтобы оплатить счет, тоже дело не станет. Дай я обопрусь на твое плечо, друг Томми. Мистер Хэйс, вы, по всему видать, парень не промах, а таким я всегда рад. Вперед, друзья землепашцы, мистер Брок за честь сочтет поднести каждому из вас. — И, сказав это, капрал Брок проследовал в харчевню, а за ним Хэйс, Буллок, кузнец Блексмит, мясник Бутчер, подручный пекаря Бейкер и еще двое пли трое; лошадей же тем временем увели на конюшню.

Итак, читателю представлен мистер Хэйс; и хотя сделано это тихо и скромно, без фанфар и цветистых предисловий, хотя, казалось бы, робкий плотничий подмастерье едва ли достоин внимания просвещенной публики, которой подавай разбойников да убийц или, на худой конец, карманных воришек, читателю следует хорошенько запомнить его слова и поступки, ибо нам предстоит еще встретиться с ним на страницах этого повествования при весьма щекотливых и любопытных обстоятельствах. Из намеков мистера Пентюха, этого сельского Ювенала, можно было заключить, что Хэйс скуповат и что он питает нежные чувства к мисс Кэтрин из "Охотничьего Рога"; что ж, и то и другое было правдой. Отец Хэйса слыл человеком зажиточным, и юный Джон, обучавшийся в деревне ремеслу, не прочь был прихвастнуть, рассказывая о своих видах на будущее, — о том, что отец возьмет его в долю, как только он окончит ученье, а также о доме и ферме, где со временем полноправной хозяйкой станет миссис Джон Хэйс, кто б она ни была. Короче говоря, мистер Хэйс занимал в деревне положение чуть ниже цирюльника и мясника, но выше плотника, его учителя и хозяина; и нет нужды скрывать, что его виды на будущее не оставили равнодушной мисс Холл, давно уже ставшую предметом его восхищения. Будь он немного получше собой, не такой тщедушный и бледный заморыш; или будь он даже урод, но лихого нрава, — девица наша наверняка смотрела бы на него благосклонней. Но ростом он не вышел, едва доставал до плеча Томасу Буллоку, да притом имел славу парня трусоватого, себялюбивого и прижимистого; словом, такой поклонник никому бы не сделал чести, а потому, если мисс Кэтрин и поощряла его ухаживанья, то лишь втихомолку.

Но на всякого мудреца довольно простоты; и Хэйс, равнодушный прежде ко всем, кроме собственной особы, спал и видел добиться расположения Кэтрин, воспылав к ней той отчаянной, безрассудной и неутолимой страстью, что часто заставляет терять голову самых холодных себялюбцев. Напрасно родители (от которых он унаследовал свое скопидомство), в чаянье искоренить эту страсть, пытались сводить его с женщинами, имевшими деньги и желавшими приобрести мужа; все попытки ни к чему не привели; Хэйс, как ни странно, оставался нечувствительным к любым соблазнам, и хоть сам готов был признать неразумность своей любви к нищей трактирной служанке, тем не менее продолжал упорствовать. "Я знаю, что я болван, — говорил он, — и более того, девчонка и смотреть на меня не хочет; но я должен на ней жениться и женюсь; иначе я умру". Ибо надо отдать справедливость мисс Кэтрин, она издавна сочла брак условием sine qua non [3] для себя, и любые предложения иного свойства отвергались ею с величайшим негодованием.

Бедняга Том Буллок, тоже ее верный поклонник, сватался к ней, как уже было сказано; но три шиллинга в неделю и пудинг не пленили воображения нашей красотки, и Том получил презрительный отказ. Делал ей уже предложение и Хэйс. Кэтрин предусмотрительно не сказала "нет"; просто она еще очень молода и не хочет торопиться, она пока не испытывает достаточно глубоких чувств к мистеру Хэйсу, чтобы стать его женой (кстати, эта молодая девица едва ли была способна испытывать глубокие чувства к кому бы то ни было), — словом, обожателю внушена была лестная надежда, что, если в ближайшие годы никого лучше не найдется, она, так и быть, соблаговолит стать миссис Хэйс. И бедняга покорился своей печальной участи — жить в ожидании того дня, когда мисс Кэтрин найдет возможным принять его в качестве pis aller [4].

А пока что она почитала себя свободной, как ветер, и не отказывала себе ни в одном из невинных удовольствий, доступных "присяжной беспутнице" кокетке. Она строила глазки холостякам, вдовцам и женатым мужчинам с незаурядным для ее лет искусством; впрочем, пусть не кажется читателю, что она рано начала. Женщины — благослови их бог — кокетничают уже в пеленках. Трехгодовалые прелестницы жеманятся перед кавалерами пяти лет; девятилетние простушки ведут атаку на юных джентльменов, едва достигших двенадцати; а уж шестнадцать лет для девушки — золотая пора кокетства; особенно, если обстоятельства ей благоприятствуют: ну, скажем, она — красотка при целом выводке безобразных сестриц, или единственная дочь и наследница большого состояния, или же служанка в деревенской харчевне, как наша Кэтрин; такая в шестнадцать лет водит за нос мужчин с непосредственностью и невинным лукавством юности, которых не превзойти в более зрелые годы.

Итак, мисс Кэтрин была то, что называется franche coquette [5], и мистер Хэйс был несчастен. Жизнь его протекала в бурях низменных страстей; но никакой ураган чувств не мог сокрушить стену равнодушия, преграждавшую ему путь. О, жестокая боль неразделенной любви! И жалкий плут, и прославленный герой равно от нее страдают. Есть ли в Европе человек, которому не доводилось много раз испытывать эту боль, — взывать и упрашивать, и на коленях молить, и плакать, и клясть, и неистовствовать, все понапрасну; и долгие ночи проводить без сна, наедине с призраками умерших надежд, с тенями погребенных воспоминаний, что по ночам выходят из могил и шепчут: "Мы мертвы теперь, но когда-то мы жили; и ты был счастлив с нами, а теперь мы пришли подразнить тебя: ждать нечего больше, влюбленный, ждать нечего, кроме смерти". О, жестокая боль! О, тягостные ночи! Коварный демон, забравшись под ночной колпак, льет в ухо тихие, нежные, благословенные слова, звучавшие некогда, в один незабываемый вечер; в ящике туалетного стола (вместе с бритвой и помадой для волос) хранится увядший цветок, что был приколот на груди леди Амелии Вильгельмины во время того бала, — труп радужной мечты, которая тогда казалась бессмертной, так прекрасна она была, так исполнена сил и света; а в одном из ящиков стола лежит среди груды неоплаченных счетов измятое письмо, запечатанное наперстком; оно было получено вместе с парой напульсников, связанных ею собственноручно (дочка мясника, она свои чувства выражала, как умела, бедняжка!), и заключало в себе просьбу "насить в колидже на память о той, каторая"… три недели спустя вышла за трактирщика и давным-давно думать о вас забыла. Но стоит ли множить примеры — стоит ли дальше описывать муки бедного недалекого Джона Хэйса? Заблуждается тот, кто думает, будто любовные страсти ведомы лишь людям, выдающимся по своим достоинствам или по занимаемому положению; поверьте, Любовь, как и Смерть, сеет разрушения среди pauperum tabernas [6] и без разбора играет богачами и бедняками, злодеями и праведниками. Мне не раз приходило на ум, когда на нашей улице появлялся тощий, бледный молодой старьевщик, оглашая воздух своим гнусавым "старье бере-ем!" — мне не раз, повторяю, приходило на ум, что узел с допотопными панталонами и куртками, придавивший ему спину, — не единственное его бремя; и кто знает, какой горестный вопль рвется из его души, покуда он, оттопырив к самому носу небритую губу, выводит свое пронзительное, смешное "старье бере-ем!". Вон он торгуется за старый халат с лакеем из номера седьмого и словно бы только и думает, как побольше выгадать на этих обносках. Так ли? А может быть, все его мысли сейчас на Холивелл-стрит, где живет одна вероломная красотка, и целый ад клокочет в груди этого бедного еврея! Или возьмем продавца из мясной лавки в Сент-Мартинс-Корт. Вон он стоит, невозмутимо спокойный на вид, перед говяжьей тушей, с утра до захода солнца, и, кажется, от века до века. Да и поздним вечером, когда уже заперты ставни и все кругом притомилось и затихло, он, верно, все стоит тут, безмолвный и неутомимый, и рубит, и рубит, и рубит. Вы вошли в лавку, выбрали кусок мяса на свой вкус и ушли с покупкой; а он все так же невозмутимо продолжает свою Великую Жатву Говядины. И вам кажется, если где-нибудь Страсть должна была отступить, так именно перед этим человеком, таким непоколебимо спокойным. А я в этом сомневаюсь и дорого бы дал, чтобы узнать его историю. Кто знает, не бушует ли огненный вулкан внутри этой мясной горы, такой безмятежной на вид, — кто поручится, что сама эта безмятежность не есть спокойствие отчаяния?

* * *

Если читателю непонятно, что заставило мистера Хэйса принять угощение, предложенное капралом, пусть еще раз перечитает высказанное выше соображение, а если он и тогда не поймет, значит, у него котелок плохо варит. Хэйс не мог вынести мысли, что мистеру Буллоку удастся без него повидать мисс Кэтрин, а может быть, и поухаживать за ней; и хотя его присутствие никогда не мешало молодой девушке кокетничать с другими, скорей даже напротив, — самые мученья, которые он при этом испытывал, доставляли ему некую мрачную радость.

На сей раз неутешный влюбленный мог вволю наслаждаться своим несчастьем, ибо Кэтрин ни разу не поговорила с ним, даже не взглянула в его сторону; в тот вечер все ее улыбки предназначались красивому молодому незнакомцу, приехавшему на вороном коне. Что до бедного Томми Буллока, его страсти чужды были бурные вспышки; вот и сейчас он удовольствовался тем, что вздыхал и пил пиво. Вздыхал и пил, вздыхал и пил и снова пил, пока не размяк от щедрого угощенья капрала настолько, что не смог отказаться и от гинеи из его кошелька; и, протрезвившись за ночь, проснулся солдатом армии ее величества.

Но каковы были страдания мистера Хэйса, когда из угла, где собрался кружок новых капраловых приятелей, он смотрел на капитана, расположившегося на почетном мосте, и перехватывал улыбки, расточаемые ему прекрасной Кэтрин; когда та, пробегая мимо с ужином для капитана, указала Хэйсу на медальон, некогда украшавший грудь голландской красавицы из Бриля, и с лукавым взглядом сказала: "Посмотри, Джон, что мне подарил его милость!" И в то время, как у Джона лицо пошло зелеными и лиловыми пятнами от ревности и злобы, мисс Кэтрин засмеялась еще громче и воскликнула: "Иду, милорд!" торжествующе звонким голоском, который вонзился мистеру Джону Хэйсу в самое сердце, так что у него даже дыхание сперло.

На другого поклонника Кэтрин, мистера Томаса, ее проделки не оказывали действия: он и еще двое его друзей к этому времени уже полностью подпали под чары капрала, и слава, доблесть, кружка пива, принц Евгений, боевые награды, еще кружка пива, ее королевское величество, еще кружка пива — все эти образы, навеваемые то Марсом, то Вакхом, проносились в их помутненных мозгах с быстротой поезда железной дороги.

Случись тут в "Охотничьем Роге" опытный газетный репортер, он бы мог записать в свою книжку любопытный разговор о любви и о войне — предметы эти обсуждались каждый особо в разных углах харчевни, но происходило это на манер дуэта, в котором обе партии исполняются одновременно, сливаясь в гармонии, подчас весьма причудливой. Так, покуда капитан нашептывал разные галантные пустячки, капрал во весь голос прославлял военные подвиги и, подобно гостю Пенелопы, на столе exiguo pinxit praelia tota mero [7]. Например:

Капитан. Любите ли вы платья с серебряной вышивкой, прелестная Кэтрин? Пожалуй, вам бы очень пошел алый костюм для верховой езды, богато отделанный кружевом, — не правда ли? — и серая шляпа с голубым пером. Вообразите только: вы едете в таком наряде на хорошенькой гнедой кобылке, а солдаты отдают вам честь и говорят друг другу: "Это любезная нашего капитана выехала на прогулку". Или вы танцуете на балу менуэт с милордом маркизом, или приезжаете в театр "Линкольн-Инн" и входите в боковую…

Капрал. Ложу его ружья, сэр, оторвало напрочь, а пуля прошла по руке вверх, и на следующее утро наш полковой лекарь, мистер Сплинтер, извлек ее, — откуда бы вы думали, сэр? — слово джентльмена, она оказалась у него…

Капитан. На шее ожерелье, в ушах бриллиантовые серьги, щеки осыпаны мушками, которые так украшают женское лицо, и чуть-чуть подрумянены. Впрочем, что я! К чему румяна таким щечкам, подобным спелому персику, — ах, мисс Кэтрин, признайтесь, верно, птички иной раз клюют их, приняв за плоды…

Капрал. На дереве; сижу и вижу, как еще двадцать три человека наших один за другим перепрыгивают через ограду. Ну и жаркое же было дело, скажу тебе, друг Томас! Посмотрел бы ты на этих мусью, когда двадцать четыре осатанелых молодца с ревом и с гиком, рубя и коля, ворвались в их редут! Трех минут не прошло, как у пушек валялось не меньше голов, чем ядер, заготовленных для пальбы. Только и слышно было: "Ah sacre!" — "Получай, скотина!" — "О mon Dieu!" — "Проткни его насквозь!" — "Ventrebleu!" И не зря он кричал: "Ventrebleu!", — потому что "bleu" по-французски значит "насквозь", а "ventre" — "ventre", к вашему сведению, это…

Капитан. Талия очень низкая, как нынче в моде; уж что до кринолинов, вы даже и вообразить не можете, — клянусь своей шпагой, милочка, — на ассамблее в Уорике я видел одну даму (она прибыла в дорожной карете милорда), чей кринолин был величиной с походную палатку; под ним свободно можно было пообедать — ха-ха, черт возьми! И там…

Капрал. Мы нашли герцога Мальборо в обществе маршала Таллара, заливавшего свою печаль старым иоганнисбергером; неплохое, должен вам сказать, винцо, хотя куда ему до уорикского пива. "Кто из вас совершил этот подвиг?" — спросил наш благородный полководец. Я выступил вперед. "Скольких же ты всего обезглавил?" — спрашивает он. "Девятнадцать, говорю, да еще ранил нескольких". Как он это услышал (вы совсем ничего не пьете, мистер Хэйс), так даже прослезился, не сойти мне с этого места. "Ты, говорит, истинный герой. Не взыщите, маркиз, что я хвалю человека, перебившего столько ваших соотечественников. Истинный герой! Вот тебе сто гиней в награду", — и вручает мне кошелек. "Что ж, — говорит маршал, — он солдат и исполнял свой долг". С этими словами он достает роскошную табакерку из чистого золота с бриллиантами и предлагает мне взять…

Мистер Буллок. Как, золотую табакерку! Ну, и счастливчик же ты, капрал!

Капрал. Да нет, не табакерку, а понюшку табаку — хо-хо, разрази меня гром, если вру! Посмотрели бы вы, как расцвел наш неулыба Джек Черчилль при виде столь великодушного поступка! Он тотчас же подозвал полковника Кэдогана, притянул его за ухо к себе и шепнул…

Капитан. "Не окажете ли мне честь протанцевать со мной менуэт, миледи?" Тут все в зале так и прыснули со смеху. Ведь у леди Сьюзен, как вам, разумеется, известно, одна нога деревянная, — а бедняга Джек этого не знал. Ха-ха-ха! Менуэт с деревянной ногой — можете себе представить, милочка?..

Мисс Кэтрин. Хи-хи-хи! Ох, уморили! Ну и озорник же вы, капитан…

Второй стол. Хо-хо-хо! Да, сержант, вы малый не промах, сразу видно.

* * *

Этот небольшой образчик происходившей беседы достаточно ясно показывает, сколь успешно действовали оба доблестных офицера. Из отряда в пять человек, атакованного капралом, трое сдались. То были: мистер Буллок, прекративший сопротивление еще в начале вечера, — десятка пивных залпов оказалось довольно, чтобы он с позором сложил оружие и оказался под столом, затем подручный кузнеца Блексмита и еще один поселянин, имени которого нам так и не удалось узнать. Сам мистер Бутчер, мясник, уже было дрогнул под натиском противника, но тут ему на выручку подоспело мощное подкрепление в лице его супруги, которая под истошный визг двух державшихся за ее юбку детишек ворвалась в "Рог", надавала мистеру Бутчеру пощечин и обрушила на капрала такой ураганный огонь воплей и проклятий, что тот вынужден был отступить. После чего она вцепилась мистеру Бутчеру в волосы и потащила его прочь из харчевни, завершив этим поражение, нанесенное мистеру Броку. В случае с Джоном Хэйсом он потерпел неудачу еще более досадную, ибо сей молодой джентльмен, столь беззащитный против любви, оказался несокрушим для хмеля и вышел из пивного сражения даже не разгоряченным, чего нельзя было сказать о самом капрале. Учтиво пожелав последнему доброй ночи, он спокойно взял свою шляпу и пошел к двери; но по дороге оглянулся на Кэтрин, и тут спокойствие изменило ему. Кэтрин даже не ответила на его прощальный поклон; она сидела за столом напротив капитана и играла с ним в крибедж; и хотя граф Густав Максимилиан все время оставался в проигрыше, он приобретал больше, чем терял, хитрец, — где было Кэтрин тягаться с ним!

Должно быть, Хэйс успел шепнуть словечко миссис Скоур, хозяйке "Рога", — кое-кто видел, что при выходе он замешкался у стойки, и не прошло пяти минут, как мисс Кэтрин была вызвана на кухню; а когда граф спросил сухого вина с гренками, ему подала то и другое сама хозяйка. Не менее получаса понадобилось monsieur де Гальгенштейну, чтобы выпить вино и съесть гренки; при этом он то и дело с нетерпением и беспокойством поглядывал на дверь, но Кэтрин так и не появилась. Наконец он, насупясь, потребовал, чтобы его проводили в комнату для ночлега, и направился к двери, стараясь шагать как можно решительней (признаться, благородный граф уже не совсем твердо держался на ногах). Провожала его миссис Скоур; войдя в комнату, она заботливо задернула занавески и с гордостью обратила внимание гостя на белизну простынь.

— Милорду будет удобно здесь, — сказала она, — хоть это и не лучшая комната в доме. Вашей милости по праву следовало занять лучшую, но в ней у нас две постели, и туда уже забрался капрал со своими пьянчугами-рекрутами и заперся на все замки и засовы. Но ваше сиятельство останетесь довольны, постель эта очень удобная, и здесь не душно; я сама сплю на ней вот уже восемнадцать лет. — "--"-

— Как, любезнейшая, вам, стало быть, придется не спать всю ночь? Не слишком ли это тяжело для столь почтенной матроны?

— Не спать ночь, милорд? Что вы, господь с вами! Я лягу с Кэт, как делаю всегда, когда у нас много гостей. — И, низко присев на прощанье, миссис Скоур удалилась.

* * *

Рано утром хлопотливая хозяйка со своей проворной помощницей подали блюдо жареной грудинки и кувшин эля на завтрак капралу и его трем новобранцам и накрыли чистой белой скатертью стол для капитана. Молодой кузнец ел без всякого аппетита; но мистер Буллок с приятелем если и были малость не в себе, то не более, чем это обыкновенно бывает с перепоя. Они с готовностью сходили к доктору Добсу, чтобы он внес их имена в книгу, доктор Добс был не только священником, но и мировым судьей; а затем, собрав свои скудные пожитки, распрощались с друзьями; прощанье, впрочем, было недолгим, ибо оба джентльмена, выросши в приюте для бедных, не обладали широким кругом знакомств.

Уже недалеко было до полудня, а благородный граф все не шел завтракать. Его спутники в ожидании успели спустить изрядную долю тех денег, что получили накануне, запродав себя королеве. Должно быть, и мисс Кэтрин было невтерпеж: она уже несколько раз вызывалась сбегать наверх — снести милорду его сапоги — подать горячую воду — проводить мистера Брока, порой снисходившего до обязанности брадобрея. Но миссис Скоур неизменно удерживала ее и шла сама — хоть и без попреков, а напротив, с ласковой улыбкой. Наконец она спустилась сверху, улыбаясь особенно ласково, и сказала:

— Кэтрин, дитя мое, его сиятельство граф очень проголодался за ночь и не прочь бы съесть куриное крылышко. Сбегай, душенька, к фермеру Бригсу за курочкой — да смотри, не забудь ощипать ее на месте, и мы приготовим милорду вкусный завтрак.

Кэтрин схватила корзинку и была такова. Но для сокращенья пути она побежала задами, мимо конюшни — и услышала, как юный конюх возится с лошадьми, насвистывая и напевая, как все юные конюхи; и узнала, что миссис Скоур ловко обманула ее, дабы услать из дому. Парнишка сказал, что сейчас должен подавать коней к крыльцу харчевни; только что приходил капрал и велел ему поторопиться, так как они сию минуту отправляются в Стрэтфорд.

Вот что произошло на самом деле: граф Густав Адольф, проснувшись, не только не выражал желания закусить куриным крылышком, но почувствовал, что ему противно думать о какой бы то ни было еде и о каких бы то ни было напитках, кроме разве самого слабенького пивца, каковое и было ему подано. Проглотив кружку, он объявил о своем намерении сразу же ехать в Стрэтфорд и, распорядившись насчет лошадей, любезно спросил миссис Скоур, "какого черта она сама суетится тут, почему не пришлет девчонку". В ответ он услышал, что "наша милая Кэтрин" отправилась на прогулку со своим нареченным и до вечера не вернется. Услышав это, капитан потребовал, чтобы лошади были поданы немедленно, и принялся честить на чем свет стоит вино, постель, дом, хозяйку и все сколько-нибудь связанное с "Охотничьим Рогом".

И вот лошади уже у крыльца; сбежались со всей деревни ротозеи-мальчишки; прибыли рекруты с кокардами из лент на шляпах; капрал Брок с важным видом хлопнул по спине польщенного кузнеца и велел ему сесть на свою лошадь, вызвав этим шумный восторг мальчишек. И наконец, величественный и мрачный, появился в дверях капитан. Мистер Брок отдал ему честь, рекруты, ухмыляясь и хихикая, неуклюже попытались сделать то же.

— Я пойду пешком вместе с этими молодцами, ваша честь, — сказал капрал, — мы встретимся в Стрэтфорде.

— Хорошо, — ответил капитан, вскочив в седло.

Хозяйка низко присела, мальчишки зашумели еще громче, юный конюх, державший повод одной рукой, а стремя другой и рассчитывавший по меньшей мере на крону от столь знатного всадника, получил лишь пинок ногой и крепкое словцо, после чего фон Гальгенштейн крикнул: "Прочь с дороги, ко всем чертям!" — дал лошади шпоры и ускакал; и Джон Хэйс, все утро беспокойно бродивший вокруг харчевни, с облегчением перевел дух, видя, что граф уехал один.

* * *

О, неразумная миссис Скоур! О, простофиля Джон Хэйс! Не вмешайся хозяйка, дай она капитану и Кэтрин свидеться перед разлукой на глазах у капрала, рекрутов и всех прочих, ничего бы не случилось дурного, и эта повесть скорей всего не была бы написана.

Когда граф Гальгенштейн, подавленный и угрюмый, как Наполеон на пути от романтического селения Ватерлоо, проехал с полмили по Стрэтфордской дороге, впереди у поворота он увидел нечто, заставившее его круто осадить лошадь и почувствовать, как кровь бросилась ему в лицо, а сердце глухо заколотилось: тук-тук-тук. По тропинке неторопливо шла девушка; на руке у нее висела корзинка, в руке был букет полевых цветов. Время от времени она останавливалась сорвать цветок-другой, и капитану казалось, вот-вот она его заметит; но нет, она не смотрела в ту сторону и брела себе дальше. Святая невинность! Она громко распевала песенку, словно зная, что кругом никого нет; ее голос уносился к безоблачным небесам, и капитан свернул с дороги, чтобы не нарушать гармонии этих звуков топотом лошадиных копыт.

Уж коров доить не надо,

Овцы заперты в загон.

Подышать ночной прохладой

Вышли в поле Молль и Джон.

И порой, сэр, над рекой, сэр,

Где синеет лунный свет,

Джон у Молли ласки молит,

Но в ответ лишь: нет, нет, нет.

Капитан свернул с дороги, чтобы не нарушать гармонии топотом копыт, и опустил поводья, а лошадь тотчас же принялась щипать травку. Потом он тихонечко соскользнул с седла, подтянул свои ботфорты, с лукавой усмешкой на цыпочках подкрался к певице и, когда она выводила последнее "э-э-э" в последнем "нет" вышеприведенного творения Тома д'Эрфи, легонько обнял ее за талию и воскликнул:

— А вот и я, моя прелесть, к вашим услугам!

Мисс Кэтрин (вы ведь уже давно догадались, что это была она) вздрогнула, вскрикнула и, наверно, побледнела бы, если б могла. Но так как это ей не удалось, она только вымолвила еле слышно, вся дрожа:

— Ах, сэр, как вы меня напугали!

— Напугал, мой розовый бутончик? Разрази меня гром, если я помышлял об этом! Ну скажите-ка, моя крошка, неужели я в самом деле так страшен?

— О нет, ваша честь, я совсем не то хотела сказать; просто я никак не ожидала встретить вас здесь, да и вообще не думала, что вы так рано соберетесь в путь. Я ведь как раз иду за курочкой для вашей милости: хозяйка сказала, что вам угодно курочку на завтрак; только она меня послала к фермеру Бригсу — это по Бирмингемской дороге — а я решила сходить к фермеру Пригсу, у него куры лучше откормлены, сэр… то есть, милорд.

— Она сказала, что мне угодно курицу на завтрак? Ах, старая карга — да я вовсе отказался от завтрака, потому что мне кусок не шел в горло после вчерашней попо… то есть я хотел сказать — после вчерашнего сытного ужина. Я спросил только кружку слабого пива и велел прислать его с вами; но эта ведьма сказала, что вы ушли гулять со своим женихом…

— Что? С этим ублюдком Джоном Хэйсом? Ах, негодная старая лгунья!

— …что вы ушли гулять со своим женихом и что мне вас не видать больше; услышав это, я пришел в такое отчаяние, что хотел тут же застрелиться, — да, да, моя прелесть.

— О, что вы, сэр! Не надо, не надо!

— Вы меня об этом просите, мой нежный ангел?

— Да, прошу, умоляю, если мольбы бедной девушки могут что-либо значить для такого знатного господина.

— Хорошо, в таком случае я останусь жить — ради вас; хотя, впрочем, к чему? Гром и молния, без вас мне все равно нет счастья — и вы это знаете, моя обворожительная, прекрасная, жестокая, злая Кэтрин!

Но Кэтрин вместо ответа воскликнула:

— Ах ты беда! Никак, ваша лошадь вздумала убежать!

И в самом деле: плотно закусив свежей травкой, "Георг Датский" оглянулся на хозяина, помедлил немного, словно бы в нерешительности, и вдруг, взмахнув хвостом и взбрыкнув задними ногами, понесся вскачь по дороге в сторону деревни.

Мисс Холл во всю прыть бросилась ему вдогонку, а капитан бросился за мисс Холл; лошадь неслась все быстрей и быстрей, и ее преследователям, верно, пришлось бы туго — но тут из-за поворота дороги показался пехотно-кавалерийский отряд во главе с мистером Броком. Последний едва только деревня скрылась позади, приказал кузнецу спешиться и сам вскочил в седло; для поддержания же субординации в своем войске вытащил пистолет и пригрозил разнести череп всякому, кто вздумает пуститься наутек. Поравнявшись с отрядом, "Георг Датский" перешел с галопа на шаг, и Томми Буллок без труда поймал его за повод и повел навстречу капитану и Кэтрин.

При виде этой пары у мистера Буллока потешно вытянулось лицо; капрал же как ни в чем не бывало приветствовал мисс Кэтрин, любезно заметив, что в такой денек приятно гулять.

— Ваша правда, сэр, но не так приятно бегать, — возразила девица, мило и беспомощно отдуваясь. — Я просто, — уф! — просто ног под собой не чую, до того загоняла меня эта несносная лошадь.

— Эх, Кэти, Кэти, — сказал Томас. — А я вот, видишь, ухожу в солдаты, оттого что ты за меня не пошла. — И мистер Буллок широко осклабился в подкрепление своих слов. Но мисс Кэтрин оставила их без внимания и продолжала жаловаться на усталость. По правде говоря, ее весьма раздосадовало появление капрала с его отрядом как раз в ту минуту, когда она совсем было решила упасть от усталости.

Тут капитана осенила неожиданная мысль, и глаза его радостно заблестели. Он вскочил на своего жеребца, которого Томми держал за повод.

— Это вы по моей вине устали, мисс Кэтрин, — сказал он, — и клянусь, вы больше ни шагу не сделаете пешком. Да, да, вы вернетесь домой на лошади, и с почетным эскортом. Назад, в деревню, джентльмены! Налево кругом! Капрал, покажите им, как сделать налево кругом. А вы, моя прелесть, сядете на Снежка позади меня; да не бойтесь, вам будет покойно, как в портшезе. Ставьте свою прелестную ножку на носок моего сапога. А теперь — хоп! — вот и чудесно!

— Это что же такое, капитан! — завопил Томас, все еще держась за повод, хотя лошадь уже пошла. — Не езди с ним, Кэти, не езди, слышишь!

Но мисс Кэтрин молча отвернулась и лишь крепче обхватила талию капитана, а тот, крепко выругавшись, размахнулся хлыстом и дважды, крест-накрест, стегнул Томаса по лицу и плечам. При первом ударе бедняга еще цеплялся за повод и только при втором выпустил его из рук, сел на обочину дороги и горько заплакал, глядя вслед удаляющейся парочке.

— Марш вперед, собака! — заорал на него мистер Брок. И Томас зашагал вперед; а когда ему привелось увидеть мисс Кэтрин следующий раз, она уже и впрямь была любезной капитана, и на ней было красное платье для верховой езды, отделанное серебряным кружевом, и серая шляпа с голубым пером. Но Томас в это время сидел верхом на расседланной лошади, которую капрал Брок гонял по кругу, и сосредоточенно глядел в одну точку между ее ушами, так что плакать ему было некогда; и тут он исцелился наконец от своей несчастной любви.

На этом уместно будет закончить первую главу, но прежде нам, пожалуй, следует принести читателю извинения за навязанное ему знакомство со столь дрянными людьми, как все, кто здесь выведен (за исключением разве мистера Буллока). Мы больше старались соблюдать верность природе и истории, нежели господствующим вкусам и манере большинства сочинителей. Возьмем для примера такой занимательный роман, как "Эрнест Мальтраверс"; он начинается с того, что герой соблазняет героиню, но при этом оба они — истинные образцы добродетели; соблазнитель исполнен столь возвышенных мыслей о религии и философии, а соблазненная столь трогательна в своей невинности, что — как тут не умилиться! — самые их грешки выглядят привлекательными, и порок окружен ореолом святости, настолько он бесподобно описан. А ведь, казалось бы, если уж нам интересоваться мерзкими поступками, так незачем приукрашивать их, и пусть их совершают мерзавцы, а не добродетельные философы. Другая категория романистов пользуется обратным приемом, и для привлечения интереса читателей заставляет мерзавцев совершать добродетельные поступки. Мы здесь решительно протестуем против обоих этих столь популярных в наше время методов. На наш взгляд, пусть негодяи в романах будут негодяями, а честные люди — честными людьми, и нечего нам жонглировать добродетелью и пороком так, что сбитый с толку читатель к концу третьего тома уже не разбирает, где порок, а где добродетель; нечего восторгаться великодушием мошенников и сочувствовать подлым движениям благородных душ. В то же время мы знаем, что нужно публике; поэтому мы избрали своими героями негодяев, а сюжет заимствовали из "Ньюгетского календаря" и надеемся разработать его в назидательном духе. Но, по крайней мере, в наших негодяях не будет ничего такого, что могло бы показаться добродетелью. А если английские читатели (после трех или четырех изданий, выпущенных до настоянию публики) утратят вкус не только к нашим мерзавцам, но и к литературным мерзавцам вообще, мы сочтем себя удовлетворенными и, схлопотав себе у правительства пенсию, удалимся на покой с сознанием исполненного долга.

ГЛАВА II,

в коей описаны прелести любовных уз

Для целей нашего рассказа нет надобности излагать подробно все приключения мисс Кэтрин, начиная с того дня, когда она покинула "Охотничий Рог", чтобы стать любезной капитана; нам, право, не стоило бы труда изобразить, как наша героиня, последовав за избранником своего сердца, лишь поддалась невинному порыву, а не желая в дальнейшем расстаться с ним, доказала тем глубину и силу своего чувства; и мы вполне сумели бы подыскать трогательные и красноречивые слова в оправдание роковой сшибки, совершенной обеими сторонами; но мы побоялись, не покоробило бы читателя от подобных описаний и рассуждений; к тому же, при желании, он может найти их в изобилии на страницах уже упоминавшегося "Эрнеста Мальтраверса".

Все поведение Густава Адольфа с Кэтрин, равно как и его мгновенный и блистательный успех, без сомнения, убедили читателя в том, что, во-первых, названный джентльмен едва ли воспылал к мисс Кэт истинной любовью; во-вторых, что покорение женских сердец было для него привычным занятием и рано или поздно он должен был к этому занятию возвратиться; и, наконец, в-третьих, что подобный союз в силу природы вещей не мог не распасться в самом непродолжительном времени.

Справедливость требует признать, что так бы оно и случилось, если б граф мог следовать своим непосредственным побуждениям; ибо, как многие молодые люди в его положении (не к чести их будь сказано), через неделю он остыл, через месяц стал тяготиться этой связью, через два потерял терпенье, через три дело дошло до побоев и брани; и он уже проклинал тот час, когда его дернуло предложить мисс Кэтрин свою ногу в качестве опоры, чтобы помочь ей взобраться на лошадь.

— Дьявольщина! — сказал он однажды капралу, поверяя ему свои огорчения. — Жаль, что мне не отрубили ногу прежде, чем она послужила ступенькой для этой ведьмы.

— А что, если той же ногой дать ей пинка и спустить с лестницы, ваша честь? — деликатно подсказал мистер Брок.

— Это ее-то? Да она бы так вцепилась в перила, что мне бы ее и с места не сдвинуть! Скажу тебе по секрету, Брок, я уже пробовал — ну, не то чтобы спустить с лестницы, это было бы не по-джентльменски, — но добиться, чтобы она убралась восвояси в тот дрянной кабак, где мы ее повстречали. Уж я ей намекал, намекал…

— Как же, ваша честь, не далее чем вчера вы при мне намекнули ей кружкой пива. Клянусь преисподней, когда пиво потекло по ее лицу и она бросилась на вас с кухонным ножом, я так и подумал: сущая чертовка! Вы с ней лучше не связывайтесь, ваша честь, такая и убить может.

— Убить — меня? Ну нет, Брок, это ты напрасно! Она волоску не даст упасть с моей головы, она меня боготворит! Да, черт возьми, капрал, боготворит; и скорей всадит нож в собственную грудь, нежели хоть оцарапает мне мизинец.

— Что ж, пожалуй, вы правы, — сказал мистер Брок.

— Можешь не сомневаться, — отвечал капитан. — Женщины — они как собаки: любят, чтобы с ними дурно обращались; да, да, сэр, любят, — мне ли не знать. Я немало перевидал женщин на своем веку, и всегда чем хуже я с ними обращался, тем больше они меня любили.

— В таком случае мисс Холл должна вас любить без памяти, сэр, — заметил капрал.

— Без памяти, — ха-ха, шутник ты, капрал! — именно так она меня и любит. Вчера, например, после этой истории с пивом и с ножом… кстати, не мудрено, что я выплеснул кружку ей в лицо, — никакой джентльмен не стал бы глотать это безвкусное пойло; я ей сто раз толковал, чтобы не нацеживала пива из бочки, пока я не сяду обедать…

— Так и ангела недолго привести в ярость! — поддакнул Брок.

— …И вот после этой истории, после того, как ты вырвал у нее из" рук нож, она кинулась в свою комнату, не стала обедать и часа два просидела взаперти. Но в третьем часу пополудни (я в это время сидел за бутылкой вина) гляжу — явилась, чертовка; лицо бледное, глаза распухли, кончик носа весь красный от сморканья и слез. Ловит мою руку. "Макс, говорит, простишь ли ты меня?" — "Как? — воскликнул я. — Простить убийцу? Нет, говорю, будь я проклят, если прощу!" — "Ты, — говорит она тогда, — убьешь меня своей жестокостью", — и в слезы. "Ах, так я же еще и жесток? — говорю. — А кто нацедил мне пива за час до обеда?" На это ей нечего было ответить, а я еще пригрозил, что всякий раз, как она подаст мне такое пиво, я снова выплесну ей всю кружку в лицо. Тут она опять убежала в свою комнату, где ревела и бесновалась до самой ночи.

— А ночью вы все-таки простили ее?

— Верно, простил. Я, видишь ли, ужинал в "Розе" в обществе Тома Триппета и еще нескольких славных малых; и случился там один толстый чурбан из уорикширских ланд-юнкеров, — сквайров, так это, кажется, здесь называется? — у которого я выиграл сорок золотых. А я, когда выигрываю, всегда сразу же добрею, вот мы с Кэт и помирились. Но все-таки я ее отучил подавать мне выдохшееся пиво — ха-ха-ха!

Из этой беседы читатель уяснит себе лучше, чем из самых красноречивых авторских описаний, как складывалась жизнь у графа Максимилиана и мисс Кэтрин и каковы были их взаимные чувства. Спору нет, она его любила. В предшествующей главе мы пытались показать, что Джон Хэйс, человек ничтожный и жалкий, истинный пигмей во всех страстях человеческих, вырастал в исполина, когда дело касалось любовной страсти, и преследовал мисс Кэтрин с неистовством, казалось бы, вовсе чуждым его натуре; вот так же и мисс Холл, на свою беду, влюбилась в капитана, и — тут он был прав — чем больше он ее оскорблял и мучил, тем больше нравился ей. Ибо любовь, на мой взгляд, сударыня, есть не что иное, как телесный недуг, против которого человечество так же бессильно, как против оспы, и который поражает нас всех, от знатнейшего из пэров королевства до Джека Кетча включительно; ей нет дела до звания человека и до его добродетелей или пороков, каждый должен переболеть в свой черед; она вспыхивает вдруг, невесть почему и с чего, и бушует положенный срок, заставляя существо одного пола томиться слепым и яростным влечением к существу другого пола (чистому, прекрасному, синеокому, кроткому и нежному — а может быть, злому, сварливому, горбатому, косоглазому и противному, — это уж как повезет); и, отбушевав свое, угаснет тихо и мирно, если не нарушать ее естественный ход, но, встретив противодействие, лишь разбушуется еще сильнее. Не полна ли история, и до и после Троянской войны, примеров подобной необъяснимой страсти? Ведь Елене по самым скромным подсчетам было лет девяносто, когда она сбежала с его королевским высочеством принцем Парисом! А мадам Лавальер была худа, кривобока, с дурным цветом лица, глаза у нее слезились, а волосы походили на паклю. А безобразный Уилкс не знал себе равных по успеху у женщин! Примеров можно еще привести столько, что хватило бы на увесистый том, — но cui bono? [8] Любовью управляет рок, а не воля человека; ее возникновение не объяснишь, а ее рост не остановишь. Хотите доказательств? Ступайте хоть нынче на Боу-стрит и спросите тамошних приставов, где чаще всего удается изловить преступника, — вам скажут: в доме у женщины. Он спешит к своей милой, хоть знает, что может поплатиться за это жизнью; он не откажется от любви, хоть на шее у него уже захлестнута петля. А что касается сказанного выше, что дурное обращение мужчины не ослабляет привязанности женщин, — не полны ли полицейские протоколы рассказов о случаях, когда прохожий, вступившийся за жену, избиваемую мужем, сам был избит мужем и женой, дружно ополчившимися на непрошеного защитника?

Итак, после всестороннего разбора этого вопроса, читатель едва ли станет спорить против утверждения, что мисс Холл в самом деле любила доблестного графа и что прав был мистер Брок, уподобляя ее бифштексу, который чем больше бьют, тем он мягче. Ах, бедняжка, бедняжка! Красивое лицо и показная любезность покорили ее за один час; впрочем, больше и не нужно, чтобы потерять свое сердце; больше и не нужно, чтобы полюбить в первый раз, — а первая любовь женщины длится всю жизнь (у мужчины прочней всего двадцать четвертая или двадцать пятая); ее не истребишь ничем; она пускает корни, укрепляется и даже растет, какая бы ни случилась почва, какая бы не трепала непогода, — растет подчас, как желтофиоль: прямо из камня.

Первое время граф был хотя бы щедр к Кэтрин: подарил ей лошадь, накупил дорогих нарядов и на людях оказывал то лестное внимание, которое она так высоко ценила. Но вскоре ему не повезло в игре, или пришлось уплатить кое-какие долги, или его кошелек отощал по другой причине, — и жизнь на широкую ногу кончилась очень быстро. Мисс Кэтрин, рассудил он, сызмальства привыкла прислуживать другим и потому отлично может прислуживать ему, а уж о себе самой и подавно сумеет позаботиться; и ко времени происшествия с пивной кружкой она уже давно несла все обязанности домоправительницы графа, включая попечение об его белье, об его погребе и обо всех тех удобствах, заботу о которых холостяк всегда рад переложить на женские плечи. И надо ей, горемычной, отдать справедливость, — она держала графское хозяйство в отменном порядке, не допускала никаких излишеств — разве только в украшении своей особы, когда Густав Адольф удостаивал ее чести вместе с ней показаться в люди (что бывало очень редко), или в выражении своих чувств во время очередной ссоры (что бывало гораздо чаще). Но при тех отношениях, какие связывали эту милую парочку, подобные слабости не диво в женщине. Она наверняка глупа и тщеславна, а отсюда страсть к нарядам, и к тому же втайне несчастна и горько сожалеет о своем падении, а это делает ее запальчивой и сварливой.

Так, по крайней мере, обстояло дело с мисс Холл; и бедняжка очень рано начала пожинать, что посеяла.

Мужчине в подобных случаях редко приходится раскаиваться. Его не клеймят за вероломство; он не знает мук раненого честолюбия; ближние не глядят на него с оскорбительным превосходством; общество не выносит ему уничтожающий приговор; это все — доля той, что поддалась искушению, а искуситель выходит сухим из воды. Если мужчина сумел ловко обмануть женщину, это прежде всего учит его презирать жертву своего обмана. И успех и слава (пусть даже сомнительная) достаются ему, а она только несет кару. Задумайтесь об этом, сударыня, когда молодые красавцы станут нашептывать вам сладкие речи. Вас не ждет ничего, кроме горя, обиды и одиночества. Задумайтесь об этом и будьте благодарны вашему другу Соломонсу за предостережение.

Итак, дошло до того, что граф стал совершенно равнодушен к Кэтрин и даже почувствовал к ней презрение, — да и можно ли было ждать от него иных чувств по отношению к молодой особе, так легко ему уступившей? — а потому был бы весьма рад случаю от нее избавиться. Но какие-то слабые остатки совести мешали ему прямо и недвусмысленно сказать: "Убирайся вон!" А бедняжка упорно не желала понимать намеков, роняемых им в разговорах и перебранках. Так у них и шло: он продолжал ее оскорблять, а она отчаянно цеплялась за любую самую тоненькую веточку, только бы не оторваться от скалы, за которой, казалось ей, ждет небытие или смерть.

Но вот, после вечера в "Розе" с Томом Триипетом и другими славными малыми, упомянутыми графом в приведенной выше беседе, фортуна словно бы заулыбалась ему: уорикширский сквайр, которому этот вечер обошелся в сорок золотых, назавтра пожелал отыграться; и дело, как ни странно, кончилось тем, что в кошелек его сиятельства перекочевало еще полтораста монет. Столь изрядная сумма поправила дела молодого аристократа и вернула ему душевное равновесие, сильно поколебленное денежными затруднениями последних месяцев. Эту удачу на известное время и до известной степени разделила и бедная Кэт; правда, в доме не прибавилось прислуги, и она по-прежнему сама занималась стряпней, не имея других помощников, кроме девчонки на побегушках, исполнявшей также обязанности поваренка и судомойки; но граф теперь обходился со своей любовницей помягче, точней сказать — не грубее, чем можно было ожидать от человека его склада в обращении с женщиной ее положения. К тому же ожидалось некое событие, вполне естественное при подобных обстоятельствах, и срок его был не за горами.

Капитан, имея все основания не слишком полагаться на глубину своих родительских чувств, великодушно занялся приисканием отца для будущего дитяти и для этой цели вступил в переговоры с мистером Буллоком, напомнив ему о его былом увлечении и уведомив, что мисс Кэт получит в приданое двадцать гиней; но Томмж отклонил предложенную честь, божась, что вполне доволен своим холостяцким положением. На сцену выступил было мистер Брок, выразивший готовность стать обладателем мисс Холл и ее двадцати гиней; и, быть может, дело бы на том и уладилось, если бы его не расстроила сама Кэтрин, которая, услыхав об этом, тут же в гневе и ярости — о, какой ярости! — бросилась к мировому судье и под присягой сообщила, кто отец ее будущего ребенка.

К ее великому удивлению, ее господин и повелитель, вместо того чтобы возмутиться этим поступком, принял весть о нем с неожиданным добродушием; он только чертыхнулся по поводу шутки, которую с ним сыграла негодница, а последовавшая за ее возвращением буря страстных, неистовых упреков и горькие, горькие слезы отчаяния оскорбленной души явно позабавили его. Мистер Брок был отвергнут с гадливым презрением; что же до мистера Буллока, то мысль о возможном союзе с ним вызвала у мисс Кэт негодование, еще более яростное. Чем не муженек, в самом деле! Нищий из приюта, да еще в солдатском мундире! Лучше она умрет или пойдет грабить на большую дорогу! И можно поверить, что она в самом деле предпочла бы такую участь, ибо в целом свете трудно было найти существо более тщеславное, а тщеславие (как всякий, я полагаю, знает) некоторым женщинам заменяет все, — оно — те очки, сквозь которые они смотрят на мир, оно их совесть, их хлеб насущный, их единственное мерило добра и зла.

Мистер Томми, как мы уже видели, отнесся к брачному предложению не менее враждебно, чем сама Кэт; что же до капрала, то он с притворным унынием объявил, что, раз его заветная мечта неосуществима, ему остается лишь напиться с горя, что он и сделал.

— Пойдем, друг Томас, — сказал он мистеру Буллоку. — Наша желанная нам не досталась, так давай хоть выпьем, черт возьми, за ее здоровье! — Каковое предложение было Буллоком одобрено.

Столь тяжким явилось для честного капрала Брока испытанное разочарование, что, даже когда выпитое без счету пиво почти лишило его дара речи, он, проливая слезы, клял заплетающимся языком злую судьбу, которая отняла у него не только жену, но и ребенка, — ему так хотелось иметь сыночка, утешенье на старости лет.

Меж тем подоспел назначенный природой срок, и Кэтрин благополучно разрешилась от бремени, произведя на свет здорового младенца мужского пола, наделенного правом на герб Гальгенштейнов, только с поперечной полосой в левом поле. Новые заботы и обязанности оставляли ей сравнительно мало времени для ссор с графом; впрочем, этот последний, то ли из уважения к ее материнству, то ли справедливо полагая, что она нуждается в покое, не бывал теперь дома ни утром, ни днем, ни вечером.

Следует признать, что все это время капитан не терял понапрасну, а проводил в игре; и так как после первой победы над уорикширским сквайром фортуна продолжала ому благоприятствовать, он мало-помалу накопил почти тысячу фунтов. Выигранные деньги он приносил домой и запирал в железный ящик, для верности привинченный к полу под его кроватью. Разумеется, мисс Кэтрин, стлавшая ему постель, очень скоро проникла в тайну этого сокровища. Но ключ благородный граф всегда носил при себе, а кроме того, он самыми страшными заклятьями (пополам с проклятьями) обязал ее никому не рассказывать о железном ящике и его содержимом.

Но не в натуре женщины хранить подобную тайну; а капитан, целыми днями пропадая на стороне, не подумал о том, что она станет искать, с кем отвести душу в его отсутствие. За неимением женского общества, ей пришлось осчастливить своей дружбой капрала Брока, который в качестве приближенного к графу лица постоянно бывал в доме и который уже оправился от удара, нанесенного ему отказом мисс Кэтрин выйти за него замуж.

Когда ребенку было два месяца, капитан, устав от детского писка, отдал его на воспитание в деревню и отпустил ходившую за ним няньку. Мисс Кэтрин вернулась к своим обязанностям, вновь совместив в своей особе служанку и хозяйку дома. В ее распоряжении находились ключи от погреба, где хранилось пиво, и это обстоятельство служило надежным залогом преданности капрала, сделавшегося, как уже было сказано, ее другом и наперсником. Верная женской природе, она вскоре поверила ему все домашние секреты и открыла причины недавних своих огорчений, рассказав о том, как дурно обращался с ней граф; какой бранью он ее осыпал; каких денег стоили ее наряды; как он даже бил ее; какую крупную игру он вел; как ей однажды пришлось снести в заклад его кафтан; как недавно он приобрел четыре новых, расшитых золотом, и уплатил за них сполна; как лучше всего чистить и сохранять золотое шитье, готовить вишневую наливку, солить рыбу и проч. и проч. Все эти confidences [9] следовали подряд одна за другой, и скоро мистер Брок знал историю жизни графа за последний год едва ли не лучше, его самого, — граф был небрежен и многое забывал, а женщины не забывают ничего. Они хранят в памяти все слова и ничтожнейшие поступки того, кого любят, вплоть до самых пустяков, помнят, когда у него болела голова, какое и когда он носил платье, что и когда заказывал на обед, — подробности, которые сразу же вылетают из памяти мужчины, но навсегда остаются в памяти женщины.

Тому же Броку, и лишь ему одному (поскольку больше некому было) Кэтрин под строжайшим секретом поведала о выигранных графом деньгах и о том, что он прячет их в железный ящик, привинченный к полу в спальне; и Брок подивился удаче своего командира, сделавшей его обладателем столь крупной суммы. Они с Кэт даже осмотрели ящик; он был невелик, но на редкость прочен и надежно защищен от кражи или взлома. Ну что ж, кто-кто, а капитан заслуживает богатства ("однако ж не купил мне хоть несколько ярдов кружев, которые я так люблю", — перебила Кэт) — капитан заслуживает богатства, потому что умеет тратить деньги с княжеской широтой и всегда готов их тратить.

Пришло время сказать, что, пока Кэт сидела в одиночестве, внимание monsieur де Гальгенштейна привлекла к себе некая молодая особа, наследница изрядного состояния, часто посещавшая бирмингемские ассамблеи, и что он, в свою очередь, произвел на нее немалое впечатление своим титулом и своей изящной наружностью. "Четыре новых кафтана, расшитых золотом", о которых упоминала мисс Кэт, без сомнения, были приобретены для того, чтобы окончательно пленить наследницу; и в короткий срок графу и его кафтанам удалось добиться признания в нежных чувствах и готовности вступить в брак, если папенька даст согласие. Последнее удалось получить без труда, ибо папенька был купец, а читателю, я думаю, и самому известно, сколь магическое действие оказывает титул на людей низшего сословия. Да, видит бог, ни одна деспотия Европы не знает такого духа угодничества, такого раболепного благоговения перед аристократией, какое присуще свободным сынам Британии. Только здесь да еще в Америке можно встретить что-либо подобное.

Обо всем этом Кэт не имела ни малейшего представления; и поскольку капитан твердо решил не поздней, чем через два месяца выбросить молодую женщину sur le pave [10], он пока что сделался с ней необыкновенно ласков; так часто поступают, когда обманывают человека или замышляют против него подлость.

Бедная женщина была чересчур высокого мнения о своих чарах, чтобы допустить мысль о возможной неверности графа, и совершенно не догадывалась, какая против нее плетется интрига. Но мистер Брок оказался более догадлив; тем более что ему не раз уже случалось встречать в окрестностях города раззолоченную карету, запряженную парой сытых белых лошадей, а рядом с ней капитана, лихо гарцующего на своем вороном жеребце; видал он также, как по лестнице Собрания, опираясь на руку капитана, спускалась вперевалочку пухлая, белобрысая молодая особа. Все эти обстоятельства наводили мистера Брока на некоторые размышления. А однажды граф, будучи в отменном расположении духа, хлопнул его по плечу и сказал, что намерен в скором времени купить себе полк, и тогда — черт побери! — найдется и для капрала более подходящая должность. Быть может, именно памятуя это обещание, мистер Брок ничего не говорил Кэтрин; быть может, он так бы ей ничего и не сказал; и тогда эта повесть, быть может, вовсе не была бы написана, не случись тут одно маленькое происшествие.

— На что вам этот старый пьянчуга капрал, что вечно околачивается тут? — спросил как-то мистер Трипнет у графа во время приятной беседы за бутылкой вина, происходившей в доме последнего.

— Кто? Старичина Брок? — переспросил капитан. — Да от этого старого плута куда больше проку, чем от многих порядочных людей. В драке он отважен, как лев, в кознях хитер, как лисица, за десять миль учует нетерпеливого кредитора и сквозь семь каменных стен разглядит хорошенькую женщину. Готов рекомендовать его любому джентльмену, нуждающемуся в услугах прохвоста. Я, видите ли, собираюсь остепениться, и мне он больше не нужен.

— А красотка мисс Кэт?

— К дьяволу красотку мисс Кэт! Пусть убирается на все четыре стороны.

— А малец?

— Разве мало у вас, в Англии, приютов? Если дворянину заботиться самому обо всех прижитых им детях, как же тогда существовать? Нет, слуга покорный! Это и Крезу не по карману.

— Ваша правда, — сказал мистер Триппет. — Тут ничего не возразишь; а женатому человеку уже не подобает водиться с людьми простого звания, от которых может быть прок для холостого.

— Разумеется; я и перестану с ними водиться, как только очаровательная мисс Дриппинг станет моей. Что до Кэт, так, если она вам нравится, Том Триппет, можете взять ее себе; а капрал пусть остается в наследство тому, кто займет мое место в полку Каттса, — у меня ведь теперь будет собственный полк, это точно, и мне там вовсе ли к чему такой старый сводник, вор и пропойца, как этот краснорожий Брок. Черт побери! Он просто срамит воинский мундир. Я часто думаю: не пора ли вовсе уволить из армии эту старую развалину.

Хоть подобная аттестация вполне соответствовала природным и благоприобретенным свойствам мистера Брока, она едва ли была уместна в устах графа Густава Адольфа Максимилиана, которому эти свойства не раз оказывали услугу и который, верно, не стал бы отзываться о них столь пренебрежительно, знай он, что дверь столовой была в это время отворена и что доблестный капрал, проходивший по коридору, слышал каждое слово своего командира. Мы не станем, подобно другим сочинителям, расписывать, как при этом у мистера Брока сверкали глаза и раздувались ноздри, как бурно вздымалась его грудь, а рука, сама собой потянувшаяся к шпаге, нервно теребила ее медный эфес. Мистер Кин, доведись ему играть роль злодея, обманутого и взбешенного, подобно капралу Броку, не преминул бы произвести все эти эволюции; но сам капрал ничего такого делать не стал, а попросту на цыпочках удалился от двери. "Ах так, ты решил меня вышвырнуть из армии, — прошептал он pianissimo [11], - и тут же добавил con espressione: [12] — Ну погоди же, ты мне поплатишься за это".

А опыт показывает, что в обстоятельствах, сходных с описанными, люди обычно держат свое слово.

ГЛАВА III,

в коей герой опоен зельем, а также уделено много внимания светскому

обществу

Когда капрал, спешно ретировавшийся после подслушанного им разговора, вновь явился в дом капитана, чтобы засвидетельствовать свое почтение мисс Кэтрин, он застал последнюю в наилучшем расположении духа. Она рассказала, что граф лишь недавно ушел от нее вместе со своим приятелем мистером Триппетом; что он пообещал купить ей двенадцать ярдов тех кружев, которые так ей нравились, да еще прибавить столько же на накидку для ребенка; что он провел с нею час, а то и больше, за пуншем собственного приготовления. Мистер Триппет также разделял их компанию.

— Очень любезный джентльмен, — сказала она, — только не слишком умен, и, как видно, был под хмельком.

— Нечего сказать, под хмельком! — воскликнул капрал. — Да он до того пьян, что едва на ногах стоит. Я сейчас видел его вместе с капитаном на рыночной площади; они разговаривали с Нэн Фантейл, и Триппет все лез к ней целоваться, а она в наказанье стащила у него с головы парик.

— И поделом негоднику! — сказала мисс Кэт. — Пусть не унижается до разговоров с какой-то там Нэн Фантейл. Поверите ли, капрал, всего лишь час назад мистер Триппет клялся, что сроду не видывал глаз, подобных моим, и что готов перерезать капитану глотку из-за меня. Нэн Фантейл — тоже еще!

— Нэн честная девушка, мисс Кэтрин, и пользовалась большим расположением капитана, пока кое-кто не перешел ей дорогу. Никто не вправе сказать дурное слово о Нэн — никто.

— Никто, кажется, и не говорит, — обиженно возразила мисс Кэт. Нахалка, дрянь и уродина! Не понимаю, что могут находить в ней мужчины.

— Девица она разбитная, это точно; мужчинам с ней весело, вот и…

— Вот и — что? Уж не хотите ли вы сказать, что мой Макс и сейчас к ней неравнодушен? — спросила Кэт, гневно сдвинув брови.

— О нет, что вы! К ней — нет… то есть…

— К ней — нет? — взвизгнула мисс Холл. — А к кому же в таком случае?

— Что за вздор! К вам, разумеется, голубушка, к кому ж еще. А впрочем, мне-то какое дело? — И капрал принялся насвистывать, словно в знак своего нежелания продолжать разговор. Но не так-то просто было отделаться от мисс Кэт — она пристала к нему с расспросами, и капрал, сперва упорно уклонявшийся от объяснений, наконец сказал:

— Ладно, Кэтрин, раз уж я, старый дурак, проболтался — так тому и быть. Я молчал, потому что капитан всегда был моим лучшим другом, но больше молчать но могу — вот разрази меня бог, не могу! Уж очень бессовестно он с вами поступает; он вас обманывает, Кэтрин; он подлец, мисс Холл, вот, если хотите знать.

Кэтрин стала упрашивать его, чтобы он открыл ей все, что знает, и он продолжал:

— Он хочет от вас избавиться; вы ему надоели, вот он и привел сюда этого болвана Триппета, которому вы приглянулись. У него недостает духу выгнать вас вон по-человечески, хоть он и не стесняется обходиться с вами по-скотски. Но я вам расскажу, что он задумал. Через месяц он отправится в Ковентри по вербовочным делам, верней, так он вам скажет. А на самом деле, мисс Холл, он поедет по брачным делам; а вас оставит без единого фартинга, чтобы вы не могли прокормиться. Верьте мне, таков его план. Через месяц нужда и голод заставят вас стать любовницей Тома Триппета; а его честь в это время женится на мисс Дриппинг из Лондона и на ее двадцати тысячах фунтов, и купит себе полк, и добьется, чтобы старого Брока вовсе уволили из армии, добавил капрал себе под нос. Впрочем, он мог бы произнести это и в полный голос, ибо несчастная рухнула наземь в самом настоящем, непритворном обмороке.

— Но ведь надо же было ей сказать, — пробурчал мистер Брок, уложив ее на диван и сбрызнув водой, за которой успел сбегать. — Фу ты, черт! До чего ж она хороша.

* * *

Когда мисс Кэтрин пришла в себя, Брок заговорил с нею ласково, даже почти сочувственно. А что касается самой бедняжки, то дело обошлось без истерик и нервических содроганий, каковые обыкновенно следуют за обмороком у особ более высокого звания. Она потребовала от капрала подробностей и выслушала их с полным спокойствием, не плакала, не вздыхала, не испускала ни горестных стонов, ни воплей ярости, но когда он, прощаясь, спросил ее без обиняков: "Так что же вы намерены делать, мисс Кэтрин? — она промолчала, но так взглянула на него, что он, затворив за собой дверь, воскликнул: Клянусь небом, у красотки недоброе на уме! Не желал бы я быть тем Олоферном, что ляжет рядом с такой Юдифью, — нет, слуга покорный!" — и удалился, погруженный в глубокое раздумье.

Вечером, когда капитан воротился домой, она не промолвила ни слова, а когда он стал бранить ее за надутый вид, сослалась на нездоровье, сказав, что у нее невыносимо болит голова; и Густав Адольф, удовлетворившись этим объяснением, оставил ее в покое.

Утром он почти не взглянул на нее: торопился на охоту.

В отличие от героинь трагедий и романов, Кэтрин не зналась ни с какой таинственной ведуньей, которая могла бы снабдить ее ядом; поэтому она просто обошла нескольких аптекарей, жалуясь на невыносимую зубную боль, и в конце концов набрала такое количество настойки опия, которое показалось ей достаточным для задуманного ею дела.

Домой она пришла почти веселая. Мистер Брок похвалил ее за столь благоприятную перемену в расположении духа; а капитана, вернувшегося с охоты, она встретила так приветливо, что он ей дозволил отужинать вместе с ним и его друзьями — раз уж она перестала дуться, — только пусть не вздумает начинать сначала. Ужин не заставил себя ждать; а потом, когда со стола была убрана посуда, джентльмены уселись за пунш, который мисс Кэтрин сама приготовляла им своими нежными ручками.

Не стоит пересказывать, какие при этом велись беседы, или подсчитывать, сколько раз на стол ставилась новая чаша пунша взамен опустевшей, или же распространяться о поведении мистера Триппета, который, когда на столе появились карты, отказался принять участие в игре, предпочтя сидеть возле мисс Кэтрин и любезничать с нею напропалую. Обо всем этом можно было бы рассказать подробно, на рассказ, хоть и вполне достоверный, едва ли вышел бы приятным. Куда там! Хоть еще только начата третья глава нашей повести, нам уже довольно опротивели и действующие лица, и те приключения, которые им суждены. Но что поделаешь! Публику интересуют одни лишь висельники, а бедному сочинителю нужно как-то существовать; и если он не хочет погрешить ни перед публикой, ни перед самим собой, для этого есть один только способ: изображать негодяев такими, каковы они на самом деле. Пусть это будут не романтические, изящные, велеречивые хищники, а откровенные мерзавцы; пусть они пьянствуют, распутничают, воруют, лгут, словом, живут жизнью настоящих мерзавцев, которые не цитируют Платона, как Юджин Арам; не поют поэтичнейшие в мире баллады, как веселый Дик Терпин; не разглагольствуют с утра до ночи о to calon [13], как лицемер и ханжа Мальтраверс, о ком все мы читали с умиленьем и сочувствием; и не умирают в ореоле новообретенной святости, как бедняжка мисс Нэнси в "Оливере Твисте". Да, милостивая государыня, нельзя, чтоб вы и ваши дочери восхищались подобными личностями и сострадали им, будь то в жизни или в литературе; глубочайшее отвращение, гнев, презрение — вот те чувства, которые должна вызывать в вас эта порода людей. Талантливым сочинителям, вроде тех, кого мы только что приводили в пример, не должно наделять персонажей, принадлежащих к этой породе, чертами привлекательными и симпатичными, тем потворствуя прихотям своего воображения и давая пищу — чудовищную пищу! — нездоровым наклонностям вашего. Что же лично до нас, то мы просим наших молодых читательниц: сдерживайте себя, чтобы ни одна слезинка не пролилась над героями или героинями этой повести, ибо все они низкие люди, все до единого, и поступки их низки. Сберегите свое сострадание для тех, кто его достоин, и не тратьте его в Олд-Бейли, расчувствовавшись при виде кишащего там сброда.

Благоволите, следственно, поверить нам на слово, что беседы, которые велись за чашей пунша, приготовленного мисс Кэтрин, были именно таковы, каких можно ожидать в доме, где хозяин — лихой драгунский капитан, сорвиголова и распутник, гости большею частью ему под стать, а хозяйка была служанкой в деревенском трактире, пока не удостоилась чести стать капитанской любовницей. Все пили, все пьянели, у всех развязывались языки, и, право же, за целый вечер нельзя было услыхать там ни одного путного слова. Мистер Брок тоже присутствовал, наполовину как слуга, наполовину как участник пирушки. Мистер Томас Триппет напропалую любезничал с Кэтрин, а ее господин и повелитель в это время сражался с другими джентльменами в кости. Но странное дело — фортуна словно бы отвернулась от капитана. Зато уорикширскому сквайру, тому самому, у которого он так много выиграл в последнее время, на этот раз необычайно везло. Капитан все больше пил пуншу, все чаще увеличивал ставки — и неизменно оказывался в проигрыше. Триста фунтов, четыреста фунтов, пятьсот — за несколько часов он спустил до нитки то, что нажил за несколько месяцев. Капрал следил за игрой и, будем к нему справедливы, все мрачнел и мрачнел по мере того, как росли столбики цифр на листке бумаги, где сквайр записывал проигрыши своего противника.

Один за другим гости брали свои шляпы и неверной походкой шли к двери. В конце концов осталось только двое: сквайр и мистер Триппет, который по-прежнему торчал около мисс Кэтрин, а поскольку она, как уже было сказано, весь вечер была занята приготовлением пунша для игроков, он в некотором роде пребывал в самой гуще любовных чар и винных паров и досыта надышался тем и другим, так что едва-едва языком ворочал.

Снова и снова стучали кости; тускло мерцали свечи, обросшие нагаром. Мистер Триппет, почти не видя капитана, рассудил в своем коснеющем уме, что и капитан его не видит; а посему он кой-как встал с кресла и повалился на диван, где сидела мисс Кэтрин. Взгляд его посоловел, лицо было бледно, челюсть отвисла, растопырив руки, он томно замурлыкал: "Прекра-а-асная Кхэтрин, один п-по-целу-у-уй!"

— Скотина! — сказала мисс Кэт и оттолкнула его. Пьяный мужлан скатился с дивана на пол, промычал еще что-то нечленораздельное и заснул.

Снова и снова стучали кости; тускло мерцали свечи, обросшие нагаром.

— Играю семь! — выкрикнул граф. — Четыре. Три на два в вашу пользу.

— По двадцать пять, — отозвался уорикширский сквайр.

Стук-стук-стук-стук-трах, — девять. Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп — одиннадцать. Трах-трах-трах-трах.

— Семь бито, — сказал уорикширский сквайр. — За вами уже восемьсот, граф.

— Ставлю двести для розыгрыша, — сказал граф. — Но погодите! Кэт, еще пуншу!

Мисс Кэт подошла к столу; она казалась бледней обычного, и рука у нее слегка дрожала.

— Вот тебе пунш, Макс, — сказала она. От горячего питья шел пар. — Не выпивай все, — сказала она, — оставь мне немножко.

— А что это он такой темный? — спросил граф, оглядывая стакан.

— От рому, — сказала Кэт.

— Что ж, время не ждет! Сквайр, будьте вы прокляты! Пью за ваше здоровье и за ваш проигрыш! — И он залпом проглотил больше половины. Но тут же отставил стакан и воскликнул: — Что это за адская отрава, Кэт?

— Отрава? — повторила она. — Это не отрава. Дай мне. Твое здоровье, Макс. — Она пригубила стакан. — Славный пунш, Макс, я уж для тебя постаралась, едва ли тебе когда-нибудь придется отведать лучшего. — И она вернулась на прежнее место, и села, и устремила свой взгляд на игроков.

Мистер Брок наблюдал за ней не без мрачного любопытства; от пего не укрылись ее бледность, ее неподвижный взгляд. Граф все еще отплевывался, кляня отвратительный вкус пунша; по вот наконец он взял стаканчик с костями и бросил.

Выиграл и на этот раз сквайр. Подведя в своих записях окончательный итог, он с трудом встал из-за стола и попросил капрала Брока проводить его вниз; капрал согласился, и они вышли вместе.

Капитану, видно, ударил в голову выпитый пунш: он сидел, сжав руками виски, и бессвязно бормотал что-то, поминая свое невезенье, розыгрыш, дрянной пунш и тому подобное. Хлопнула внизу входная дверь; донеслись с улицы шаги Брока и сквайра и затихли в отдалении.

— Макс! — позвала Кэтрин, но ответа не было. — Макс, — окликнула она снова и положила руку ему на плечо.

— Прочь, шлюха! — огрызнулся благородный граф. — Как ты смеешь трогать меня своими лапами? Убирайся спать, пока я не отправил тебя куда-нибудь подальше, да сперва подай мне еще пуншу — еще галлон пуншу, слышишь?

— Ах, Макс, — захныкала мисс Кэт. — Ты… тебе… не надо тебе больше пить.

— Как! Выходит, мне уж и напиться нельзя в моем собственном доме? Ах ты, проклятая шлюха! Вон отсюда! — И капитан отвесил ей звонкую пощечину.

Но мисс Кэтрин, вопреки своему обыкновению, даже не попыталась ответить тем же, и дело на сей раз не кончилось потасовкой, как бывало прежде в случаях несогласия между нею и графом. Вместо того она бросилась перед ним на колени и, сжав руки на груди, жалостно воскликнула:

— О Макс! Прости меня, прости!

— Простить тебя? За что? Уж не за пощечину ли, которую ты от меня получила? Ха-ха! Эдак я охотно прощу тебя еще раз,

— Ах, нет, нет! — вскричала она, ломая руки. — Я не о том. Макс, милый Макс, сможешь ли ты простить меня? Я не о пощечине — бог с ней. Я прошу у тебя прощенья за…

— За что же? Не скули, а говори толком.

— За пунш!

Граф, которому уже море было по колено, напустил на себя пьяную строгость.

— За пунш? Ну, нет, тот последний стакан пунша я тебе никогда не прощу. В жизни не брал в рот более гнусного, омерзительного пойла. Этого пунша я тебе никогда не прощу.

— Ах, нет, не то, не то! — твердила она.

— Как не то, будь ты неладна! Да этот… этот пунш, это же настоящая отра-а-а-ва. — Тут голова графа откинулась назад и он захрапел.

— Это и была отрава! — сказала Кэтрин.

— Что-о? — взвизгнул граф, мгновенно проснувшись, и с силой отшвырнул ее от себя. — Ты меня отравила, ведьма?

— О Макс! Не убивай меня, Макс! Это была настойка опия — вот что это было. Я узнала, что ты хочешь жениться, и я была вне себя, вот я и…

— Молчи, змея! — зарычал граф и, выказав больше присутствия духа, нежели галантности, запустил недопитым пуншем (разумеется, со стаканом вместе) в голову мисс Кэтрин. Но отравленный кубок пролетел мимо цели и угодил прямо в нос мистеру Тому Триппету, который, будучи позабыт всеми, мирно спал под столом.

С проклятием вскочил мистер Триппет на ноги и схватился за шпагу; окровавленный, шатающийся, он представлял собой поистине жуткое зрелище.

— Кто? Где? — вопил он, наобум размахивая шпагой во все стороны. Выходи, сколько вас там есть! Смелым бог владеет!

— Проклятая тварь, так умри же и ты! — вскричал граф и, обнажив свой толедский клинок, ринулся на мисс Кэтрин.

— Караул! Убивают! На помощь! — завизжала та. — Спасите меня, мистер Триппет, спасите! — И, толкнув названного джентльмена навстречу графу, она в два прыжка очутилась у двери спальни, юркнула туда и заперлась на замок.

— Прочь с дороги, Триппет, — ревел граф. — Прочь с дороги, пьяная образина! Я убью эту ведьму — она мне поплатится жизнью! — И он с такой силой вышиб оружие из рук мистера Триппета, что оно, описав кривую, вылетело в окно.

— В таком случае возьмите мою жизнь, — сказал мистер Триппет. — Пусть я пьян, но я, черт возьми, мужчина! Смелым бог владеет.

— На кой черт мне ваша жизнь, остолоп? Послушайте, Триппет, да заставьте вы себя протрезвиться. Эта чертова баба узнала о моей женитьбе на мисс Дриппинг…

— Двадцать тысяч фунтов! — заметил мистер Триппет.

— Она приревновала — понятно? — и отравила нас. Она подлила яду в пунш.

— Как, в мой пунш? — воскликнул мистер Триппет; хмель сразу соскочил с него, а заодно улетучилась и отвага. — Боже мой! Боже мой!

— Нечего причитать, бегите лучше за врачом, только он может нас спасти.

И мистер Триппет понесся со всех ног.

Сознание личной опасности заставило графа позабыть о задуманной кровавой расправе с любовницей или, по крайней мере, на время отложить ее. И нельзя не воздать должное воину, сражавшемуся за, а также против Мальборо и Таллара: перед лицом столь тяжкого и непривычного испытания он ни на миг не дрогнул душой, но немедля стал действовать столь же решительно, сколь и находчиво. Он бросился к поставцу с остатками вечерней стряпни, схватил горчицу, соль, склянку масла, опрокинул все это в большой кувшин и туда же налил до краев горячей воды. Затем, не колеблясь ни минуты, он поднес к губам эту аппетитную смесь и глотал ее до тех пор, пока терпела природа. Впрочем, он не успел выпить и кварты, как наступил желанный эффект, и с помощью этого импровизированного рвотного ему удалось освободиться от большей части яда, которым угостила его мисс Кэтрин.

За таким занятием его застал врач, которого вместе с капралом Броком привел мистер Триппет. Узнав, что на его долю отравленный пунш едва ли достался, мистер Триппет возликовал и, не вняв совету на всякий случай выпить немного графского снадобья, отбыл восвояси, предоставив графа заботам верного Брока и лекаря.

Нет надобности перечислять все дополнительные средства, употребленные последним для восстановления здоровья капитана; так или иначе, немного спустя он объявил, что непосредственная опасность, по его мнению, миновала и теперь пациент нуждается только в отдыхе и в сиделке, которая не отходила бы от его постели. Обязанности сиделки взял на себя мистер Брок.

— Да, да, иначе эта ведьма убьет меня, — подхватил бедный граф. Выгони ее вон из спальни, Брок; а если она не отопрет, взломай дверь.

Эта мера в самом деле оказалась необходимой; не получив ответа на многочисленные оклики, мистер Брок разыскал железный ломик (точней сказать, достал его из собственного кармана) и взломал замок.

Комната была пуста, окошко распахнуто настежь; хорошенькая служанка из "Охотничьего Рога" бежала.

— Ящик! — прохрипел граф. — Цел ли ящик? Капрал бросился в спальню, заглянул под кровать, где был привинчен ящик, и сказал:

— Славу богу, цел!

Окно тотчас же было закрыто; капитан, не державшийся на ногах от слабости, был раздет и уложен в постель, капрал уселся рядом. Скоро веки больного смежил сон, и бдительный взор сиделки удовлетворенно следил за благотворным воздействием этого великого целителя.

* * *

Проснувшись спустя некоторое время, капитан, к удивлению своему, обнаружил, что во рту у него торчит кляп и что капрал Брок тащит его кровать куда-то в сторону. Он зашевелился, хотел сказать что-то, но сквозь шелковый платок проникли только глухие, нечленораздельные звуки.

— Не двигайтесь, ваша честь, и не вздумайте кричать, — заметил ему капрал, — не то я перережу вашей чести горло.

И, взяв железный ломик (теперь читателю ясно, для чего было припасено означенное орудие: мистер Брок уже несколько дней, как задумал совершить этот coup [14]), он сперва попытался вскрыть железный ящичек, в котором граф хранил свое сокровище, а когда это не удалось, попросту стал отвинчивать его от полу — в чем и преуспел без особого труда.

— Вот видите, граф, — заметил он назидательно, — не рой другому яму, сам в нее попадешь. Вы, кажется, хотели устроить, чтобы меня выгнали из полка. К вашему сведению, я теперь сам, своей волей его покину и остаток своих дней проживу джентльменом. Schlafen Sie wohl [15], благородный капитан; bon repos [16]. Завтра спозаранку явится к вам сквайр получить давешний должок.

* * *

С этим язвительным замечанием мистер Брок удалился; но не через окно, как мисс Кэтрин, а чин чином через дверь и, спустившись вниз, вышел на улицу. А наутро врач, придя навестить пациента, принес с собою известие, что мистер Брок глубокой ночью явился в конюшню, где стояли графские лошади, и, разбудив конюха, сообщил ему, что мисс Кэтрин дала графу яд, а сама бежала, прихватив тысячу фунтов, и что теперь он, Брок, вместе с другими, кому дорога справедливость, намерены обыскать всю округу, чтобы изловить преступницу. Для этой цели он велел оседлать лучшую лошадь капитана — того самого жеребца, на котором некогда была увезена мисс Кэтрин. Так граф Максимилиан за одну ночь лишился любовницы, денег, коня, капрала и едва не лишился жизни.

ГЛАВА IV,

в которой мисс Кэтрин снова становится честной женщиной

В таком плачевном положении — без денег, без сожительницы, без лошади, без капрала, с кляпом во рту и с веревкой вокруг туловища — мы принуждены покинуть доблестного графа Гальгенштейна до той поры, пока его не выручат друзья и дальнейшее течение нашей повести. Равным образом должен быть прерван и рассказ о приключениях мистера Брока, выехавшего из города на графском коне, ибо долг нам велит последовать за мисс Кэтрин в окно, через которое она бежала, и сопровождать ее навстречу всем превратностям ее судьбы.

Одно могло служить ей утешением — что у нее хотя бы нет ребенка на руках; мальчик, мы знаем, спокойно рос у кормилицы, получавшей от капитана деньги на его содержание. Но во всем остальном обстоятельства складывались для мисс Кэт самым мрачным образом: ни дома, ни пристанища, в кармане лишь несколько шиллингов, а в душе целый водоворот обид и неуемная жажда мщения. Горько было ей оглядываться назад, но и вперед смотреть не слаще. Куда податься? Как жить? Откуда ждать помощи и спасения? А между тем был у нее ангел-хранитель — как я подозреваю, не из небесного воинства, а из той вслух не называемой рати, что имеет немало подопечных на нашей грешной земле и подчас охотно вызволяет их из самой худшей беды.

Мисс Кэт хоть и не совершила убийства, но все равно, что совершила; да еще не испытывала при этом и тени раскаяния; а в прошлом чего только не водилось за ней, особенно с тех пор, как она связала свою жизнь с капитаном, — и неумеренное кокетство, и праздность, и тщеславие, и ложь, и брань, и клевета, и приступы бешеной злобы; словом, темный ангел, о котором мы косвенно упоминали, мог с полным правом считать ее своим детищем, и, как своему детищу, он пришел ей на помощь.

Я не хочу сказать, что в этот трудный час он явился ей в образе джентльмена в черном и потребовал, чтоб она кровью подписала обязательство продать ему свою душу в обмен на некоторые услуги с его стороны. Мне всегда казалось, что тот, кого считают неизменным участником подобного рода дьявольских сделок, на самом деле слишком умен, чтобы в них ввязываться: с какой стати платить немалую цену за то" что через несколько лет получишь даром? А потому не следует думать, что князь тьмы предстал перед мисс Кэт и увлек ее на огненную колесницу, запряженную драконами и несущуюся по воздуху со скоростью тысячи миль в минуту. Ничуть не бывало, — экипаж, посланный ей во спасение, имел куда более будничный вид.

Примерно через час после того, как мисс Кэтрин покинула Бирмингем, из городских ворот выехал "Ливерпульский Дилли-Джонс", в 1706 году покрывавший за десять дней расстояние между Лондоном и Ливерпулем. Неуклюжая эта колымага, со звоном и грохотом взбираясь по склону холма, поравнялась с тем местом, где сидела наша героиня и, пригорюнившись, размышляла о своей печальной судьбе. Кучер дилижанса шел рядом с лошадьми, понукая их, дабы они продолжали делать свои две мили в час; часть пассажиров предпочла идти в гору пешком, и карета, достигнув вершины, остановилась перед тем, как бойкой рысью пуститься вниз. Дожидаясь отставших пассажиров, возница обратил внимание на хорошенькую девушку, сидевшую у дороги, и ласково спросил ее, откуда она идет и не желает ли, чтобы ее подвезли в дилижансе. На второй вопрос мисс Кэтрин поспешила ответить утвердительно; что же до первого, то она сказала, что идет из Стрэтфорда; хотя на самом деле, как нам очень хорошо известно, не так давно вышла из Бирмингема.

— А не обогнала ли тебя дорогой женщина на вороном коне с притороченным к седлу мешком золота? — спросил возница, уже приготовившись забраться на козлы.

— Словно бы нет, — сказала мисс Кэтрин.

— А следом за нею всадник на таком же коне — нет, не видела? В Бирмингеме сейчас дым коромыслом из-за этой женщины. Говорят, она отравила за ужином девять человек и задушила немецкого князя в его постели. А потом выкрала у него двадцать тысяч гиней золотом и ускакала на вороном коне.

— Стало быть, это не я, — простодушно сказала мисс Кэт. — У меня всего только три шиллинга и четыре пенса.

— Да, едва ли это ты, — что-то я у тебя мешка с золотом не приметил. И потом, такого хорошенького личика не может быть у злодейки, способной отравить девять человек и десятого задушить в постели.

— Уж будто, — сказала мисс Кэт, краснея от удовольствия. — Уж будто вы и вправду так думаете. — Красотка наша сумела бы оценить комплимент даже по дороге на виселицу; и переговоры закончились тем, что мисс Кэтрин вошла в дилижанс, где хватило бы места на восьмерых, а пассажиров пока было всего трое или четверо.

Нужно было прежде всего придумать что-то для удовлетворения любопытства последних; и мисс Кэт справилась с этой задачей на удивленье легко, принимая во внимание ее молодость и ее скудное образование. Будучи спрошена, куда она держит путь и почему очутилась в столь ранний час одна у проезжей дороги, она рассказала целую историю, весьма складную и убедительную, которая вызвала у слушателей большой интерее; а один из них, молодой человек, успевший разглядеть под капюшоном лицо мисс Кэтрин, тут же принялся весьма галантно за ней ухаживать.

Однако сказалось ли утомление после минувшего дня и сменившей его бессонной ночи или несколько глотков опия, выпитых накануне, оказали вдруг свое запоздалое действие, но только мисс Кэт внезапно почувствовала жар, дурноту и необыкновенную сонливость; и долгие часы путешествия провела в полузабытьи, к немалому сожалению своих спутников. Но вот "Дилли-Джонс" добрался наконец до трактира, где заведено было делать остановку на несколько часов, чтобы лошади и люди могли отдохнуть и поесть. Возня путешественников и голос трактирного слуги, радушно приглашающего их к обеду, разбудили мисс Кэтрин. Молодой человек, плененный ее красотой, любезно предложил проводить ее в дом; и она, опираясь на его руку, вышла из кареты.

Дорогой он нашептывал ей нежные речи, и, должно быть, ее внимание было отвлечено ими; а возможно, она слишком ушла в свои мысли или не вполне очнулась от сна, лихорадки и действия опия, — во всяком случае, она не разглядела, куда идет; не то предпочла бы, верно, остаться в карете, невзирая на голод и нездоровье. Ибо трактир, порог которого она готовилась переступить, был тот самый "Охотничий Рог", откуда она бежала в начале нашей повести; и хозяйкой там теперь, как и тогда, была ее родственница, бережливая миссис Скоур. Последняя, увидев даму в нарядном плаще с капюшоном, опирающуюся, словно бы от слабости, на руку джентльмена приятной наружности, решила, что это муж и жена, и притом не простого звания; и, всячески выказывая свою особую о них заботу, повела их через общую комнату в отдельное помещение, где усадила даму в кресло и спросила, что ей подать выпить. Меж тем Кэтрин, уже понемногу оправившись, при первом же звуке хорошо знакомого голоса поняла, что произошло; и потому для нее не было неожиданностью, когда услужливая трактирщица, настояв после ухода ее спутника на том, чтобы снять с нее плащ, тут же от изумления уронила его на пол, воскликнув:

— Силы небесные, да это же наша Кэтрин!

— Я совсем больна, тетушка, и очень устала, — сказала молодая женщина. — Мне ничего не нужно, только бы поспать часок-другой.

— Спи сколько хочешь, душенька, дай только напою тебя горячим молоком с вином и пряностями. Видно по тебе, что ты больна, вон даже с лица спала. Ах, Кэт, Кэт, ну что за жизнь у вас, у знатных дам. Ведь вот, хоть ты и разъезжаешь в каретах по балам и носишь дорогие наряды, а спорю, что ты была и здоровей и счастливей, когда жила здесь, со своей старой теткой, которая в тебе души не чаяла. — И, подкрепив эту прочувствованную речь двумя или тремя поцелуями, принятыми мисс Кэтрин с некоторым недоумением, миссис Скоур отвела дорогую гостью к тому самому ложу, на котором год назад провел ночь граф Гальгенштейн, собственноручно раздела ее, уложила, заботливо подоткнула одеяло, неустанно восхищаясь каждой снятой с нее вещью, а заметив, что в кармане у нее ничего нет, кроме трех шиллингов и четырех пенсов, лукаво подмигнула со словами: — Нужды нет, капитан обо всем позаботится.

Мисс Кэт не стала рассеивать ее заблуждения — ибо, конечно же, миссис Скоур заблуждалась, вообразив, что хорошо одетый джентльмен, вышедший вместе с Кэт из дилижанса, и есть граф Гальгенштейн; а надо сказать, до нее время от времени доходили сильно преувеличенные слухи о богатстве и роскоши его домашнего обихода, что побуждало ее относиться к племяннице с почтительным уважением, как к знатной госпоже. "Она и есть знатная госпожа", — объявила миссис Скоур несколько месяцев назад, впервые услышав эти соблазнительные россказни, — ее ярость по поводу бегства мисс Кэтрин уже поостыла к той поре. "Девочка жестоко поступила, покинув меня; но ведь она теперь все равно что графиня, а потому заслуживает прощения".

Соображения эти были изложены доктору Добсу, имевшему обыкновение вечерком выкуривать трубочку и выпивать кружку пива в "Охотничьем Роге", — и вызвали решительное его осуждение. Почтенный священнослужитель строго заметил, что корыстный расчет, — если таковой имел место, — лишь усугубляет вину мисс Кэтрин и что, будь она даже княгиней, он, доктор Добс, больше никогда не скажет с нею ни слова. Миссис Скоур сочла доктора чересчур уж нетерпимым и даже высказала свое мнение вслух; она принадлежала к той породе людей, что питает величайшее уважение к преуспевшим и глубоко презирает неудачников. Оттого-то и сейчас, воротясь в общую комнату, она с любезной улыбкой подошла к джентльмену, в сопровождении которого Кэтрин появилась в харчевне, и, низко присев перед ним, поблагодарила за честь, оказанную "Охотничьему Рогу", после чего доложила, что миледи просит милорда извинить ее, но, будучи утомлена путешествием, к обеду не выйдет, а предпочитает отдохнуть час-другой в постели.

Эта речь крайне удивила милорда, который был вовсе не лорд, а ливерпульский портной, ехавший в Лондон поглядеть новые моды; однако он только усмехнулся и не стал разуверять трактирщицу, и та, весьма довольная, отправилась хлопотать по хозяйству.

Но вот истекли два или три часа, отпущенные на обед со щедростью, свойственной тем временам, и кучер стал торопить пассажиров, напоминая, что впереди еще двенадцать миль пути; лошади, добавил он, отдохнули и уже запряжены в карету. Тем временем миссис Скоур, к большому своему удовольствию, убедилась, что племянница не на шутку больна и горит в лихорадке, а стало быть, есть надежда, что прибыльные постояльцы задержатся надолго; и, выйдя вперед, она с почтительно-скорбной миной обратилась к ливерпульскому портному:

— Милорд (я ведь сразу узнала вашу милость), прибывшей с вами даме так неможется, что просто грех поднимать ее с постели; не прикажете ли распорядиться, чтобы кучер отвязал ваши и ее сундуки, и постлать вам на ночь в соседней комнате?

К большому удивлению трактирщицы, ее речь была встречена дружным взрывом хохота.

— Сударыня, — сказал тот, к кому она относилась, — я не лорд, а портной и суконщик, что же до молодой особы, о которой вы говорите, то я ее до сего дня и в глаза не видал.

— Что-о? — завопила миссис Скоур. — Так вы не тот самый граф? Так Кэт вам не…? Так вы не заказывали для нее комнату с постелью и не станете платить по этому счету? — И она протянула документик, согласно которому со спутницы графа причиталась в ее пользу сумма в полгинеи.

Ее волнение вызвало новый взрыв веселости.

— Платите-ка, милорд, — сказал кучер дилижанса, — да поторапливайтесь, а то нам пора ехать.

— Кланяйтесь от нас миледи! — сказал один из пассажиров.

— Передайте, что милорду недосуг ее дожидаться! — подхватил другой; и они веселой гурьбой поспешили к карете, расселись по местам и укатили.

Миссис Скоур побежала было за ними, но на полдороге остановилась, словно окаменев, — лицо, бледное от ужаса и гнева, счет по-прежнему в протянутой руке, и только когда дилижанс уже исчез из виду, сознание вернулось к пей. Она опрометью бросилась назад, в харчевню, сбив с ног подвернувшегося мальчишку-конюха, не удостоила ответом доктора Добса, который из-под легкой пелены табачного дыма кротко полюбопытствовал, что случилось, взлетела по лестнице наверх и, точно разъяренная фурия, ворвалась в комнату, где лежала Кэтрин.

— Вот оно что, сударыня! — закричала она на самых пронзительных нотах своего голоса. — Провести меня задумали! Являетесь сюда, задрав нос, выдаете себя чуть ли не за графиню, занимаете лучшую постель в доме, когда на самом деле вы — обыкновенная побродяжка. Так вот, сударыня, не угодно ли вам сию же минуту убраться вон! "Охотничий Рог" не прибежище для больных нищенок, сударыня! Дорога в работный дом вам хорошо известна, сударыня, вот и отправляйтесь туда. — И миссис Скоур, стащив с больной одеяло, ухватилась за простыни, но тут бедная Кэт привстала, вся дрожа от страха и озноба.

Не было у нее духу ответить так, как она ответила бы еще вчера, — когда на одно сказанное ей бранное слово последовало бы с полдюжины более крепких, да еще полетела бы в обидчика тарелка, нож, бараний окорок — все, что попало бы под руку. Не стало у нее духу для подобной отповеди; и в ответ на приведенные слова миссис Скоур, а также на все прочие, — которые приводить нет надобности, но которые лились из уст этой почтенной особы неудержимым визгливым потоком, — бедняжка лишь горько плакала, тщетно пытаясь вновь натянуть на себя сорванное одеяло.

— Ах, тетушка, не будьте столь жестокосерды со мной! Вы видите, я совсем больна.

— Больна, потаскуха? Больна, дрянь этакая? Поделом вору и мука; это бог тебе послал болезнь в наказание. Живо одевайся — и чтоб я тебя больше не видела! Ступай в работный дом, там твое настоящее место. Одевайся же — ты что, не слышишь? Ишь ты, шелковые нижние юбки, — скажи на милость! — да еще и рубашка с кружевами!

Дрожа, всхлипывая, стуча зубами в лихорадке, Кэтрин кое-как надела белье и платье; при этом она словно бы не видела и не сознавала хорошенько, что делает, и ни единым словом не отзывалась на пространные речи трактирщицы. Наконец она, шатаясь, спустилась с узкой лестницы, миновала кухню, подошла к двери и, ухватившись за косяк, оглянулась на миссис Скоур, как будто еще надеялась на что-то. Но трактирщица, подбоченясь, сурово прикрикнула:

— Вон отсюда, бесстыжая тварь! — И несчастная с жалобным стоном отпустила косяк и побрела прочь, обливаясь слезами.

* * *

— Погодите, да ведь это… нет… да, конечно, это бедняжка Кэтрин Холл! — воскликнул кто-то за спиной миссис Скоур и, довольно бесцеремонно оттолкнув ее, выбежал на дорогу, без парика, с трубкой в руке. То был не кто иной, как славный доктор Добс; и последовавший короткий разговор его с мисс Кэт привел к тому, что она несколько недель пролежала у него дома в горячке и что он никогда больше не приходил в "Охотничий Рог" выкурить вечернюю трубку.

* * *

Мы не станем задерживаться на этой части жизнеописания мисс Кэт; приходится признать, что за время ее пребывания в доме славного доктора Добса не произошло ничего безнравственного; не станем же мы, в самом деле, оскорблять читателя дурацкими картинками скромной, благочестивой жизни, исполненной здравого смысла и безобидного веселья; все эти добродетели одна преснота, разбавленное молоко; то ли дело порок, остротой и пряностью щекочущий наши чувства. Скажем вкратце: доктор Добс, при всей своей богословской учености, был младенчески простодушен; не прошло и месяца после водворения мисс Кэт у него в доме, как все ее грехи были искуплены в его глазах раскаянием и страданиями; и они с миссис Добс уже судили и рядили, как бы получше устроить судьбу этой юной Магдалины.

— Вспомни, душа моя, ведь ей в ту пору едва сравнялось шестнадцать лет, — говорил он жене, — да и увезли ее, в сущности, помимо ее воли. Граф клятвенно обещал жениться на ней; правда, она ушла от него лишь после того, как этот изверг пытался ее отравить — но подумай, какое истинно христианское величие духа явила эта бедная девушка! Она прощает ему от всего сердца, в то время как я, например, лишь с трудом мог простить миссис Скоур, столь жестоко отказавшую ей в приюте.

От читателя не ускользнет некоторое расхождение между версией доктора Добса и той, которая дана была нами и которая — пусть он в том не сомневается — более достоверна; все дело в том, что доктору рассказывала о случившемся мисс Кэт, а доктор, добрая душа, принял бы ее рассказ за чистую монету, даже будь он во сто крат удивительнее.

Советуясь между собой относительно будущего мисс Кэт, почтенный священнослужитель и его супруга вспомнили о нежных чувствах, которые некогда питал к ней Джон Хэйс, и пришли к заключению, что, если эти чувства не изменились, они сейчас придутся как нельзя более кстати. Решено было со всей осторожностью выяснить расположение Кэтрин на этот счет (осторожность выразилась в том, что нашу героиню спросили, вышла ли бы она замуж за Джона Хэйса). Ответ последовал самый решительный: нет. Когда-то она любила Джона Хэйса — он был ее первой, ее единственной любовью; но теперь она — падшая и уже недостойна его. После чего супруги Добс прониклись еще большим к ней уважением и стали искать способов, как бы устроить этот брак.

Хэйс был в отлучке, когда мисс Кэт вновь появилась в родных краях; но, воротившись, не замедлил узнать о происшедшем — как она заболела и как тетка от нее отступилась, а добрый пастор приютил ее у себя. Спустя несколько дней преподобный мистер Добс повстречал мистера Хэйса и, сославшись на какую-то надобность по плотничьей части, попросил зайти. Хэйс сперва отказался наотрез; потом отказался в деликатной форме, потом заворчал, потом зафыркал и, наконец, дрожа с головы до ног, переступил порог дома. Там, на кухне, сидела мисс Кэтрин и тоже с головы до ног дрожала.

Какой промеж них вышел разговор? Если вам, миледи, так уж хочется знать, вспомните тот день, когда сэр Джон сделал вам предложение руки и сердца. Можно ли вообразить что-либо бессмысленнее тех слов, что были при этом сказаны? Подобные речи не стоит воспроизводить, даже когда их ведут лица, принадлежащие к самому избранному обществу; а уж если дело касается до любовных объяснений плотника и бывшей трактирной служанки, то и подавно. Скажем только, что мистер Хэйс, у которого был целый год на то, чтобы излечиться от своей страсти и который словно бы преуспел в этом, едва лишь увидел Кэтрин, так снова по уши в нее влюбился, и все его усилия пошли прахом.

Знал ли священник, как у них обстоят дела, про то мне неизвестно; но так или иначе, мистер Хэйс теперь, что ни вечер, если не торчал на кухне пасторского дома, то прогуливался в обществе мисс Кэтрин; и не прошло трех месяцев (срок немалый, хоть и приходится сжать его тут до одной короткой фразы), как в деревне узнали о новом тайном побеге; а кто с кем сбежал, он ли с нею, она ли с ним, не мое дело допытываться. "Я бы этого никогда не допустил, — говорил потом доктор Добс — а жена его улыбалась втихомолку, да они все держали от меня в секрете". И, наверно, он бы вмешался, если бы знал о нем; но как только миссис Добс заговаривала с ним о том, когда и как именно намерены совершить побег влюбленные, он тотчас приказывал ей замолчать. По правде говоря, супруга священника не раз принималась обсуждать этот вопрос. "У молодого Хэйса и деньги водятся, и ремесло в руках, говорила она, — он единственный сын у родителей и волен выбрать себе жену по нраву; верно, красавцем его не назовешь, и ни щедростью, ни любезностью он не блещет; но зато он, бесспорно, любит Кэт (а ей, сам знаешь, выбирать не приходится), и чем скорей она за него выйдет, тем лучше. Разумеется, в нашей церкви им венчаться нельзя, но…" — "Ну что ж, — отвечал доктор Добс, если их обвенчают где-нибудь в другом месте, я тут ни при чем, да к тому же мне ведь ничего и не известно". Намек был понят, и в одно прекрасное воскресное утро, месяц спустя, мистер Хэйс потихоньку увез свою возлюбленную из пасторского дома, усадив ее на лошадь позади себя; а из-за спущенных оконных занавесок смотрели им вслед пасторские ребятишки и весело смеялись.

За этот месяц мистер Хэйс успел съездить в город Вустер и позаботиться о том, чтобы оглашение состоялось в тамошней церкви, справедливо рассудив, что в большом городе это событие вызовет меньше толков, нежели в глухой деревеньке. В Вустер он и повез теперь свою нареченную. О, злосчастный Джон Хэйс! Куда влечет тебя рок? О, неразумный доктор Добс, забывший о сыновнем долге почитания родителей и поддавшийся уговорам своей супруги, одержимой пагубным пристрастием к сватовству!

* * *

В "Лондонской газете" от 1 апреля 1706 года напечатан указ ее величества о вступлений в силу парламентского акта, имеющего целью поощрение и развитие морской службы, а также лучшее и быстрейшее укомплектование личного состава королевского флота, согласно каковому указу всякий судья полномочен выдавать констеблям, помощникам констеблей и помощникам помощников разрешение на право входить, а ежели надобно, то и вламываться в любой дом, где, по их подозрению, укрывается моряк-дезертир; а за недостатком дезертиров хватать и зачислять в моряки любых жителей, годных к несению морской службы. Нет нужды приводить здесь все содержание этого Акта, занимающего четыре газетных столбца, — равно как и другой, подобный же, где речь идет о сухопутной армии; скажем лишь, что введение его в действие наделало переполоху во всем королевстве.

Все мы знаем, если не из опыта, то понаслышке, что во время больших военных походов за главными силами следует арьергард, в рядах которого скопляется немало всякого сброда; и точно так же в тени важных государственных мероприятий творятся подчас мелкие жульнические делишки. Так великая избирательная реформа дала простор множеству сомнительных ухищрений и махинаций — что нетрудно было бы показать, если бы не твердое наше намерение соблюдать деликатность по отношению к вигам; а вышеупомянутый "Акт о вербовке", который во имя славы англичан во Фландрии столь жестоко обошелся с англичанами в Англии (не первый, кстати, пример необходимости терпеть нужду дома ради того, чтобы можно было покрасоваться на людях), породил целую армию прохвостов и доносчиков, которые на нем наживались, помимо прочего еще и занимаясь вымогательством у лиц, подпадавших под действие этого Акта — или с перепугу поверивших, что подпадают под него.

После окончания брачной церемонии в Вустере мистер Хэйс озаботился подысканием харчевни подешевле, где бы можно было сэкономить на ночлеге и еде.

На кухне избранного им заведения расположилась компания выпивох. Миссис Хэйс с подобающим ей достоинством отказалась есть в столь низменном обществе; и тогда хозяйка провела новобрачных в другое помещение, куда им подали еду отдельно.

Пировавшие на кухне гости и в самом деле не подходили для дамского общества. Один был долговязый верзила с алебардой, что заставляло предположить в нем солдата; другой — моряк, судя по платью, — пленял взоры черной повязкой на глазу; третий был, как видно, предводителем всей банды; флотский мундир, облекавший его тучную фигуру, дополняли сапоги со шпорами, — сочетание, доказывавшее, что если и был он моряком, так разве, что называется, сухопутным.

Что-то в облике и в голосе одного из этих почтенных господ показалось миссис Хэйс знакомым; и догадка ее перешла в уверенность, когда короткое время спустя три героя без спросу ворвались в комнату, где она сидела со своим супругом. Впереди был не кто иной, как ее старый знакомец мистер Питер Брок с саблей наголо; он взглянул на миссис Кэтрин и приложил палец к губам, как бы призывая ее к молчанию. Его одноглазый товарищ грубо схватил мистера Хэйса за плечо; верзила с алебардой встал у двери, пропустив в комнату еще двоих или троих на подмогу одноглазому, который меж тем закричал во весь голос:

— Ни с места! Именем королевы — вы арестованы!

На этой драматической сцене мы и остановимся до следующей главы, где, по всей вероятности, разъяснится, кто были эти люди.

ГЛАВА V,

в которой излагаются события из жизни мистера Брока, а также некоторые

другие

— Ты только не вздумай им верить, Джон! — сказала миссис Хэйс, когда улегся первый испуг, вызванный вторжением мистера Брока и его сотоварищей. Вовсе они не посланные судьи; все это подстроено, чтобы выманить у тебя твои деньги.

— Не дам ни фартинга! — завопил Хэйс.

— Вон того, с саблей, что так свирепо хмурит брови, я знаю, продолжала миссис Кэтрин, — его фамилия…

— Вуд, сударыня, к вашим услугам, — перебил мистер Брок. — Я состою при здешнем судье мистере Гобле, ведь правда, Тим? — обратился мистер Брок к верзиле с алебардой, сторожившему дверь.

— Чистая правда, — лукаво подтвердил Тим, — мы все состоим при его чести судье Гобле.

— Именно так! — отозвался одноглазый.

— И не иначе! — воскликнул стоявший рядом детина в ночном колпаке.

— Теперь вы, надеюсь, убедились, сударвшя? — продолжал мистер Брок, он же Вуд. — Не станете же вы подвергать сомнению свидетельство столь почтенных джентльменов. Наша обязанность — задерживать всех годных к несению службы лиц мужского пола, которым нечем отговориться, и зачислять их в войска ее величества. Взгляните-ка на этого мистера Хэйса (тот весь трясся, слушая эти речи). Смельчак, красавец, одна осанка чего стоит! Он у нас оглянуться не успеет, как попадет в гренадеры.

— Они хотят запугать тебя, Джон, а ты не поддавайся, — вскричала миссис Хэйс. — Все вздор! Я же тебе говорю, что знаю этого человека. Он за твоими деньгами охотится, вот и все.

— А в самом деле, мне вроде бы знакома эта дама. Где же бы я мог ее видеть? Не в Бирмингеме ли?.. Точно, точно, в Бирмингеме — как раз в ту пору, когда там чуть было не отправили на тот свет графа Галь…

— О сэр! — поспешно воскликнула миссис Хэйс, и вместо презрения, только что звучавшего в ее голосе, в нем послышалась смиреннейшая мольба. — Что нужно вам от моего мужа? Пожалуй, мне это показалось, будто я вас знавала прежде. За что вы его схватили? Сколько вы хотите, чтобы отступиться от него и отпустить нас с миром? Скажите только, — он богат и…

— Богат, Кэтрин? — вскричал Хэйс. — Я богат?.. Боже праведный! Сэр, я живу только тем, что заработаю, я бедный плотник, сэр, подручный в отцовской мастерской.

— Он может уплатить двадцать гиней за свое освобождение; поверьте мне, может, — сказала миссис Кэт.

— У меня есть всего одна гинея на обратный путь, — простонал Хэйс.

— Да, но дома у тебя есть еще двадцать, Джон, — возразила новобрачная. — Дай этим бравым джентльменам письмо к твоей матери; она им уплатит, и тогда они отпустят нас, — не так ли, джентльмены?

— Сразу же, как получим деньги, — подтвердил предводитель мистер Брок.

— Само собой, — поддакнул верзила с алебардой. — А что придется покуда посидеть взаперти, так велика ли беда, приятель, — продолжал он, обратись к самому мистеру Хэйсу. — Мы тебе поможем скоротать время, выпьем за здоровье твоей хорошенькой женушки.

И надо отдать алебардщику справедливость, свое обещание он исполнил. Тут же было приказано хозяйке подать вина; а когда мистер Хэйс бросился к ее ногам, умоляя о помощи, взывая к защите закона…

— В "Трех Грачах" один закон: вот он!.. — возразил ему мистер Брок, поднеся к его носу пистолет. На что хозяйка только одобрительно ухмыльнулась и пошла прочь.

После недолгих препирательств Джон Хэйс составил требуемое письмо к своему отцу, в котором сообщал, что попал в руки вербовщиков и, чтобы откупиться, ему необходимо двадцать гиней; а также предостерегал против попыток задержать подателя письма, ибо упомянутые джентльмены пригрозили ему смертью в случае, если их товарищ не вернется. В доказательство подлинности письма к нему был приложен перстень, подарок матери, который Хэйс всегда носил на пальце.

Оставалось решить, кто повезет послание; выбор пал на долговязого алебардщика, который, видимо, был вторым по чину в отряде, предводительствуемом капралом Броком" Товарищи называли его то прапорщиком, то даже капитаном или просто мистером Макшейном; а иногда в шутку именовали "Носачом", намекая на выдающееся положение, которое занимала в его лице эта черта, — или же "Дылдой", по тем самым причинам, которые заслужили подобное прозвище первому Эдуарду. Итак, мистер Макшейн вскочил на Хэйсову лошадь и отбыл из Вустера, предоставив всем постояльцам "Трех Грачей" нетерпеливо дожидаться его возвращения.

Ожидать его можно было не ранее следующего утра, томительной оказалась для мистера Хэйса его nuit de noces [17]. Подали обед; мистер Брок и двое его сотоварищей, согласно уговору, сели за стол вместе с новобрачными. За обедом последовал пунш, который тоже пили всей компанией, а там дошло дело и до ужина. Впрочем, ужинать стал лишь один мистер Брок — два других джентльмена предпочли дым своих трубок и общество хозяйки на кухне.

— Не такое уж это веселье, согласен, — заметил экс-капрал, — и не так бы следовало джентльмену проводить свою брачную ночь; но ничего не поделаешь, голубчики моя, — кто-нибудь должен с вами оставаться, а то ну как вам вздумается высунуться в окошко и закричать, и уж тогда беды не оберешься. Один из нас должен здесь быть, но мои друзья любят на ночь выкурить трубочку, так что придется уж вам потерпеть мое общество, пока кто-нибудь из них меня не сменит.

Читатель вряд ли полагает, что если троим людям случилось, хоть и поневоле, вместе коротать ночь в трактирном помещении, то они, надувшись, рассядутся по углам, не обмениваясь ни словом, ни взглядом. Напротив того! мистер Брок с галантностью старого вояки не щадил усилий, чтобы развлечь своих пленников, и с помощью выпивки и беседы старался скрасить их временную неволю. Правда, с новобрачным его попытки большей частью пропадали даром; пить мистер Хэйс пил, и даже усердно, но что до беседы, то из него словечка нельзя было вытянуть; пережитый испуг, мысль об участи, ожидающей его в случае, если родители откажутся внести выкуп, и о деньгах, с которыми придется расстаться, если они согласятся на уплату, — все это камнем ложилось ему на сердце, отнимая всякое мужество.

Зато что касается миссис Кэт, то я не ошибусь, если скажу, что в глубине души ей даже приятно было вновь повстречать мистера Брока: ведь это был друг давних дней — счастливых дней ее жизни; она немало видела от него добра и сама платила ему тем же; и, право же, эту пару негодяев связывала чистейшая нежная дружба, в свое время придававшая прелесть их вечерним беседам.

Щедро угостив своих пленников пуншем, капрал затем предложил сыграть в карты. Но не прошло и часу, как мистера Хэйса стало изрядно клонить ко сну; вняв уговорам, он бросился на постель как был, не раздеваясь, и прохрапел до самого утра.

Миссис Кэтрин спать не хотелось; капрал бодрствовал вместе с нею и, беспрестанно прикладываясь к бутылке, вел нескончаемую беседу. Джон Хэйс спал так крепко, что можно было разговаривать, не стесняясь, как если бы его и вовсе не было в комнате. Кэтрин рассказала мистеру Броку обстоятельства своего замужества, уже известные читателю; оба подивились судьбе, что свела их в "Трех Грачах", причем Брок откровенно сознался, что действовал отнюдь не во исполнение закона, а просто с целью вымогательства. Достойный капрал нимало не был смущен, рассказывая о своих делах, и превесело шутил, обсуждая дела миссис Кэт: ее неудавшуюся попытку извести графа, ее виды на семейную жизнь.

Поскольку мистер Брок снова выведен нами на сцену, не мешает, пожалуй, вкратце изложить основные события, которые произошли с ним после внезапного отъезда из Бирмингема и о которых он без всяких прикрас рассказывал теперь миссис Кэтрин.

Он доехал на лошади капитана до Оксфорда (сменив в пути свой мундир на партикулярное платье) и там с немалой выгодой продал "Георга Датского" главе одного из колледжей. После некоторого ознакомления с университетскими достопримечательностями мистер Брок под именем и в роли капитана Вуда немедля направился в столицу — единственное место, соответствовавшее его званию и состоянию.

Заходя в кофейни Баттона и Уилла, он листал "Наблюдателя", "Курьера", "Ежедневный вестник" и "Лондонскую газету" и с философским спокойствием прочитывал там подробнейшее описание своей наружности, платья, коня, на котором он ехал, а также извещение о награде в пятьдесят фунтов всякому, кто сообщит о нем (на предмет поимки) капитану графу Гальгенштейну в Бирмингеме, или мистеру Мерфи в "Золотом Шаре" на Савой-стрит, или же мистеру Бейтсу в "Якорной Стоянке" на Пикадилли. Но кому пришло бы на ум отождествить капитана Вуда в его огромном алонжевом парике, стоившем шестьдесят фунтов [18], в башмаках с высокими красными каблуками, при серебряной шпаге, с золотой табакеркой и с черной повязкой на глазу, прикрывающей след от страшной раны, полученной, по его словам, при осаде Барселоны и обезобразившей его лицо, — кому, повторяю, пришло бы в голову отожествить эту особу с капралом Броком, дезертиром из Каттсова полка? И, чувствуя себя в полной безопасности, мистер Брок прогуливался по Мэллу с важным видом, словно аристократ из аристократов. Он пользовался славой отличного собеседника, сыпал деньги пригоршнями ("Расплавив несколько церковных подсвечников, — шутил он, — можно начеканить кучу дублонов"), и к его услугам было всегда самое избранное общество. По городу вскоре пошла молва, что капитан Вуд, служивший в Испании при его величестве Карле III, увез бриллиантовые ризы Богоматери Компостельской и до сих пор живет на доход с них. Дух протестантства был в ту пору силен в Англии, и не один ревнитель истинной веры охотно стал бы соучастником столь богоугодного грабежа.

Капитан Вуд почитал благоразумным поощрять любые слухи о происхождении его богатства. Он не только не опровергал никаких догадок, но готов был подтвердить любую; если же одновременно высказывались две догадки, полностью противоречащие одна другой, он только смеялся и говорил: "Друзья мои, не я придумываю эти увлекательные истории, но и не мне отрицать их; предупреждаю вас по совести, что я буду согласен со всеми, так что верьте или не верьте дело ваше". Так приобрел он славу не только богача, но и человека, умеющего держать язык за зубами. В сущности, я почти готов пожалеть о том, что почтенный Брок не родился аристократом; не сомневаюсь, что он и жил и умер бы подобающим образом, — в самом деле, он тратил деньги, как аристократ, волочился за женщинами, как аристократ, умел вести себя в бою, как аристократ, играл и напивался, как аристократ. Чего же недоставало ему, чтобы быть равным Сент-Джону или Харли? Шести-семи поколений предков, небольшого состояния да родовой усадьбы — и только. "Ах, доброе то было время", — говаривал впоследствии мистер Брок, — достигнув преклонного возраста, он любил предаваться воспоминаниям о светской карьере, которую чуть было не сделал. "Как подумаю, что я легко мог стать важной особой и, быть может, даже умереть в генеральском чине, — нет, решительно я родился под несчастливой звездой".

— Расскажу вам, голубушка, про свое лондонское житье-бытье. Жил я на Пикадилли, как самый настоящий вельможа; имел два пышных парика и три пары платья с золотым шитьем; держал арапчонка, наряженного турком; каждый день прогуливался по Мэллу; обедал в самой модной таверне Ковент-Гардена; посещал лучшие кофейни, знался с известнейшими людьми; не одну бутылку распил с мистером Аддисоном и не один золотой ссудил Дику Стилю (пребеспутный был шалопай и пьяница) — а самое главное вы сейчас услышите, голубушка, и должны будете согласиться, что не всякий на моем месте сумел бы удрать такую штуку.

Однажды, придя в кофейню Уилла, я застал там большое общество и услышал, как один джентльмен говорил другому: "Капитан Вуд? Был, помнится, капитан Вуд в полку у Саутвелла, хоть мне и не довелось знать его лично". Гляжу — э, да это сам лорд Питерборо обо мне рассуждает. Снял я шляпу, отвесил милорду изящнейший поклон и говорю, что я-то его хорошо помню — ведь я ехал следом за ним, когда мы занимали Барселону.

— Не сомневаюсь, что вы там были, капитан Вуд, — отвечал милорд, пожимая мне руку, — и не сомневаюсь, что вы меня помните; как говорится, Дурень Том не может всех знать, но Дурня Тома знают все.

Шутка была встречена дружным смехом, а милорд приказал подать еще бутылку, которую мы тут же и распили вдвоем.

Как вам известно, он тогда был в опале, но тем не менее, возымев ко мне дружескую склонность, во что бы то ни стало пожелал — вообразите только! представить меня ко двору! Да, я был представлен ее священнейшему, величеству королеве и леди Мальборо, которую нашел в самом лучшем расположении духа. Поверите ли, дворцовый караул приветствовал меня так, словно я был сам Капрал Джон! Путь к счастью открылся передо мной. Чарли Мордаунт звал меня Джеком и не раз заходил ко мне выпить бутылку Канарского; я бывал на приемах у лорда-казначея; мне даже удалось убедить военного министра мистера Уолпола принять от меня сто гиней в качестве знака внимания, и он уже пообещал мне чин майора; но тут судьба изменила мне, и все мои радужные надежды пошли прахом в один миг.

Надо бы вам знать, голубушка, что после того, как мы бежали, оставив этого болвана Гальгенштейна — ха-ха-ха — с кляпом во рту и с пустым карманом, сиятельный граф оказался в самом отчаянном положении: кругом в долгу, не говоря уже о той тысяче, которую он проиграл уорикширскому сквайру, — а всего доходу восемьдесять фунтов в год! Пользуясь тем, что поставщики-кредиторы еще медлили взять его за горло, доблестный граф все кругом перевернул в надежде напасть на след своего милого капрала и своих милых мешков с деньгами; от Лондона до Ливерпуля не осталось ни одного города, где бы не были расклеены описания моей симпатичной особы. Однако птица улетела из клетки — деньги исчезли начисто, и, видя, что на их возвращение надеяться нечего, кредиторы без дальнейших церемоний упекли нашего молодчика в Шрусберийскую тюрьму; могу только пожалеть, что он не сгнил там.

Увы, это счастье не суждено было честному Питеру Броку или капитану Буду, как он в те дни звался. В один прекрасный понедельник я отправился навестить господина министра, и, пожимая мне руку, он шепнул, что я буду назначен командиром полка в Виргинии — что меня устраивало как нельзя более; мне, видите ли, вовсе не хотелось отправляться во Фландрию, к милорду герцогу: чересчур многим я там был известен. Министр крепко пожал мою руку (в коей находился билет в пятьдесят фунтов), пожелал мне успехов, величая майором, и любезно проводил меня из своего кабинета в приемную, откуда я в самом развеселом состоянии духа отправился в кофейню "Ристалище" на Уайтхолле, излюбленную нашим братом военным, и там, не утерпев, стал похваляться выпавшей мне удачей.

Среди общества, собравшегося в кофейне, я заметил немало знакомых и в том числе одного, встрече с которым я вовсе не обрадовался, можете мне поверить! Мне сразу бросился в глаза мундир с красно-желтой выпушкой — цвета Каттсова полка, — и одет в этот мундир был не кто иной, как его сиятельство Густав Адольф Максимилиан, известный вам, голубушка, так же хорошо, как и мне.

Он глянул мне в лицо, в мой единственный глаз (другой, как вы помните, был скрыт под черной повязкой), и на миг остолбенел, разинув рот; потом отступил на шаг, потом шагнул вперед и вдруг завопил: "Да это же Брок!" "Виноват, сэр, — сказал я, — вы ко мне обращаетесь?" — "Клянусь, это Брок!" — вопит он еще пронзительней, услышав мой голос, и хвать меня за манжету (лучшие мехельнские кружева, замечу мимоходом). "Эй, сударь! — говорю я, выдернув манжету, и даю его сиятельству тумака под вздох (самое место, голубушка, если хочешь помешать человеку сказать лишнее, — он у меня так и отлетел к противоположной стене). — Негодяй, — говорю. — Пес, — говорю. Наглый щенок и лоботряс! Как смеешь ты давать волю рукам?" — "Черт побери, майор, вы ему выдали сполна!" — загоготал длинный прапорщик-ирландец, которого я не раз угощал в этой самой таверне. И в самом деле, граф несколько минут не мог выговорить ни слова, и все офицеры, столпившиеся кругом, со смехом глядели, как его корчит и корежит. "Господа, это неслыханный скандал, — сказал один из них. — Благородные джентльмены дерутся на кулаках, точно извозчики!" — "Благородные джентльмены?" — воскликнул граф, которому наконец удалось отдышаться. Я было шагнул к дверям, но Макшейн схватил меня за руку со словами: "Майор, но вы же не откажетесь драться по правилам?" В ответ на что я с жаром поклялся, что убью негодяя. "Благородные джентльмены! — продолжал меж тем граф. — Знайте, что этот человек — мошенник, вор и дезертир! Он был моим капралом и сбежал, похитив тыся…" — "Лжешь, собака!" — взревел я и замахнулся на него тростью; но несколько офицеров бросились между нами. "Гром и молния! — вмешался тут славный Макшейн. — Как можно столь нагло лгать! Господа, клянусь своей честью, что капитан был ранен под Барселоной; я сам тому свидетель; более того, мы вместе с ним бежали после сражения при Альмансе и едва остались живы".

Надо вам сказать, голубушка, ирландцы — неслыханные фантазеры. Мне не стоило труда внушить Маку, что мы с ним подружились еще в Испанском походе. Мак слыл оригиналом, однако же ему верили. "Ударить джентльмена! — не унимался я. — Да вы мне заплатите за это кровью!" — "Хоть сейчас, — вскричал граф, кипевший от ярости. — Назначайте место". — "Монтегью-Хаус", — сказал я. "Отлично", — был ответ. И мы бросились к двери — весьма своевременно, кстати сказать, ибо полиция, услышав о ссоре, уже спешила, чтобы взять нас обоих под арест.

Но присутствующие офицеры не намерены были это допустить. Мак обнажил шпагу, его примеру последовали другие, и констеблям было предложено на выбор: или исполнять свой долг, если угодно, или получить по кроне и убраться восвояси. Они предпочли последнее; и мы, рассевшись по каретам граф со своими друзьями, я со своими, — отправились на луг, что позади Монтегью-Хауса. О, проклятая кофейня! Зачем только я переступил ее порог!

Прибыли мы на место. Славный Макшейн вызвался быть моим Секундантом, и его очень огорчило, что секундант противника не пожелал раз-другой скрестить с ним шпаги; то был майор, уже в летах, бесстрашный старый рубака, закаленный, как сталь, и не охотник до шуток. Итак, сравнили длину клинков, Гальгенштейн сбросил свой камзол, — я — свое изящное бархатное полукафтанье. Гальгенштейн швырнул на землю шляпу, я осторожно положил свою — один лишь позумент на ней встал мне в двадцать фунтов. Мне не терпелось начать бой, ненависть к противнику — будь он проклят! — переполняла меня, а я хорошо знал, что ему не сравняться со мной в искусстве владения шпагой.

"А парик? Не думаете же вы в нем драться?" — спросил Макшейн. "Нет, разумеется", — ответил я и сдернул парик с головы.

Чтоб всем цирюльникам жариться на медленном огне! Чтоб всем парикам, буклям, накладкам и шиньонам кипеть в адских котлах отныне и до скончания века! В этом парике таилась моя погибель; кто знает, каких бы высот я достиг, кабы не он!

Я отдал парик прапорщику Макшейну и не заметил, что вместе с ним снялась и черная повязка, явив всем мой второй глаз, здоровый, целехонький и мечущий грозные взгляды.

"Защищайтесь!" — крикнул я графу, делая выпад; но он отскочил назад с проворством зайца (знал, бездельник, что в бою на шпагах ему против меня не устоять); и его секундант, несколько озадаченный, отбил мой удар. "Я не стану драться с этим человеком, — сказал Гальгенштейн, изрядно побледнев. Клянусь честью дворянина, что его имя — Питер Брок; два года он был моим капралом и дезертировал, ограбив меня на тысячу фунтов. Взгляните на него! Зачем было ему прятать под повязкой здоровый глаз? Впрочем, если угодно, вот вам еще доказательство. Подайте мне мой бумажник!" — И, раскрыв бумажник, он достал оттуда — что бы вы думали? — ту самую распроклятую афишку с перечислением моих примет! "Удостоверьтесь сами, есть ли у него рубец за левым ухом (точно, голубушка, вот он тут; это меня один окаянный немец хватил на Бойне), взгляните, наколоты ли на его правой руке инициалы "К. Р." (и от этого тоже мне никуда не деться). А этот хвастливый ирландец, я полагаю, его сообщник; словом, я не намерен иметь дело с мистером Броком, иначе как при констебле в качестве секунданта". — "Как это все понимать, капитан Вуд?" — спросил пожилой майор, секундант графа. "Гнусная клевета, оскорбляющая меня и моего друга! — закричал Макшейн. — И граф нам ответит за нее!" — "Постойте, не торопитесь, — сказал майор. — Капитан Вуд, как джентльмен и офицер, без сомнения, охотно докажет графу его ошибку и даст нам всем убедиться, что на его руке нет тех знаков, которыми любят украшать себя простые солдаты". — "Капитан Вуд ничего подобного не сделает, майор, возразил я. — Я готов драться с этим негодяем Гальгенштейном, с вами, с кем угодно по законам чести; но я не дам себя обыскивать, точно вора!" — "Само собой!" — вскричал Макшейн. "В таком случае моя обязанность отменить поединок", — сказал майор. "Как вам угодно, сэр, — в бешенстве крикнул я. Позвольте только мне сказать вашему другу, что он лжец и трус; и что, если когда-либо он все же расхрабрится настолько, что пожелает встретиться со мной, он легко найдет меня в моем доме на Пикадилли!" — "Позор! Я плюю на вас всех!" — воскликнул мой бравый союзник Макшейн. И тут же подкрепил слова делом — или, во всяком случае, изъявил полную к этому готовность.

После чего мы подобрали свою одежду, сели по каретам и разъехались, так и не пролив ни капли крови.

"Неужели это правда? — спросил мистер Макшейн, когда мы с ним остались вдвоем. — Неужели это правда, то, что они говорили?" — "Прапорщик, — сказал я, — вы — человек бывалый, не так ли?" — "Можете не сомневаться, ведь я уже двадцать два года в этом чине". — "Вам, я думаю, пригодятся несколько золотых?" — "Еще как пригодятся! Сказать по совести, я уже четыре дня не брал в рот мясного!" — "Так вот, прапорщик, все это правда, — сказал я. — А что до мясного, то оно ждет вас в ближайшем же трактире".

Я приказал кучеру остановить лошадей, и бравый Макшейн запасся изрядной порцией мяса, которую и умял по пути, потому что у меня уже каждая минута была на счету. Я рассказал ему все, как было, ничего не утаивая, и он долго смеялся, утверждая, что никогда не слыхал о более ловком маневре. Когда он наконец набил свою утробу, я вынул из кошелька несколько гиней и вручил ему. Мистер Макшейн даже прослезился от умиления, облобызал меня и поклялся, что никогда со мной не расстанется; и думается мне, голубушка, он сдержит свою клятву; во всяком случае, мы с ним с тех самых пор неразлучны, и, пожалуй, это единственный друг, на которого я могу положиться.

Не знаю, по какой причине, но я словно бы почуял в воздухе беду; а потому остановил карету, несколько не доехав до дому, и просил Макшейна сходить удостовериться, все ли спокойно, а сам остался ждать его в соседней таверне. Он тут же отправился исполнять мое поручение и вскорости вернулся, бледный как смерть, с известием, что дом полон констеблей. Должно быть, злосчастная ссора в "Ристалище" заставила их нагрянуть ко мне в гости, и, надо сказать, они потрудились не зря! Боже ты мой! Пятьсот фунтов звонкой монетой, пять пар платья, шитого золотом, три парика, не говоря уже о сорочках с кружевами, шпагах, тростях, табакерках, — и все это снова досталось негодяю графу!

Я понял, что все пропало, — моя карьера аристократа окончена; а если я попадусь полиции в руки, меня ждет либо расстрел, либо виселица. При таких обстоятельствах, душа моя, все средства хороши и долго раздумывать не приходится. Неподалеку помещалась конюшня, где я не раз нанимал карету, чтобы ехать ко двору, — ха-ха-ха! — и был известен как человек достаточный. Туда я немедля и отправился. "Мистер Уормэш, — сказал я хозяину, — мне с моим доблестным другом пришла охота проехаться в Туикнэм и там поужинать, а для этого вы должны дать нам ваших самых лучших лошадей". Через минуту нам уже подвели двух отличных коней и мы вскочили в седло.

Мы не поехали в Парк, а сразу же свернули и пустили лошадей легким галопом по направлению к Килберну; а очутившись за городом, поскакали во весь опор, словно за нами черти гнались. Да, душа моя, много времени для этого не потребовалось; и часу не прошло, как мы с прапорщиком превратились в самых настоящих рыцарей большой дороги. И надо же было так случиться, чтобы в "Трех Грачах" мы натолкнулись на вас и вашего супруга! Здешняя хозяйка — во всей округе первейшая разбойница. Она нам указала на вашего мужа, она же и свела нас с теми двумя — мы их даже по имени не знаем.

* * *

— А что сталось с лошадьми? — спросила миссис Кэтрин, когда мистер Брок окончил свой рассказ.

— Клячи это были, а не лошади, — ответит тот. — Просто клячи. Мы их продали на ярмарке в Стурбридже и едва выручили тринадцать гиней за обеих.

— А… а граф… Макс? Где он теперь, Брок? — тихо вымолвила она.

— Фью! — присвистнул мистер Брок. — Все еще вздыхаете о нем, голубушка? Он теперь во Фландрии, со своим полком; и можно не сомневаться, что после вас было уже десятка два таких же графинь фон Гальгенштейн.

— Я этому не верю! — гневно вздернув голову, сказала миссис Кэтрин.

— И слава богу; а то, верно, постарались бы еще раз угостить его опием, а?

— Вон отсюда, наглец! — прикрикнула почтенная дама; но тут же опомнилась, заломила руки, глянула с тоской на Брока, на потолок, на пол, на мужа (от которого сразу же резко отвернулась) и заплакала самым жалостным образом; слезы, одна за другой, скатывались у нее по носу в такт песенки, которую стал насвистывать капрал.

Едва ли то были слезы раскаяния; скорей сожаления о тех днях, когда у нее был возлюбленный — первый в жизни — и пышные наряды, и белая шляпа с голубым пером. Пожалуй, свист капрала был куда безобиднее, чем рыдания этой женщины: ведь он, хоть и плут, был, в сущности, добрый малый, когда не препятствовали его нраву. Право же, сочинители наши совершают ошибку, лишая выводимых ими мошенников каких бы то ни было привлекательных человеческих черт; а между тем подобные черты свойственны им; и если взглянуть с точки зрения житейских забот, чувств как таковых, отношений с друзьями — даже страшно становится от того, как сходны между собою мошенник и честный человек. Убийца итальянского мальчика дал ему прежде поиграть со своими детьми, с которыми ему было весело и которые, без сомнения, оплакивали потом его смерть.

ГЛАВА VI

Приключения посла, мистера Макшейна

Если бы не обязательство во всем следовать истории, можно бы, пожалуй, и вовсе опустить рассказ о том, что произошло с миссис Кэтрин и ее супругом в вустерской харчевне; ибо никаких последствий это происшествие не имело и ничего в нем ни диковинного, ни увлекательного не было. Но мы положили себе держаться как можно ближе к ИСТИНЕ — хоть о ней, быть может, не всегда приятно и рассказывать и читать. А в "Ньюгетском календаре" ясно сказано, что мистер и миссис Хэйс стали на ночлег в одной вустерской харчевне и угодили в руки мошенников, якобы явившихся завербовать новобрачного на военную службу. Что же нам остается? Сочиняй мы роман, вместо того чтобы описывать действительные события, в нашей власти было бы распорядиться судьбой героев по своему усмотрению; и мы бы охотно изобразили Хэйса эдаким Девре, беседующим о философских предметах с Боллинброком, а миссис Кэтрин произвели бы в maitresse en titre [19] мистера Александра Попа, доктора Сэчеврела, знаменитого окулиста сэра Джона Рида, декана Свифта или маршала Таллара, — как непременно поступил бы в подобном случае даже самый плохонький романист. Но увы, увы! Истина прежде всего, что бы там ни подсказывало воображение; а в драгоценном "Ньюгетском календаре", где имеется полное жизне- и смертеописание Хэйса и его супруги, нет ни намека на знакомство их с кем-либо из выдающихся литераторов или полководцев эпохи ее величества королевы Анны. Там лишь говорится коротко и недвусмысленно, что Хэйс был вынужден отправить посланного в Уорикшир к отцу за деньгами и что старик выручил сына из беды. Такова истина; и никакие соблазны литературной красоты — ни даже обещание лишних двадцати гиней за лист не заставили бы нас от нее отклониться.

Из рассказа о лондонской эпопее мистера Брока читатель уже получил некоторое представление об его приятеле мистере Макшейне. Достойный прапорщик не отличался особой твердостью ума, равно как и нравственных принципов; на первом пагубно отразились бедность, пристрастие к вину и удар по черепу, полученный в сражении при Стинкерке; что же до последних, то они у мистера Макшейна не водились и в лучшие времена. Когда-то он и в самом деле был прапорщиком в армии; но давным-давно пропил и проиграл свой чин вместе с надеждой на пенсию; и как он с тех пор ухитрялся существовать, никому не было известно, в том числе и ему самому, — то было одно из ста тысяч чудес нашего города. Кто из нас не насчитывает среди своих знакомцев десятка подобных людей? Не понять, откуда берется у них время от времени чистая сорочка, — как им удается никогда не быть трезвыми, кто отводит от них постоянную угрозу голодной смерти. Жизнь их — непрерывная цепь чудес; каждый завтрак — загадка, каждый обед — непостижимая тайна; каждая ночь под крышей — дар Провидения. Если у вас пли у меня, сэр, завтра не будет шиллинга, кто нам даст его? Разве нам мясник отпустит баранью котлету бесплатно? Разве прачка станет даром стирать и крахмалить наши сорочки? Как бы не так! Косточки, старой ветоши — и то не дождешься. Даже те, кто, как мы, покуда не испытывает нужды [20] (дай бог, чтобы так было и впредь!), даже и они дрожат при мысли, что когда-нибудь придется бороться с ней, зная, как велика опасность пасть в этой борьбе.

И оказывается — напрасно, сэр. Вовсе не так это просто, умереть с голоду. Голод — это совершенные пустяки, когда к нему привыкнешь. Я знавал людей, для которых он был основным занятием, и даже прибыльным. Наш друг Макшейн долгие годы только и делал что голодал; и что же? При этом он жил совсем не плохо, может быть, даже лучше, чем того заслуживал. Обедал он определенное или, точнее, неопределенное число дней в неделю, спал где приведется и напивался не менее трехсот раз в год. Было у него два-три знатных знакомца, которые его иногда выручали деньгами и которых он, случалось, тоже выручал, — как, о том мы не будем говорить. Были и другие, которых он донимал беспрестанно; и, чтобы отвязаться, его сегодня угощали обедом, завтра давали ему крону, а иной раз ненароком дарили трость с золотым набалдашником, которая прямой дорогой отправлялась в заклад. Оказавшись при деньгах, он шел в кофейню; когда же снова оставался без гроша, один бог знает, в каких тайных трущобах находил он себе ночлег и пропитание. Чуть что, он хватался за шпагу, и, будучи трезвым, а еще лучше слегка под хмельком, отлично управлялся с нею; в похвальбе и вранье не знал себе равных; росту в нем было шесть футов пять дюймов без каблуков; вот и все его главные приметы. Он и в самом деле побывал в Испании в качестве волонтера, сумел даже отличиться в бою, но заболел горячкой и был отправлен на родину голодать, как голодал допреж того.

Но мистер Макшейн, подобно корсару Конраду, на тысячу пороков имел одну добродетель — уменье хранить верность тому, кто был его нанимателем в данное время; рассказывают — к чести его или не к чести, судите сами, — что некий лорд послал его однажды избить одного roturier [21] ставшего его милости поперек дороги в любовных делах; и когда последний пытался уйти от расправы, предлагая ему денег больше, нежели было предложено лордом, Макшейн отказался наотрез и исполнил поручение со всей тщательностью, как того требовал долг чести и дружбы. Прапорщик сам любил повествовать об этом случае с немалой долей самодовольства; а когда, после поспешного бегства из Лондона, они с Броком занялись своим мошенническим промыслом, он с готовностью признал Брока старшим и начальником, звал его не иначе как майором, и во всем ему подчинялся, ошибаясь только спьяну или по глупости. Откуда-то взялось у него представление, — быть может, не вовсе безосновательное, — что нынешнее его занятие есть та же военная служба и находится в полном соответствии с законами чести. Грабеж называл он захватом трофеев, а виселица была в его глазах жестоким и подлым злоупотреблением со стороны противника, за которое тому следовало не давать спуску.

Остальные двое участников предприятия были для мистера Брока совершенно чужими людьми, и он никак не решился бы доверить кому-либо из них столь деликатное поручение, а тем паче ту изрядную сумму денег, которую предстояло привезти. Они было, в свою очередь, как ни странно, выказали некоторое недоверие к мистеру Броку; но Брок вытащил из кошелька пять гиней и вручил хозяйке харчевни в качестве залога за Макшейна; после чего сей последний оседлал лошадь бедняги Хэйса и на ней отправился к родителям злополучного молодого человека. Внушительное зрелище являл собою полномочный посол воровской шайки в своем линялом голубом мундире с оранжевой выпушкой, в высоченных ботфортах, незнакомых с ваксою, при шпаге с чашкой и в потертой шляпе, лихо заломленной поверх всклокоченного парика, когда выезжал из харчевни "Три Грача", держа путь в родную деревню Хэйса.

От Вустера до упомянутой деревни было восемнадцать миль; но мистер Макшейн преодолел это расстояние, не сбившись с пути и, что еще важней, не напившись (на сей счет ему было сделано строжайшее внушение). Разыскать дом Хэйсов не представляло для него труда, ибо лошадь Джона прямехонько туда и затрусила. Появление знакомого серого меринка, на котором сидел кто-то чужой, немало удивило миссис Хэйс, сидевшую у дверей с вязаньем.

Макшейн проворно спешился и, как только его ноги коснулись земли, щелкнул каблуками и отвесил миссис Хэйс церемонный поклон; после чего, прижав к сердцу свою засаленную шляпу и едва не смазав старушку по носу париком, осведомился, не имеет ли он честь "лицезреть почтеннейшую миссис Хэйс?".

Ответ был дан утвердительный, и тогда он спросил, — нет ли в доме мальчишки на побегушках, который "отвел бы лошадь в стойло", не найдется ли "стакана лимонаду или кислого молока промочить горло с дороги" и, наконец, не уделит ли ему "миссис Хэйс и ее супруг несколько минут для беседы об одном деликатном и важном предмете". Что это за предмет, мистер Макшейн не стал говорить в ожидании, когда его просьбы будут исполнены. Но вот наконец и о лошади и о всаднике позаботились должным образом, мистер Хэйс явился из своей мастерской, а миссис Хэйс тем временем не на шутку растревожилась за судьбу обожаемого сына.

— Где он? Что с ним? Жив ли он? — спрашивала старушка. — О, горе, наверно, его нет в живых!

— Да нет же, сударыня, вы напрасно беспокоитесь; сын ваш жив и здоров.

— Ах, слава тебе господи!

— Но весьма удручен духом. Грех да беда на кого не живет, сударыня; вот и с вашим сыном приключилась небольшая неприятность.

И мистер Макшейн извлек на свет собственноручное письмо Джона Хэйса, копией которого нам посчастливилось запастись. Вот что было написано в этом письме:

"Почтеннейшие батюшка и матушка! Податель сего — добрый человек, и он знает, в какую я попал беду. Вчера в сем городе встретился я с некими господами, состоящими на службе ее величества, и, выпивши в их компании, согласился завербоватца и взял от них деньги. После я пожалел об этом и хотел убежать, но меня не пустили, и тут я имел нещастье ударить офицера, своего начальника, за что по военным законам полагаитца смертная Казнь. Но если я заплачу двадцать гиней, то все обойдетца. Каковые деньги вручите подателю, а иначе меня растреляют не пожже как во Вторник утром. С чем и остаюсь любящий вас сын

Джон Хэйс.

Писано в тюрьме в Бристоле

в злощастный для меня понедельник".

На миссис Хэйс это горестное послание произвело именно то действие, на которое и было рассчитано; она тут же готова была броситься к сундуку за деньгами, потребными для выкупа любимого сыночка. Но старый плотник оказался более подозрительным.

— Я ведь вас не знаю, сэр, — сказал он послу.

— Вы не доверряете моей чести, сэр? — грозно вскричал прапорщик.

— Видите ли, сэр, — отвечал мистер Хэйс, — может, оно все так, а может, и иначе; а чтоб уж у меня не было никаких сомнений, вы мне объясните все поподробнее.

— Я не имею прривычки давать объяснения, — сказал мистер Макшейн, — так как это не приличествует моему ррангу. Но вам, так и быть, объясню, что непонятно.

— Не можете ли вы сказать, в какой именно полк зачислен мой сын?

— Извольте. В пехотный, под командой полковника Буда; и знайте, любезнейший, это один из самых доблестных полков в нашей аррмии.

— И давно вы расстались с Джоном?

— Не более трех часов назад. Черт побери, я мчался, как жокей на скачках; да и можно ли иначе, когда речь идет о жизни и смерти.

От Бристоля до дома Хэйсов было семьдесят миль — проделать такой путь за три часа можно было разве что во сне; старик это сразу же отметил и не стал продолжать разговор.

— Сказанного вами, сэр, — возразил он, — достаточно, чтобы я мог заключить, что дело нечисто и что вся эта история — ложь от начала до конца.

Столь крутой поворот несколько озадачил прапорщика, но он тут же оправился и заговорил с удвоенной важностью.

— Вы не слишком выбираете выражения, мистер Хэйс, — сказал он, — но из дружеских чувств к вашему семейству я вам пррощаю. Выходит, вы не верите своему сыну — ведь это же писано его рукой.

— Вы его заставили это написать, — сказал мистер Хэйс.

— Угадал, старый черт, — пробормотал мистер Макшейн в сторону. — Ладно, сэр, будем говорить начистоту: да, его заставили написать. Да, история с вербовкой чистый вымысел от начала до конца. Но что из того, любезнейший? Думаете, вашему сыну от этого легче?

— Да где же он? — вскрикнула миссис Хэйс, бухнувшись на колени. — Мы дадим, дадим деньги, ведь правда, Джон?

— Уж верно дадите, сударыня, когда узнаете, где ваш сын. Он в руках моих приятелей, джентльменов, которые не в ладах с нынешним правительством и для которых перерезать человеку горло — все равно что свернуть шею цыпленку. Он наш пленник, сударыня. Если вы согласны выкупить его, все будет хорошо; если же нет, да поможет ему бог! Ибо вам его не видать больше.

— А почем я знаю, что завтра вы не явитесь требовать еще денег? спросил мистер Хэйс.

— Сэр, порукой вам моя честь; я скорей удавлюсь, чем нарушу данное слово, — торжественно произнес мистер Макшейн. — Двадцать гиней — и дело сделано. Даю вам десять минут на размышление; а там как хотите, мне ведь все равно, любезнейший. — И надо отдать должное нашему другу прапорщику — он говорил от чистого сердца и в поручении, с которым прибыл, не усматривал ничего бесчестного и противозаконного.

— Ах, вот как! — в ярости вскричал мистер Хзйс. — А что, если мы вас схватим и задержим как заложника?

— На парламентера руку не поднимают, жалкий вы штафирка! — возразил мистер Макшейн. — А кроме того, — продолжал он, — есть еще причины, по которым вам не след пускаться на такие штуки: вот одна из них. — Он указал на свою шпагу. — Вот еще две. — Он вынул пистолеты. — А самая главная — это что вы хоть повесьте меня, хоть колесуйте, хоть четвертуйте, но только не видать вам тогда больше своего сына. Мы к риску привычные, сэр, наше дело такое — это вам не шутки шутить. И слов мы на ветер не бросаем, наш род занятий требует исправности. Сказано вам, что, если я не вернусь целым и невредимым к завтрашнему утру, вашему сыну конец, — значит, так оно и будет, можете быть уверены. А иначе на что бы мне и надеяться? Ведь стоит вам напустить на меня констеблей, и я охнуть не успею, как уже буду болтаться в петле на площади перед уорикширской тюрьмой. Ан нет, любезнейший! Не станете же вы жертвовать таким славным сыночком, как Джон Хэйс, — не говоря уже о его супруге, — чтобы полюбоваться, как мои длинные ноги дергаются в воздухе! Были у нас, правда, случаи, когда нашим людям пришлось плохо оттого, что родители или опекуны им не поверили.

— И что же тогда сталось с бедными детьми? — в страхе спросила миссис Хэйс, перед которой понемногу начала проясняться суть спора.

— Не спрашивайте, сударыня; кровь стынет при одной мысли об этом! — И мистер Макшейн столь выразительно провел пальцем поперек своего горла, что почтенных родителей в дрожь бросило. — Военный обычай, прошу заметить, сударыня. За ту службу, которую я имею честь нести, ее величество королева не платит; значит, должны платить пленные, так уж водится на войне.

Никакой адвокат не провел бы порученное ему дело лучше, чем с этим справился мистер Макшейн; и ему удалось вполне убедить старших Хэйсов в необходимости дать деньги на выкуп сына. Пообещав, что не позже завтрашнего утра молодой человек будет возвращен в родительские объятия вместе со своей прекрасной супругой, он отвесил старикам церемонный поклон и без промедлений пустился в обратный путь. Мистер и миссис Хэйс были приведены в некоторое недоумение упоминанием о супруге, ибо они ничего не знали про побег молодой парочки; но страх за жизнь ненаглядного сынка помешал им взволноваться или разгневаться по этому поводу. Итак, бравый Макшейн покинул деревню, увозя с собой двадцать гиней — залог спасения упомянутой жизни; и справедливости ради должно сказать, что ему ни разу не пришло в голову присвоить эти деньги или совершить иное вероломство по отношению к своим товарищам.

Поездка его порядком затянулась. Из Вустера он выехал около полудня, но засветло вернуться ему не удалось; солнце зашло, и ландшафт, который днем, точно светский щеголь, красовался в пурпуре и золоте, теперь оделся в серый квакерский плащ; деревья у дороги стояли черные, похожие на гробовщиков или лекарей, и зловеще шептались, склоняясь друг к другу тяжелыми головами; туман повис над выгоном; один за другим гасли огни в домах; черной стала земля и таким же черным небо, только редкие звезды безо всякого толку рябили его гладкий темный лик; в воздухе потянуло холодом; часа в два пополуночи вышел месяц, бледным, истомленным гулякой стал одиноко пробираться по пустынному небосводу; а часа эдак в четыре уже и рассвет (нерадивый подмастерье!) распахнул на востоке ставни Дня; иными словами, прошло более двенадцати часов. Капрала Брока сменил на посту мистер Колпак, а того, в свою очередь, — мистер Циклоп, джентльмен с черной повязкой на глазу; миссис Джон Хэйс, преодолев горе и смущение, последовала примеру своего супруга и уснула с ним рядом; а проснулась — много часов спустя — все еще под охраной мистера Брока и его команды; и все — как стражи, так и пленники — с удвоенным нетерпением стали ожидать возвращения посла, мистера Макшейна.

Достойному прапорщику, столь успешно и ловко справившемуся с первой половиной своей задачи, ночь, застигшая его на обратном пути, показалась чересчур темной и холодной, а так как сверх того он испытывал жажду и голод и в кошельке у него были деньги, а особых причин торопиться вроде бы не находилось, то он и решил заночевать где-либо в трактире, с тем чтобы выехать в Вустер, как только рассветет. Так он и сделал — спешился у ближайшей харчевни, отправил лошадь на конюшню и, войдя в кухню, приказал подать лучшего вина, какое только есть в погребе.

В кухне уже сидело несколько человек, и мистер Макшейн с важным видом расположился среди них. Изрядная тяжесть его кошелька наполняла его сознанием своего превосходства над окружающими, и он не замедлил дать им это почувствовать. После третьей кружки эля он нашел, что у напитка кислый вкус, стал кривиться и отплевываться и, наконец, выплеснул остаток в огонь. Случившемуся тут приходскому священнику (в то доброе старое время духовные пастыри не видели греха в том, чтобы коротать вечер в обществе своих прихожан) подобное поведение показалось столь обидным, что он встал со своего почетного места у огня в намерении строго выговорить обидчику; чем тот и воспользовался, чтобы сразу же занять это место. Любо было слышать побрякивание монет у него в кармане, ругань, которой осыпал он трактирщика, гостей, эль, — и при этом видеть, как он развалился в кресле, заставляя соседей боязливо отодвигаться от его широко расставленных ножищ в ботфортах, как бросает на трактирщицу томные взгляды, пытаясь облапить ее, когда она проходит мимо.

Меж тем трактирный конюх, управясь со своими делами, вошел в кухню и шепнул хозяину, что новый гость "приехал на лошади Джона Хэйса"; хозяин не преминул самолично удостовериться в этом обстоятельстве, невольно возбудившем в нем некоторые подозрения. И не рассуди он, что время нынче смутное, лошади продаются и покупаются, а деньги все деньги, кто бы их ни платил, — он бы непременно тут же передал прапорщика в руки констеблей и лишился всякой надежды получить по счету, который с каждой минутой все рос и рос.

Немного времени потребовалось прапорщику, чтобы с легкостью, свойственной его доблестной нации, распугать всех прочих гостей и обратить их в бегство. Ретировалась и хозяйка, смущенная его любезностями; один хозяин остался на посту — и то лишь потому, что думал о своей выгоде, — и с досадой слушал пьяные речи постояльца. Не прошло, однако, и часу, как весь дом был разбужен оглушительным грохотом, криком, руганью и звоном бьющейся посуды. Выскочила на шум хозяйка в ночном наряде, прибежал конюх Джон с вилами, поспешили сверху кухарка и два или три постояльца и увидели, что хозяин с прапорщиком барахтаются на полу, причем парик последнего тлеет в очаге, издавая весьма странный запах, а большая часть собственных его волос зажата в руке хозяина, который тянет их вместе с головою к себе, чтобы удобнее было молотить по этой голове другой рукой. Однако преимущество оказалось все же на стороне прапорщика, опытного бойца: ему удалось подмять хозяина под себя, и руки его ходили по лицу и туловищу противника, как лопасти гребного колеса.

Дерущихся поторопились разнять; но как только остыл жар схватки, прапорщик Макшейн сделался нем, бесчувствен и неспособен к передвижению, и давешнему противнику пришлось отнести его в постель. Шпагу и пистолеты, отстегнутые им ранее, заботливо положили рядом, после чего приступили к проверке карманов. Двадцать гиней золотом, большой нож, употреблявшийся, должно быть, для нарезки хлеба и сыра, крошки того и другого да картуз с табаком в карманах панталон, а за пазухой голубого мундира куриная ножка и половина сырой луковицы — таково оказалось наличное имущество прапорщика.

Само по себе это имущество не вызывало подозрения; но тумаки, полученные трактирщиком, укрепили в нем и в его жене недоверие к гостю; и они решили, дождавшись утра, известить мистера Хэйса о том, что в трактире остановился человек, приехавший на лошади его сына. Конюх Джон чуть свет отправился исполнять поручение; по дороге он разбудил судейского клерка и поделился с ним возникшими тревожными догадками; клерк решил посоветоваться с местным пекарем, который всегда вставал рано; и дело кончилось тем, что клерк, пекарь, мясник и двое мастеровых, собравшихся было на работу, все поспешили в трактир.

Итак, покуда бравый Макшейн спал крепким, безмятежным сном, который в этом мире доступен лишь невинным младенцам и пьяницам, и нос его приветствовал утреннюю зарю ровным и мелодичным посвистом, вокруг него плелась сеть коварного заговора; и когда в семь часов утра он наконец проснулся и сел в постели, то увидел справа и слева от себя по три вооруженных фигуры, вид которых не сулил ему ничего хорошего. Один из незнакомцев держал в руке жезл констебля и, хотя ордера у него не было, выразил намерение арестовать мистера Макшейна и немедля препроводить его к судье.

— Эй, послушайте! — вскричал прапорщик, подскочив на месте и прервав на середине долгий звучный зевок, которым ознаменовался для него переход в бодрствующее состояние. — Нельзя задерживать человека, когда дело касается жизни и смерти. Клянусь, тут вопрос чести.

— Откуда у вас эта лошадь? — спросил пекарь.

— Откуда у вас эти пятнадцать гиней? — спросил трактирщик — пять золотых монет уже каким-то образом растаяли в его руках.

— Что это у вас за идолопоклоннические четки? — спросил судейский клерк.

Мистер Макшейн, сказать по правде, был католик, но ему вовсе не хотелось в том признаваться; ибо в описываемые времена католичество было не в почете.

— Четки? Мать пресвятая богородица, отдайте мне их сейчас же! воскликнул он, всплеснув руками. — Эти четки благословил сам его святейшество па… мм, то есть я хотел сказать, что эти четки — память о моей маленькой дочурке, которую господь прибрал на небо; а что до денег и лошади, то джентльмену, сами понимаете, без того и другого никак нельзя пускаться в дорогу.

— Но иные джентльмены пускаются в дорогу, чтобы раздобыть и то и другое, — рассудительно заметил констебль. — Сдается нам, эта лошадь и эти деньги не были приобретены честным путем. Если господин судья поверит вашим словам — что ж, тогда, само собой, и мы поверим; но только нам известно, что в округе пошаливают, так вот не из тех ли вы, часом, шалунов.

Все дальнейшие возражения и угрозы мистера Макшейна ни к чему не привели. Сколько он ни уверял, что доводится двоюродным братом герцогу Лейнстеру, состоит в офицерском чине на службе ее величества и связан теснейшей дружбой с лордом Мальборо, дерзкие насильники и слушать не хотели его объяснений (подкрепленных, кстати сказать, самой лихой божбой); и к восьми часам он был доставлен в дом к сквайру Баллансу, исправлявшему в Уорикшире должность мирового судьи.

Когда сей почтенный муж спросил, что именно вменяется в вину арестованному, насильники на миг растерялись, ибо, собственно говоря, ни в чем его обвинить не могли; и буде бы прапорщик разумно промолчал, предоставив им изыскивать в его действиях состав преступления, судья Балланс, верно, тут же отпустил бы его, а клерка и трактирщика сурово разбранил бы за то, что они задержали честного человека без должных поводов.

Но прапорщик по природе своей не был склонен к разумной осторожности; и хотя никаких обвинений против него так, в сущности, и не нашлось, он сам наговорил предостаточно, чтобы заставить усомниться в своей личности. Будучи спрошен об имени, он назвался капитаном Джералдайном и сказал, что едет через Бристоль в Ирландию в гости к герцогу Лейнстеру, своему двоюродному брату. Он тут же пригрозил сообщить герцогу Мальборо и лорду Питерборо, своим ближайшим друзьям и бывшим боевым командирам, о том, как с ним тут обошлись; а когда судья Балланс — старичок с хитрецой и притом почитывавший газеты — пожелал узнать, в каких сражениях он участвовал, доблестный прапорщик наобум назвал две знаменитые битвы, имевшие место на одной неделе, одна в Испании, другая во Фландрии, и прибавил, что получил тяжелейшие раны в обеих; и в конце концов в протоколе его допроса, который велся клерком, записано было следующее: "Капитан Джералдайн, рост шесть футов четыре дюйма; худощав; нос имеет весьма длинный и красный, волосы рыжие, глаза серые; говорит с сильным ирландским акцентом; приходится двоюродным братом герцогу Лейнстеру и состоит с ним в постоянном общении; не знает, есть ли у его светлости дети; не знает, где его лондонская резиденция; не может описать его наружность; близко знаком с герцогом Мальборо и, служа в драгунском полку, участвовал в сражении при Рамильи; около того же времени был с лордом Питерборо под Барселоной. Лошадь, на которой он прибыл, одолжена ему приятелем в Лондоне три недели тому назад. Питер Хобс, трактирный конюх, клянется, что видел означенную лошадь на конюшне тому четыре дня и что она принадлежит Джону Хэйсу, плотнику. Не может объяснить происхождения пятнадцати гиней, обнаруженных при нем трактирщиком; говорит, что их было двадцать; говорит, что выиграл их в карты в Эдинбурге две недели назад; говорит, что путешествует для развлечения; в то же время говорит, что едет в Бристоль по делу, которое есть вопрос жизни и смерти; вчера, в присутствии нескольких свидетелей, говорил, что направляется в Йорк; говорит, что обладает независимым состоянием, что у него крупные поместья в Ирландии и сто тысяч фунтов в Английском банке. Не имеет на себе ни рубашки, ни чулок, одет в мундир с меткой "С. С.". Внутри его ботфортов написано "Томас Роджерс", а на подкладке шляпы "Преподобный доктор Сноффлер".

Доктор Сноффлер был жителем города Вустера и недавно поместил в листке "Держи вора!" объявление с перечнем вещей, похищенных из его дома. На это мистер Макшейн возразил, что шляпу ему подменили в трактире, куда он прибыл в шляпе с золотым галуном, и готов подтвердить это под присягой. Однако нашлись свидетели, в свою очередь готовые подтвердить под присягой, что это неправда. Словом, еще немного, и он угодил бы в тюрьму за кражи, которых не совершал (ибо что касается шляпы, то она была куплена им у какого-то посетителя "Трех Грачей" за две пинты пива), — казалось, это уже неминуемо, но тут появилась старшая миссис Хэйс, и ей-то прапорщик был обязан тем, что сохранил свободу.

Когда трактирный конюх прибыл на серой лошади в дом Хэйсов, старого плотника уже не было дома; жена же его, выслушав привезенное известие, немедленно потребовала, чтобы к седлу была пристроена для нее подушка, и, взгромоздясь на эту подушку у конюха за спиной, приказала ему скакать что есть мочи к дому судьи Балланса.

Задыхаясь от спешки и волнения, вбежала она в комнату, где сидел судья.

— Ах, ваша честь, что вы хотите делать с этим достойным джентльменом? воскликнула она. — Ради всего святого, отпустите его! Тут каждая минута дорога — у него важное дело — речь идет о жизни и смерти.

— Я это говорил судье, — сказал прапорщик, — но он отказался верить моему слову — честному слову капитана Джерралдайна!

Макшейна легко было сбить, учинив ему целый допрос, но с отдельной ложью он вполне мог справиться; и в данном случае даже явил немалую изобретательность, желая сообщить миссис Хэйс имя, которым назвался.

— Как! Вам знаком капитан Джералдайн? — спросил мистер Балланс, отлично знавший жену плотника.

— Само собой, знаком! Мы с ней знакомы лет десять! Мы даже родственники! Она мне и дала ту самую лошадь, о которой я в шутку сказал, будто купил ее в Лондоне.

— Погодите, пусть она сама скажет. Миссис Хэйс, это правда, что капитан Джералдайн вам родственник?

— Да, да… правда!

— Весьма лестное родство! И вы дали ему лошадь сами, своею волей?

— Да, да, своею волей — я бы ему дала все, что угодно! Умоляю, ваша честь, отпустите его поскорей! У него дитя при смерти, — сказала старушка, залившись слезами. — И может погибнуть, не дождавшись… не дождавшись его возвращения!

Судью несколько удивило столь бурное сочувствие чужому горю; тем более что сам отец был, видимо, куда менее озабочен участью, грозившей его отпрыску, нежели добрая миссис Хэйс. Более того, услышав ее страстную мольбу, обращенную к судье, капитан Джералдайн ухмыльнулся и заметил:

— Не хлопочите, голубушка. Если его чести угодно ни за что ни про что арестовать порядочного человека, пусть арестует — закон нас рассудит. А что до дитяти — господь спаси и сохрани его, бедняжку.

Услышав эти слова, миссис Хэйс взмолилась еще жарче; и поскольку никакого обвинения задержанному предъявить не удалось, мистер Балланс махнул рукой и отпустил его.

Трактирщик и его друзья, немало смущенные, поплелись было прочь, но тут мистер Макшейн громовым голосом окликнул трактирщика и потребовал немедленно возвратить украденные пять гиней. Снова тот стал уверять и божиться, что в кармане у гостя больше пятнадцати не было. Но когда Макшейн на Библии поклялся, что было двадцать, и призвал миссис Хэйс в свидетели, что вчера вечером, за полчаса до того, как ему прибыть в трактир, в руках у него было двадцать золотых монет, и почтенная старушка выразила полную готовность подтвердить это под присягой, — лицо у трактирщика вытянулось, и он сказал, что не пересчитывал деньги, когда брал их, и хотя убежден по-прежнему, что было всего пятнадцать гиней, но, не желая, чтобы хоть тень подозрения коснулась его доброго имени, готов добавить пять гиней из своего кармана; что тут же и сделал, отсчитав прапорщику пять монет его собственных денег, или, вернее, денег миссис Хэйс.

Выйдя из дома судьи, мистер Макшейн не удержался, чтобы от полноты признательного сердца тут же не расцеловать миссис Хэйс в обе щеки. А когда она стала упрашивать взять ее с собой, чтобы ей поскорее обнять своего ненаглядного сынка, он великодушно согласился, и, усевшись на серую лошадь Джона Хэйса, парочка затрусила по дороге к Вустеру.

* * *

— Кого это Носач привез с собой? — произнес три часа спустя мистер Циклоп, одноглазый Броков сподвижник, без дела слонявшийся во дворе "Трех Грачей". Вопрос был вызван появлением прапорщика Макшейна в обществе матери злополучного пленника. Они добрались до Вустера без всяких приключений.

— Сейчас я буду иметь удовольствие, — прочувствованно сказал наш прапорщик, помогая миссис Хэйс слезть с лошади, — я буду иметь удовольствие воссоединить два любящих сердца. Мы люди суровой профессии, любезнейшая, но — ах! — подобные минуты вознаграждают нас за годы тягот. Сюда, сюда, любезнейшая. Направо, потом налево — здесь ступенька, не споткнитесь, — а теперь по коридору третья дверь.

Дверь была благополучно достигнута, и в ответ на условленный стук распахнулась, пропуская в комнату мистера Макшейна, который в одной руке зажимал двадцать золотых, а другою поддерживал почтенную даму.

Мы не станем подробно описывать встречу матери и сына. Старушка проливала обильные слезы; молодой человек искренне радовался, заключив, что родительница принесла ему избавление от всех напастей; миссис Кэт отошла в сторонку и кусала губы в некоторой растерянности; мистер Брок пересчитывал деньги; а мистер Макшейн усиленно подкреплялся спиртным, вознаграждая себя за труды, тревоги и испытания.

Когда чувства миссис Хэйс несколько поуспокоились, старушка ласково оглядела всю воровскую шайку, ее окружавшую. Ей в самом деле казалось, что эти люди облагодетельствовали ее тем, что выманили у нее двадцать гиней, грозили смертью ее сыну, а теперь согласны отпустить его на волю.

— Кто этот смешной старичок? — спросила она; и, узнав, что это капитан Вуд, церемонно присела перед ним и почтительно произнесла: — Ваша покорная слуга, сэр! — на что мистер Брок соблаговолил ответить улыбкой и поклоном.

— А кто эта красивая молодая дама? — продолжала миссис Хэйс свои расспросы.

— Это… мм… кха-кха… это миссис Джон Хэйс, матушка. Прошу любить и жаловать. — И мистер Хэйс подвел свою молодую жену под материнское благословение.

Неожиданная новость отнюдь не обрадовала старушку, и она довольно кисло ответила на поцелуй миссис Кэтрин. Однако делать было нечего; на радостях ей даже трудно было по-настоящему осердиться на вновь обретенного сына. Поэтому она лишь слегка пожурила его; а затем, обратись к младшей миссис Хэйс, сказала, что хоть она никогда не одобряла увлечения Джона и считает этот брак неравным, но, раз уж беда случилась, приходится смириться; а потому она готова принять невестку в дом и обласкать, как родную.

— А нет ли еще денег в этом самом доме? — шепнул мистер Циклоп мистеру Колпаку: оба они вместе с хозяйкой стояли в дверях и забавлялись чувствительной сценой, разыгрывавшейся у них на глазах.

— И глуп же этот ирландский увалень, что не попытался выжать из нее больше, — сказала хозяйка, — впрочем, чего и ждать от безмозглого паписта. Уж будь жив мой муженек (сей достойный джентльмен окончил свою жизнь на виселице), он бы на таких грошах не помирился.

— А почему бы нам не давнуть еще раз? — предложил мистер Колпак. — Что нам мешает? Теперь ведь у нас в руках не только жеребок, но и старая кобыла — хо-хо! За двоих-то можно, пожалуй, и всю сотню стребовать.

Разговор этот велся sotto voce; [22] возможно, мистер Брок и не подозревал о коварном умысле трех друзей. Кампанию открыла хозяйка.

— Прикажете подать вам пуншу или еще чего-нибудь, сударыня? — спросила она. — Надо выпить, раз уж очутились в трактире.

— Само собой, — откликнулся прапорщик.

— Непременно, — поддержали хором остальные.

Но миссис Хэйс сказала, что хочет поскорей вернуться домой и, вынув крону, попросила хозяйку поднести джентльменам после ее отъезда.

— Прощайте, капитан, — обратилась она к мистеру Макшейну.

— Адью! — воскликнул тот. — Желаю долго здравствовать, любезнейшая. Вы меня выручили из скверной передряги там, у судьи; и не будь я прапорщик Макшейн, если я это когда-нибудь забуду.

После чего Хэйс и обе дамы направились было к двери, но хозяйка загородила им выход, а мистер Циклоп сказал:

— Э, нет, мои красавицы, вы от нас так дешево не делаетесь; что двадцать гиней, — это пустяки; нам надобно больше.

Мистер Хэйс попятился и, кляня свою судьбу, не мог удержаться от слез; женщины завопили; мистер Брок лукаво усмехнулся, словно предвидел такой оборот дела и одобрял его; но прапорщику Макшейну это не понравилось.

— Майор! — сказал он, вцепившись Броку в рукав.

— Прапорщик! — отозвался мистер Брок, улыбаясь.

— Мы, кажется, люди чести, майор, так или нет?

— Само собой, — смеясь, отвечал Брок любимым выражением Макшейна.

— Так вот, люди чести должны быть верны своему слову; и если ты, одноглазая скотина, сию же минуту не дашь пройти этим дамам и этому слабодушному молодому человеку, который так горько плачет, — ты будешь иметь дело с майором и со мной. — Сказав это, он вытащил свою длинную шпагу и сделал выпад в сторону мистера Циклопа, но тот увернулся и вместе со своим товарищем отошел от двери. Только хозяйка осталась на посту и, кляня на чем свет стоит и прапорщика, и англичан, струсивших перед ирландским увальнем, объявила, что не сдвинется с места и будет стоять тут, пока жива.

— Так пусть же пеняет на себя! — вскричал прапорщик и взмахнул шпагой так, что она прошла чуть не под самым подбородком у разъяренной бабы. Та взвизгнула, упала на колени и наконец отворила дверь.

Мистер Макшейн подал старушке руку и весьма церемонно свел ее с лестницы, предшествуя новобрачной чете; у ворот он дружески распрощался со всем семейством, твердо пообещав навестить его в будущем.

— Восемнадцать миль не так далеко, — сказал он, — успеете дойти засветло.

— Дойти? — вскричал мистер Хэйс. — Зачем же нам идти пешком, у нас ведь есть мой Серый, и мы можем ехать на нем по очереди.

— Сударыня! — внушительно произнес Макшейн, возвысив голос. — Верность слову — прежде всего! Не вы ли в присутствии судьи клятвенно подтвердили, что сами дали мне эту лошадь, — так что ж, вы хотите теперь снова отнять ее? Позвольте вам заметить, сударыня, что особе ваших лет и вашего достоинства не к лицу столь некрасивые поступки, и я, прапорщик Тимоти Макшейн, не намерен их допускать.

Он отвесил поклон, взмахнул шляпой и удалился горделивой поступью; а миссис Кэтрин Хэйс с мужем и свекровью припустились к дому пешком.

ГЛАВА VII,

охватывающая период в семь лет

Вырвав, сверх всякого ожидания, значительную часть своих денег из цепких лап Брока, граф Густав Адольф фон Гальгенштейн, этот бесподобный молодой человек, разумеется, не помнил себя от радости; и частенько потом говаривал не без лукавства, что судьба едва ли могла распорядиться более благоприятным для него образом, и он ей за это горячо благодарен; в самом деле, ведь не укради мистер Брок эти деньги, его сиятельству пришлось бы выложить их в уплату своего карточного долга уорикширскому сквайру. А так он мог сослаться на свое бедственное положение, что и не преминул сделать, и уорикширский победитель остался ни с чем, если не считать весьма неразборчивого автографа Густава Адольфа, коим последний признавал себя его должником.

Признание это было вполне чистосердечным; однако признавать долги и платить их — не совсем одно и то же, в чем читатель, без сомнения, не раз имел случай убедиться; и мы можем заверить его, что до дня своей кончины уорикширский сквайр так и не увидел ни одного шиллинга, четвертака, луидора, дублона, мараведи, тумана или рупии из той суммы, которая была ему проиграна monsieur де Гальгенштейном.

Названный молодой дворянин, как о том упомянул мистер Брок в рассказе о собственных приключениях, приведенном нами в одной из предшествующих глав, некоторое время находился в Шрусберийском узилище, куда был заточен за некоторые другие долги; но сумел освободиться с помощью справедливого и благодетельного закона, изданного для спасения несостоятельных должников; а неделю спустя ему посчастливилось встретить, уличить и обратить в бегство капитана Вуда, он же Брок, и таким образом вернуть остаток своих денег. После чего граф с примерной скромностью предпочел временно покинуть Англию; и мы не вправе утверждать, что долги поставщикам были им уплачены в отличие от так называемых долгов чести.

Разрешив таким образом вопрос о долгах, доблестный граф обратился к влиятельным друзьям, которые помогли ему получить пост за границей, и несколько лет безвыездно прожил в Голландии. Здесь он познакомился с очаровательной госпожой Сильверкооп, вдовой некоего лейденца; и хотя дама эта уже вышла из возраста, когда женщине свойственно зажигать сердца нежной страстью, — ей было за шестьдесят, — и не обладала, подобно своей современнице, француженке Нинон де Ланкло, прелестями, перед которыми бессильно время (ибо миссис Сильверкоои лицом была красна, как вареный рак, а осанкой напоминала гиппопотама); и ее нравственные качества не возмещали ее физических недостатков (ибо она была вульгарна, ревнива, зла, да притом еще пьяница и скряга), — тем не менее monsieur де Гальгенштейн сразу же пленился ею; из чего читатель, верно, заключит (ах, пострел, знает ведь людскую природу!), что почтенная вдова была богата.

Так оно и было; и граф Густав, пренебрегши разницею между своими двадцатью поколениями предков и ее двадцатью тысячами фунтов, повел отчаянную атаку на вдову и в конце концов заставил ее сдаться — как бывает с любой женщиной, если только мужчина достаточно настойчив; я в этом глубоко убежден по собственному опыту.

Дело завершилось свадьбой; и любопытно было видеть, как этот изверг и домашний тиран, каким он себя выказывал в жизни с миссис Кэт, мало-помалу оказался в полном подчинении у своей необъятной графини, которая помыкала им, точно слугой, начисто лишила его собственной воли и требовала точнейшего отчета в каждом шиллинге, который он от нее получал.

Что помогло ему, жалкому рабу госпожи Сильверкооп, в свое время забрать такую власть над миссис Кэт? Думается мне, в схватках этого рода решает дело первый удар; а графиня нанесла его ровно через неделю после свадьбы и тем утвердила за собой главенство в семейной жизни, которое граф уже никогда не пытался оспаривать.

Мы упомянули о браке его сиятельства, дабы сделать понятным его возвращение на страницы нашей повести в куда более блистательном виде, нежели он там до сих пор являлся; в дальнейшем же, утешив читателя сообщением, что союз этот, хоть и весьма выгодный в житейском смысле, был на самом деле крайне несчастливым, мы более не намерены говорить о дородной законной супруге графа Гальгенштейна. Наши чувства отданы миссис Кэтрин, занимавшей до нее это место, и отныне имя дородной графини если и будет упоминаться здесь, то лишь в той мере, в какой она оказывала влияние на участь нашей героини или же тех мудрых и добродетельных людей, которые сопровождали и будут сопровождать последнюю на ее жизненном пути. Страшно делается, когда иной раз, оглянувшись в прошлое, вдруг видишь маленькое, совсем крошечное колесико, двигающее громоздкий механизм Судьбы, и понимаешь, как весь ход нашей жизни меняется подчас из-за минутной задержки или минутной поспешности, из-за того, что мы повернули не на ту улицу, или кто-то другой повернул не на ту улицу, или кто-то что-то сделал не так на Даунинг-стрит или в Тимбукту, в наши дни или тысячу лет тому назад. Так, если бы в 1695 году некая мисс Посте не украшала своим присутствием одно амстердамское заведение, мистер Ван Сильверкооп ее бы не увидел; если бы день был не столь изнурительно жарким, почтенному негоцианту не вздумалось бы зайти туда; если бы он не имел пристрастия к рейнвейну с сахаром, он бы не спросил этого напитка; если бы он его не спросил, мисс Оттилия Поотс не подала бы его на стол и не присела бы разделить компанию; если бы Сильверкооп не был богат, она, разумеется, отвергла бы все его авансы; если бы не упомянутое пристрастие к рейнвейну с сахаром, он бы не умер и поныне и миссис Сильверкооп не сделалась бы ни богатой вдовой, ни супругой графа фон Гальгенштейна. И более того — не была бы написана настоящая повесть; ибо если бы граф Гальгенштейн не женился на богатой вдове, миссис Кэтрин никогда бы не…

Ах вы, моя душенька! Думаете, сейчас вам все и расскажут? Э, нет, как бы не так! Вот прочитайте еще страниц семьдесят с лишком — тогда, быть может, узнаете, чего бы никогда не сделала миссис Кэтрин.

Как читатель, верно, помнит, еще во второй главе этих записок говорилось о том, что наша героиня произвела на свет дитя, которое при желании могло бы носить герб Гальгенштейнов, но с особой отметиной. Дитя это, незадолго до бегства его матери от его отца, было отдано в деревню на воспитание; и граф, бывший в ту пору при деньгах (благодаря удаче за карточным столом, о чем тоже в свое время сообщалось читателю), раскошелился на целых двадцать гиней, пообещав, что каждый год будет платить кормилице столько же. Женщина привязалась к мальчонке; и хоть с той поры не получала от его родителей ни денег, ни вестей, решила до поры до времени воспитывать ребенка на свой счет; а в ответ на насмешки соседей твердила, что нет таких родителей, которые вовсе бросили бы своего ребенка, и рано или поздно она непременно будет вознаграждена за хлопоты.

Упорствуя в этом заблуждении, бедная тетушка Биллингс, у которой было пятеро своих ребятишек, не говоря уже о муже, семь лет кормила и поила маленького Тома; и, будучи доброго и жалостливого нрава, окружила его заботой и "лаской, хотя (заметим попутно) сей юный джентльмен отнюдь того не заслуживал. Ему, сироте беззащитному, рассуждала она, ласка нужна больше, чем другим детям, которые при отце с матерью растут. И если она делала какую-нибудь разницу между своими отпрысками и Томом, то лишь в пользу последнего: ему и хлеб мазался патокой гуще, чем другим, и пудинга побольше накладывалось в тарелку. Впрочем, справедливости ради заметим, что не все относились к Тому так хорошо, были у него и противники; к ним принадлежали не только муж миссис Биллингс и пятеро ее детей, но и все в округе, кому хоть раз довелось иметь с мистером Томом дело.

Кто-то из прославленных философов — мисс Эджуорт, если не ошибаюсь, порадовал нас утверждением, что все люди равны по уму и душевным наклонностям, заложенным в них природой, и что все прискорбные различия и несогласия, обнаруживающиеся в них поздней, суть следствия неодинаковых условий жизни и воспитания. Не будем спорить с этим утверждением, которое ставит Джека Хауорда и Джека Тэртела на одну доску; по которому выходит, что лорд Мельбурн столь же мужествен, благороден и проницателен, как герцог Веллингтон; а лорд Линдхерст ни твердостью убеждений, ни даром красноречия, ни политической честностью не превосходит мистера О'Коннелла, — не будем, повторяю, спорить с этим утверждением, а просто скажем, что мистер Томас Биллингс (за неимением другого имени, он принял имя добрых людей, заменивших ему родителей) едва не с пеленок был злобен, криклив, непослушен и склонен ко всему дурному, что только может быть дурного в этом возрасте. В два года, когда он уже ковылял на своих ножонках, излюбленными местами его игр были угольная яма и навозная куча; как прежде, он, чуть что, поднимал отчаянный крик, и к его добродетелям прибавились еще две — драчливость и вороватость; оба эти приятные свойства он находил случай проявлять по многу раз в день. Он колотил своих братишек и сестренок, набрасывался с кулаками на приемных отца и мать; бил кошку, мучил котят, затеял однажды жестокий бой с наседкой на заднем дворе и потерпел поражение; но в отместку едва не забил насмерть молочного поросеночка, который, не чая бедствий, забрел в его приют у навозной кучи. Он крал яйца, пробивал скорлупу и высасывал содержимое; крал масло и поедал его с хлебом, а то и без хлеба, как придется; крал сахар и прятал его между страниц "Хроники Бейкера", которой никто в доме не читал и читать не мог; так со страниц истории впитывал он искусство лгать и грабить, являя успехи, поразительные для его лет. Если какой-либо последователь мисс Эджуорт и ее философских единомышленников не поверит мне или усмотрит в моем рассказе преувеличение и искажение истины, пусть знает: это картинка с натуры, и притом самая достоверная и точная. У меня, у Айки Соломонса, был некогда прелестный братишка, который воровать начал, еще не умея ходить (и не по чьему-либо наущению, — если вы человек житейски опытный, то должны знать, что у людей нашего вероисповедания честность — первый закон, — но лишь по природной склонности); итак, повторяю, воровать он начал, еще не умея ходить, лгать — еще не умея говорить, а в четыре с половиной года, повздорив с моей сестрой Ребеккой из-за горсти леденцов, он хватил ее по руке кочергой и вместо извинения сказал просто: "Так ей и надо, жаль, что не по голове!" Милый мой Аминадаб! Вспоминаю тебя и с презреньем смеюсь над всеми этими философами. Природа создала тебя для той жизни, которую ты прожил: негодяем был ты от рождения и до последнего вздоха, и ничем другим не мог быть, как бы ни сложилась твоя судьба; и счастье еще, что ты родился в такой семье; ибо, будь ты воспитан в любой другой вере, кто знает, каких бы ты натворил серьезных бед! Автор "Ришелье", "Сиамских близнецов" и пр. любит повторять такую сентенцию: "Poeta nascitur non fit" [23], желая сказать, что, как он ни тщился стать поэтом, ничего у него не вышло; а я скажу: "Canalius nascitur non fit". В нас все от природы, что бы там ни болтала мисс Эджуорт.

Итак, в то время как отец его, женившись на деньгах, влачил в пышных хоромах существование галерного раба, а мать, как говорится, покрыв грех венцом, жила степенной мужнею женой в своей деревне, юный Том Биллингс рос там же, в Уорикшире, забытый и отцом и матерью. Но было ему вредиачертаво от Рока однажды воссоединиться с ними и оказать немалое влияние на судьбу обоих. Порой путешественник в Йоркском или эксетерском дилижансе задремлет уютно в своем уголке, а проснувшись, видит, что он уже перенесся на шестьдесят или семьдесят миль от того места, где Морфей смежил ему веки; вот и в жизни подчас мы сидим неподвижно, а Время, бедняга-труженик, бежит и бежит себе, днем и ночью, без передышки, без" остановки хотя бы на пять минут, чтобы промочить горло, и будет бежать так до скончания века; так пусть же читатель вообразит, что с тех пор, как он в последней главе расстался с миссис Хэйс и с другими почтенными персонажами этой повести, промчалось семь лет, в течение которых все наши герои и героини шли предначертанными им путями.

Не столь уж приятно описывать, как муж семь лет плотничал или занимался иным каким ремеслом, а жена семь лет беспрестанно точила его, бранилась и проклинала свою долю; по этой причине мы и решили опустить рассказ об этих первых супружеских годах мистера и миссис Джон Хэйс. "Ньюгетский календарь" (бесценное пособие для всех популярных романистов нашего времени) сообщает, что за эти семь лет Джон Хэйс трижды или четырежды покидал свой дом и, побуждаемый вечным недовольством жены, пробовал приискать себе новое занятие; но всякий раз, прискучив этим новым занятием, очень скоро возвращался к семейному очагу. Потом родители его умерли, оставив ему в наследство малую толику денег и плотницкую мастерскую, где он до поры до времени и продолжал работать.

А что же сталось за эти семь лет с капитаном Вудом, иначе говоря, с Броком и с прапорщиком Макшейном — единственными, о ком мы еще ничего не сказали? Примерно еще с полгода после пленения и освобождения мистера Хэйса эти достойные джентльмены с должной осмотрительностью и с заслуженным успехом предавались занятию, прославленному подвигами знаменитого. Дюваля, хитроумного Шеппарда, бесстрашного Терпина и многих других героев известнейших наших романов. И настолько прибыльным было это занятие для капитана Вуда, что пошла молва, будто где-то у него припрятан целый клад; и, верно, он бы еще и еще приумножал свои богатства, если бы его воровская карьера вдруг не оборвалась по велению Рока. Они с прапорщиком угодили на каторгу — стыд сказать! — за кражу трех оловянных кружек; дело было в Эксетере, куда они прибыли только в то утро и никто их там не знал, поэтому никаких других обвинений им предъявлено не было. Однако же правительство ее величества со всей суровостью судило их за упомянутую кражу и приговорило к семи годам ссылки за океан, на каковой срок по существовавшему обычаю они были отданы в полную собственность виргинским плантаторам. Вот так — увы! сильные всегда поступают со слабейшими, и не одному честному малому пришлось проклинать тот день, когда он имел неосторожность вступить в столкновение с законом.

Итак, все итоги подведены. Граф в Голландии со своей супругой; миссис Кэт с муженьком в Уорикшире; мистер Томас Биллингс с приемными родителями там же неподалеку; а оба храбрых воина способствуют росту и процветанию табачных и хлопковых плантаций в Новом Свете. Все это произошло в антракте, а теперь динь-делень-динь-делень-динь-динь, занавес поднимается и начинается следующее действие. Кстати сказать, в конце представления занавес падает, но это только так, между прочим.

* * *

Предполагается, что на этом месте, как бывает в театре, оркестр начинает играть нечто мелодичное. Люди встают, потягиваются, зевают и снова усаживаются на свои места. "Кому угодно портеру, элю, лимонаду, сидру!" выкликают в партере, протискиваясь между рядами сидящих там джентльменов. Но, как обычно, никому ничего не угодно; и вот уже занавес снова идет вверх: "Тсс, тсс, тсс-сс-сс! Снимите шляпу!" — несется со всех сторон.

* * *

Уже шесть лет миссис Хэйс наслаждается супружеской любовью мистера Хзйса, но небо не пожелало благословить сей союз наследником и продолжателем рода. Она сумела забрать неограниченную власть над своим господином и повелителем, спешившим, в меру своих сил и возможностей, исполнить любую ее прихоть по части нарядов, увеселительных поездок в Ковентри и Бирмингем и тому подобное, — ибо Джон Хэйс, при всей своей скупости, научился не жалеть денег для ее и своего удовольствия; в когда все прихоти исполняются, то вполне естественно ожидать появления все новых и новых; так в конце концов ей вдруг взбрело на ум вернуть себе сына. Заметим, кстати, что она никогда не говорила мужу о существовании такового, хотя ее былая связь с графом не составляла для него тайны, — во время супружеских ссор миссис Хэйс любила вспомнить о роскоши и счастье, которыми некогда наслаждалась, и с издевкой попрекнуть его тем, что он согласился подобрать графские объедки.

Итак, она твердо решила (не сообщив, однако, о своем решении мужу), что возьмет мальчика к себе, хотя ни разу за все семь лет, живя на расстоянии двадцати миль, не подумала навестить его; а любезный читатель сам знает, что если его дражайшая половина что-либо решила — идет ли речь о новой шали, о ложе в Опере, о выездной карете, о том, чтобы брать уроки пения у Тамбурини, провести вечер в таверне "Орел" на Сити-роуд или проехаться омнибусом в Ричмонд выпить чашку чаю и чего покрепче в "Роз-коттедж-отель", — читатель любого звания, высокого или низкого, знает сам, что если супруга Читателя чего-либо пожелала, она своего добьется; отвратить это не более возможно, чем отвратить подагру, долги или седину; у меня, кстати, есть и то, и другое, и третье — и жена у меня тоже есть.

Короче, если женщина себе что забрала в голову, так оно и будет: муж откажет — вмешается Судьба (flectere si nequeo и т. д.; [24] впрочем, не люблю цитат). Так и в случае миссис Хэйс; ей помогала некая тайная сила, преследуя собственную зловредную цель.

Кому не известно действие этой силы — страшного, всепобеждающего Духа Зла? Кто среди своих друзей и знакомых не встречал людей, чей предначертанный удел — горести и несчастья? Иные называют учение о роке жестоким, что до меня, я скорей склонен видеть в нем благо для человека. Куда легче, изнемогая под бременем грехов, считать себя безвольной игрушкой судьбы, нежели полагать, что мы сами — с нашими неистовыми страстями и запоздалыми раскаяниями, с нашими пустозвонными замыслами, столь смехотворно жалкими в своей постыдной беспомощности, с нашими смутными, зыбкими, самонадеянными потугами на добродетель и нашей непреодолимой тягой к пороку, — что каждый из нас сам кузнец своих радостей и печалей. Если мы зависим от собственных усилий, многого ли стоят эти усилия перед могуществом обстоятельств? Если мы должны надеяться на самих себя, прочны ли такие надежды? Оглянитесь на прожитую жизнь, и вы увидите, как и вами и ею распоряжалась судьба. Вспомните все свои успехи и неудачи. Ваших ли рук делом были те и другие? Желудочная колика преграждает вам путь к наградам и почестям; яблоко, шлепнувшееся вам на нос, возносит вас на вершину мировой славы; внезапное разорение делает из вас негодяя, хотя вы всегда были честным человеком и в душе им остались; козырная масть на руках или шесть удачных бросков костей на всю жизнь делают из вас честного человека, хотя вы были, остались и всегда будете негодяем. Кто наслал болезнь? Кто повинен в падении яблока? Кто ввергнул вас в нищету? И кто, наконец, так перетасовал колоду, чтобы вновь вернуть вам и козыри, и славу, и добродетель, и благополучие? Случай, скажете вы, — пусть, но, стало быть, когда в помосте перед церковью Гроба Господня открывается люк и веревка затягивается на чьей-то шее — в том, что жизни бедняги настает конец, тоже виноват случай. Только мы, смертные, при всей нашей прозорливости, не видим веревки, охватывающей нашу шею, и не знаем, когда и при каких обстоятельствах упадет занавес.

Но revenons a nos moutons: вернемся к кроткому агнцу мистеру Томасу и к белоснежной овечке миссис Кэт. Прошло семь лет, и ей стало казаться, что она горячо желает вновь увидеть свое дитя. Этому желанию суждено было сбыться; вы сейчас узнаете, как в скором времени, без особых трудов с ее стороны, сын к ней вернулся.

В один июльский день тысяча семьсот пятнадцатого года, на проезжей дороге, милях в десяти от Вустера можно было увидеть двух путников, у которых была одна лошадь на двоих — плохонькая гнедая кобыленка под плохоньким седлом, к задней луке которого приторочен был объемистый вьюк; не следует понимать это так, будто они вдвоем сидели в седле на манер рыцарей-храмовников; нет, просто они ехали верхом поочередно. Один из спутников был непомерного роста детина, рыжий, носатый, облаченный в линялый военный мундир; другой был в цивильном платье, потрепанном и старом, как и сам он, человек, судя по всему, видавший виды. Однако бедность, сквозившая в их обличье, не мешала обоим находиться в отменном расположении духа. Из каждых трех миль не менее двух на лошади ехал старший. Вот и сейчас он сидел в седле, а его долговязый спутник шагал рядом такими шажищами, что казалось, пожелай он показать свою прыть, ему ничего не стоило бы в короткое время оставить лошадь далеко позади, и только дружеские чувства к всаднику его удерживают.

С полчаса назад лошадь потеряла подкову; долговязый подобрал ее и теперь нес в руке; решено было остановиться у ближайшей кузни, чтобы кузнец вновь водворил ее на место.

— Узнаете вы эти края, майор? — спросил долговязый пешеход, весело глядевший по сторонам, покусывая травинку. — А право, куда приятней смотреть на зеленеющую ниву, чем на трреклятый табачище, будь он неладен!..

— Как не узнать! Мы здесь преловкую штуку сыграли тому семь лет, да и не одну! — отвечал тот, кого назвали майором. — Помнишь дуралея с женой, которого мы зацепили в "Трех Грачах"?

— А ведь хозяйку "Трех Грачей" повесили как раз в Михайлов день, заметил долговязый, как бы между прочим.

— Черт с ней, с хозяйкой! Все, что можно было, мы из нее выкачали. А вот, кстати, о том дуралее с женой. Ты тогда раскис перед его мамашей и отпустил его на все четыре стороны, осел эдакий. А его жена была та самая Кэтрин, о которой ты немало от меня слышал. Я к ней питаю слабость, к негоднице, — ведь она почитай что обязана мне своим воспитанием; и к тому же она год или два прожила в любовницах у того самого мерзавца Гальгенштейна, который меня разорил и погубил.

— Подлец и разбойник, вот он кто! — откликнулся долговязый, которого читатель уже, без сомнения, узнал, как и его товарища.

— Так вот эта Кэтрин родила от Гальгенштейна ребенка; и где-то здесь, в этих местах, жила кормилица, к которой мы тогда свезли мальчишку. Муж у нее был кузнец по фамилии Биллингс; если он жив и посейчас, мы можем заехать к нему подковать кобылу, а заодно разузнать, что сталось с пащенком. Его маменьку я бы не прочь повидать.

— Помню ли я ее? — сказал прапорщик. — Помню ли я выпитое виски? Еще бы! Всех помню — и этого плаксивого слизняка, ее мужа, и толстую старуху свекровь, и одноглазого негодяя, что продал мне пасторскую шляпу, из-за которой я было попал тогда в беду. Да, недурно мы поживились на этом деле, и хозяйку, которую вздернули, нам тоже есть чем помянуть.

Тут прапорщик Макшейн и майор Брок, или Вуд, заухмылялись с довольным видом.

Необходимо объяснить читателю, что так веселило их и радовало. Мы уже дали понять, что хозяйка вустерской таверны была известная хипесница, иначе говоря, скупщица краденого и нечто вроде воровского банкира. Ей мистер Брок и его компаньон доверили капитал в сумме шестидесяти или семидесяти фунтов, каковые хранились у нее в хитро устроенном тайнике в помещении "Трех Грачей", известном лишь самой хозяйке и вкладчикам ее банка; мистер Циклоп, одноглазый сподвижник наших героев в приключении с Хэйсом, и еще один или двое из главных мошенников округи имели свободный доступ к этому тайнику. Мистер Циклоп был убит наповал в одной ночной стычке под Батом; хозяйка угодила на виселицу, попавшись в качестве сообщницы очередного воровства; и когда мистер Брок и мистер Макшейн, воротясь из Виргинии, первым делом отправились в Вустер — ибо все их надежды были связаны с хранившимся там капиталом, — их немало встревожила весть о горестной доле владелицы "Трех Грачей" и многих славных завсегдатаев этого заведения. Вся честная компания распалась; таверна вовсе перестала существовать. Куда девались деньги? Следовало, во всяком случае, наведаться в тайник — дело того стоило, и наши герои решили им заняться.

Явив находчивость, какой трудно было ожидать от человека его звания, мистер Брок прибыл к новому хозяину дома с толстой папкой под мышкой и, отрекомендовавшись живописцем, сказал, что желал бы нарисовать вид, открывающийся из одного окна этого дома. Ему сопутствовал прапорщик Макшейн, несший ящик с принадлежностями для рисования (а точней, с отмычкой и ломом); и нет нужды объяснять читателю, что как только оба они вошли в хорошо известное им помещение, так тотчас же устремились к тайнику, и, к несказанной своей радости, обнаружили в нем не то чтобы собственные сбережения; (те были присвоены хозяйкой "Трех Грачей", как только до нее дошла весть об их ссылке), но немало денег и вещей — всего фунтов на триста; и мистер Макшейн тут же рассудил, что на все это богатство они имеют точно такое же право, как и всякий другой. И в самом деле, их право тут было точно таким же, как у всякого другого — исключая разве законных владельцев; но кто стал бы искать таковых?

Не задерживаясь в Вустере, они сразу пустились в путь со своей добычей; случаю было угодно, чтобы их лошадь потеряла подкову в какой-нибудь полумиле от домика мистера Биллингса, кузнеца. Приблизясь к кузнице, они услыхали несшиеся оттуда отчаянные крики, происхождение которых не замедлило разъясниться. На наковальне лежал ничком маленький мальчик; двое или трое других, кто побольше, а кто и поменьше, держали его за ноги и за руки, а целая куча сверстников заглядывала в окно, в то время как рослый мужчина, голый до пояса, стегал мальчишку кнутом. Появление путников с лошадью заставило мастера оглянуться, но лишь на миг, после чего он снова вернулся к прерванному занятию и принялся отделывать мальчишку с удвоенным усердием.

Лишь кончив свое занятие, он повернулся к вошедшим и спросил, чем может им служить; на что мистер Вуд (поскольку он сам выбрал для себя это имя, так мы и будем звать его до самого конца) остроумно заметил, что при всей своей готовности услужить им, он, видимо, предпочитает послужить вон тому юному джентльмену.

— Шутить тут нечего, — возразил кузнец. — Если не оказывать ему этой услуги теперь, ему худо придется, когда он вырастет. Он кончит на виселице, это так же верно, как то, что его зовут Билл… впрочем, не важно, как его зовут. — И в заключение своих слов он стегнул мальчишку еще один раз, чем, разумеется, вызвал еще один вопль.

— А, так его имя Билл? — спросил капитан Вуд.

— Его имя не Билл! — возразил кузнец угрюмо. — У него вовсе нет имени; и сердца тоже нет. Семь лет назад какой-то бродяга-иностранец привез этого пащенка моей жене, чтобы она его выкормила; и она не только выкормила его, но и оставила потом в семье, потому что была святая душа (тут он заморгал глазами), а теперь… теперь ее не стало (тут его голос стал прерываться всхлипываниями). И, будь он неладен, из любви к ней я тоже не стал его гнать, а он, подлец, вырос лгунишкой и вором. Вот только сегодня, нарочно, чтобы позлить меня и моих ребятишек, он стал говорить о ней дурное! Да я из него — за это — дух — вышибу! — Последние слова достойный Мулкибер произнес, сопровождая каждое новым ударом кнута, а юный Том Биллингс всякий раз подтверждал получение такового пронзительным визгом и дискантовой бранью.

— Полно, полно, — сказал мистер Вуд. — Отпустите парнишку и вздуйте огонь в горне; нужно подковать мою лошадь, а мальцу и так уже изрядно досталось, бедняге.

Кузнец повиновался и отшвырнул мистера Томаса в сторону. Тот поплелся прочь от кузницы, но на пороге обернулся и так посмотрел на своего истязателя, что мистер Вуд, перехватив его взгляд, вцепился Макшейну в плечо и воскликнул:

— Это он, это он! Точно такое же выражение лица было у его матери, когда она поднесла Гальгенштейну яд!

— Да неужели? — отозвался прапорщик. — А скажите, майор, кто она была, его мать?

— Миссис Кэтрин, болван, — сказал Вуд.

— Ах, вот оно что! Ну, так недаром же говорится: яблочко от яблони недалеко падает — ха-ха!

— Иное яблочко и подобрать не грех, — лукаво подмигнул мистер Вуд; и Макшейн, поняв намек, щелкнул себя пальцами по носу в знак того, что полностью одобряет соображения своего командира.

Покуда Биллингс подковывал гнедую кобылу, мистер Вуд успел подробно расспросить его о мальчишке, только что подвергнутом порке, и к концу разговора уже нимало не сомневался, что этот мальчишка — тот самый, которого семь лет тому назад произвела на свет Кэтрин Холл. Кузнец обстоятельно перечислил ему все добродетели своей покойной жены и все многообразные грехи приемного сына: он и драчун, и воришка, и сквернослов, и лгун, каких поискать; и хоть по годам самый младший в доме, а уже портит своим примером других. А теперь с ним и вовсе не стало сладу, и он, Биллингс, твердо решил отдать его в приходский приют.

— За такого щенка в Виргинии можно бы получить десять золотых, вздохнул мистер Макшейн.

— В Бристоле и то отвалили бы не меньше пяти, — задумчиво отозвался мистер Вуд.

— А что, может, стоит взять его? — сказал мистер Макшейн.

— Может, и стоит, — отозвался мистер Вуд. — Прокормить-то его недорого встанет — шести пенсов в день за глаза довольно. Мистер Биллингс, обратился он к кузнецу. — Вы, верно, удивитесь, узнав, что мне хорошо известна вся история этого мальчика. Мать его — ныне покойная — была девица знатного рода, чья судьба сложилась несчастливо; отец — немецкий вельможа, граф Гальгенштейн.

— Он и есть! — вскричал Биллингс. — Такой белокурый молодой человек, он сам привез сюда ребенка, и еще с ним был драгунский сержант.

— Граф Гальгенштейн. Умирая, он завещал мне позаботиться о его малолетнем сыне.

— А завещал ли он вам деньги на уплату за его содержание в течение семи лет? — спросил мистер Биллингс, заметно оживившийся от этой мысли.

— Увы, сэр, ни пенса! Более того, он мне остался должен шестьсот фунтов; не так ли, прапорщик?

— Шестьсот фунтов, клянусь своим геррбом! Как сейчас помню, когда он явился в дом вместе с поли…

— Да что толку вспоминать! — перебил мистер Вуд, бросив на прапорщика свирепый взгляд. — Шестьсот фунтов долгу мне; где уж ему было думать о плате вам. Но он просил меня разыскать ребенка и взять его на свое попечение. Вот теперь я его нашел и готов взять на свое попечение, если вы отдадите его мне.

— Эй, пошлите-ка сюда нашего Тома! — крикнул Биллингс. Не прошло и минуты, как малец вошел и остановился у двери, насупясь и весь дрожа, как видно, в ожидании новой порки; но, к его удивлению, приемный отец спросил его, чего он хочет, уехать с этими двумя джентльменами или же исправиться и остаться в родном доме.

Мистер Том не стал мешкать с ответом.

— Не желаю я исправляться, — крикнул он. — Хоть с самим чертом уеду, только бы не оставаться тут с вами.

— И тебе не жаль разлучиться с братьями и сестрами? — спросил кузнец, потемнев от обиды.

— К черту их всех — я их ненавижу. Да у меня и нет ни братьев, ни сестер и никогда не было.

— Но ведь мать у тебя была, Том, добрая, хорошая мать!

Том замялся, но ненадолго.

— Она умерла, — сказал он. — А ты меня бьешь, и я лучше уеду с этими людьми.

— Ну и ступай себе, коли так, — в сердцах крикнул Биллингс. — Ступай на все четыре стороны, неблагодарная ты скотина; если эти джентльмены хотят тебя взять, пусть берут на здоровье.

Переговоры длились недолго; и на следующее утро отряд мистера Вуда продолжал путь уже в количестве трех человек: кроме него самого и прапорщика Макшейна, на гнедой кобыле ехал теперь семилетний мальчуган; так, втроем, и подвигались они по Бристольской дороге.

* * *

Мы уже говорили об остром приступе материнских чувств, приключившемся вдруг с миссис Хэйс, и о том, что она твердо решила вернуть себе сына. Судьба, неизменно благосклонная к нашей удачливой героине, позаботилась о ней и на этот раз и прямехонько привела мальчика в ее объятия, избавив ее от расходов хотя бы на карету или верховую лошадь. Деревня, где жили Хэйсы, находилась невдалеке от дороги на Бристоль, куда теперь держали путь мистер Вуд и мистер Макшейн, следуя благородному побуждению, намек на которое был дан выше. Около полудня они поравнялись с домом судьи Балланса, того самого, что некогда едва не погубил прапорщика, и это послужило достаточным поводом, чтобы доблестный воин тотчас принялся в сотый раз подробно и со вкусом повествовать о своих злоключениях и о том, как миссис Хэйс-старшая вмешалась и выручила его.

— А не заехать ли нам навестить старушку? — предложил мистер Вуд. — Мы теперь ничем не рискуем. — И так как прапорщик, по обыкновению, согласился с ним, они тут же свернули на проселок и с наступлением сумерек достигли знакомой деревни. В трактире, где они расположились на отдых, Вуд навел нужные справки и узнал, что стариков уже нет в живых, а дом и мастерская принадлежат теперь Джону Хэйсу и его жене; попутно выяснились также кое-какие подробности семейной жизни последних. Над всеми этими сведениями мистер Вуд сосредоточенно размышлял некоторое время, и наконец выражение торжества и ликования осветило его черты.

— Знаешь что, Тим, — сказал он своему сподвижнику, — пожалуй, нам удастся выручить за мальчишку побольше пяти золотых.

— Само собой! — подхватил Тимоти Макшейн, эсквайр, всегда готовый вторить всему, что бы ни сказал его "майорр".

— Само собой, дурак! А каким образом? Вот этого-то ты и не знаешь. Слушай же: Хэйс человек зажиточный, и…

— И мы его опять арестуем — ха-ха! — загоготал Макшейн. — Честь моя порукой, майорр, вы великий стрратег и полководец!

— Да не реви ты, как осел, разбудишь мальчишку. Человек он зажиточный, под каблуком у жены, и детей у них нет. А значит, либо она радехонька будет вновь получить мальчонку и заплатит нам, если мы ей его предоставим, либо же она вообще о нем умолчала — и тогда заплатит, чтобы мы ее не выдавали; а может, сам Хэйс смутится, узнав, что его жена родила за год до их свадьбы, и заплатит нам, чтобы мы увезли пащенка подальше от этих мест. Словом, дружище, не будь я Питер Брок, если мы тут не сорвем порядочный куш.

Когда прапорщик уразумел суть этого хитроумного рассуждения, он едва не упал на колени в благоговейном восторге перед своим другом и наставником. Кампания была открыта на следующее же утро атакой на миссис Хэйс. Свидевшись с экс-капралом наедине и узнав от него, что ее сын нашелся, она пришла в крайнее волнение, оправдав сразу оба предположения мистера Вуда. Ей страстно хотелось вернуть себе мальчика и не жаль было бы любых денег за это; но в то же время она страшилась разоблачения и готова была не менее щедро заплатить за то, чтобы ее тайна так тайной и осталась. Но как было исполнить первое желание, не нарушив второго?

Миссис Хэйс нашла выход, который, как я слышал, в наши дни не редкость. Она вдруг припомнила, что у нее был нежно любимый брат, поддерживавший в свое время Претендента и поэтому впоследствии вынужденный бежать во Францию, где он и скончался, оставив после себя единственного сына. На смертном одре он вверил этого сына заботам своей сестры, препоручив боевому другу, принявшему его последний вздох, доставить к ней мальчика; сейчас этот друг находится в Англии и скоро прибудет вместе с ребенком. Для вящей убедительности мистер Вуд тут же написал письмо от покойного брата, где излагались все эти обстоятельства, и тщательно подготовил прапорщика Макшейна к исполнению роли "боевого друга". Чем были вознаграждены старания мистера Вуда, мы в точности не знаем; можем лишь упомянуть, что вскоре после этого угодил в тюрьму подмастерье мистера Хэйса, будучи обвинен хозяином в том, что взломал ящик шкафа, где хранились сорок гиней в золоте и серебре, к каковому ящику никто, кроме самого мистера Хэйса и его жены, не имел доступа.

Когда все было условлено, капрал со своим отрядом снялся с лагеря и отошел на некоторое расстояние от деревни, чтобы дать миссис Кэт время подготовить мужа к ожидающему его прибавлению семейства в лице дорогого племянничка. Джон Хэйс принял новость без особого удовольствия. О том, что у Кэтрин есть брат, он до сих пор и слыхом не слыхал; она выросла в приюте, и за нею никакой родни не числилось. Но всякая женщина, если только она не круглая дура, сумеет доказать недоказуемое; и, пустив в ход слезы, ложь, уговоры, ласки, брань и многие другие уловки, миссис Хэйс в конце концов заставила мужа сдаться.

Два дня спустя мистер Хэйс работал у себя в мастерской, а его дражайшая половина сидела рядом; как вдруг на дворе послышался стук копыт, и всадник, спешившись, вошел в мастерскую. Это был высокого роста мужчина, укутанный темным плащом; как ни странно, в лице его мистеру Хэйсу почудилось что-то знакомое.

— Полагаю, — начал гость, — что я вижу перед собой мистера Хэйса, ради знакомства с коим я проделал столь долгий путь, а это — его почтенная супруга? Сударыня, я имел честь быть другом вашего брата, который умер во Франции, состоя на службе короля Людовика, и предсмертное письмо которого вы должны были получить от меня два дня назад. А сейчас я вам привез нечто еще более ценное на память о моем дорогом друге, капитане Холле. Вот оно.

С этими словами рослый офицер откинул свой плащ одной рукой и сунул под самый нос Хэйсу другую, которою он держал за пояс маленького мальчика, гримасничавшего и болтавшего в воздухе ногами и руками.

— Не правда ли, красавчик? — воскликнула миссис Хэйс, вся подавшись к мистеру Хэйсу и нежно сжав его руку.

* * *

Не так уж важно, согласился ли честный плотник с мнением своей супруги касательно наружности мальчика; но важно, что с этого вечера и на много, много вечеров и дней этот мальчик водворился в его доме.

ГЛАВА VIII

Содержит перечень совершенств Томаса Биллингса; представляет читателю

Брока под именем доктора Вуда; сообщает о казни прапорщика Шакшейна

Мы вынуждены вести настоящее повествование, точно следуя "Календариум Ньюгетикум Плуторумкве Регистрариум" — авторитетнейшему источнику, ценность которого для современного любителя литературы неоспорима; а поскольку в сем примечательном труде не соблюдены драматические единства и жизнь героев измеряется не хронологическими периодами, а лишь поступками, которые герои совершают, нам остается одно — плыть утлым суденышком в кильватере этого мощного ковчега. Останавливается он — останавливаемся и мы; идет он со скоростью десяти узлов — наше дело не отставать от него; потому-то, чтобы перейти от шестой главы к седьмой, нам пришлось заставить читателя перепрыгнуть через семь опущенных нами лет, и точно так же сейчас мы должны просить у него позволения опустить еще десять лет, прежде чем продолжим наш рассказ.

Все эти десять лет мистер Томас Биллингс был предметом неусыпных попечений своей матери; благодаря чему, как нетрудно себе представить, все те качества, коими он отличался еще в доме приемных родителей, не только не ослабели, но, напротив, расцвели пышным цветом. И если в раннем детстве его добродетели могли быть оценены по достоинству лишь узким кругом домашних да теми немногими знакомцами, каких четырехлетний мальчуган может приобрести у придорожной канавы или на улице захолустного селения, — под материнским кровом круг этот расширялся и рос вместе с ним, и то, что в более нежном возрасте представляло собой лишь многообещающие задатки, с годами превратилось в отчетливо выраженные черты характера. Так, если мальчик по пятому годку не знает азбуки и не обнаруживает ни малейшей охоты ее выучить, в этом ничего удивительного нет; но когда пятнадцатилетний парень не более грамотен и не менее упорен в своем отвращении к ученью, это свидетельствует о недюжинной твердости воли. А то обстоятельство, что он не стеснялся дразнить и мучить самых маленьких школьников, а при первом поводе к несогласию лез в драку с помощником учителя, доказывало, что он не только храбр и решителен, но также сообразителен и осторожен. Подобно герцогу Веллингтону, о котором во время Пиренейской кампании говорили, что он умеет подумать и позаботиться о каждом из своих подчиненных — от лорда Хилла до последнего войскового барабанщика, — Том Биллингс тоже никого не обходил своим вниманием, выражавшимся в побоях: со старшими пускал в дело кулаки, младших награждал пинками, но так или иначе трудился без передышки. В тринадцать лет, перед тем как его взяли из школы домой, он был первым на школьном дворе и последним в классе. Он молчал, когда младшие и новички со смехом обгоняли его при входе в школьное здание; но зато потом немилосердно избивал их, приговаривая: "Теперь мой черед смеяться". При таком драчливом нраве Тому Биллингсу следовало пойти в солдаты, и тогда, быть может, он умер бы маршалом; но по прихоти судьбы он пошел в портные, а умер… впрочем, не будем пока говорить, кем он умер; скажем лишь, что в расцвете сил его неожиданно скосил недуг, производивший в ту пору немалые опустошения среди юношества Англии.

Нам известно из упомянутого уже источника, что Хэйс не остался на всю жизнь только плотником и не похоронил себя в сельской глуши; уступая, должно быть, настояниям неугомонной миссис Кэтрин, он решил попытать счастья в столице, где, преуспев в означенных попытках, во благовременье и окончил свои дни. Лондонское местожительство его не раз менялось: то это была Тоттенхем-Корт-роуд, то Сент-Джайлс, то Оксфорд-роуд. В одном месте он держал зеленную лавку и торговал углем вразнос, в другом плотничал, мастерил гробы и ссужал под заклад деньги тем, кто в них нуждался; последнего человеколюбивого промысла он не оставил и тогда, когда купил дом на Оксфорд-роуд — то есть Оксфордовской, иначе Тайбернской, дороге и стал пускать жильцов за плату.

Как закладчик, привыкший вести дело на широкую ногу, он, разумеется, никогда не вникал в родословную тех предметов утвари, штук сукна, шпаг, часов, париков, серебряных пряжек и тому подобного, что друзья отдавали ему на сохранение; но, как видно, сумел заслужить у друзей доверие и был весьма популярен среди людей того типа, который отнюдь не отошел в прошлое, а живет и вызывает восхищение даже в наши дни. Приятно думать, что, быть может, сам храбрый Дик Тершит любезничал с миссис Кэтрин в комнате за ссудной лавкой, а благородный Джек Шеппард отпускал там порой свои шуточки или единым духом выпивал пинту рома. И кто знает, не случалось ли Макхиту и Полю Клиффорду сходиться за обеденным столом мистера Хэйса? Но к чему тратить время на раздумья о том, что лишь могло быть? К чему отвлекаться от действительности ради игры воображения и тревожить священный прах мертвецов в их почетных могилах? Не знаю, право; и все же, когда мне случается быть вблизи Камберленд-гейт, я не могу не вздохнуть при мысли о доблестных мужах, некогда проходивших по этой дороге. Служители божьи участвовали в их триумфальном шествии; отряды копьеносцев в полном блеске шли по сторонам. И подобно тому, как некогда раб, шагавший перед колесницей римлян-завоевателей, возглашал: "Memento mori!" [25] так перед британским воином ехал гробовщик со своим изделием, напоминая, что и он смертен! Запомни это место, читатель! Лет сто назад Альбион-стрит (там, где веселья дух царил, Милета порожденье) — Альбион-стрит представлял собой пустыню; Эджуэр-роуд, или Эджуэрская дорога, и впрямь была проезжей дорогой, и дребезжащие повозки тянулись по ней между двумя рядами благоухающих кустов боярышника. На Нэтфорд-Плейс посвистывал, идя за плугом, пахарь; в зеленой глуши Соверен-стрит паслись мычащие стада. А здесь, среди зеленых просторов, овеянных чистым воздухом полей, — здесь, во времена, когда еще и омнибусов не знали, был Тайберн; ы на дороге, ведущей к Тайберну, так сказать, с приятным видом на будущее, стоял в 1725 году дом мистера Джона Хэйса.

В одно прекрасное утро 1725 года, часу в одиннадцатом, в столовой этого дома сошлись миссис Хэйс в нарядной шляпке и плаще с капюшоном, мистер Хэйс, сопровождавший ее на прогулку, что случалось не часто, и миссис Спрингэтт, жилица, за известную плату пользовавшаяся привилегией разделять с миссис Хэйс ее трапезы и досуги; все они только что вернулись из Бэйсуотера, куда ходили пешком, разрумянились и весело улыбались. А по Оксфордской дороге все еще шли тысячные толпы принарядившихся, оживленных людей, которые были куда больше похожи на прихожан, расходящихся после воскресной проповеди, чем на недавних зрителей той церемонии, что происходила в это утро в Тайберне.

Дело в том, что они ходили смотреть, как вешают осужденных, — дешевое развлечение, в котором никогда не отказывало себе семейство Хэйс, — и теперь спешили позавтракать, нагуляв хороший аппетит, чему еще способствовало испытанное возбуждение. Помню, в бытность мою служителем в Кембридже я не раз замечал, как жадно набрасываются на еду молодые студенты после такой же утренней прогулки.

Итак, миссис Кэтрин, нарядная, пухленькая, розовая, хорошенькая, — ей в ту пору было года тридцать три или тридцать четыре, а это, согласитесь, друзья, лучший возраст для женщины, — воротясь с прогулки, впорхнула весело в комнату за лавкой, окна которой выходили на уютный двор или, точнее, садик, залитый утренним солнцем; посреди комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью, на которой красиво выделялись серебряные кубки и серебряные же ножи, все с разными вензелями и узорами, а за столом сидел внушительного вида старый джентльмен и читал внушительного вида старую книгу.

— Вот и мы, доктор, — сказала миссис Хэйс, — а вот и его последнее слово. — И она протянула одну из тех грошовых брошюрок, что и поныне продаются у подножья эшафота после каждой публичной казни. — Должна сказать, что он не первый, кого вздернули на моих глазах; но никогда еще я не видывала, чтобы человек так мужественно принял это.

— Голубушка, — сказал тот, кого назвали доктором, — он всегда был холоден и непоколебим, как сталь, и виселица его страшила не более, чем необходимость выдернуть зуб.

— Вино — вот что его сгубило, — заметила миссис Кэт.

— Да, вино и дурное общество. А ведь я предостерегал его, голубушка, я его предостерегал еще несколько лет тому назад; но когда он связался с шайкой Уайльда, мне ясно стало, что он и года не протянет. Ах, душа моя, продолжал доктор со вздохом, — ну можно ли рисковать всем, вплоть до собственной жизни, ради дрянных часов или табакерок, да еще когда мистер Уайльд забирает три четверти барыша себе! Но вот и завтрак — весьма кстати: я проголодался, как двадцатилетний юнец.

И точно: в комнату вошла служанка миссис Хэйс с дымящимся блюдом грудинки с овощами; а мистер Хэйс поставил на стол довольно объемистый кувшин слабого пива, за которым самолично спускался в погреб (ключи от погреба он не доверял никому). После чего доктор, миссис Спрингэтт и мистер и миссис Хэйс поспешили усесться и приступить к трапезе. Стол был накрыт на пятерых, однако пятое место осталось незанятым; замечено было вскользь, что "Том, верно, повстречал в Тайберне знакомых и решил провести с ними день".

Под "Томом" подразумевался мистер Томас Биллингс, которому теперь шел уже семнадцатый год; он выровнялся в стройного, высокого паренька — пяти футов и десяти дюймов росту — с черными глазами и черными волосами, щеголеватого и недурного собой, несмотря на несколько болезненный цвет лица. Мистер Биллингс состоял в ученье у портного, который по окончании срока ученичества должен был принять его в долю. Имелись все основания предполагать, что Том сумеет сделать предприятие более прибыльным, нежели нынешний его хозяин, некто Панталонгер, немец по происхождению. Панталонгер был искусен в своем ремесле (как и все его соотечественники, у которых по' части штанов и метафизических понятий — невыразимых и необъяснимых — всей Европе есть чему поучиться), однако чересчур подвержен житейским соблазнам. Случилось так, что кой-какие его долговые расписки попали в руки мистера Хэйса, и это не только послужило средством сэкономить затраты на обучение мистера Биллингса ремеслу, а впоследствии — на приобретение для него доли в предприятии, но и должно было позволить в будущем, когда младший компаньон попривыкнет к делу, вовсе вышвырнуть старшего вон. Таким образом, вполне можно было ожидать, что к тому времени, как мистеру Биллингсу исполнится двадцать один год, бедный Панталонгер будет уже не хозяином его, а в лучшем случае подручным.

Том был, что называется, из молодых, да ранний, нежная маменька щедро ссужала его карманными деньгами, которые он тратил в обществе развеселых дружков обоего пола на театры, ярмарочные балаганы, травлю быков собаками, увеселительные прогулки по реке и другие невинные забавы подобного рода. Сражался он в кости с не меньшим азартом, чем взрослые, проткнул однажды своего противника во время ссоры у madame Кинг на Пьяцце; и его уже знали и уважали в кутузке.

Мистер Хэйс не питал особой привязанности к этому подающему надежды молодому джентльмену; он даже затаил против него неблагородную злобу после одного случая, вышедшего два года тому назад, когда он, Хэйс, пожелав высечь мистера Биллингса за какую-то провинность, не смог с ним справиться и вместо того сам оказался в полной власти мальчика, который хватил его табуреткой по голове, повалил на пол и пригрозил вышибить из него дух.

Доктор, уже тогда живший в доме, рознял дерущихся и восстановил если не дружбу, то хотя бы мир. С тех пор Хэйс уже не решался поднять на юношу руку, ненавидя его яростно, но про себя. Мистер Биллингс платил ему полной взаимностью; но, в отличие от Хэйса, не смевшего выказывать неприязнь открыто, никогда не упускал случая словом, взглядом, поступком, насмешкой, ругательством подчеркнуть свое истинное отношение к отчиму. Почему же, спрашивается, Хэйс не выгнал его вообще из дому? Прежде всего из страха, что в этом случае его жизнь и в самом деле окажется под угрозой, а еще потому, что мистер Хэйс трепетал перед миссис Хэйс, как трепещет листок на дереве перед весенней бурей. Ей принадлежал он весь без остатка; даже деньги его были больше ее деньгами, ибо при всей своей невероятной прижимистости я скупости он умел беречь нажитое, но лишен был способности наживать способности, которою миссис Хэйс одарена была в высшей степени. Она вела книги (выучившись за это время читать и писать), она заключала сделки, словом, она направляла всю деятельность трусоватого маленького капиталиста. Зато когда наступал срок платежа, а должник просил об отсрочке — вот тут она приводила в действие личные качества самого Хэйса. Он был глух и непрошибаем, точно камень; должники его должны были платить всю сумму сполна и ни пенсом меньше; бейлифы его являлись точно в срок и ни минутой позже. В деле Панталонгера, например, дух каждого из супругов сказался с ясностью. Хэйс хотел разделаться с ним сразу же, но миссис Кэтрин сообразила, какие большие выгоды можно из него извлечь; именно она предложила ему иа известных условиях взять мистера Биллингса сперва в ученье, а потом и в долю, о чем уже упоминалось выше. Жена от души презирала мужа, только что не плевала на него, а муж готов был ходить перед женой на задних лапках. Она любила веселье, общество, не чужда была даже некоторого великодушия. Хэйс же ни к кому не испытывал человеческих чувств, кроме жены, к которой относился с робким, благоговейным обожанием; он, правда, любил выпить и охотно принимал угощение от других, становясь под хмельком общительнее и разговорчивее; но его поводило от муки, если жена приносила или приказывала ему принести из погреба бутылку вина.

Несколько слов о докторе. Ему было лет семьдесят. Он много повидал на своем веку; наружность имел благообразную, располагающую; носил широкополую шляпу и пасторское платье добротного сукна; знакомства ни с кем не водил, кроме разве двух-трех человек, с которыми постоянно встречался в кофейне. Было у него около сотни фунтов доходу, который он пообещал оставить юному Биллингсу. Мальчик забавлял его; к тому же он питал давнюю привязанность к его матери. Дело-то в том, что это был не кто иной, как наш старый приятель, капрал Брок — ныне преподобный доктор Вуд, как пятнадцать лет тому назад он был майором Вудом.

Те, кто читал предшествующие главы этой повести, не могли не заметить, что о мистере Броке мы неизменно говорили в самом уважительном тоне; и что, в каких бы он ни оказывался обстоятельствах, он всегда действовал осмотрительно, а подчас и весьма умно. Успехам мистера Брока на жизненном пути с ранних лет мешала самая обыкновенная невоздержанность. Вино, женщины, карты (как много сгубили они блестящих карьер!) столько же раз служили причиной падения мистера Брока, сколько раз личные достоинства способствовали его возвышению. Если страсть к карточной игре сделала человека мошенником, она больше уже не опасна для него в житейском смысле; он плутует — и выигрывает. Что касается женщин, то лишь те, кто живет в роскоши и безделье, до преклонных лет сохраняют чувствительность к их чарам; из Брока эту чувствительность в Виргинии очень быстро выбили, — жестокое обращение, жестокие болезни, тяжелый труд и скудная пища явились лучшим лекарством против всех страстей. Даже пить он там разучился; от рома или вина бедному старику теперь делалось так худо, что возлияния потеряли для него всякую прелесть, и, таким образом, он избавился от своих трех пороков. Будь мистер Брок честолюбив, он, без сомнения, мог бы, вернувшись с каторги, достигнуть высоких чинов и званий; но он был уже стар и притом философ по натуре: чины не привлекали его. Жизнь в те времена была дешевле, процентов платили больше; накопив около шестисот фунтов, он приобрел пожизненную ежегодную ренту в семьдесят два фунта, однако знакомым давал понять (почему бы и нет, в конце концов?), что владеет не только процентами, но и капиталом. Расставшись с Хэйсами в провинции, он вновь повстречал их в столице и вскоре переселился к ним в дом; с тех пор прошло уже несколько лет, и он успел искренне привязаться к матери и сыну. Негодяи, к вашему сведению, тоже люди; у них есть и сердце, — да, сударыня, сердце! — и способность дорожить семейными узами. Чем дольше жил доктор в этом милейшем семействе, тем чаще сожалел он о том, что все его деньги ушли на покупку упомянутой ренты и не могут быть, вопреки его неоднократным завереньям, оставлены тем, кто заменил ему родных детей.

Он испытывал неописуемое наслаждение ("suave mari magno" [26], и т. д.), становясь свидетелем бурь и ураганов, сотрясавших семейный очаг Хэйсов. Он сам подстрекал миссис Кэтрин к гневным вспышкам, если полоса штиля, в ее расположении духа случайно затягивалась, сам раздувал ссоры между женой и мужем, матерью и сыном и радовался им свыше всякой меры, — ведь это было его главным развлечением; и он смеялся до слез, когда юный Том рассказывал ему о своих последних трактирных подвигах или стычках со сторожами и констеблями.

Вот почему, когда посреди разговора о грудинке с капустой, завязавшегося за столом после чинной молитвы, произнесенной преподобным доктором Вудом, отворилась дверь и вошел мистер Том, хмурое дотоле лицо доктора сразу повеселело, и он поспешил подвинуться, освобождая Биллингсу место между собой и миссис Кэтрин.

— Как дела, старикан? — фамильярно осведомился молодой человек. — Как дела, матушка? — С этими словами он проворно схватил кувшин пива, нацеженного мистером Хэйсом, и, предупредив намерение последнего наполнить собственный стакан, влил себе в горло ровно кварту.

— Уфф! — произнес мистер Биллингс, переводя дух после глотка, точность которого объяснялась привычкой пить пиво кружками, содержащими эту именно меру. — Уфф! — сказал мистер Биллингс, переводя дух и рукавом утирая губы. Пивцо-то дрянь, старый хрен; но мне требовалось прополоскать горло с похмелья.

— Не хочешь ли элю, дружок? — спросила любящая и благоразумная родительница.

— А может быть, бренди, Том? — сказал доктор Вуд. — Папенька твой мигом сбегает в погреб за бутылкой.

— Сдохнешь, не дождешься! — закричал, испугавшись, мистер Хэйс.

— Стыдитесь, бессердечный вы отец! — заметил доктор.

Слова "отец" всегда было достаточно, чтобы привести мистера Хэйса в ярость.

— Я, слава богу, ему не отец! — огрызнулся он.

— Да и никому другому тоже, — сказал Том. Мистер Хэйс только пробурчал:

— Ублюдок безродный!

— Его отец джентльмен — каким ты и во сне не бывал! — завопила миссис Хэйс. — Его отец храбрый воин, а не какой-то там жалкий трус шготничишка! У Тома в жилах течет благородная кровь, хоть с виду он всего лишь портновский подмастерье; и если бы с его матерью поступили по справедливости, она бы теперь разъезжала в карете шестеркой.

— Хотел бы я, чтобы мой отец сыскался, — сказал Том, — то-то мы с Полли Бригс были бы хороши в карете шестеркой. — Том считал, что если его отец был графом ко времени его рождения, то сейчас он уже по меньшей мере принц; и, по правде сказать, в приятельском кругу к имени Тома давно уже прибавляли сей громкий титул.

— Уж ты, верно, был бы хорош, Том! — воскликнула миссис Хэйс, глядя на свое чадо влюбленными глазами.

— При шпаге и в шляпе с пером — да никакой лорд в Сент-Джеймском дворце со мной бы не сравнился.

Еще некоторое время разговор шел в том же духе — миссис Хэйс объясняла присутствующим, какого высокого она мнения о своем сыне, а тот, по обыкновению, изощрялся в презрительном зубоскальстве по адресу отчима, который вскоре не выдержал и отправился по своим надобностям; жилица миссис Спрингэтт, не сказавшая за все время ни слова, удалилась к себе на второй этаж; а оба джентльмена, старый и молодой, набили трубки и еще с полчаса наслаждались мирной беседой в табачном дыму, сидя насупротив миссис Хэйс, деловито углубившейся в счетные книги.

— Так что же там написано? — спросил мистер Биллингс доктора Вуда. Кроме Мака, сегодня было еще шестеро: двое за овец, четверо за кражу со взломом; ничего, я думаю, интересного.

— А ты прочти сам, Том, — лукаво сказал Вуд. — Вот тебе листок.

Лицо мистера Тома приняло злое и в то же время растерянное выражение; ибо он умел пить, браниться и драться не хуже любого своего сверстника в Англии, но грамотность не входила в число его совершенств.

— Вот что, доктор, — сказал он, приправив обращение крепким словцом. Вы эти шутки оставьте, я не из тех, кто позволяет шутить с собой! — Тут последовало еще одно крепкое словцо и устрашающий взгляд на собеседника.

— Томми, дружок, ты должен выучиться читать и писать. Посмотри на свою матушку, как она отлично управляется с книгами, не хуже настоящего писца, а ведь в двадцать лет не умела и черточки провести.

— Крестный тебе добра желает, сынок; а что до меня, так ведь я давно уже обещала, что в день, когда ты мне прочитаешь вслух столбец из "Летучей почты", — получишь парик и трость с золотым набалдашником.

— К чертям парик! — запальчиво ответил Том. — Пусть крестный читает сам, если ему так нравится это занятие.

В ответ на это почтенный доктор надел очки и развернул перед собой лист серо-бурой бумаги, украшенный вверху картинкой, изображающей виселицу, а дальше содержавший жизнеописания семерых несчастных, над которыми в это утро свершилось правосудие. Шестеро первых не представляют для нас интереса; но мы позаботились переписать повесть о э 7, которую доктор звучным голосом прочитал вслух своим слушателям.

"КАПИТАН МАКШЕЙН. — Седьмым, кто понес нынче кару за свои злодеяния, был знаменитый разбойник капитан Макшейн, известный под прозвищем Ирландца-Забияки.

Капитан прибыл на место казни в сорочке тонкого белого батиста и ночном колпаке; и, поскольку он исповедовал папистскую религию, в качестве духовного пастыря при нем находился отец О'Флаэрти, папистский священник, личный капеллан баварского посланника.

Капитан Макшейн родился в городе Клонакилти, в Ирландии; он из хорошего рода, восходящего к большинству ирландских королей. Капитан имел честь состоять на службе их величеств короля Вильгельма и королевы Марии, а также ее величества королевы Анны и за свою доблесть не раз был отличаем милордами Мальборо и Питерборо.

Однако же после окончания войны, уйдя из армии, прапорщик Макшейн вступил на путь порока и, став завсегдатаем игорных притонов и веселых домов, быстро впал в нищету.

Находясь, таким образом, в затруднительном положении, он сблизился с небезызвестным капитаном Вудом, и вдвоем они совершили немало дерзких грабежей в центральных графствах Англии; когда же их там слишком хорошо узнали, чтобы можно было и впредь рассчитывать на безнаказанность, они перебрались в западный край, где их не знал никто. Вышло, однако, так, что именно там их настигло возмездие: они попались на краже трех кружек в одном питейном заведении, предстали (под вымышленными именами) перед судом в Эксетере и были приговорены к семи годам каторжных работ в Новом Свете. Вот пример того, что око закона никогда не дремлет; и рано или поздно преступник несет заслуженную кару.

Вскоре после своего возвращения из Виргинии друзья поспорили из-за дележа добычи, и дело дошло до драки, во время которой Макшейн убил Вуда; случилось это на проезжей дороге близ города Бристоля, и, заслышав приближение какой-то повозки, Макшейн обратился в бегство, не успев захватить нечистым путем приобретенные деньги; из чего видно, что злые дела никогда не приносят пользы.

Двумя днями позже Макшейн повстречал некую мисс Макроу, богатую шотландку хорошего рода, ехавшую в своей карете на воды в Бат для лечения подагры и болей в пояснице. Сперва он вознамерился ограбить эту даму; но потом пустил в дело хитрость и, назвавшись полковником Джералдайном, сумел улестить ее так, что она согласилась выйти за него замуж, и они семь лет прожили в городе Эдденборо и Шотландии. После смерти жены Макшейн в короткий срок промотал все ее богатство и, дабы не умереть с голоду, вынужден был вернуться к разбойничьему промыслу. Вскоре он похитил у одного шотландского вельможи, лорда Уислбинки, табакерку из бараньего рога в серебряной оправе и за то был приговорен к публичному наказанию плетьми и к заключению в тюрьму Толбут в Эдденборо.

Однако все эти заслуженные кары не изменили повадок капитана Макшейна; сего года семнадцатого февраля он остановил на Блекхитской дороге карету баварского посланника, ехавшего из Дувра, и ограбил как его сиятельство, так и сопровождавшего его сиятельство капеллана, похитив у первого деньги, часы, орденскую звезду, меховую шубу и шпагу (с ценными украшениями на эфесе), а у второго католический требник, из которого тот как раз читал молитву, и дорожную флягу".

— Баварский посланник? — вставил свое слово Том. — Мой хозяин, Панталонгер, был у него полковым портным в Германии, а сейчас, между прочим, шьет для его сиятельства придворное платье. Оно ему встанет фунтов во сто, не меньше.

Доктор Вуд возобновил прерванное чтение:

— Кхм, кхм! "Католический требник, из которого тот читал молитву, и дорожную флягу.

При посредстве знаменитого мистера Уайльда, закоренелый преступник был предан суду, а дорожная фляга и требник возвращены отцу О'Флаэрти.

За время пребывания в Ньюгетской тюрьме Макшей-на не удалось склонить к раскаянию в совершенных им преступлениях, кроме одного — убийства своего командира; об этом Вуде он сокрушался неустанно и уверял, что всему причиной ирландское виски, — к слову сказать, он и в тюрьме сохранил пристрастие к этому напитку и еще в канун своей казни выпил бутылку.

В тюрьме его навещали некоторые важные особы, как светские, так и духовного звания, в том числе ранее им ограбленный папистский священник О'Флаэрти, который также совершил над ним последний священный обряд (если можно этот идолопоклоннический обряд именовать священным); посетил его и вельможа, при котором состоит упомянутый отец О'Флаэрти, — баварский посланник, его сиятельство граф Максимиллиан фон Гальгенштейн".

Последние слова старый Вуд произнес с расстановкой и после небольшой паузы.

— Как! Макс! — воскликнула миссис Хэйс и опрокинула на книгу пузырек с чернилами.

— Черт побери, уж не мой ли это отец! — сказал Том.

— Он и есть, если только не объявился у него однофамилец и если его самого давно уже не повесили, — сказал доктор, слегка понизив, впрочем, голос к концу фразы.

Мистер Биллингс от радости сломал свою трубку.

— Ну, матушка, теперь-то уж карета у нас будет, — сказал он, — и ручаюсь, черт побери, что Полли Бригс будет выглядеть в ней не хуже любой герцогини.

— Полли Бригс — жалкая потаскушка, Том, и не пара тебе, сыну его сиятельства. Фу, фу, стыдитесь, молодой человек. Джентльмен должен жить, как подобает джентльмену; пожалуй, я не пущу тебя больше и в твою портновскую лавчонку.

Но этому мистер Биллингс решительно воспротивился; помимо упомянутой уже мисс Бригс, его благосклонностью пользовалась также дочка его хозяина, Маргарет, или Гретель, или Гретхен Панталонгер.

— Нет, нет, — сказал он, — об этом мы еще успеем подумать, сударыня. Если мой папенька и в самом деле пожелает вывести меня в люди, тогда, понятно, черт с нею, с лавкой; но надо подождать, пока мы не убедимся, что дело тут верное, а то как бы нам из-за журавля в небе не упустить хорошенькую синичку, что у нас в руках.

— Он рассуждает, как царь Соломон, — сказал доктор.

— Вы свидетель, Брок, я всегда говорила, что такой сын — гордость для матери, — воскликнула миссис Кэт, нежно обнимая свое чадо. — Да, вот именно: гордость и утешение! Не нужно ли тебе денег, Томми? Сыну лорда негоже разгуливать с пустым кошельком. И вот что, Том, ты должен, не откладывая, явиться к его сиятельству; для этого случая я подарю тебе кусок парчи на камзол; да, и еще ты получишь шпагу с серебряным эфесом, которую я тебе давно обещала, — но только смотри, Томми! Будь осторожен и не размахивай ею попусту, особенно если приятели завлекут тебя куда-нибудь в игорное заведение или…

— Какие еще там шпаги, матушка! Я не могу пожаловать к отцу просто так, без всякого повода, и если уж я к нему отправлюсь, так не с оружием в руках, а с чем-то совсем другим.

— Молодец, Томми! — воскликнул доктор Вуд. — Ты, я вижу, малый не дурак, сколько мать ни портит тебя баловством. Помилуйте, миссис Кэт, разве вы не слышали, что Том сказал насчет графского платья, которое шьет его хозяин. Вот он и понесет его сиятельству панталоны на примерку. Много полезного можно узнать, примеряя человеку панталоны.

На том и порешили. Миссис Кэт дала сыну обещанный кусок парчи, который в тот же день превратился в камзол щегольского покроя (благо до мастерской Панталонгера на Кэвендиш-сквер было рукой подать). Мисс Гретель, заливаясь румянцем, повязала ему голубую ленту на шею, и этот наряд, дополненный шелковыми чулками и башмаками с золотыми пряжками, придал мистеру Биллингсу поистине франтовской вид.

— Вот еще что, Томми, — краснея и запинаясь, сказала ему на прощанье мать, — если вдруг Макс… если его сиятельство спросит про… пожелает осведомиться, жива ли твоя мать, скажи, что, мол, жива и здорова и часто вспоминает былые времена. И вот еще что, Томми (снова пауза): о мистере Хэйсе можешь вовсе не упоминать, скажи только, что я жива и здорова.

Долго, долго смотрела миссис Хэйс ему вслед, пока он не скрылся из виду за поворотом улицы. Том был так оживлен, так хорош в своем новом наряде, сразу стало заметнее его сходство с отцом. Но что это? Оксфордская дорога вдруг исчезла куда-то, и перед взором миссис Хэйс возникла деревенская площадь, и домики, и маленькая харчевня. Вот бравый солдат прогуливает на площади двух рослых коней, а в харчевне сидит за столом офицер — такой молодой, веселый, красивый! Ах, какие у него были белые, холеные руки; как ласково он говорил, как нежно смотрел своими голубыми глазами! Разве не честь для простой деревенской девчонки, что такой благородный кавалер удостоил ее хотя бы взгляда! Разве не колдовская сила заставила ее повиноваться, когда он шепнул ей: "Поедем со мной!" Ах, как запомнился ей каждый шаг, пройденный ею в то утро, каждое местечко, что она тогда видела в последний раз. Легкая дымка стлалась над пастбищем, рыба, играя, плескала в мельничном ручье. Церковные окна как жар горели на утреннем солнце, жнецы подсекали серпами темно-желтую рожь. Она шла в гору и пела, — что же это была за песенка? Забыла… Зато как хорошо ей запомнился стук копыт — все ближе и ближе, все быстрей и быстрей! Как он был прекрасен на своем скакуне! Думал ли он о ней тогда, или все слова, что он говорил накануне, были только словами, из тех, что говорятся, чтобы коротать время и обманывать бедных девушек? Вспомнит ли он теперь эти слова, вспомнит ли?

* * *

— Кэт, голубушка! — прервал ее мысли мистер Брок, он же капитан, он же доктор Вуд. — Жаркое стынет, а я, признаться, умираю с голоду.

Когда они вошли в дом, он внимательно посмотрел ей в лицо.

— Неужто опять за старое, глупышка? Вот уже пять минут, как я слежу за тобой, Кэт, и сдается мне, вздумай Гальгенштейн только поманить тебя пальцем, и ты полетишь к нему, как муха на горшок с патокой.

Они сели за стол; но хоть к завтраку было нынче любимое блюдо миссис Кэтрин — баранья лопатка с луковым соусом, — она не проглотила ни кусочка.

А тем временем мистер Томас Биллингс, в новом камзоле, подаренном ему маменькой, в галстуке из голубой ленты, повязанной ему на шею прелестной Гретхен, перекинув через правую руку завернутые в шелковый платок панталоны его сиятельства, шагал к Уайтхоллу, где находилась резиденция баварского посланника. Но по дороге мистер Биллингс, крайне довольный своим видом, решил завернуть к мисс Бригс, жившей неподалеку от Суоллоу-стрит; а та, вдоволь налюбовавшись своим Томми и осыпав его всяческими похвалами, спросила, чего бы он хотел выпить. Мистер Биллингс высказался в пользу малинового джина, за которым тотчас же и было послано; поспешим также обрадовать читателя сообщением, что, в силу взаимного доверия и короткости отношений между обоими молодыми людьми, мисс Полли не отказалась принять все деньги, до последнего шиллинга, данные накануне Тому его маменькой; и лишь с трудом ему удалось спасти от нее бархатные панталоны, которые он нес заказчику. Но в конце концов Биллингс простился все-таки с мисс Полли и, уже никуда не сворачивая, зашагал к дому своего отца.

ГЛАВА IX

Беседа графа Гадьгепштейпа с мистером Томасом Биллингсом, во время

которой последний уведомляет графа об их родстве

Нет, на мой взгляд, в этом злосчастном мире зрелища более плачевного, нежели молодой человек лет эдак сорока пяти — сорока шести. Таких молодых людей в избытке поставляет обществу английская армия, эта колыбель доблести; с семнадцати до тридцати шести лет они красуются в драгунских мундирах, успев за это время купить, продать или выменять сотни две лошадей, сыграть тысячи полторы партий на бильярде, выпить до шести тысяч бутылок вина, сносить изрядное количество мундиров, стоптать без счету сапог на высоком каблуке и прочесть положенное число газет и армейских бюллетеней; а там (перевалив на пятый десяток) выходят в отставку и начинают слоняться по свету, из Челтнема в Лондон, из Булони в Париж, из Парижа в Баден, всюду таская с собой свое безделье, свои хвори и свою ennui [27]. "Вешнею порой юности" и на фоне множества себе подобных цветы эти кажутся яркими и нарядными; но до чего ж непригляден каждый из них в одиночку, да еще осенью, когда облетели все его лепестки! Таков сейчас мой приятель, капитан "Попджой, которого все зовут "дядюшка Поппи". Трудно найти человека добрей, простодушней и бездумней. Лет ему сорок семь, а выглядит он шестидесятилетним молодым красавцем. В свое время это был и в самом деле первый красавец среди драгун Оккупационной армии. Теперь он каждый день решает сложную стратегическую задачу: как бы половчей зачесать с боков жиденькие седые кудерьки, чтобы покрыть лысину на макушке. В утешение он зато завел себе преогромные усищи, которые красит в иссиня-черный цвет. Нос у него разросся до солидных размеров и приобрел багровый оттенок; веки набрякли и отяжелели; а меж ними ворочаются мутные, с красными прожилками глазные яблоки; и кажется, будто огонь, горевший когда-то в этих тусклых зеленоватых зрачках, теперь перелился в белки. Ляжки Поппи утратили твердость и пружинистость мышц, некогда туго обтянутых лосинами, зато стан его сделался не в пример более округлым. Впрочем, он всегда носит отличного покроя сюртук и жилет, который потихоньку расстегивает после обеда. При дамах он молчалив, как школьник, и часто краснеет. Он их называет "порядочные женщины". Охотнее всего он проводит время в обществе зеленых юнцов, принадлежащих к его прежней профессии. Ему известно, в какой таверне или кофейне какое следует спрашивать вино, и с ним в почтительно-фамильярном тоне разговаривают официанты. Он знает их всех по именам и, усевшись за столик, покрикивает: "Пошлите-ка сюда Марквелла!", или: "Пусть Каттрис подаст бутылку того вина, что с желтой печатью!", или: "Велье бьен, монсью Борель, ну донне шанпань фраппе!" и т. п. Салат и пунш он всегда готовит сам: триста дней в году обедает в гостях, в остальные же дни околачивается в дешевых обжорках Парижа или в тех заведениях близ Рупер-стрит или Сент-Мартинс-корт, где за восемь пенсов вам подадут изрядную порцию мясного. Он живет в прилично обставленной квартире, носит всегда безукоризненно чистое белье; его животные функции сохранились почти в полной мере, духовные же давным-давно улетучились; он крепко спит, не ведает мук совести, считает себя респектабельной личностью и в те дни, когда приглашен куда-нибудь на обед, вполне доволен жизнью.

Бедняга Поппи занимает не слишком высокое место в ряду земных тварей; но не следует думать, что ниже его никого нет; эго было бы жестокое заблуждение. Помню, на одном ярмарочном балагане висела афиша, приглашающая публику взглянуть на таинственное животное, неизвестное ученым-натуралистам; называлось оно гаже. Любопытствующие входили в балаган, и там взору их представал просто-напросто хилый, лядащий, мутноглазый поросенок, весь в парше, с обвислыми, сморщенными боками. Раздавались негодующие возгласы: "Безобразие! Надувательство!" Но балаганщик, не смущаясь, говорил: "Минутку терпения, джентльмены. Перед вами свиньи, так? Но не просто свинья, а в некотором роде феномалия природы. Ручаюсь, такой отвратительной свиньи вы еще никогда не видали!" Все соглашались, что не видали. "А теперь, джентльмены, я докажу вам, что у нас все по-честному, без обмана. Прошу взглянуть сюда (тут он выталкивал вперед еще одного поросенка), — и вы убедитесь, что как та ни гадка, а эта гаже". Так вот, я хочу сказать, что как ни гадка порода Попджоев, но порода Гальгенштейнов еще гаже.

Все эти пятнадцать лет Гальгенштейн прожил, что называется, в полное свое удовольствие; настолько полное, что к описываемому времени он вовсе утратил способность получать удовольствие от чего бы то ни было: склонности оставались, а удовлетворять их не было сил. К примеру, он сделался необыкновенно разборчив и привередлив в выборе блюд и вин; недоставало ему лишь вкуса к еде и питью. При нем состоял повар-француз, который не мог возбудить у него аппетит, врач, который не мог его вылечить, любовница, которая надоела ему на третий день, духовник — некогда фаворит бесподобного Дюбуа, — который пытался взбодрить его то наложением епитимьи, то чтением галантных сочинений Носэ и Ла-Фара. Все чувства его иссякли и притупились; лишь какая-нибудь уродливая крайность могла гальванизировать их на короткое время. Он достиг той степени нравственного упадка, что была не в диковинку среди аристократов его времени, когда одни становятся духовидцами, другие искателями философского камня, а третьи уходят в монастырь и надевают власяницу, или пускаются в политические интриги, или влюбляются в пятнадцатилетнюю судомойку, или лебезят перед каким-нибудь принцем крови, вымаливая улыбку и трепеща от хмурого взгляда, или же сходят с ума от горя, получив отказ в камергерском ключе. Последняя радость, которую мог припомнить граф Гальгенштейн, была им испытана в день, когда он с непокрытой головой три часа ехал на лошади под проливным дождем, сопровождая карету любовницы курфюрста вместо графа Крейвинкеля, с которым он из-за этой чести дрался на дуэли и проткнул его шпагой. Описанная прогулка принесла Гальгенштейну жестокий ревматизм, мучивший его много месяцев, а также пост баварского посланника в Англии. Он был богат, не требовал жалованья и в роли посланника имел вполне представительный вид. Что же до обязанностей, то их исполнял отец О'Флаэрти, на которого также была возложена задача шпионить за графом — чистейшая, впрочем, синекура, ибо никаких решительно чувств, желаний или собственных мнений тот не имел.

— Право же, святой отец, все мне безразлично, — говорил почтенный дипломат в минуту, когда его застает наше повествование. — Вот вы уже целый час рассуждаете о смерти Регента, и о герцогине Фаларис, и о коварном Флери, и бог знает о чем еще; а меня все это так же мало трогает, как если б мне сказали, что один из моих галь-генштейнских мужиков зарезал свинью или что мой камердинер, вот этот самый Ла-Роз, соблазнил мою любовницу.

— А он и в самом деле сделал это! — сказал отец О'Флаэрти.

— Helas, monsieur l'Abbe! [28] — отозвался Ла-Роз, в это время приводивший в порядок огромный парадный парик своего господина. — К несчастью, вы ошибаетесь. Надеюсь, monsieur le Comte не рассердится, если я скажу, что рад бы оказаться виновным в том, что вы мне приписываете.

Граф оставил без внимания остроумный ответ Ла-Роза и продолжал свои жалобы.

— Да, да, аббат, все мне безразлично. Недавно я за один вечер проиграл в карты тысячу гиней — и хоть бы это меня самую малость расстроило! А ведь было время, разрази меня бог, когда после проигрыша сотни я две недели не мог успокоиться. На следующий день мне, напротив, повезло, и я, играя в кости, тринадцать раз подряд выиграл. Тут в игре случился перерыв — послали, кажется, за новыми костями; и что же бы вы думали! Я задремал со стаканчиком в руке!

— Поистине, тяжелый случай, — сказал аббат.

— Если бы не Крейвинкель, я бы погиб, уверяю вас. Удар, которым я проткнул его насквозь, спас меня.

— Еще бы! — сказал аббат. — Ведь если бы ваше сиятельство не проткнули его, он, без всякого сомнения, проткнул бы вас.

— Пфа! Вы не так поняли мои слова, monsieur l'Abbe. — Он зевнул. — Я хотел сказать… экий дрянной шоколад!.. что едва не умер от скуки. А мне вовсе не хочется вообще умирать. Будь я проклят, если это случится.

— Когда это случится, хотели вы сказать, ваше сиятельство, — возразил аббат — седой толстяк-ирландец, воспитанник College Irlandois в Париже.

Его сиятельство даже не улыбнулся; будучи непроходимо глуп, он не понимал шуток и потому ответил:

— Сэр, я хотел сказать то, что сказал. Я не хочу жить; но умирать я тоже не хочу; а изъясняться умею не хуже других и просил бы вас не поправлять мою речь, ибо я не мальчишка-школьник, а особа знатного рода и немалого достатка.

И, проговорив эти четыре фразы о себе (ни о чем другом он не был способен говорить), граф откинулся на подушки, совершенно обессиленный таким порывом красноречия. Аббат, сидевший за небольшим столиком у изголовья его постели, вновь занялся делами, ради которых и пришел сюда в это утро, время от времени передавая посланнику ту или иную бумагу для прочтения и подписи.

Немного спустя на пороге появился monsieur Ла-Роз.

— Ваше сиятельство, там пришел человек от портного Панталонгера. Прикажете позвать его, или пусть просто отдаст мне что принес?

Граф уже чувствовал себя весьма утомленным: он подписал целых три бумаги, причем даже пробежал глазами первые строчки двух из них.

— Зови его сюда, Ла-Роз; да погоди, сперва подай мой парик; перед этими прощелыгами дворянин всегда должен выглядеть дворянином. — И он водрузил себе на голову огромное сооружение из надушенных конских волос гнедой масти, долженствовавшее внушить посетителю благоговейный трепет.

Вошел паренек лет семнадцати в щегольском камзоле, с голубой лентой, повязанной вокруг шеи, — не кто иной, как наш друг Том Биллингс. Под мышкой он нес предназначенные для графа панталоны. Никакого благоговейного трепета он, судя по всему, не испытывал; и, войдя, устремил на его сиятельство любопытный и дерзкий взгляд. Точно так же оглядел он затем и капеллана, после чего весело кивнул ему, как старому знакомому.

— Где я мог видеть этого паренька? — сказал отец О'Флаэрти. — А-а, вспомнил. Вы, кажется, вчера были в Тайберне, мой юный друг?

Мистер Биллингс важно кивнул головой.

— Я ни одной казни не пропускаю, — сказал он.

— Истинно турецкий вкус! А скажите, сэр, вы это делаете ради удовольствия или по надобности?

— По надобности? Какая же тут может быть надобность?

— Ну, скажем, вы желаете обучиться ремеслу, или же кто-то из ваших родичей подвергался этой процедуре.

— Мои родичи не из таких, — гордо возразил мистер Биллингс, глянув прямо в глаза графу. — Пусть я теперь всего лишь портной, но мой отец дворянин и ничем не хуже его милости; ведь его милость — это он, а вовсе не вы; вы — папистский священник, вот кто; и мы вчера не прочь были приласкать ваше преподобие горстью протестантских камней.

Граф несколько повеселел; ему приятно было, что у аббата сделался встревоженный и даже глуповатый вид.

— Что с вами аббат, вы побледнели как мел, — сказал он.

— Не так уж приятно быть насмерть забитым камнями, милорд, — возразил аббат, — тем более за доброе дело. Ведь я хотел облегчить последние минуты бедняге-ирландцу, спасшему меня, когда я находился в плену во Фландрии; если бы не он, Мальборо повесил бы меня точно так же, как вчера повесили самого беднягу Макшейна.

— Разрази меня бог! — воскликнул граф, оживившись. — А я-то все думал, почему мне так знакома показалась физиономия грабителя, отнявшего мой кошелек на Блекхитской дороге. Теперь понятно: он был секундантом у негодяя, с которым я здесь дрался на дуэли в году тысяча семьсот шестом.

— На поле за Монтегю-Хаус, а противника звали майор Вуд, — подхватил мистер Биллингс. — Мне это все известно. — И он посмотрел на графа еще более многозначительно.

— Вам? — в крайнем изумлении воскликнул граф. — А вы кто такой, черт побери?

— Моя фамилия Биллингс.

— Биллингс? — переспросил граф.

— Я из Уорикшира, — продолжал Биллингс.

— Вот как!

— Родился в городе Бирмингеме.

— Скажите на милость!

— Фамилия моей матери была Холл, — продолжал вещать мистер Биллингс. Меня отдали на воспитание в семью Джона Биллингса, деревенского кузнеца, а отец мой сбежал. Теперь вам ясно, кто я такой?

— Весьма сожалею, мистер Биллингс, — отозвался граф. — Весьма сожалею, но мне и теперь не ясно.

— Так знайте же, милорд, вы — мой отец!

Произнеся эти слова, мистер Биллингс с театральной торжественностью шагнул вперед и, отшвырнув панталоны, доставить которые он был послан, раскрыл широко объятия и замер, нимало не сомневаясь, что граф тотчас же вскочит с постели и поспешит прижать его к сердцу. Таково наивное заблуждение, знакомое, вероятно, многим отцам семейств по собственным детям: ни в грош не ставя родителей, они, однако же, непоколебимо убеждены в обязанности последних любить их и пестовать. Граф и впрямь сделал движение, но не к нему, а от него и, ухватясь за сонетку, стал дергать ее с перепуганным видом.

— Назад, любезный! Назад! Пусть даже я ваш отец — так что же, вы меня уморить хотите? Боже мой, как от него разит табаком и джином. Нет, не отворачивайтесь, дружок, сядьте, но только на приличном расстоянии. Эй, Ла-Роз! Побрызгай его одеколоном и принеси чашку кофе. Ну вот, теперь можете продолжать свой рассказ. Разрази меня бог, дорогой аббат, я не удивлюсь, если мальчик говорит правду.

— Коль скоро разговор пойдет о семейных делах, мне, пожалуй, лучше удалиться, — сказал отец О'Флаэрти.

— Нет, нет, ради бога, не оставляйте меня с ним одного! Я этого не перенесу. Ну, мистер… э-э… как бишь вас? Прошу, рассказывайте дальше.

Мистер Биллингс испытывал горчайшее разочарование; они с маменькой заранее сошлись на том, что, стоит ему показаться графу на глаза, он тотчас же будет узнан, признан и, быть может, даже объявлен наследником титула и состояния; и, обманувшись в своих ожиданиях, он с мрачным видом рассказал многое из того, что в подробностях уже хорошо известно читателю.

Граф спросил, как зовут его мать, и названное имя разом вернуло ему память.

— А! Так ты, стало быть, сын маленькой Кэт! — молвил его сиятельство. Премилая была плутовочка, аббат, клянусь небом, но нрав — тигрица, сущая тигрица. Я теперь все припомнил. Она небольшого роста, эдакая бойкая смуглянка, с вострым носиком и густыми черными бровями, верно я говорю? Да, да, как же, — продолжал граф, — помню, отлично помню. Я ее повстречал в Бирмингеме; она была горничной у леди Триппет, верно?

— Ничуть не верно, — с запальчивостью возразил мистер Биллингс. — Ее тетка содержала трактир "Охотничий Рог" в Уолтэме; а вы, милорд, увидели ее там и соблазнили.

— Соблазнил? Ну да. Разрази меня бог, так оно и было. Будь я проклят, если не так. Я ее посадил на своего вороного жеребца и увез, словно… словно Эней свою жену во время осады Рима. Верно, аббат?

— Очень, очень похоже, — сказал аббат. — У вашего сиятельства удивительная память.

— Этим я всегда отличался, — подтвердил граф. — Да, так на чем бишь я остановился — на вороном жеребце? Вот, вот, на вороном жеребце. Итак, я посадил ее на своего вороного жеребца и увез прямехонько в Бирмингем; и там мы с нею день и ночь ворковали, будто два голубка.

— И доворковались, как я понимаю, до мистера Биллингса? — сказал аббат.

— Как это до Биллингса? А, да, да, понимаю — это шутка. Fi donc, аббат! — И, по обыкновению очень глупых людей, monsieur де Гальгенштейн принялся растолковывать аббату его же шутку. — Но послушайте, что было дальше, воскликнул он. — Пожили мы эдак в Бирмингеме, а спустя некоторое время я разрази меня бог! — собрался жениться на богатой наследнице. И что бы вы думали сделала эта маленькая Кэт? Поднесла мне яду и — разрази меня бог! расстроила мою свадьбу. Чуть не двадцать тысяч я должен был получить в приданое, а деньги мне в ту пору нужны были как никогда. Ну, не чудовище ли она, ваша мать, мистер… э-э… как бишь вас?..

— И поделом вам было! — вскричал мистер Биллингс и, не помня себя, длинно и крепко выругался.

— Послушай, малый! — произнес граф, потрясенный подобной дерзостью. Да ты знаешь ли, с кем говоришь? С потомком семидесяти восьми поколений аристократов — с графом Священной Римской империи — с представителем иностранной державы! Не забывайся, малый, если ты ищешь моего покровительства.

— К дьяволу ваше покровительство! Будьте вы прокляты со своим покровительством вместе! — бешено выкрикнул мистер Биллингс. — Я вольный британец, а не какой-нибудь там… папист из французов! А если кто смеет оскорблять мою мать и называть меня "малый", пусть побережется, пока цел, вот мой ему совет! — С этими словами мистер Биллингс встал в боевую позицию по всем правилам и пригласил своего отца, аббата и камердинера Ла-Роза сразиться с ним в кулачном бою. Двое последних изрядно струсили, особенно его преподобие; зато граф теперь смотрел на своего отпрыска с явным удовольствием; он издал нечто вроде сдавленного кудахтанья, длившегося о полминуты, после чего сказал:

— Лапы прочь, Помпеи! Ах ты, юный висельник — ты, я вижу, себя в обиду не дашь, разрази меня бог! Да, вот именно; клянусь честью, это у тебя отцовская повадка! Как он выругался, я сразу признал родную кровь. Я сам в шестнадцать лет ругался, как лодочник на Темзе, разрази меня бог! И малый, видно, весь в меня. Подойди, поцелуя меня, мой мальчик; впрочем, нет, достаточно будет, если ты поцелуешь мне руку. — И он протянул вперед костлявую желтую руку, высовывавшуюся из желтых кружевных манжет. Рука тряслась, и от этого еще пуще сверкали перстни, которыми были унизаны все пальцы.

— Что ж, — сказал мистер Биллингс, — коли вы ни меня, ни матушку поносить не станете, вот вам моя рука. Я не спесив.

Аббат расхохотался от души и в тот же вечер отправил к баварскому двору донесение, в котором весьма пикантно расписал всю сцену нежной встречи отца с сыном, добавив, что юный Биллингс — eleve favori мистера Кетча, эсквайра, le bourreau de Londres [29], и которое так насмешило любовницу курфюрста, что она тут же дала слово, что по возвращении из Англии аббат получит епархию; да, сын мой, такова была мудрость, что правила миром в те далекие дни.

А тем временем граф и его отпрыск беседовали по душам. Первый дал второму полный перечень всех своих недугов, объяснил, чем он их лечит и каким пользуется почетом в качестве камергера баварского курфюрста; поведал тайну уменья носить придворный костюм и собственного изобретения рецепт пудры для волос; рассказал, как в семнадцать лет он бежал, разрази его бог, с молодой послушницей, которую после того заточили в монастырь, где она скоро сделалась поперек себя толще; и как в дни его молодости дамы не носили мушек; и как однажды, когда он был еще вот эдаким, герцогиня Мальборо надавала ему пощечин за то, что он пытался ее поцеловать.

Все эти содержательные рассказы заняли немало времени, тем более что сопровождались множеством глубоких и поучительных замечаний, вроде следующих:

— Я, черт побери, не переношу чеснок и уксус! И терпеть не могу капусту, хоть его светлость ест ее по полбушеля в день. Когда меня в первый раз угостили при дворе этим блюдом, я съел; но когда мне его подали во второй раз — я отказался; да, черт побери, отказался, хочешь верь, хочешь не верь! На меня уставились со всех сторон; его светлость свирепо насупился, что твой турок; а этот распроклятый Крейвинкель (я его впоследствии проткнул шпагой, мой свет) — этот, говорю, мерзкий Крейвинкель так и просиял, и, слышу, шепчет графине фон Фритш: "Blitzchen, Frau Grafin, теперь Гальгенштейну конец!" Что же я сделал, как ты думаешь? Я упал на одно колено и говорю герцогу: "Altesse, говорю, нынче я за обедом не ел капусты. Вы заметили это; я видел, что вы это заметили". — "Да, вы правы, monsieur le Comte", — говорит мне его светлость строго. У меня, понимаешь ли, чуть не слезы на глазах; но что делать, отступать уже нельзя. "Ваше высочество, говорю, тяжко мне произносить такие слова, обращаясь к моему государю, который мне и благодетель, и друг, и отец; но я решился и должен сказать вам о своем решении: отныне я больше не ем кислой капусты: это пища не для меня. Последний раз, отведав ее, я месяц пролежал в постели, что меня убедило окончательно — это пища не для меня. Расстраивая мое здоровье, она ослабляет мой ум и подрывает силы; а мне нужно и то и другое, чтобы с пользой служить вашему высочеству". "Тц-тц", — сказал на это его высочество. "Тц-тц-тц!" Так и сказал, этими самыми словами. А я продолжал: "Моя шпага и мое перо, говорю, шпага и перо Максимилиана де Гальгенштейна всегда к услугам вашего высочества; так неужели — неужели великий государь не снизойдет к слабости своего верноподданного, чей желудок, увы, не переносит кислой капусты?" Его высочество слушал меня, расхаживая взад и вперед; а я по-прежнему стоял на одном колене, протягивал руку, чтобы схватить его за полу. "Geht zum Teufel, сударь! — сказал он громко (а это, мой свет, значит: "Ступайте к черту".), geht zum Teufel и ешьте что хотите!" С этими словами он торопливо вышел из комнаты, оставив в моей руке пуговицу, которую я храню и поныне. Видя, что вокруг никого нет, я дал волю слезам — я рыдал, как дитя, потрясенный такой добротой и снисходительностью. (Граф часто заморгал, смахивая слезы, навернувшиеся при одном воспоминании об этом.) А затем я воротился в гостиную, где стояли карточные столы, — и прямо к Крейвинкелю. "Что, граф, говорю, кто остался в дураках?" Эй, Ла-Роз, подай мою бриллиантовую… Да, да, именно так я сказал, и все оценили мое остроумие. "Кто остался в дураках, Крейвинкель?" — сказал я, и с тех самых пор мне ни разу не предлагали кислой капусты на придворных обедах — не предлагали и но предлагают. Эй, Ла-Роз! Принеси-ка бриллиантовую табакерку из моего секретера!

Табакерка тотчас же явилась.

— Вот взгляни, мой свет, — сказал граф, открывая ее, — а то ты словно бы не поверил. Вот пуговица — это та самая, что оторвалась от кафтана его светлости.

Мистер Биллингс взял пуговицу и растерянно повертел в руках. Рассказ графа поверг его в полное недоумение; он еще не осмеливался счесть отца дураком — мешала привычка благоговеть перед аристократией.

После рассказа о кислой капусте красноречие графа иссякло, и на несколько минут воцарилось молчание. Мистер Биллингс силился уразуметь происходящее; его сиятельство переводил дух; что до капеллана, то он вышел из комнаты при первом упоминании о кислой капусте — зная наперед, что за этим последует. Его сиятельство поглядел на сына; тот, разинув рот, в свою очередь, уставился на него.

— Что же вы, сэр? — сказал граф. — Что же вы тут сидите и молчите? Если вам нечего сказать, сэр, ступайте себе. Вы здесь для моего развлечения, черт побери, а не для того, чтобы пялить на меня глаза!

Мистер Биллингс в сердцах поднялся с кресла.

— Вот что, мой мальчик, — сказал граф. — Скажи Ла-Розу, чтобы он дал тебе пять гиней, и… гм, гм… можешь еще как-нибудь заглянуть ко мне.

"Славный мальчуган, — размышлял граф, глядя вслед Томми, в полном недоумении шедшему к дверям опочивальни. — Неглуп и собой недурен".

"Странная личность мой отец", — думал мистер Биллингс, выйдя из дома его сиятельства с пятью гинеями в кармане. И он тут же поспешил к своей приятельнице мисс Полли Бригс, с которой лишь недавно расстался.

Чем закончилось их свидание, мы рассказывать не будем, ибо для нашей повести это не существенно. Скажем только, что, осведомив мисс Полли обо всех подробностях своего визита к отцу, он отправился домой, где еще подробнее изложил все происшедшее матери.

Бедняжка! Для нее этот рассказ имел совсем иное значение!

ГЛАВА X

повествующая о том, как Гадьгенштейн и миссис Кэт узнали друг друга в

Мэрилебонском саду и как граф привез миссис Бэт домой в своей карете

С месяц спустя после трогательной беседы, описанной выше, в Мэрилебонском саду дан был большой концерт-дивертисмент с участием знаменитой Madame Аменаиды, танцовщицы из Парижского театра, имевшей несколько покровителей среди английской и чужеземной знати; в числе последних состоял и его сиятельство баварский посланник. Точней сказать, Madame Аменаида была maitresse en titre графа Гальгенштейна, которому ее задешево уступил в Париже герцог де Роган-Шабо.

Не наша задача пускаться в пространный ученый отчет об этом празднике, — иначе только на описание нарядов " собравшейся публики ушло бы с десяток страниц изысканной прозы, да еще можно бы привести в случае надобности образцы исполнявшихся песен и арий. Разве нет в Британском музее Бернеевского собрания песен, откуда можно черпать и черпать на выбор? Разве мы не можем перечитать мемуары Колли Сиббера или его дочери, миссис Кларк? Разве не под рукой у нас сочинения Конгрива и Фаркуэра — да, на худой конец, "Драматические биографии" или даже "Зритель", откуда пытливый ум может позаимствовать целые пассажи и, кое-что присочинив, составить премиленыше вещицы в старинном вкусе. Но пусть любители суеты занимаются подобными пустяками! Для нас же важны не камзолы и парики, не кринолины и мушки, но бессмертные души людей и страсти, которые их волнуют. А потому скажем лишь, что в тот вечер, после танцев, музыки, фейерверка, monsieur de Гальгенштейн испытал вдруг желанные и давно забытые муки голода, и вот, когда он пощипывал холодного цыпленка, сидя в беседке с компанией друзей, — когда он пощипывал холодного цыпленка под музыку лившегося в бокалы шампанского, его внимание привлекла хорошенькая толстушка невысокого роста, в пышном камчатом наряде, прохаживавшаяся по аллее мимо их беседки, всякий раз кидая взгляды в сторону его сиятельства. Незнакомка была в маске, какую часто надевали в те времена дамы любого звания, являясь в публичных местах, и опиралась на руку своего спутника — расфранченного в пух и прах юноши лет семнадцати. То был не кто иной, как родной сын графа, мистер Томас Биллингс, сделавшийся наконец обладателем шпаги с серебряным эфесом и парика, давно обещанных ему нежною родительницей.

За месяц, истекший после беседы, описанной в предыдущей главе, мистеру Биллингсу представилось еще несколько случаев побывать у своего родителя; но хотя он, следуя полученному наставлению, частенько заводил речь о своей матери, граф ни разу не выказал желания возобновить знакомство с этой дамой, и последней лишь украдкой иногда удавалось па него поглядеть.

Нужно сказать, что после подробного рассказа мистера Биллингса о своей первой встрече с его сиятельством — которая, как, впрочем, и все последующие, ни к чему не привела, — у миссис Хэйс обнаружились неотложные дела, чуть не каждый день призывавшие ее на Уайтхолл и заставлявшие подолгу бродить там, близ резиденции monsieur де Гальгенштейна. Не раз и не два его сиятельство, садясь в карету, мог бы при желании заметить женщину в черном плаще с капюшоном, пристально глядевшую ему прямо в глаза; но эти глаза давно уже разучились замечать что бы то ни было, и все усилия миссис Кэтрин пропадали зря.

В этот вечер, однако, вино и царившее кругом веселье воодушевили графа; оттого, должно быть, походка и лукавые взгляды дамы в маске произвели на него неожиданно сильное впечатление. Преподобный О'Флаэрти, в отличие от Гальгенштейна, давно уже обратил внимание на незнакомку в черном плаще, и сейчас ему показалось, что он узнал ее.

— Это та самая женщина, что постоянно подстерегает ваше сиятельство на улице, — сказал он вполголоса. — А с нею портновский подмастерье, любитель поглазеть, как вешают людей, — иначе говоря, сын вашего сиятельства.

И только что он вознамерился объяснить графу, что тут целый заговор, что сын, несомненно, привел сюда мать с коварным умыслом воздействовать на его чувства, — только что он, повторяю, вознамерился втолковать его сиятельству, что опрометчиво и даже опасно было бы возобновить давнишнюю liaison [30] с такой женщиной, какой, по его же рассказам, была миссис Кэт, — как граф, вскочив с места, прервал своего духовного пастыря словами:

— Разрази меня бог, аббат, вы правы — это в самом деле мой сын, и с ним прехорошенькая штучка. Эй, как тебя — Том! Ты что же, бездельник, родного отца не замечаешь? — И, лихо заломив шляпу набок, monsieur де Гальгенштейн петушиным шагом пустился вслед мистеру Биллингсу и его спутнице.

Впервые граф открыто признал своего сына.

"Бездельник" Том, услышав обращенные к нему слова, остановился. Завидя подходившего издали графа, в кафтане белого бархата, при звездах и орденах, в скромном небольшом парике, шелковых чулках персикового цвета и башмаках с серебряными пряжками, дама в маске вздрогнула.

— Черт побери, матушка, что ты в меня вцепилась, — заворчал Том. Бедная женщина дрожала всем телом; но у нее хватило соображения "вцепиться" еще сильнее, и Том в конце концов, видно, смекнул, в чем дело, и прикусил язык.

Граф приближался во всем своем великолепии. Боги, как блестело при свете фонарей шитье его кафтана! Какой истинно королевский аромат мускуса и бергамотовой помады исходил от его парика, от его носового платочка, от жабо и кружевных манжет! Широкая желтая перевязь шла через плечо и заканчивалась на боку сверкающим бриллиантовым крестом — усыпанным бриллиантами крестообразным эфесом шпаги! Вообразимо ли зрелище более прекрасное? И как тут не задрожать бедной женщине, когда столь ослепительный кавалер становится с нею рядом и удостаивает ее благосклонного взгляда с высоты своего величия! Подобно Зевсу, сошедшему к Семеле при полном параде, в блеске всех орденов, украшавших его царственную особу, явился великий Гальгенштейн перед миссис Кэтрин. Жарко запылали ее щеки под прикрытием бархатной маски, неистово заколотилось сердце за тюремной решеткой корсета. Какая сладостная буря тщеславия бушевала в ее груди! Какой поток долго сдерживаемых воспоминаний хлынул при первом звуке знакомого чарующего голоса!

Подобно тому как ценнейший хронометр заводится о помощью грошового ключика — как достаточно повернуть простой деревянный кран, чтобы забили, заиграли, заплескали все фонтаны Версаля, — так самого ничтожного повода оказалось довольно, чтобы миссис Кэтрин вновь оказалась во власти своих неуемных страстей. Граф, как уже было сказано, подошел к сыну, без долгих церемоний разделался с ним небрежным: "Как поживаешь, Том?" — и сразу же перенес все свое внимание на его даму.

— Прелестный вечер, сударыня, — сказал он ей, — просто прелестный, разрази меня бог! — Она едва не лишилась чувств, услышав этот голос. Семнадцать лет — и вот он снова здесь, рядом с нею!

Я знаю все, что можно бы тут сделать. Ввернуть цитату из Софокла (прибегнув к помощи алфавитного указателя) я умею не хуже других; сумел бы и блеснуть изысканной прозой с метафорами, пафосом и моралью в конце. Но скажите, разве заключение предыдущего абзаца не есть образец самой лучшей прозы? Допустим, я бы заставил Максимилиана, став рядом с Кэтрин, поднять взор к небу и воскликнуть словами сластолюбца Корнелия Непота:

Aenaoi nejelai

Arqvmen janerai

Droseran jusin euaghtoi, и т. д.[31]

Или, обратясь к стилю еще более распространенному, написал бы так: "Граф приблизился к потрясенной деве. На миг оба замерли в безмолвии; лишь стук ее сердца нарушал напоенную страстью тишину. О, сколько радостей и страхов, надежд и разочарований вновь вышло из могилы забвения, поглотившей их много лет назад, и в этот краткий миг промелькнуло перед воссоединенной четой! О, как печально было это чудесное возвращение к прошлому — и как сладостно! У обоих катились по щекам слезы — пузырьки, всплывшие со дна затянутого ряской озера молодости; из груди вырывались вздохи, несшие в себе чуть заметный аромат — память благоуханного отрочества, звуки умолкнувших песнопений юной любви! Таков закон бытия — для дорогих воспоминаний всегда найдется уголок в душе; скорбь забудется, от злодейства не останется и следа, лишь прекрасное нетленно и вечно.

— О, златые письмена, начертанные на небесах! — воскликнул мысленно де Гальгенштейн, — вы сияете так же, как и встарь! Мы меняемся, но ваш язык остается неизменным. Глядя в вашу бездонную глубь, понимаешь бессилие сухих рассу…"

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Вот вам шесть столбцов[32] отменнейшей прозы, какой не найти больше ни в этой книге, ни в какой-либо другой. Гальгенштейн трижды цитирует Еврипида, единожды Платона, девять раз Ликофрона, не говоря уже о латинском синтаксисе и второстепенных греческих поэтах. Страстные излияния Кэтрин столь же изысканны по форме; пусть скажет взыскательный критик из Н-ской газеты разве они не выдержаны в духе лучших классических образцов — то, что называется в платоновском вкусе? Я никому, не хочу пускать пыль в глаза; просто иногда не мешает показать публике, на что ты способен.

Но насколько же выразительней всей этой высокопарной белиберды те слова, которые на самом деле произнес граф! "Прелестный вечер, разрази меня бог!" Вот это "разрази меня бог" и переполнило чашу: миссис Кэт почувствовала, что влюблена пуще прежнего; собрав все силы, она ответила:

— Только, пожалуй, уж очень жарко, — и низко присела перед графом.

— Да, будь я неладен; просто дышать нечем! — согласился его сиятельство. — Не угодно ли вам, сударыня, отдохнуть в беседке и выпить чего-нибудь прохладительного?

— Сэр! — произнесла дама в маске, слегка отступив назад.

— О, выпить, выпить — отличная мысль! — воскликнул мистер Биллингс, постоянно страдавший от жажды. — Идемте, ма… то есть миссис Джонс; вы же не откажетесь от стаканчика холодного пуншу; а ром здесь хоть куда, это можете мне поверить.

После недолгих уговоров дама в маске согласилась и проследовала в беседку, где ей было предложено место между обоими джентльменами. Слуга зажег восковые свечи па столике, затем явился и пунш.

Она с жадностью выпила два стакана; граф и Биллингс последовали ее примеру, хотя их раскрасневшиеся физиономии свидетельствовали, что ни тот, ни другой не нуждался в возбуждающих средствах. Нужно сказать, граф был весьма поражен и шокирован появлением такого юнца, как Биллингс, в общественном месте да еще под руку с дамой. Из чего читатель вправе заключить, что выпитое шампанское привело его на ту ступень опьянения, для которой характерна строгость по части морали; и за Биллингсом он последовал не только из желания лучше разглядеть его спутницу, но и с целью сделать ему надлежащее внушение насчет предосудительности в его годы подобных знакомств. Но, догнав интересную пару, его сиятельство, разумеется, занялся сперва дамой; и только когда они уже сидели в беседке, он вспомнил о своем первоначальном намерении и обратился к сыну с назидательной речью.

Мы уже дали здесь кое-какие примеры красноречия monsieur де Гальгенштейна в трезвом виде; множить эти примеры значило бы излишне обременять читателя. Нравоучения его были нестерпимо скучны и глупы; в них было столько же самолюбования, сколько и в его утренней рацее, но еще во сто крат больше пустоты и напыщенности. Будь Кэтрин в здравом уме, она бы через пять минут поняла, что ее бывший возлюбленный просто дурак петый, и с презрением отвернулась бы от него; но память о прошлом словно околдовала ее, и все глупости, которые говорил граф, звучали для нее дивной музыкой. Что же до мистера Биллингса, то он не мешал его сиятельству болтать в свое удовольствие; только морщился, зевал, время от времени бранился исподтишка и при этом пил стакан за стаканом.

Итак, его сиятельство довольно долго распространялся о том, сколь прискорбно несообразны любовные приключения с нежным возрастом Биллингса; затем к случаю рассказал о собственной своей интрижке с дочерью бургомистра в Ратисбонне, куда он попал в году 1704-м, находясь на службе у баварского курфюрста; затем о том, как жена боннского лекаря травилась из-за него, когда он после битвы при Бленхейме перешел на службу к герцогу Мальборо, и так далее и тому подобное, под стать истории с послушницей, рассказанной ранее. Все это была чистая правда. Некрасивый, но умный мужчина может иной раз понравиться женщине; красивый дурак неотразим всегда. Миссис Кэт слушала, развесив уши. Боже правый! Она знала наизусть все эти истории, помнила, где и когда была рассказана каждая из них, — как она сидела у окна, подрубая носовой платок для Макса, а он подошел и стал целовать ее, божась, что жена лекаря не могла и сравниться с нею, а в другой раз он только что вернулся с охоты и усталый лежал на оттоманке. До чего хорош он был тогда! А сейчас, пожалуй, стал еще лучше; только словно бы попритих и остепенился, голубчик!

В саду было полным-полно самой разношерстной публики, мимо беседки, где сидело наше трио, то и дело проходили гуляющие. Спустя полчаса после того, как граф покинул свою компанию, отец О'Флаэрти решил втихомолку проверить, чем занят его сиятельный патрон. Дама в маске сидела и слушала, вся воплощенное внимание; мистер Биллингс пролитым пуншем выводил узоры на столе; а monsieur де Гальгенштейн говорил, не закрывая рта. Его преподобие с минуту постоял и послушал; а затем, пробормотав нечто, весьма похожее на ругательство, направился к воротам сада, где стояла раззолоченная графская карета и три лакея дожидались вместе с кучером, когда его сиятельству угодно будет воротиться в Лондон. "Найди-ка мне портшез, Жозеф, — сказал почтенный патер, который охотно предпочел бы даровое место в карете. — Этот болван теперь и через час не сдвинется с места", — добавил он в сторону. Ему по опыту было известно, что, когда дело доходило до лекарской жены, рассказы графа становились положительно нескончаемыми; а потому он решил, не дожидаясь, отправиться восвояси, и прочие собутыльники графа, кто как мог, последовали его примеру.

Меж тем все новые и новые группы гуляющих, сменяя друг друга, проходили мимо беседки, и в одной из таких групп оказался не кто иной, как мисс Полли Бригс, с которой мы уже имели честь познакомиться. Мисс Полли шла в обществе, двух или трех подруг, опираясь на руку джентльмена с могучими плечами и икрами, в лихо заломленной набекрень шляпе и с общей повадкой прифрантившегося бедняка. Это был некий мистер Моффат, занимавший пост швейцара в одном ковент-гарденском игорном доме, где мимо него проплывали в день многие тысячи, а сам он получал в неделю четыре шиллинга и шесть пенсов — сумма явно недостаточная, чтобы жить соответственно своему рангу.

За последний месяц, однако, мистер Моффат имел некоторый дополнительный доход — и немалый, что-то около двенадцати гиней, — что позволило ему галантно пригласить мисс Бригс в концерт. Стоит, пожалуй, упомянуть, что эти двенадцать гиней перекочевали к нему из кармана самой же мисс Полли, которая, в свою очередь, получила их от мистера Биллингса. И если читатель помнит, что когда Томми, отправляясь на первое свое свидание с отцом, зашел по дороге к мисс Бригс с парой бархатных панталон под мышкой, сразу же ставшей предметом вожделения этой прелестной особы, — то да будет ему известно, что она покушалась на упомянутые панталоны не для того, чтобы наделать из них подушечек для булавок, но чтобы подарить их мистеру Моффату, который давно уже нуждался в такой обновке.

Рассказав попутно историю мистера Моффата, заметим, что, поравнявшись с беседкой графа, он, его дама и прочие их спутники принялись дружно подтягивать песне, которую пел один из их компании, актер Беттертоновской труппы:

Когда я умру, не рыдайте над гробом,

"Hic jacet" [33] не режьте на камне,

Бутылкой вина окропите могилу,

Скажите: "Хороший был парень!"

Товарищи-братцы!

Скажите: "Хороший был парень!"

"Товарищи-братцы" хор выводил с большим чувством; особенно выделялся рокочущий бас мистера Моффата и высокий дискант мисс Бригс. Публика в саду по-разному отнеслась к этим поднебесным руладам. "Заткните-ка бездельникам глотки!" — крикнул цирюльник, сидевший за кружкою пива со своей дражайшей половиной. "Что за дьявольский визг, уши лопаются!" — раздалось из-за столика, где несколько дам потягивали наливку в обществе двух молодых красавчиков.

— Прах побери, да это же Полли! — воскликнул мистер Том Биллингс и, пулей вылетев из беседки, устремился вслед сладкогласной мисс Бригс. Мгновение спустя он догнал ее, остановил легким прикосновением к ее стану и в два прыжка очутился перед нею и ее спутником, так что они даже попятились от неожиданности.

— Господи, мистер Биллингс! — довольно холодно приветствовала его мисс Полли. — Вот уж не думала вас тут встретить.

— Это что еще за фрукт? — спросил грозный мистер Моффат своим рокочущим басом.

— Ах, братец, это мой знакомый, мистер Биллингс, — заискивающе пояснила мисс Полли.

— Если он ваш знакомый, сестрица, не мешало бы ему вести себя поприличней. Учитель танцев вы, что ли, молодой человек, что выделываете такие антраша у людей перед носом? — заворчал мистер Моффат, который терпеть не мог мистера Биллингса по той простой причине, что жил на его счет.

— Какой там, к черту, учитель танцев? — не смутившись, возразил мистер Биллингс. — Если вы еще раз вздумаете назвать меня учителем танцев, я вас дерну за нос.

— Что-о? — заревел мистер Моффат. — Меня за нос? Меня? Слышь, малый, посмей только ко мне притронуться, я тебе глотку перережу.

— Ах, Моффи… то есть братец… не стыдно вам так обращаться с бедным мальчиком! Ступайте, Томми, ступайте скорей; мой двоюродный брат выпил лишнего, — захныкала девица Бригс, не на шутку испугавшись, что дюжий швейцар приведет свою угрозу в исполнение.

— Томми? — сказал мистер Моффат, устрашающе сдвинув брови. — Это еще что за Томми? А ну, бр… — "брысь!" хотел сказать мистер Моффат, но так и не сказал; ибо, к немалому удивлению его самого и его спутников, мистер Биллингс подпрыгнул и в самом деле ухватил чудовище за нос, да так крепко, что лишил его возможности договорить начатое.

Операция эта была произведена с непостижимым проворством; завершив же ее, мистер Биллингс отскочил назад и выхватил из ножен новехонькую шпагу с серебряным эфесом, подарок нежной маменьки.

— А теперь, братец, — сказал он со свирепым хладнокровием, — теперь становитесь, и посмотрим, кто кого зарежет.

Одному богу известно, чем могла закончиться эта ссора, доведись противникам и впрямь скрестить шпаги; но мисс Полли с незаурядной находчивостью восстановила мир, закричав: "Полиция, полиция!" Услышав это, вся компания дружно бросилась к выходу из сада и вмиг исчезла за воротами. Мисс Бригс хорошо знала своих друзей: довольно было одного слова "полиция", чтобы у них зачесались пятки…

Мистер Биллингс побежал было вместе со всеми, но вскоре остановился. Великолепного Моффата нигде не было видно; Полли Бригс тоже пропала без следа. Подумав, Том решил вернуться туда, где осталась его мать; но в воротах с него снова потребовали плату за вход, а денег при нем не было ни шиллинга.

— Меня в беседке дожидаются друзья, — сказал Том, напустив на себя важный вид. — Я здесь с его сиятельством баварским посланником.

— Вот и не надо было уходить без него, — был недовольный ответ.

— Говорят же вам, он меня дожидается в беседке, и с ним дама; больше того, на боковой аллее, где темно, я оставил свою шпагу с серебряным эфесом.

— Ах, милорд, не угодно ли присесть и подождать, — воскликнул один из привратников. — Я сбегаю, доложу ему.

Мистер Биллингс согласился и присел на тумбу у ворот в ожидании, когда вернется добровольный гонец. Последний же отправился прямехонько в боковую аллею, где сразу увидал лежавшую на земле шпагу. Но вместо того, чтобы отнести ее владельцу, мошенник отломил эфес от клинка и, швырнув прочь благородную сталь, спрятал презренное серебро в карман, а затем через боковую калитку, предназначенную для слуг и музыкантов, улизнул из сада.

Меж тем мистер Биллингс все ждал и ждал. А о чем шла беседа у его почтенных родителей, остававшихся в беседке? Мне это неизвестно; но один из слуг заведения говорил впоследствии, что ему пришлось дважды подавать пунш и печенье в беседку э 3, где сидел знатный чужеземец, а с ним пышно разряженная дама в маске и молодой человек, который потом ушел; что, оставшись наедине с его милостью, дама отодвинулась подальше, и они долго и оживленно беседовали о чем-то; и в конце концов, уступив настояниям его светлости, она сняла маску со словами: "Неужели ты не узнал меня, Макс?" — а он воскликнул: "Бесценная моя Кэтрин, ты стала еще прекраснее, чем была!" и хотел было на коленях поклясться ей в вечной любви; но она просила не делать этого на глазах у всей публики в саду, и тогда его высочество потребовал счет, а дама вновь надела маску, и они удалились.

Дойдя до ворот, граф крикнул слегка охрипшим голосом: "Эй, Жозеф Ла-Роз, мою карету!" — и карета, дожидавшаяся в стороне, тотчас же подъехала с лакеями на запятках. Пламя факелов и суета лакеев разбудили молодого человека, прикорнувшего на тумбе у входа. Граф подал руку даме в маске, помогая ей сесть, а сам стал шептать что-то на ухо Ла-Розу, но тут слезший со своей тумбы юнец хлопнул его сиятельство по плечу и сказал: "Эй, граф, надеюсь, вы и меня подвезете", — и вскочил на подножку.

Увидев сына, Кэтрин бросилась к нему на грудь и стала целовать его, смеясь и рыдая, чем немало озадачила мистера Биллингса, не знавшего, чему приписать столь бурное изъявление чувств. Граф с довольно растерянной миной сел рядом, и в непродолжительном времени карета остановилась перед домом, где жили Хэйсы, и сам мистер Хзйс в ночном колпаке вышел навстречу, пораженный великолепием экипажа, доставившего его жену под супружеский кров.

ГЛАВА XI

О некоторых домашних неурядицах и о том, что воспоследовало из них

Один испытанный журнальный сочинитель, живший во времена мистера Брока и герцога Мальборо, описывая поведение последнего в сражении, когда

Невозмутим, он наблюдает бой,

Пришлет подмогу, если дрогнул строй,

Отброшенных, взбодрив, вернет к атаке

И учит, где верней решиться драке,

описывая, повторяю, поведение герцога Мальборо в бою, мистер Аддисон уподобил его ангелу, который, будучи послан божественным провидением покарать провинившийся народ,

Всевышнему в угоду, лик нахмуря,

Вихрь поднял на дыбы и правит бурей.

Первые четыре из этих шести свежих строк как нельзя лучше передают вкусы герцога и особенности его военного гения. Ему был по сердцу жар боевой схватки; в такие минуты дух его воспарял в небеса и витал над полем битвы (оставим сравнение с ангелом на совести сочинителя, оно, во всяком случае, весьма изящно), с царственным хладнокровием управляя приливами и отливами мощной боевой волны.

Но прославленное это сравнение с таким же правом может быть отнесено к злому ангелу, как и к доброму; и точно так же им можно воспользоваться, повествуя о мелких ссорах, а не только о крупных столкновениях — о какой-нибудь пустяковой семейной перебранке, задевающей двух-трех людей, а не только о важном государственном споре, подкрепляемом яростным ревом пятисот пушечных глоток с каждой стороны. Поэт, в сущности, хотел сказать лишь одно: что герцог Мальборо был истинным гением разлада.

Наш друг Брок, или Вуд (чьи поступки мы любим живописать при помощи самых пышных сравнений), в этом смысле имел немало общего с его светлостью; ничто не могло быть для него приятнее и дать больший простор его природным способностям, чем случай рассорить двух или нескольких людей.

Обычно вялый и равнодушный, он тотчас оживлялся и приходил в отменное расположение духа. Если пыл битвы несколько остывал, он умел искусно подогревать его вновь. Если, например, батальоны красноречия Тома обращались в бегство под огнем батарей его маменьки, Вуд коротким словечком насмешки или ободрения заставлял их вернуться и принять бой; а если эскадроны ругательств мистера Хэйса теряли мужество перед железной несокрушимостью боевых каре Тома, для Вуда не было большего удовольствия, чем поддержать дух слабеющей рати и вдохновить ее на новый приступ. Да, в том, что эти скверные люди становились еще хуже, была изрядная доля его заслуг. Их злобные речи и темные страсти, мошеннические проделки Тома, вспышки гнева, презрения, ревности Хэйса и Кэтрин — все это в большой степени было делом рук престарелого искусителя, с наслаждением изощрявшегося в искусстве управлять домашними бурями и ураганами в семье, членом которой он себя считал. И пусть не упрекнут нас в ненужном пристрастии к громким словам за уподобление трех дрянных людишек с Тайбернской дороги действующим армиям, а мистера Вуда великому полководцу. Когда вы, дорогой сэр, получше узнаете свет, где непомерно великим оборачивается самое ничтожное и безгранично ничтожным самое великое, — бьюсь об заклад, в голове у вас причудливейшим образом перемешается прекрасное и нелепое, высокое и низкое, как, впрочем, оно и должно быть. Что до меня, — я так долго присматриваюсь к этому свету, что вовсе разучился отличать одно от другого.

Итак, в описанный уже вечер, покуда миссис Хэйс развлекалась в Мэрилебонском саду, мистер Вуд развлекался по-своему, накачивая ее супруга спиртным; а потому, когда Кэтрин воротилась домой и мистер Хэйс встретил ее на пороге, не трудно было распознать, что он не только зол, но и пьян. Том вышел из кареты первым, и Хэйс, с прибавлением крепкого словца, спросил его, где он был. Словцо мистер Биллингс тут же вернул (приправив еще другим таким же), а отвечать на вопрос отчима решительно отказался.

— Старик пьян, матушка, — сказал он, помогая выйти миссис Хэйс (которой перед тем пришлось употребить некоторое усилие, чтобы вырвать свою руку у графа, прятавшегося в глубине кареты). Хэйс не замедлил подтвердить это предположение, храбро захлопнув дверь перед самым носом Тома, хотевшего войти вслед за матерью. А когда та выразила свое возмущение, как всегда, в резком и уничижительном тоне, мистер Хэйс не остался в долгу, и закипела ссора.

Тогда было принято употреблять в разговоре куда более простые и энергичные выражения, нежели то допускается нынешними понятиями о приличиях; и я не рискну на страницах повести, пишущейся в 1840 году, слово в слово повторить те упреки, которыми Хэйс и его жена обменивались в 1726-м. Мистер Вуд, слушая их, животики надорвал от смеха. Мистер Хэйс кричал, что не позволит своей жене шататься по увеселительным заведениям в погоне за титулованными мерзавцами из папистов; в ответ на что миссис Хэйс обозвала его собакой, лгуном и трусом и сказала, что будет ходить, куда ей вздумается. Тогда мистер Хэйс пригрозил, если она не уймется, поучить ее палкой. Мистер Вуд вставил вполголоса: "И поделом". Миссис Хэйс возразила, что хоть ей уже доводилось кой-когда сносить подлые побои, но на этот раз, если он осмелится поднять на нее руку, она его зарежет — вот как бог свят! А мистер Вуд сказал: "Молодец, люблю таких нравных!"

Мистер Хэйс решил прибегнуть к другим доводам.

— Соседей бы постыдились, сударыня, — сказал он. — Ведь начнут судачить.

— Уж это непременно, — сказал мистер Вуд.

— А пусть их! — сказала Кэтрин. — Что нам соседи? Разве не судачили они, когда ты упек за решетку вдову Уилкинс? Разве не судачили, когда ты напустил бейлифов на беднягу Томсона? Тогда вас не смущали соседские пересуды, мистер Хэйс.

— Дело есть дело, сударыня; к тому же если это по моему настоянию Уилкинс посадили в тюрьму, а у Томсона описали имущество, вам об этом было известно не хуже меня.

— Поистине два сапога пара, — сказал мистер Вуд.

— А вы, сэр, держали бы язык за зубами. В вашем мнении никто не нуждается и в вашем обществе, кстати, тоже, — в сердцах крикнула миссис Кэтрин.

Но мистер Вуд в ответ только присвистнул.

— Я пригласил этого джентльмена скоротать со мною вечер, сударыня. Мы с ним выпили вместе.

— Что верно, то верно, — подтвердил мистер Вуд, улыбаясь миссис Кэт как ни в чем не бывало.

— Мы с ним выпили вместе — понятно вам, сударыня? А с кем я вместе пью, тот мне друг и приятель. Стало быть, доктор Вуд мне друг и приятель — его преподобие доктор Вуд. Мы с ним коротали вечер вдвоем, сударыня, беседуя о политике и о лери… герлигии. А не разгуливали по увеселительным садам и не строили глазки мужчинам.

— Врешь ты все! — взвизгнула миссис Хэйс. — Я туда пошла из-за Тома, и тебе это очень хорошо известно; мальчуган мне покою не давал, пока я не пообещала ему пойти.

— Видеть не могу этого лоботряса, — отозвался мистер Хэйс. — Вечно он у меня под ногами путается.

— Он — единственный мой друг на свете, и единственный, кто мне хоть сколько-нибудь дорог, — сказала Кэтрин.

— Он наглец, лентяй, прохвост и бездельник и наверняка кончит на виселице, чему я буду очень рад, — прорычал мистер Хэйс. — А кстати, позвольте полюбопытствовать, сударыня, в чьей это вы карете прикатили? Должно быть, кое-что пришлось заплатить за проезд — хо-хо-хо!

— Подлое вранье! — завопила Кэт и схватила большой кухонный нож. Попробуй только повторить это, Джон Хэйс, и клянусь богом, я тебя зарежу.

— Вот как? Грозить вздумала? — рявкнул храбрый во хмелю мистер Хэйс, в ответ вооружившись палкой. — Не очень-то я испугался ублюдка и шл…

Но он не договорил — как безумная, она бросилась на него с ножом. Он отскочил, отчаянно замахал руками и с силой хватил ее палкой по лбу. Она рухнула на пол. Великим счастьем был этот удар и для Хэйса и для Кэтрин: его он, быть может, спас от смерти, ей не дал стать убийцей.

Все это происшествие — весьма существенное для нашей драмы — могло быть изложено куда более пространно; но автор, признаться, по своей природе не склонен живописать зрелища столь отвратительные; да и читатель едва ли много приобретет от того, что будет посвящен во все мельчайшие подробности и обстоятельства. Скажем лишь, что эта ссора, хоть и не более жестокая, нежели происходившие между Хэйсом и его супругой допреж того, повела к серьезным переменам в жизни злополучной четы.

Хэйс в первый миг изрядно перетрусил, одержав победу: побоялся, уж не убил ли он жену. Вскочил с места и Вуд, испуганный тою же мыслью. Но она вдруг зашевелилась, понемногу приходя в себя. Принесли воды; приподняли и перевязали голову потерпевшей; и тогда миссис Кэтрин дала волю слезам, которые словно бы принесли ей облегчение. Мистер Хэйс нимало не был тронут ее рыданиями — напротив, он в них увидел приятное доказательство того, что поле битвы осталось за ним; и хоть Кэт мгновенно ощерилась при первой его слабой попытке к примирению, он не обиделся и с самодовольной ухмылкой подмигнул Вуду. Трус чувствовал себя победителем и был горд этим; последовав за Кэтрин в спальню и найдя ее спящей, или притворившейся, что спит, он почти тотчас же сам задремал и видел самые радужные сны.

Мистер Вуд тоже отправился наверх, довольно посмеиваясь про себя. Ссора супругов явилась для него истинным праздником; она взбодрила старика, привела его в отличное расположение духа; и он уже предвкушал продолжение потехи, когда Тому будет рассказано обо всех обстоятельствах домашней битвы. Что же до его сиятельства графа Гальгенштейна, то поездка в карете из Мэрилебонского сада и нежное пожатие руки, которое Кэтрин дозволила на прощание, так распалили в нем угасшие страсти, что, проспав девять часов и выпив утреннюю чашку шоколада, он даже отложил чтение газеты и заставил дожидаться особу из модной лайки на Корнхилле (явившуюся с куском отличных мехельнских кружев и по весьма сходной цене), — ради того, чтобы побеседовать со своим духовным наставником о прелестях миссис Хэйс.

А она, бедняжка, всю ночь не сомкнула горящих век, кроме как для того, чтобы прикинуться спящей перед мистером Хэйсом; так и пролежала подле него с широко раскрытыми глазами, с колотящимся сердцем, с пульсом сто десять, беспокойно ворочаясь с боку на бок под бой башенных часов, размерявших глухое время ночи; и вот уже бледный немощный день глянул сквозь оконные занавески, а она все лежала без сна, измученная и несчастная.

Нам известно, что миссис Хэйс никогда не питала особенно нежных чувств к своему господину и повелителю; но ни разу еще за все годы супружеской жизни не внушал он ей такого презрения и отвращения, как сейчас, когда забрезживший день вырисовал перед ней лицо и фигуру спящего. Мистер Хэйс громко храпел во сне; у его изголовья на толстой конторской книге стоял закапанный салом оловянный подсвечник, а в нем тоненькая сальная свечка, надломившаяся посередине; тут же лежали его ключи, кошелек и трубка; из-под одеяла торчали ноги в грязном, поношенном исподнем белье; на голову был натянут красный шерстяной колпак, закрывавший наполовину изжелта-бледное лицо; трехдневная щетина покрывала подбородок; рот был разинут, из носу вырывался громкий храп; более отталкивающее зрелище трудно было себе представить. И к этой-то жалкой твари Кэтрин была привязана вечными узами. Что за неприглядные истории были записаны на страницах засаленного гроссбуха, с которым скряга никогда не расставался, — он не знал иного чтения. Что за сокровище пряталось под охраной этих ключей и этого кошелька! Каждый шиллинг, его составлявший, был украден у нужды, заграблен у беспутного легкомыслия или же безжалостно отнят у голода. "Дурак, скряга и трус! Зачем я связала себя с этой тварью? — думала Кэтрин. — Я, которая наделена и умом и красотой (разве он не говорил мне так?). Я, которая родилась нищенкой, а сумела достигнуть положения в обществе — и кто знает, до каких бы еще добралась высот, если бы не моя злосчастная судьба!"

Поскольку миссис Кэт не говорила всего этого вслух, а лишь думала про себя, мы вправе облечь ее мысли в самую изящную словесную форму — что и попытались сделать в меру своих возможностей. Если читатель даст себе труд проследить ход размышлений миссис Хэйс, от него, без сомнения, не укроется то, как ловко она обвинила во всех своих бедах мужа, сумев в то же время извлечь нечто утешительное для своего тщеславия. Каждый из нас, я утверждаю, когда-нибудь да прибегал к такому порочному способу рассуждения. Как часто все мы — поэты, политики, философы, семейные люди — находим соблазнительные оправдания собственным грехам в чудовищной испорченности окружающего мира; как громко браним дух времени и всех своих ближних! Этой же дьявольской логике следовала и миссис Кэтрин в своих ночных раздумьях после празднества в Мэрилебонском саду и в ней черпала силу для мрачного торжества.

Должно, однако же, признать, что миссис Хэис как нельзя более верно судила о своем муже, называя его подлецом и ничтожеством; если нам не удалось доказать справедливость такой оценки нашим рассказом, значит, нам вовсе ничего не удалось. Миссис Хэйс была сметлива и наблюдательна от природы; а чтобы найти прямые улики против Хэйса, ей не нужно было далеко ходить. Широкая кровать орехового дерева, служившая симпатичной чете супружеским ложем, была вытащена из-под почтенной старой и больной вдовы, которой пришлось ответить за долги своего блудного сына; на стенах красовались старинные гобелены на сюжеты из Священного писания (Ревекка у источника, купающаяся Вирсавия, Юдифь и Олоферн и другие), десятки раз служившие мистеру Хэйсу разменной монетой в весьма выгодных сделках с молодыми людьми, которые, выдав вексель на сто фунтов, получали пятьдесят фунтов наличными и на пятьдесят фунтов гобеленов — а потом рады были сбыть их ему же хотя бы за два фунта. К одному из этих гобеленов, отхватив у Олоферна голову, прислонились огромные часы в зловеще-черном футляре трофей еще какой-то ростовщической операции. Несколько стульев и старый черный шкаф мрачного вида дополняли обстановку этой комнаты, где для полноты картины недоставало лишь парочки привидений.

Миссис Хэйс села на постели, пристально всматриваясь в мужа. Я твердо верю, что взгляд, устремленный на спящего, обладает большой магнетической силой (разве вам не случалось в детстве просыпаться летним солнечным утром и встречать взгляд матери, склонившейся над вами? И разве вы не помните, как тепло этого ласкового взгляда проникало в вас еще задолго до пробуждения, навевая волшебное чувство покоя, уюта, беспричинной радости?).

Была и во взгляде Кэтрин такая сила; недаром мистер Хэйс, не просыпаясь, беспокойно заерзал под этим взглядом, глубже зарылся головою в подушку и несколько раз издал странный, короткий не то стон, не то вскрик, подобный тем, что пугают сиделку, бодрствующую у постели горячечного больного. Время меж тем подошло к шести, и в часах вдруг раздался зловещий скрежет, какой обычно предшествует бою и звучит, точно предсмертный хрип уходящего часа. Потом шесть ударов возвестили его кончину. С последним ударом мистер Хэйс проснулся, поднял голову и увидел смотревшую на него Кэтрин.

Глаза их встретились; и тотчас же Кэтрин отвела свои, густо покраснев, словно ее застигли на месте преступления.

Какой-то безотчетный ужас пронзил беднягу Хэйса — жуткий, леденящий душу страх, предчувствие надвигающейся беды, — а ведь жена всего только смотрела на него. Вмиг вспомнились ему события минувшего вечера, ссора и то, к чему она привела. Он и раньше, случалось, в сердцах бивал жену и осыпал ее жестокой бранью, но она не держала на него зла; наутро ссору обычно забывали или, во всяком случае, обходили молчанием. Отчего же вчерашняя стычка не кончилась тем же? Прикинув все это в уме, Хэйс сделал попытку улыбнуться.

— Ты ведь не сердишься на меня, Кэт? — сказал он. — Я, знаешь, вчера хватил лишнего и потом очень уж расстроился из-за той полсотни фунтов, что так и пропала. Разорят они меня, милушка, вот увидишь, разорят.

Миссис Хэйс ничего не ответила.

— А хорошо бы опять очутиться в деревне, а, Кэт? — продолжал он самым вкрадчивым тоном. — Знаешь что, потребую-ка я назад все деньги, что у меня за людьми ходят. Их ведь теперь наберется до двух тысяч фунтов, а все ты, каждый фартинг — твоя заслуга. Вернемся в Уорикшир, купим себе ферму и заживем по-барски. Хочешь вернуться в родную округу барыней, Кэт? То-то все в Бирмингеме глаза вытаращат, а, милушка?

С этими словами мистер Хэйс потянулся было к жене, но она резким движением оттолкнула его руку.

— Трус! — сказала она. — Ты только спьяну и храбр, да и вся твоя храбрость в том, чтобы бить женщину.

— Так я же только защищался, милушка, — возразил Хэйс, от храбрости которого не осталось и следа. — Ты же хотела меня… э-э…

— Хотела тебя зарезать и очень жалею, что не зарезала! — сказала миссис Хэйс, скрипнув зубами и сверкнув на него свирепым бесовским взглядом. Она вскочила с постели, на подушке темнело большое кровавое пятно. — Вот, смотри! — крикнула она. — Это твоих рук дело!

Тут Хэйс не выдержал и заплакал — до того он был перепуган и уничтожен, несчастный. Слезы этого жалкого создания лишь возбудили еще большую ярость и отвращение в его жене; не боль в ране жгла ее, а лютая ненависть к тому, кто эту рану нанес и к кому она была прикована навек — навек! Это он преграждал ей путь к богатству, счастью, любви, быть может, даже к графскому титулу. "Будь я свободна, — думала миссис Хэйс (всю ночь эта мысль сидела у нее на подушке, журчала ей в ухо), — будь я свободна, Макс бы на мне женился; непременно женился бы — он это сам вчера сказал".

* * *

Старый Вуд словно бы каким-то особым чутьем разгадал мысли Кэтрин: в тот же день он с коварной усмешкой предложил побиться об заклад, что она думает о том, насколько лучше быть супругой графа, нежели женой жалкого ростовщика. "Да и то сказать, — добавил он, — одно дело граф и карета шестеркой и совсем другое — старый скряга с дубинкой в руке". Затем он спросил, прошла ли у нее боль в голове, и заметил, что она, должно быть, привычна к побоям; словом, всячески усердствовал в шуточках, от которых душевные и телесные раны несчастной женщины ныли в тысячу раз сильнее.

Тому Биллингсу также было незамедлительно доложено о происшедшем, и он, по обыкновению, на все корки ругая отчима, поклялся, что это ему даром не пройдет. Вуд хитро и умело подогревал все страсти, находя особое удовольствие, вполне бескорыстное вначале, в том, чтобы подстрекать Кэтрин и запугивать Хэйса; последнее, впрочем, было совершенно излишне, ибо злополучный ростовщик и так уже не знал, куда деваться от ужаса и тоски.

Чудовищные слова и выражение лица Кэтрин в то утро после ссоры не выходили у него из головы; душу леденило мрачное предчувствие. И чтобы отвратить то, что нависло над ним, он поступал, как поступают все трусы, униженно пытался разжалобить судьбу, вымолить, выклянчить себе милость и прощение. Он был заискивающе ласков о Кэтрин, смиренно сносил все ее злые насмешки. Он дрожал перед молодым Биллингсом, прочно водворившимся в доме (для защиты матери от жестокости мужа — так уверяла она сама), и даже не пытался давать отпор его дерзким речам и выходкам.

Сынок и маменька забрали полную власть в доме; Хэйс при них и рта не смел раскрыть; сходился с ними только за столом, и то норовил поскорей улизнуть в свою комнату (он теперь спал отдельно от жены) или же в харчевню, где ему приходилось коротать вечера за кружкой пива — тратить на пиво свои драгоценные, обожаемые шестипенсовики!

И, конечно, среди соседей пошли разговоры: Джон Хэйс, мол, дурной муж; он тиранит жену, бьет ее; он все вечера пропадает в пивных, а она, добрая душа, должна одна сидеть дома!

При всем том бедняга не испытывал ненависти к жене. Он к ней привык даже любил ее, насколько это убогое существо способно было любить, вздыхал об утраченном семейном благополучии, при каждом удобном случае пробирался к Вуду и слезно упрашивал помирить его с женой. Но что толку было в примирении? Глядя на мужа, Кэтрин только о том и думала, как могла бы сложиться ее жизнь, если б не он, и чувство презрения и отвращения, переполнявшее ее, граничило с безумием. Какие ночи она проводила без сна, рыдая и проклиная себя и его! В своей покорности и приниженности он был ей еще противней и ненавистней.

Но если Хэйс не питал ненависти к матери, то сына он ненавидел ненавидел отчаянно и отчаянно боялся. Он охотно бы отравил его, если б имел на то мужество; но куда там — он не смел даже глаз на него поднять, когда тот сидел развалясь в кресле с видом хозяина — торжествующий наглец! Боже правый! Как звенел у Хэйса в ушах грубый хохот мальчишки; как его преследовал дерзкий взгляд черных блестящих глаз! Поистине, мистер Вуд, бескорыстный любитель сеять зло ради самого зла, мог быть доволен. Столько пламенной ненависти, и подлого злорадства, и черной жажды мести, и преступных помышлений кипело в душах этих несчастных, что даже сам великий властелин мистера Вуда и то порадовался бы.

Хэйс, как мы уже говорили, был плотник по ремеслу, но с тех пор, как он к этому занятию присоединил занятие ростовщика, не в пример более прибыльное, он вовсе перестал брать в руки плотничий инструмент. Миссис Хэйс усердно помогала мужу в денежных делах, к немалой его пользе. Она была женщина решительная, напористая, дальновидная; деньги сами по себе не привлекали ее, но ей хотелось быть богатой и преуспевать в жизни. Теперь же, после ссоры, она отказалась от всякого участия в делах и сказала мужу пусть управляется сам, как хочет. Она больше не имеет с ним ничего общего и не намерена заботиться об его интересах, как если бы это были и ее интересы тоже.

Мелочные дрязги и хлопоты, связанные с пакостным делом ростовщичества, как нельзя более подходили к натуре Хэйса; прижимать должников, советоваться со стряпчими, трудиться над книгами, будучи сам себе и конторщик и счетовод, — все это доставляло ему немалое удовольствие. Когда они еще дружно работали вместе, его не раз пугали задуманные женой спекуляции. Расставаться с деньгами всегда было для него мучительно, и он шел на это лишь потому, что не смел противиться ее суждению и воле. Теперь он все реже и реже давал деньги в долг — не мог заставить себя выпустить их из рук. Одна утеха ему осталась: запершись у себя в комнате, считать и пересчитывать свое богатство. После водворения Биллингса в доме Хэйс переселился в комнату, смежную с той, которую занимал Вуд. Здесь он чувствовал себя в большей безопасности, зная, что Вуд не раз выговаривал юноше за его дерзость; а Том, как и Кэтрин, относился к старику с уважением.

И вот у Хэйса явилась новая мысль — это было, когда большая часть его денег уже вернулась в хозяйский сундук. "Зачем мне оставаться здесь, рассуждал он сам с собой. — Терпеть оскорбления этого мальчишки, а то и дождаться, что он убьет меня? Ведь он способен на любое преступление". И Хэйс решил бежать из дому. Кэтрин он каждый год будет посылать деньги. Или нет — ведь ей останется мебель; она может пускать жильцов и тем кормиться. А он уедет и поселится где-нибудь подальше отсюда, найдет себе недорогое жилье — подальше от этого мальчишки и его гнусных угроз. Мысль об освобождении пленила жалкого скрягу, и он принялся спешно улаживать свои дела.

Хэйс теперь сам приготовлял себе постель и никому не позволял входить к нему в комнату; Вуду слышна была суетливая возня за перегородкой, хлопанье крышек, звон монет. При малейшем шорохе Хэйс настораживался, шел к комнате Биллингса и прислушивался у двери. Вуд слышал, как он осторожно крадется по коридору и потом так же осторожно возвращается назад.

Однажды жена и пасынок изводили его своими насмешками в присутствии гостя-соседа. Сосед вскоре собрался домой; Хэйс вышел проводить его до дверей и, возвращаясь, услышал в гостиной голос Вуда. Старик с обычным своим зловещим смешком говорил: "Смотри, миссис Кэт, будь осторожна: случись Хэйсу умереть в одночасье, соседи скажут, что ты его убила".

Хэйс вздрогнул, словно подстреленный. "И этот с ними заодно, — подумал он. — Они все сговорились убить меня; и убьют; они только ждут случая". Страх овладел им, он решил бежать тотчас же, не откладывая, и, проскользнув к себе в комнату, собрал все свои деньги в кучу. Но лишь половина его капитала имелась в наличности; остальное должно было поступить от должников в течение ближайших недель. Уехать, не дожидаясь, — на это у него не хватило духу. Но в тот вечер Вуд услышал, как Хэйс подкрался к его двери, а потом пошел к двери Кэтрин. "Что он задумал? — спросил себя Вуд. — Собирает все свои деньги. Уж нет ли у него там какого-нибудь тайника, о котором никто из нас не знает?"

Вуд решил проследить за ним. Между комнатами был чулан; Вуд просверлил в стенке чулана дырочку и заглянул в нее. На столе перед Хэйсом лежала пара пистолетов и четыре или пять небольших мешочков. Один из них он тут же развязал и монета за монетой опустил в него двадцать пять гиней. Как раз сегодня истек срок одному платежу на такую сумму — Кэтрин упоминала об этом поутру, когда имя должника случайно всплыло в разговоре. Хэйс никогда не держал дома больше пяти-шести гиней. Зачем ему вдруг понадобилось столько денег? На следующий день Вуд попросил его разменять казначейский билет в двадцать фунтов. Хэйс ответил, что у него есть всего три гинеи. А на вопрос Кэтрин, где те деньги, что были уплачены накануне, сказал, что отнес их в банк. "Все ясно, — подумал Вуд. — Голубчик решил дать тягу; а если так — я его знаю: он оставит жену без единого шиллинга".

Несколько дней он продолжал подсматривать за Хэйсом, — к известным уже мешочкам прибавилось еще два или три. "Что может быть лучше этих славных кругленьких монеток, — подумал Вуд. — Они не болтают лишнего, не то что банковые билеты". И он размечтался о прошлых днях, когда они с Макшейном совершали немало подвигов в погоне за такими кругляшками.

Не знаю, какой замысел сложился в голове у мистера Вуда; но только на следующий день мистер Биллингс, побеседовав с ним и получив от него гинею в подарок, сказал своей родительнице:

— А знаешь, матушка, если б ты была свободна и вышла за графа замуж, я получил бы дворянство. Так оно по немецким законам, мне мистер Вуд сказал, а уж он-то знает — наездился с Мальборо по всем этим заграницам.

— Точно, в Германии было бы так, — подтвердил мистер Вуд, — но Германия не Англия; стало быть, не стоит и говорить об этом.

— Бог с тобой, мальчуган, — взволнованно сказала миссис Хэйс. — Как это я могу выйти за графа? Во-первых, у меня есть муж, а во-вторых, я не пара такому знатному вельможе.

— Вот еще! Ты, матушка, достойна любого вельможи. Если б не Хэйс, я бы и сейчас был дворянином. Еще на прошлой неделе граф подарил мне пять гиней не то что этот проклятый скряга, который за шиллинг удавится.

— Если бы только скряга — а то ведь твоя мать еще и побои от него терпит. Прошлый раз, когда он ее чуть не убил, я уже готов был броситься на него с тростью. — Тут он в упор посмотрел на Кэтрин, слегка усмехаясь. Она поспешно отвела глаза; ей стало ясно, что старик знает тайну, в которой она самой себе не смеет признаться. Глупая женщина! Конечно, он знал; даже Хэйс и тот догадывался смутно; а уж что до нее самой, то с того знаменательного вечера она ни на миг об этом не забывала, ни во сне, ни наяву. Когда испуганный Хэйс предложил ей, что будет спать отдельно, она едва не вскрикнула от радости; ее мучил страх, как бы вдруг не заговорить во сне и не выдать свои чудовищные мысли.

Старику Вуду известно было все, что случилось с нею после того вечера в Мэрилебонском саду. Он это выпытывал у нее понемногу, день за днем; он ей давал советы и наставления; учил не уступать, выговорить, по крайней мере, кое-какое обеспечение для сына и выгодные условия для себя — если уж она решила расстаться с мужем. Старик отнесся к делу с философической трезвостью, сказал ей без обиняков, что видит, к чему она клонит, — ей хочется вернуть себе графа; но пусть она будет осторожна, а то как бы ей снова не остаться ни с чем.

Кэтрин все отрицала, однако же ежедневно встречалась с графом и следовала всем наставлениям, полученным от Вуда. То были разумные наставления. Гальгенштейн с каждым часом влюблялся все больше; никогда еще не испытывал он столь пылкой страсти — даже в цвете молодости, даже к самым прекрасным княгиням, графиням и актрисам от Вены до Парижа.

И вот однажды — в тот самый вечер, когда он подсмотрел, как Хэйс пересчитывает деньги в мешках, — старый Вуд решил поговорить с миссис Хэйс начистоту.

— Послушай, Кэт, — сказал он, — твой муженек задумал недоброе, да и нас подозревает в том же. Он по ночам ходит подслушивать у твоих дверей и у моих; попомни мое слово, он хочет от тебя убежать; и если он это сделает, то не иначе, как обобрав тебя до последнего пенса.

— Я и без него могу жить в богатстве, — сказала миссис Кэт.

— Где же это? Уж не с Максом ли?

— А хотя бы и с Максом. Что тут невозможного?

— Что невозможного? Ты, видно, забыла Бирмингем. Гальгенштейн так и тает сейчас, пока он еще не заполучил тебя, но неужели ты думаешь, что, заполучив, он останется таким же? Дурочка, не знаешь ты мужчин. Не иди к нему, пока ты не уверена. Будь ты вдовой, он бы на тебе женился — сейчас; но не вздумай довериться его благородству; если ты от живого мужа уйдешь к нему, он тебя бросит через две недели!

Она бы могла стать графиней! Да, да, могла бы, если б не эта окаянная преграда на ее пути к счастью! Вуд читал ее мысли и злорадно улыбался.

— Да и о Томе надо подумать, — продолжал он. — Стоит тебе уйти от Хэйса к Максу без всяких гарантий, и мальчишка останется нищим; он, который мог бы быть знатным дворянином, если б только его мать… Впрочем, не беда! Из парня выйдет отличный разбойник с большой дороги, не будь я Вуд. Сам Терпин бы на него не нарадовался. Погляди на него, голубушка, такому не миновать Тайберна. Он уже и сейчас кое-что смыслит в этом деле, а если придется туго, — слишком он падок до вина и до девушек, чтобы устоять и не сбиться с пути.

— Ваша правда, — сказала миссис Хэйс. — Нрав у Тома горячий, и он так же охотно будет скакать по Хаунслоу-Хит, как сейчас прогуливается по Мэллу.

— Ты, стало быть, хочешь, голубушка, чтобы он угодил на виселицу? спросил Вуд.

— Ах, доктор!

— Да, досадно, — выколачивая трубку, заключил мистер Вуд эту интересную беседу. — Куда как досадно, что этот старый скопидом стоит у вас у обоих на пути — да еще он же от тебя удрать хочет!

Миссис Кэтрин удалилась с задумчивым видом — точно так же, как немного ранее мистер Биллингс; а доктор Вуд вышел прогуляться по улицам; кроткая, радостная улыбка озаряла его благообразные черты, и, кажется, не было во всем Лондоне человека счастливее его.

ГЛАВА XII,

повествующая о любви и подготовляющая в смерти

Лучшим началом для этой главы будут следующие строки из письма аббата О'Флаэрти к Madame la comtesse de X *** в Париж:

"Сударыня! Маленький Аруэ де Вольтер, прибывший с целью "совершить прогулку по Англии", как о том было написано нынче в утренних газетах, передал мне собственноручное Ваше любезное послание, которое осчастливило бы всякого разумного человека, меня же — увы! — повергло в уныние. Я думаю о милом моему сердцу Париже (и кой о чем, что еще милее Парижа, но что Ваш раб, сударыня, не осмеливается даже назвать здесь) — я думаю о милом Париже, сидя у окна, выходящего на скучнейший Уайтхолл, откуда, если рассеивается туман, можно увидеть кусочек мутной Темзы и злополучный дворец, который английские короли вынуждены были сменить на благородный замок Сен-Жермен, столь величаво высящийся над серебристой Сеной. Право же, выгодная мена. Что до меня, я бы охотно отдал пышные посольские чертоги с их позолотой, драпировками, балами, лакеями, послами и со всем прочим за скромный bicoque [34] с видом на Тюильрийские башни или за мою келью в Irlandois.

Из прежних моих писем Вы, верно, составили себе недурное представление о государственных трудах нашего посланника; на этот раз хочу немного посплетничать о частной жизни сего великого мужа. Вообразите, сударыня, его сиятельство влюблен; да, да, влюблен по уши, с утра до вечера только и говорит о своей красотке, про которую известно, что он подобрал ее чуть ли не под забором; что ей уже под сорок; что она была его любовницей, когда он служил в Англии, в драгунском полку — лет шестьдесят, семьдесят или сто тому назад; что ко всему прочему у нее есть от него сын, премилый юноша, состоящий в подмастерьях у модного портного, который шьет на его сиятельство панталоны.

С того рокового вечера, когда наш Кир повстречал свою красавицу в одном публичном увеселительном заведении, так называемом Мэрилебонском саду, его словно подменили. Любовь царствует теперь в пустой голове нашего посланника и побуждает его к чудачествам, забавляющим меня несказанно. Вот и сейчас он сидит напротив меня за сочинением письма к своей Кэтрин, заимствуя целые куски — откуда бы Вы думали? — из "Великого Кира". "Клянусь, сударыня, я был бы счастлив предложить Вам свою руку в придачу к сердцу, которое давно уже Вам принадлежит, и прошу Вас запомнить мои слова". Только что я продиктовал ему эти нежные строки; нет нужды говорить Вам, что наш посланник не мастер писать, да и соображать тоже.

К Вашему сведению, у прекрасной Кэтрин есть муж, зажиточный горожанин, плотник по ремеслу, проживающий на Тайберн-роуд, или дороге Висельников, Но после встречи со своим давнишним любовником, происшедшей, как только мы сюда приехали, она спит и видит сделаться графиней. Премиленькое создание эта Madame Catherine. Влюбленные, что ни день, обмениваются записочками, завтракают и гуляют вместе, он ей дарит шелковые и атласные наряды; но что самое странное, дама целомудренна, как Диана, и графу пока что не удалось ее обольстить. Бедняга со слезами на глазах говорил мне, что надо было взять ее приступом в первый же вечер, да сын помешал; и всякий раз то сын, то еще кто-нибудь оказывается помехой. Красавица никогда не бывает одна. Полагаю, что столь необычной добродетелью дамы следует объяснить столь необычное постоянство кавалера. Она добивается каких-то гарантий, быть может, даже законного брака. Муж, по ее словам, хвор, любовник достаточно прост, а она, готов отдать ей должное, действует, как опытный дипломат".

* * *

На этом кончается та часть письма его преподобия, которая имеет отношение к нашему рассказу. Дальше шли кое-какие сплетни о придворных вельможах, весьма нелестные замечания по адресу курфюрста Ганноверского и увлекательный рассказ о состязании по боксу в Амфитеатре мистера Фигга на Оксфордской дороге, где Джон Уэллс из Эдмунд-Бери, мастер благородного искусства самозащиты, встретился (как о том можно прочесть в газетах) с Эдвардом Сэттоном из Грейвзенда, также мастером упомянутого искусства, и об исходе этого поединка.

"Nota bene, — добавлял почтенный патер в постскриптуме, — эту светскую новость любезно сообщил мне сын монсеньера, мсье Биллингс, gargon-tailleur [35], шевалье де Гальгенштейн".

Мистер Биллингс и в самом деле сделался теперь частым гостем в доме посланника, где слугам дан был приказ допускать его, когда бы он ни явился. Что до отношений между миссис Кэтрин и ее былым обожателем, то аббат в своем письме обрисовал их весьма точно; и мы должны подтвердить, что злосчастная женщина, чья история ныне приобретает более мрачный оттенок, если и нарушила супружескую верность, то лишь в душе, а не на деле. Но она ненавидела мужа, жаждала от него избавиться и любила другого: развязка надвигалась с угрожающей быстротой, и все наши актеры и актрисы, сами того не зная, обречены были принять в ней участие.

Как мы видим, миссис Кэт послушно следовала советам мистера Вуда в своем поведении с графом; и тот, неизменно встречая преграду на пути к заветной цели, лишь распалялся еще сильнее. Аббат привел две фразы из его письма, а вот и все послание, в значительной мере заимствованное, как это и было замечено святым отцом, из романа "Великий Кир":

"ОТ НЕЩАСТНОГО МАКСИМИЛИАНА

К НЕСПРАВЕДЛИВОЙ КАТРИНЕ

Сударыня! Не лучшее ли доказательство моей неугасимой любви к Вам то, что невзирая на Ваши несправедливые упреки в вераломстве я люблю Вас нечуть не меньше прежнево. Напротив, страсть моя столь пламена, а Ваша несправедливость столь чувствительно меня уезвляет, что если бы Вы могли видеть страдания моей души, Вы бы согласились признать себя самой жестокой и несправедливой женщиной в целом свете. Я готов, сударыня, незамедлительно пасть к Вашим ногам; и быв моей первой любовью, Вы будете и последней.

Я готов на коленях уверять Вас при первом удобном случаи, что сила моей страсти может сравнитца лишь с Вашей красотой; я доведен до такой крайности, что не могу скрывать боль, причиненую Вами. Никто иной, как враждебные боги на зло мне устроили роковой брак, связавший Вас с человеком востократ более ниским. Если бы вдруг оказались разбиты цепи злокозненного Гименея, клянусь, сударыня, я был бы щастлив предложить Вам свою руку в придачу к сердцу, которое давно уже Вам пренадлежит. И я прошу Вас запомнить мои слова, скрепленые собственоручной моей подписью, и надеюсь дождатца дня, когда смогу подтвердить их делом. Поверьте, сударыня, никто в целом свете не ценит так высоко Вашу добрадетель и не желает так пламенно Вашего щастя, как преданый Вам

Максимилиан.

Дано в моей резиденции в Уайтхолле февраля сего двадцать пятого дня.

Несравненной Катрине с приложением юбки алого атласу".

Граф было стал возражать против фразы, содержащей обещание жениться в случае смерти Хэйса; но добрый аббат тут же пресек его сомнения, справедливо заметив, что, если он так напишет, это еще не обязывает его так и поступить; не нужно только подписываться полным именем и указывать на письме точный адрес; и потом, не опасается же его сиятельство, что красотка погонится за ним в Германию, куда он отбудет по окончании своей дипломатической миссии; а этого недолго осталось ждать.

Получение этого письма заставило столь бурно возликовать несчастную счастливую миссис Кэтрин, что это не укрылось от мистера Вуда, который не замедлил выведать причину ее радости. Он тут же наказал ей хранить письмо как можно бережнее, но совет этот был излишним; бедняжка и так не расставалась с ним ни на миг: ведь это был залог ее возвышения — выданный ей вексель на титул, богатство, счастье. Она стала свысока поглядывать на соседей, еще больше пренебрежения выказывать мужу; тщеславное, жалкое создание — как не терпелось ей разгласить тайну, открыто перед всеми занять свое место. Она — графиня! Том — графский сын! Пусть же все увидят, что она достойна титула!

Около этого времени по округе разнеслась вдруг молва, что Хэйс собирается покинуть Лондон. Все только о том и говорили; перепуганный Хэйс бледнел, плакал, божился, что на него взводят напраслину, но люди лишь недоверчиво усмехались. Мало того, стали говорить, будто миссис Хэйс вовсе и не жена ему, а любовница, которую он жестоко тиранил, а теперь задумал бросить. Из уст в уста передавался рассказ о том, как он ударил ее по голове и сшиб с ног. Когда он объяснял, что она хотела зарезать его, никто не верил, а женщины говорили: и поделом. Откуда пошли все эти слухи? "Еще три дня, и я в самом деле убегу, — думал Хэйс, — тогда пусть болтают, что хотят".

Беги, глупец, беги — да только побыстрей, чтоб не настигла тебя Судьба; укройся понадежней, чтобы Смерть не нашла твоего убежища!

ГЛАВА XIII,

приближающая развязку

Читатель, без сомнения, догадался уже хотя бы отчасти, какие страшные сети плетутся вокруг мистера Хэйса; быть может, он даже уяснил себе, что: во-первых, если повсеместно укоренится слух, будто миссис Кэтрин не жена Хэйсу, а любовница, она, при желании, может выйти за другого; и это не только не вызовет удивления и не повредит ее репутации, но, напротив, возвысит ее в глазах окружающих.

Во-вторых, если все будут твердо убеждены, что Хэйс задумал уехать, бросив жертву своей жестокости на произвол судьбы, никто не станет спрашивать, куда именно он отправился: в Хайгет, в Эдинбург, в Константинополь или даже на тот свет, — это никакого значения иметь не будет. Мистеру Хэйсу эти соображения не пришли в голову. Что до второго, то, как мы уже знаем, он злился, когда с ним про это заговаривали; о первом же миссис Хэйс сама завела речь, сердито спросив в присутствии сына и мистера Вуда (это был едва ли не единственный раз, что она заговорила с ним после роковой ссоры): с чего бы это соседи вдруг стали сторониться ее и смотреть косо? Уж не он ли наплел про нее злостных небылиц?

Хэйс робко заспорил, уверяя, что ни в чем не виноват, но мистер Биллингс сгреб его за воротник и, тыча в нос кулаком, страшной клятвой поклялся вышибить из него дух, если он еще посмеет порочить его, мистера Биллингса, матушку. Миссис Хэйс, продолжая разговор, сослалась и на толки о том, будто он собирается сбежать от жены; а мистер Биллингс тут же пообещал, что настигнет его даже в Иерусалиме и не выпустит из рук живым. Однако угрозы и брань юного Биллингса скорее успокоили, нежели взволновали мистера Хэйса; он жаждал поскорее пуститься в путь, но почему-то ему вдруг показалось, что он не встретит на этом пути препятствий. Впервые за много дней он испытал чувство, отдаленно напоминающее уверенность, и у него появилась надежда на благополучный исход задуманного предательства.

И вот наконец после всего изложенного мы подошли, о публика, к заветной цели, к которой автор стремился с первых страниц настоящего повествования. Мы достигли, о критик, той точки в рассказе, когда описываемые события приобретают столь восхитительно зловещий характер, что лишь каменные души могут не зажечься интересом к ним. А ты, благородный и разборчивый читатель, кому надоели безобразные сцены насилия и кровопролития, вышедшие в последнее время из-под пера некоторых наших прославленных сочинителей [36], если тебе захочется с отвращением отвернуться от книги, вспомни: это писано не для тебя и не для таких, как ты, кто наделен достаточным вкусом, чтобы с презрением осудить подобный стиль; но для широкой публики, у которой такого вкуса нет, — для тех, кто благосклонно встретил целых четыре жизнеописания Джека Шеппарда; кто привык жадно поглощать кровавую требуху ньюгетских отбросов, скармливаемых им литературными поставщиками, и кому мы, грешные, скромно следуя по пятам верховных жрецов и пророков книжного мира, вознамерились принести и свой посильный дар — мелочь, пустячок, но от чистого сердца. Итак, сюда, прекрасная Кэтрин и доблестный граф; вперед, храбрый Брок и безупречный Биллингс; поспеши, честный Джон Хэйс; предыдущие главы были только цветами, предназначенными разубрать вас для жертвоприношения. Всходите же на алтарь, о невинные агнцы, и приготовьтесь к последнему таинству: нож уже наточен и жертвенник готов! Подставляйте шеи, любезные — публика изголодалась и жаждет крови!

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

По всей вероятности, мистер Хэйс знал или догадывался о нежных чувствах monsieur де Гальгенштейна к его жене; уж очень бросались в глаза ее постоянные обновки и более частые, нежели прежде, отлучки из дому; нельзя было также не заметить того обстоятельства, что со дня роковой ссоры Кэтрин ни разу не спросила у него денег на домашние расходы. А у него недоставало духу завести об этом речь; она же словно и забыла, что он должен давать ей деньги.

Миссис Кэт и в самом деле получала немало денег от влюбленного графа. Не забывал он и Тома; а кроме того, без конца осыпал предмет своей страсти разнообразными дарами.

Среди этих даров была корзина отборного шотландского виски; она появилась в доме уже давно и не давала покою мистеру Хэйсу, большому охотнику до спиртного. Вуд с Биллингсом распивали бутылку за бутылкой, — и чем дольше пили, тем больше хвалили; Хэйс всякий раз завистливо косился на них, проходя к себе через маленькую гостиную за мастерской; с какой бы радостью он примкнул к их компании, если бы отважился!

К 1 марта 1726 года у мистера Хэйса уже собралась на руках почти вся сумма, с которою он намерен был сняться с места; как раз в этот день поступил платеж по одному векселю, который он считал почти безнадежным, и потому домой он вернулся несколько приободрившимся; сознание, что час отъезда близок, придавало ему духу. Никто не делал попыток задержать его силой; к тому же он был вооружен, деньги были зашиты в надетый на нем пояс, и он почти уговорил себя, что бояться ему нечего.

Он пришел домой в сумерки, около пяти часов пополудни. Ни миссис Хэйс, ни мистера Биллингса дома не было; только старый мистер Вуд, по своему обыкновению, сидел с трубкой в маленькой гостиной; завидя мистера Хэйса, он заговорил с ним в самом дружеском тоне, выразил удивление, отчего это он стал чуждаться своих домашних, пригласил сесть и выпить стакан вина. В мастерской горел свет, подручный еще не ушел; мистер Хэйс отдал ему кое-какие распоряжения и, не видя причин отказываться, подсел к мистеру Вуду.

Поначалу беседа у них не ладилась, но вскоре пошла живо и непринужденно; и так мил и доброжелателен был мистер — или доктор — Вуд, что совсем покорил собеседника любезностью обращения; лед растаял, друзья были снова друзьями, как во время оно.

— Мне без вас вечерами очень скучно, мистер Хэйс, — ворковал доктор Вуд. — Вы человек хоть и неученый, да бывалый, с вами всегда есть о чем поговорить. А что мне в обществе такого мальчишки, как Том? К тому же после вашей размолвки с миссис Кэт негодник бог весть что возомнил — разыгрывает тут по меньшей мере турецкого султана! Вдвоем они окончательно забрали над вами верх. Признайтесь, друг Хэйс, ведь это так и ведь вы терпеть не можете мальчишку.

— Что правда, то правда, — сказал Хэйс. — Он у меня как бельмо на глазу. Приятно, что ли, когда вам постоянно тычут в нос грехи вашей жены и когда эдакий сопляк помыкает вами у вас же в доме.

— Озорство, сэр, пустое озорство, не больше, — возразил Вуд. — Ребячьи забавы, сэр, поверьте, с возрастом это пройдет. При всей его несносности, а он и вправду брыклив и задирист, как жеребенок, — у мальчика в натуре много хорошего. Сам он будет поносить всех и каждого, вообразив, что ему дано такое право, но другому никогда этого не позволит. Ведь вот сказал же он миссис Кэт на прошлой неделе, что если вы и прибили ее, то поделом. И дело у них дошло чуть не до ножей, совсем как тогда с вами. Провалиться мне, коли не так. А когда в "Голове Браунда" какой-то малый назвал вас эдаким-разэдаким "Синей Бородой" и сказал, что вы хотели убить свою жену, верьте слову, Том тут же вскочил и ударом кулака сбил обидчика с ног.

Из сказанного одно вполне соответствовало истине; другое же целиком было вымышлено мистером Вудом, должно быть, с благим намерением ослабить вражду между отчимом и пасынком. Отчасти он достиг цели; правда, Хэйс не настолько растрогался, чтобы вдруг почувствовать влечение к молодому человеку, которого с первой встречи всей душой ненавидел, но он обрел некоторое внутреннее спокойствие и даже повеселел. Словом, когда миссис Кэт и ее сынок воротились домой, то, к немалому своему удивлению, застали мистера Хэйса восседающим на старом своем месте в маленькой гостиной и самым дружеским образом беседующим с мистером Вудом. Последний тотчас пригласил их в компанию пропустить по стаканчику.

Мы уже упоминали о шотландском виски, присланном графом в подарок миссис Кэтрин; по предложению мистера Вуда виски было принесено из погреба; и Хэйс, уже много дней поглядывавший на него с вожделением, возликовал по случаю столь неожиданной удачи. Он стал похваляться своим уменьем пить не пьянея и в доказательство предложил один выпить восемь бутылок.

Мистер Вуд как-то странно усмехнулся и многозначительно поглядел на Тома, который ответил такой же усмешкой. Миссис Хэйс сидела, не поднимая глаз; но лицо ее было мертвенно бледно.

Стали пить. Хэйс в оправдание своего хвастовства, не моргнув глазом, осушил одну, другую и третью бутылку. Язык у него развязался, он стал отпускать шуточки, петь песни; Вуд, слушая его, покатывался с хохоту, Биллингс тоже. Только миссис Кэт не смеялась и упорно хранила молчание. Что тревожило ее? Быть может, мысли о графе? Днем она разговаривала с Максом и пообещала увидеться с ним завтра в десять часов вечера, неподалеку от его резиденции на Уайтхолле. Впервые они должны были встретиться без, посторонних глаз. Местом встречи было назначено кладбище св. Маргариты, что близ Вестминстерского аббатства (не слишком-то веселое место для любовного свидания). Об этом, верно, и думала Кэт; но отчего она вдруг шепнула Вуду: "Нет, нет! Ради бога, только не сегодня!"

— Ей кажется, мы слишком много выпили, — сказал мистер Вуд Хэйсу, который услышал слова жены и испуганно оглянулся.

— Да, да, слишком много! — торопливо подхватила Кэтрин. — Довольно на сегодня. Ступайте к себе, мистер Хэйс, заприте дверь и ложитесь спать.

— Нет, мне не довольно! — заорал Хэйс. — Я ведь сказал — восемь, стало быть, выпью еще пять — бьюсь об заклад, выпью.

— Идет — ставлю гинею! — сказал Вуд.

— По рукам! — сказал Биллингс.

— А ты помолчи! — зарычал на него Хэйс. — Я для своего удовольствия пью, тебя не спрашиваю. — И он добавил несколько крепких ругательств, выражавших его истинные чувства к пасынку; но тот, как ни странно, промолчал, только усмехнулся презрительно да подмигнул Вуду.

Итак, еще пять бутылок было подано на стол и выпито мистером Хэйсом — и сдобрено множеством песен из сборника Томаса д'Эрфи и других; мистер Хэйс веселился больше всех, и не удивительно: в то время как он бутылку за бутылкой пил шотландское виски, два других джентльмена, сославшись на нездоровье, ограничивались лишь легким пивом.

Мы могли бы подробнейшим образом описать здесь все стадии постепенного опьянения мистера Хэйса; как за первыми тремя бутылками он предавался безобидному веселью, а после четвертой понес всякую чушь, а после шестой стал шуметь и буянить, а после седьмой только осовело мычал, — но мы стремимся довести до конца наше повествование, что мешает нам уделить больше времени столь приятному, назидательному и любопытному предмету. Скажем лишь, исторической истины ради, что мистер Хэйс действительно выпил семь бутылок шотландского виски, после чего мистер Томас Биллингс сходил на Бонд-стрит, в "Голову Браунда" и купил еще одну, которую Хэйс выпил тоже.

— Теперь довольно, — сказал мистер Вуд юному Биллингсу; и вдвоем они повели мистера Хэйса в его комнату, ибо сам он уже идти не мог.

* * *

Миссис Спрингэтт, жилица, спустилась вниз узнать причину шума. "Да это Том Биллингс пирует с приятелями из деревни", — сказала ей миссис Хэйс; и Спрингэтт ушла к себе, а в доме водворилась тишина.

* * *

За час до полуночи слышалась какая-то возня и топот ног.

* * *

После того как мистер Хэйс был уложен в постель, Биллингс вспомнил, что ему нужно кое-что отнести в один дом неподалеку от Стрэнда; ночь была теплая, ясная, и мистер Вуд вызвался ему сопутствовать.

[37]

ЕЩЕ ОДНА ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

На следующий день мистер Хэйс, не появился за семейным столом; и вчерашнее примирение, видно, оказалось непрочным, ибо, когда миссис Спрингэтт спросила Вуда о Хэйсе, тот ответил, что Хэйс с утра ушел из дому, не сказав ни куда, ни на сколько. Только буркнул довольно нелюбезно, что скорей всего останется ночевать у приятеля. "Хоть я что-то ни о каких его приятелях прежде не слыхивал, — добавил мистер Вуд. — Дай бог, чтобы он но вздумал сбежать от бедной своей жены, которая и так немало от него натерпелась". Миссис Спрингэтт подхватила эту молитву, и на том почтенные собеседники расстались.

Какими делами был занят Биллингс, в точности неизвестно; но если накануне ему понадобилось идти в сторону Стрэнда и Вестминстера, то в этот вечер он собрался на Мэрилебонское поле; и хоть погода, в отличие от вчерашней, была ветреная и дождливая, Вуд, добрый старик, вызвался его сопровождать и на этот раз; и они отправились вдвоем.

У миссис Кэтрин, как мы знаем, в этот вечер были свои дела, причем весьма деликатного свойства. На десять часов было у нее назначено свидание с графом; и точно в это время она уже поджидала monsieur де Гальгешнтейна на кладбище св. Маргариты близ Вестминстерского аббатства.

Место было выбрано удачно: весьма уединенное, оно в то же время отстояло недалеко от графского дома на Уайтхолле. Его сиятельство явился с некоторым опозданием; сказать по правде, вольнодумец граф верил в чертей и в привидения и побаивался в одиночку расхаживать по кладбищу. Оттого-то он и почувствовал облегчение, увидев у ворот закутанную в плащ женщину, которая приблизилась к нему и шепнула: "Это вы?" Он взял протянутую ему руку; она была холодная и влажная на ощупь. По просьбе дамы он отпустил своего доверенного камердинера, который факелом освещал ему дорогу.

Факелоносец удалился, и влюбленные остались в темноте; осторожно, ощупью пробираясь между могилами, они прошли в глубь кладбища и присели на одну из могил, расположенную словно бы под деревом. Дул пронизывающий ветер, лишь его жалобный вой и нарушал тишину. Кэтрин стучала зубами, несмотря на теплый свой плащ; Макс привлек ее ближе, обнял за талию, сжал руку — и она не оттолкнула его, но сама прильнула к его плечу, и ее холодные пальцы чуть слышно ответили на его пожатие.

Бедняжка совсем поникла, и слезы текли у нее по щекам. Она поведала Максу причину своего горя. Она осталась одна на свете — совсем одна и без единого пенни. Муж бросил ее; не далее как сегодня она получила от него письмо с подтверждением того, что давно уже подозревала. Он уехал, увез все их достояние и больше не вернется!

Читатель не удивится, если мы скажем, что при этом известии monsieur де Гальгенштейн исполнился корыстного восторга. Жестокосердый распутник, в душе он радовался плачевной участи Кэтрин, ибо надеялся, что нужда заставит ее сдаться. Он привлек бедняжку к себе на грудь и пообещал, что заменит ей мужа, которого она лишилась, и разделит с ней все свое богатство.

— Так ты готов заменить его? — переспросила она.

— О да, возлюбленная моя Кэтрин, — во всем, исключая звания; но после его смерти, клянусь, ты станешь графиней Гальгенштейн.

— Клянешься? — вскричала она в сильном волнении.

— Всем, что только есть для меня святого; будь ты свободна, я (тут он поклялся страшной клятвой) — я завтра бы назвал тебя своей женой.

Мы уже знаем, что monsieur де Гальгеештейну ничего не стоило дать любую клятву. К тому же он был уверен, что Хэйс проживет дольше Кэтрин, — во всяком случае, дольше, чем продолжится связь графа с нею; но на этот раз он попался в собственные сети.

Она схватила его руку; целовала ее, прижимала к своей груди, обливала слезами.

— Макс! — сказал она наконец. — Я уже свободна! Будь моим мужем, и я всегда буду любить тебя, как люблю сейчас, как любила все эти годы!

Макс отшатнулся.

— Как! Он умер? — воскликнул он.

— Нет, нет, он жив; но он не муж мне и никогда им не был…

Он выпустил ее руку и, не дав ей договорить, сказал с резкостью:

— Право же, сударыня, если этот плотник никогда не был вашим мужем, не вижу, почему я должен стать таковым. Если особа, двадцать лет бывшая любовницей деревенского мужлана, не желает принять покровительство аристократа, представителя иностранной державы, — тем хуже для нее; а мужа пусть ищет себе в другом месте!

— Ничьей любовницей я не была, кроме как твоею, — простонала Кэтрин, заломив руки и вся сотрясаясь от рыданий, — и вот мое возмездие, о, боже! За то, что совсем еще девчонкой я повстречала тебя и ты погубил меня, а потом покинул; за то, что в горе моем и раскаянии, стремясь искупить свой грех, я вышла за этого человека, чья любовь тронула мое сердце; за то, что и он обманул меня и покинул; за то, что безумно любя тебя — как любила все эти двадцать лет — и дорожа твоим уважением, я не хочу уронить себя, уступив твоей воле, — за все за это и ты теперь пренебрегаешь мной! О, боже — это уж слишком — ото слишком! — И несчастная почти в беспамятстве пала на землю.

Макс, несколько испуганный столь бурным взрывом отчаяния, хотел было ее поднять, но она отстранила его и, достав из-за корсажа письмо, сказала:

— Будь здесь посветлее, Макс, ты мог бы увидеть сам, как жестоко меня предал тот, кто двадцать лет называл себя моим мужем. Он женился на мне, уже будучи женатым. Та женщина, говорится в письме, жива и поныне, а меня он решил навсегда покинуть.

Тут над Вестминстерским аббатством взошла луна, доселе скрытая его черной громадой, и залила своим серебристым сиянием маленькую церковь св. Маргариты и место, где происходила описанная сцена. Макс в это время уже отошел от Кэтрин и с мрачным видом расхаживал среди могильных плит. Она же оставалась на прежнем месте под деревом; впрочем, при лунном свете стало видно, что это не дерево, а столб. Она прислонилась к нему спиной и, протянув к Максу прекрасную, круглую белую руку, подала ему полученное от мужа письмо.

— Прочти, Макс, — сказала она. — Господь сжалился надо мною и пролил с неба свет, при котором можно читать.

Но Макс словно застыл на месте. Внезапный ужас исказил его лицо. Он не говорил ни слова, только глядел перед собой дикими, выкатившимися из орбит глазами. Он глядел не на Кэтрин, а куда-то выше, поверх ее головы. Наконец он медленно поднял указательный палец и сказал:

— Смотри, Кэт — голова — голова! — Потом захохотал чудовищным, страшным хохотом и, рухнув между плитами, забился в корчах падучей.

Кэтрин отпрянула в сторону и оглянулась. Столб, в темноте принятый ею за дерево, был теперь ярко освещен луной; и на самой его верхушке, четко рисуясь на фоне ночного неба, оскалив зубы в зловещей улыбке, торчала мертвая человеческая голова.

Несчастная женщина бросилась бежать — оглянуться еще раз она не посмела. А когда через несколько часов графский камердинер, встревоженный долгим отсутствием своего господина, отправился на поиски, он нашел его на кладбище; граф сидел на могильной плите, не сводя глаз с головы на столбе, кивал ей, смеялся и бессвязно бормотал что-то, обращаясь к ней. Его увезли в дом для умалишенных, но разум так и не вернулся к нему во все долгие годы, которые ему еще суждено было прожить на свете; греметь своей цепью и стонать под плетьми — вот и все, на что он остался способен; да еще выть ночи напролет, зарывшись головою в солому, когда лунный свет проникал сквозь решетку окна в его одинокую келью.

Итак — тайное стало явным! И, посвятив этому целую главу изящнейшей словесности, автор просит английских читателей не обойти вниманием его труд, скромно надеясь, что он не лишен тех особых достоинств, что заслужили столь громкий успех другим образцам изящной словесности, принадлежащим перу других авторов.

Без всякой похвальбы я хотел бы отметить, чем особенно хороша ГЛАВА, о которой идет речь. Начать с того, что все в ней'достаточно напыщенно и ненатурально; и чувства и речь героев искусно рассчитаны на то, чтобы произвести впечатление как можно более сильное и величественное. Милейшая наша Кэт — просто неграмотная баба, которая только что перерезала глотку своему мужу; а — вот поди ж ты! — изъясняется и ведет себя, как принцесса из классической трагедии, возвышенно страждущая белыми стихами. В том-то и состоит истинная цель беллетристики, крупнейшая победа, какую может одержать романист. Невелика штука вызвать у читателя сочувствие к добродетели; а вот изобразить мерзавца, да при этом заставить нас вздыхать и охать над ним, точно он святой мученик, — это не каждый сумеет. Тут уж требуется настоящее большое искусство; и приятно видеть, что за последнее время многие преуспели в нем.

Сюжет нашей повести основан на историческом факте; чтобы в этом убедиться, стоит лишь взять в руки номер "Дэйли пост" от 3 марта 1726 года, где напечатано нижеследующее:

"Вчера утром, на берегу Темзы, близ Миллбэнка, Вестминстер, обнаружена человеческая голова с волосами, судя по ее состоянию, отрубленная совсем недавно. Голова была выставлена для всеобщего обозрения на кладбище св. Маргариты, и ее видели тысячи людей, но ни один не опознал. Таким образом, до сих пор неизвестно, кто жертва этого чудовищного, зверского преступления, ни тем более, кто его виновник. Есть несколько предположений относительно личности убитого, но столь необоснованных, что мы считаем излишним их приводить. При отделении от туловища голова была сильно искромсана и изуродована".

Голова, произведшая столь сокрушительное впечатление на monsieur де Гальгенштейна, сидела некогда на плечах мистера Джона Хэйса и была им утрачена при следующих обстоятельствах. Мы уже видели, как мистера Хэйса усиленно потчевали шотландским виски. Выпив большое количество названного напитка, мистер Хэйс пришел в крайне веселое расположение духа, стал петь и плясать; но его жена опасалась, что выпитого им недостаточно для оказания желаемого действия, и потому послала еще за одной бутылкой, которую он выпил тоже. Ожидания миссис Хэйс оправдались: после этого мистер Хэйс опьянел настолько, что уже ничего не сознавал.

Он, однако же, сумел как-то добраться до своей комнаты, где бросился на постель и сразу уснул; тогда миссис Хэйс напомнила своим сообщникам о задуманном ими деле, высказав мнение, что сейчас самое время с этим делом покончить [38].

* * *

Динь-динь-дилень! Опущен мрачно-зеленый занавес, каждый из dramatis personae [39] нашел свою судьбу, проворные служители гасят свечи, и публика в задумчивости расходится по домам. А если какой-нибудь критик даст себе труд спросить, отчего это автор, столь многословный при описании ранних диковинных перипетий жизни Кэтрин, вдруг скомкал развязку, казалось бы, открывавшую широкий простор для изящной словесности, — Соломонс ответит, что никакой его опус, уснащенный обилием риторических фигур, не мог бы сравниться по силе выражения с простым рассказом о происшедшем. Ему лично процесс мистера Арама казался куда интересней в отчете газетного репортера, чем в пространном поэтическом изложении одного из прославленных наших романистов. О деяниях мистера Терпина он с большей пользой и удовольствием прочтет у Ньюгетского Плутарха, нежели в "Биографическом словаре" ученого Эйнсворта. Опытный мастер по увенчанию подобных героев заслуженной ими наградой совершит церемонию du grand cordon [40] и быстрей и сноровистей, чем самый рьяный любитель; и точно так же, по нашему убеждению, описывать подобные церемонии дело тех, кто к ним непосредственно причастен, а не тех, кто лишь восхищенно взирает со стороны, не зная многих секретов Кетчева ремесла. Сам великий Мильтон не создал бы столь страшной картины казни, какую мы находим в нескольких строчках из номера "Дэйли пост", что лежит сейчас перед нами "herrlich wie am ersten Tag" [41] свежий и чистый, как в день своего выхода из печати сто с лишком лет тому назад. Подумать только, его читала Белинда за своим туалетным столиком, и внимательно изучали в кофейнях Баттона и Уилла, он давал пищу насмешкам присяжных острословов, о нем говорили всюду, от дворцов до хижин, его знало целое хлопотливое племя в париках, в башмаках с красными каблуками, в фижмах, в мушках, в тряпье всевозможного вида — хлопотливое племя, давным-давно канувшее в бездонную пропасть, к которой и все мы идем быстрым шагом.

Где они теперь? "Afflavit Deus" [42] — и их не стало! Чу! То не вой ли ветра, который и нас сметет с лица земли? И вот уже у кассы со шрифтом стоит наборщик, чтобы в один прекрасный день известить человечество о том, что "вчера, в своем особняке на Гровнер-сквер" или же "в Ботани-Бэй, ко всеобщему прискорбию" скончался Такой-то. Вот в какие дебри глубокомыслия завел нас абзац о сожжении миссис Кэтрин!

Впрочем, что ж — к этому мы и хотели прийти; по завершении столь утонченной трапезы уместно произнести несколько слов в виде послеобеденной молитвы и порадоваться, что можно наконец выйти из-за стола. Автор задался целью: не допускать в свою драму никаких других персонажей, кроме отъявленнейших мерзавцев (исключение было сделано в двух случаях, — но для самых пустяковых, "проходных" ролей). Свидетельством, что в какой-то мере он этой цели достиг, служат несколько газетных отзывов, которые ему посчастливилось прочесть и в которых повесть "Кэтрин" объявлена одним из самых скучных, безнравственных и вульгарных сочинений, появившихся за последнее время. Автору было весьма приятно узнать это мнение; оно доказывает, что пристрастие к ньюгетской литературе идет у нас на убыль и что, когда честный критик сталкивается с явной и откровенной безнравственностью, он возмущен и не стесняется довольно резко выражать свое возмущение. Да, персонажи этой повести безнравственны, тут нет спора; но автор скромно надеется, что не таков ее замысел. Все дело в том, что читатель наш отравлен медленным ядом популярной нынче литературы и нуждался в таком лекарстве, которое вызвало бы целительную тошноту, ведущую к выздоровлению.

И, слава богу, в очень многих случаях "Кэтрин" оказала достаточно сильное действие и нужный эффект был получен. Автор радуется негодованию, порожденному его повестью, и с приятным чувством подстерегает гримасы на лицах пациентов, проглотивших лекарство. Помнится, в заведении на Берчин-лейн, где Соломонс имел честь проходить курс наук, воспитанникам давали лекарство от кашля, такое вкусное, что все наперебой старались простудиться, чтобы попить его. Кое-кто из наших популярных романистов изготовляет свои произведения по тому же рецепту; содержащийся в них яд заключен в столь сладкую оболочку, что читающая публика, некогда здоровая телом и духом, ныне почти сплошь отравлена этим снадобьем. Но вот уж о Соломонсе такого никто не скажет, — будто его бальзамы согревают кровь, как шампанское, а его пилюли сладки, точно ячменный сахар, — он всегда заботился о том, чтобы порок пороком и выглядел; а если кой-когда позволял ему прикидываться добродетелью, то лишь так, чтобы подделка сразу бросалась в глаза и даже самый неповоротливый ум не мог ее не обнаружить.

Каков же итог его стараний? А вот та самая благотворная тошнота, которую ему посчастливилось вызвать у своих, быть может, не столь уж многочисленных читателей.

Испытал ли кто хоть на полпенни ненужного сочувствия к тому или иному лицу, выведенному в этой повести? Уж, верно, нет. Но авторы, более одаренные и более знаменитые, чем Соломонс, придерживаются другой методы; и долг каждого собрата по ремеслу громко с ними спорить и неустанно изобличать их ошибки.

Таковы были соображения, побудившие мистера Айзека Соломонса-младшего написать повесть о миссис Кэт, и он счастлив, что довел ее до конца. Скажут, что творение его скучно, — что ж, может быть. А великий Блекмор, великий Деннис, великий Спрат, великий Помфрет, не говоря уж о великих сочинителях нашего времени, — разве они не были скучными, хоть это и не мешало их славе? Пусть так: Соломонс скучен, но не нападайте на его нравственные принципы, которые он почтительнейше предлагает вашему вниманию, повесть писана так, чтобы никто не мог принять в ней порок за добродетель; чтобы и тень сострадания "или восхищения не закралась ни в чью грудь; все здесь, от начала до конца — зрелище подлости и мерзости человеческой, и добрые побуждения незнакомы героям. И хоть автор и не помышляет сравниться с упомянутыми великими современниками умом или же изобразительной способностью, он берет на себя смелость полагать, что в нравственном отношении стоит выше их; ибо всей душой ненавидит собственных персонажей и все свои скромные силы употребляет на то, чтобы и у читателя вызвать отвращение к ним.

Хорсмонгер-лейн, январь, 1840.

КОММЕНТАРИИ

"Catherine"- впервые напечатана в "Журнале Фрэзера", май 1839 — февраль 1840, под псевдонимом "Айки Соломонс, эсквайр, младший".

В ту славную историческую эпоху… и дальше. — Время действия "Кэтрин" — начало XVIII в., царствование королевы Анны (1702–1714) — эпоха, которой Теккерей занимался всю жизнь. Он начал изучать ее еще в 30-х годах, как явствует из его рецензии на книгу "Личная переписка Сары, герцогини Мальборо" ("Таймc", 6 янв. 1838 г.). Эта же эпоха дана широким полотном в историческом романе "Эсмонд" (см. т, 7 наст. собр. соч.), она же служит фоном для некоторых очерков серии "Английские юмористы" (см. т. 7 наст. собр. соч.).

С 1701 по 1713 г. Англия в союзе с Голландией, родиной английского короля Вильгельма III (1689–1702), вела против Франции так называемую "войну за испанское наследство". Речь шла о нескольких претендентах (ставленниках Франции, Англии, Австрии) на испанский престол, освободившийся в 1700 г. со смертью бездетного короля Карла II, а по существу — о гегемонии Франции или Англии в Европе и на Средиземном море.

Примечательной фигурой эпохи королевы Анны был "один из ее генералов" герцог Мальборо (он же Джон Черчилль, он же "капрал Джон"), победитель французов в битвах при Бленгейме (1704), при Рамильи (1706), Мальплакэ (1709) и др., крупный полководец, но человек алчный и беспринципный, не раз предававший интересы Англии. Его жена Сара, урожденная Дженнжнгс, была первым другом и поверенной принцессы, а затем королевы Анны, но после 1708 г., когда Мальборо оказался в немилости, ее сменила Абигайль Мэшем, ставленница лидеров хоря, добивавшихся отстранения Мальборо к прекращения войны.

* * *

Исаак Ньютон (1642–1727) — знаменитый ученый и философ, преподавал математику в Кембриджском университете.

Аддисон Джозеф (1672–1719) — поэт, драматург, издатель ежедневного журнала "Зритель", для которого сам писал большую часть очерков, — был членом парламента и занимал ряд государственных должностей.

"Ньюгетский календарь" (1-е изд. — в 1774, продолжение — 1826) многотомный справочник, в котором дана история крупнейших преступников, содержавшихся в Ньюгетской тюрьме начиная с 1700 г.

Феджин — начальник воровской шайки в "Оливере Твисте" Диккенса; Дик Терпин, Джек Шеппард, Клод Дюваль — разбойники, казненные в XVII–XVIII вв. О двух первых Эйнсворт написал по роману, о третьем роман был им задуман, но не написан.

Восьмая заповедь в Библии гласит: "Не укради".

Джек Кетч — английский палач XVII в.; имя это стало нарицательным.

Оксфордская дорога (теперь — Оксфорд-стрит) вела из центра Лондона к Тайберну, месту публичных казней с 1196 по 1783 г. Стр. 203. Капитан Плюм и сержант Кайт — персонажи комедии Фаркуэра "Офицер-вербовщик" (1706). В этой же комедии фигурирует судья Балланс (см. "Кэтрин", гл. VI).

Родиль Хосе Район (1789–1858) — испанский генерал, впоследствии министр.

Пусть не семь городов… — Намек на легенду, будто семь городов спорили за право называться родиной Гомера.

Воинская битва — битва на реке Войн в Ирландии, где в 1690 г. армия короля Вильгельма III (принца Оранского) разбила войска вернувшегося из изгнания Якова II Стюарта, после чего тот снова бежал во Францию, где и умер.

…носил графский, титул наравне, с дюжиной братьев… — Автор считает нужным это отметить, поскольку в Англии титул переходит по наследству только к старшему сыну.

…принц Евгений (Савойский) — полководец, сподвижник Мальборо в войне против Франции.

Престер Джон — герой средневековой легенды, священник в король, якобы владевший землями где-то в сердце Азии.

Каплей вина рисовал все битвы. — В "Героинях" Овидия жена Одиссея Пенелопа сообщает мужу, что воины, вернувшиеся из-под Трои, для оживления своих рассказов рисовали на столе карту местности, макая палец в вино:

Тот за обедом рисует им яростной встречи картину:

Несколько капель вина весь представляют Пергам.

"Здесь протекал Симеонт, здесь берег Сигейский тянулся,

Здесь возвышался при нас старца Приама дворец;

Здесь Эакида белели, а здесь Одиссея палатки,

Здесь своим голосом гнал Гектор отважных коней…"

(Перевод Ф. Зелинского)

Крибедж — карточная игра.

Том д'Эрфи (1653–1723) — автор множества песен, повестей, мелодрам и фарсов.

"Эрнест Мальтраверс" — роман Бульвера (1837).

Герцогиня Луиза Лавальер (1644–1710) — фаворитка Людовика XIV, окончила свои дни в монастыре.

Уилкс Джон (1727–1797) — издатель еженедельника "Северный британец", смело критиковавший короля и парламент, член парламента, дважды исключенный из палаты общин, но многократно переизбиравшийся, в 1774 г. — лорд-мэр Лондона.

На Боу-стрит до сих пор помещается главный полицейский суд Лондона.

…герб… с поперечной полосой в левом поле — герб побочного отпрыска знатного рода.

Олоферн (библейск.) — военачальник царя Навуходоносора, обезглавленный своей любовницей Юдифью.

Юджин Арам — герой одноименного романа Бульвера (1832).

Олд-Бейли — уголовный суд для Лондона и части примыкающих ц нему графств.

Первый Эдуард — Эдуард I, английский король с 1239 по 1307 г.

Сент-Джон (впоследствии лорд Болинброк) и Харли (впоследствии граф Оксфорд) — лидеры партии тори, при королеве Анне были министрами.

Дик (Ричард) Стиль (1672–1729) — военный и писатель, автор трактатов, стихов и комедий, вместе с Аддисоном издавал журналы "Болтун", "Зритель" и др.

"Монтвеью-Хаус" — в то время загородный дом в Блумсбери, на месте нынешнего Британского музея. Луг за этим домом — обычное место дуэлей в XVIII в.

Девре — герой одоименного романа Бульвера (1829).

Александр Поп (1688–1744) — критик, поэт, переводчик Гомера; Сэчеврел Генри (1674–1724) — проповедник, выступавший против войны с Францией, за что был отдан под суд.

Корсар Конрад — герой поэмы Байрона "Корсар" (1814).

Питер Хобс, трактирный конюх… — Перед этим тот же конюх назван Джоном. Таких описок у Теккерея немало — по-разному даны имена, числа, номера домов и т. д. Объясняется это спешкой журнальной работы, а позднее системой печатать романы месячными выпусками. Сам Теккерей горько сожалеет об этих описках в своем позднем очерке "De Finibus" (см. т. 12 наст. собр. соч.).

Нинон де Ланкло (1620–1705) — хозяйка парижского салона, посещавшегося знатью и виднейшими писателями, славилась умом и красотой.

Эджуорт Мария (1767–1849) — автор романов из жизни Ирландии и нравоучительных книг о детях и о воспитании.

Джек (Джон) Хауорд (1726–1790) — известный филантроп, много сделал для улучшения ужасающих условий в английских тюрьмах.

Джек Тэртел — см. прим. к стр. 48.

Мельбурн Уильям (1779–1848) — государственный деятель, премьер-министр в 1835–1841 гг.; поддерживал то оппозицию вигов, то правительство тори; не отмечен никакими талантами.

Герцог Веллингтон (1769–1852) — генерал; воевал в Индии, в Испании против войск Наполеона, был главнокомандующим силами союзников в победоносной битве при Ватерлоо (1815 г.), после которой пользовался в Англии необычайной популярностью. Позже сделал политическую карьеру, в 1828–1832 гг. был премьер-министром.

Линдхерст Джон (1772–1863) — реакционер, блестящий оратор. Трижды был лорд-канцлером.

О'Коннел Дэниел (1775–1847) — лидер ирландского национального движения, борец за права католиков и отделение Ирландии от Англии, примыкал к правому крылу чартистов. Теккерей дважды обращался к О'Коннелу со страниц "Панча" 8 июня 1844 г., когда О'Коннел после суда отбывал тюремное заключение, и 15 ноября 1845 г., когда он снова был на свободе. Обвиняя О'Коннела в заговорщицкой деятельности, в клевета на англичан и разжигании ненависти к ним, Теккерей, однако же, признает бедственное положение Ирландии и ответственность, которую несет за него Англия. "Мы гневаемся на Николая (русского царя. — М. Л.) но поводу Польши, но разве до самого последнего времени кто-то другой обходился с Ирландией лучше?" ("Панч", 8 июня 1844).

"Хроника Бейкера". — Бейкер Ричард (1568–1645) — автор популярной в свое время "Хроники английских королей", написанной им в Флитской тюрьме, куда он попал за чужие долги, где и умер.

Автор "Ришелье" (пьеса) и "Сиамских близнецов" (сатирическая поэма) Бульвер.

…flectere st nequeo swperas; Acheronta moveba… — начало строки "если боги останутся неумолимы, подвигну силы ада" — из "Энеиды" Вергилия, книга VII.

Перед церковью Гроба Господняя — то есть около Ньюгетской тюрьмы, где с 1783 до 1868 г. совершались публичные казни. Теккерей в 1840 г. присутствовал здесь при казни Курвуазье, лакея-француза, убившего своего хозяина лорда Рассела (см; очерк "Как из казни устраивают зрелище" в т. 2 наст. собр. соч.).

Мулкибер — в римской мифологии то же, что Вулкан, бог огня и кузнечного ремесла.

Претендент — сын Якова II Стюарта, живший во Франция и предпринявший ряд попыток вернуть себе английский престол.

Макхит — обаятельный вор и разбойник, герой музыкальной комедии Гэя "Опера нищих" (172S); Паль Клиффорд — благородный разбойник, герой одноименного романа Бульвера (1830).

Уайльд Джонатан — глава крупной воровской шайки, тайно выдававший; своих подчиненных властям. Повешен в Тайберне: в 1725; г. Герой сатирического романа Филдинга "История жизни покойного Джонатана Уайльда Великого" (1743). Фигурирует также в романе Эйнсворта "Джек Шеппард" (1839).

Сладко у моря большого… — начало 2-й книги поэмы Лукреция "О природе вещей":

Сладко, когда на просторах морских разыграются ветры,

С твердой земли наблюдать за бедою, постигшей другого,

(Перевод Ф. Петровского)

Дюбуа, Гильом (1656–1723) — кардинал и дипломат, прославился своим вероломством.

Колли Сиббер (1671–1757) — посредственный актер и, драматург, в 1740 г. издал свою автобиографию, благодаря которой главным образом и известен.

Вечные облака… — В пародийных целях Теккерей приписал эти слова из комедии древнегреческого драматурга Аристофана "Облака" римскому историку Корнелию Непоту.

О. Й. — Оливер Йорк, выдуманный Теккереем редактор "Журнала Фрэзера".

Беттертон Томас (1635?-1710) — актер и драматург, директор ряда лондонских театров.

Невозмутим, он наблюдает бой… — Строки из поэмы Аддисона "Поход" (1704) даны в переводе Н. Вольпин.

"Великий Кир" — десятитомный роман французской писательницы Мадлен да Скюдери (1607–1701).

Святая Мария-паромщица — легенда связывает церковь под таким названием, на южном берегу Темзы, с некоей Марией, задолго до существования постов занимавшейся перевозом людей через реку.

Стелла и Ванесса — имена, которые Свифт дал двум женщинам, любившим его, — Эстер Джонсон и Эстер Вэннемери.

Гай Джон (1685–1732) — поэт и драматург; Арбетнот Джон (1667–1735) ученый врач и автор политических памфлетов.

Сэмюел Джонсон (1709–1784) — поэт, драматург, журналист, издатель Шекснира, автор толкового словаря английского языка; написал биографию своего друга Ричарда Сэведжа (1697?-1743), второстепенного поэта и драматурга, умершего в нищете.

С редакционной сноской, относящейся к 1869 г., когда "Кэтрин" была впервые переиздана, нельзя не согласиться: подробности убийства и казни, занимающие в "Журнале Фрэзера" три страницы мелкого шрифта, отвратительны и в литературном отношении неинтересны. В книжных публикациях опущены также шутливые предложения Теккерея об использовании сюжета "Кэтрин" в живописи и на сцене. Приводим одно из них:

Живая картина. Финал.

Синий свет. Зеленый свет. Оркестр в полном составе. Кэтрин горит на костре. На заднем плане вешают Биллингса.

Три вопля жертвы! Палач вышибает ей мозги поленом. Боже, храни королеву! Деньги обратно не возвращаются.

Грудным детям вход не воспрещен, скорее напротив.

…великолепный, как в первый день. — Намек на строки из "Фауста" Гете (пролог на небе):

И, словно в первый день созданья,

Величествен вселенной ход.

(Перевод Н. Холодковского)

Велинда — героиня поэмы Попа "Похищение локона".

Afflavit Deus [43] "Дунул Господь — и они рассеялись". Надпись на медали, вычеканенной в честь победы английских кораблей над Испанской армадой в 1588 г.

Блекмор Ричард (1650?-1729) — придворный врач и поэт; Деннис Джон (1657–1734) — драматург и критик; Спрат Томас (1635–1713) — священник, поэт, математик, один из первых членов Королевского общества (Академии наук); Помфрет Джон (1667–1702) — поэт. В свое время пользовались известностью, ныне забыты.

Хорсмонгер-лейн — отнюдь не адрес автора, а название тюрьмы в Лондоне, закрытой в 1877 г. Здесь Диккенс в 1849 г. видел казнь супругов Мэннинг, после чего выступил в печати с протестом против публичных казней.

В журнальном варианте повести есть еще два абзаца — предпоследние, тоже исключенные из последующих изданий. Приводим их полностью:

"Начать хотя бы с мистера Диккенса. Нет человека, который, читая замечательный роман "Оливер Твист", остался бы равнодушен к бедной Нэнси и ее убийце, не смеялся бы до упаду над проделками Ловкого Плута и его сотоварищей. Таково могущество автора: читатель сразу становится его пленником и готов идти, не рассуждая, куда ни поведут. А к чему нас приводят? Заставляют с замиранием сердца следить за преступлениями Феджина, проливать слезы сочувствия над судьбой заблудшей Нэнси, испытывать к Биллу Сайксу жалость пополам с восхищением и просто-таки наслаждаться обществом Плута. Все названные герои со страниц романа шагнули на театральные подмостки, и лондонская публика, от пэров до трубочистов, с глубоким интересом вникает в жизнь кучки воров, убийц и проституток. Премилая компания, и каждый из них не лишен человеческих достоинств, но знаться с ними ни для кого не полезно. Самое благоразумное вовсе о них не говорить; ибо нет писателя, который бы сумел или посмел рассказать всю правду; а раз нельзя полностью обрисовать их пороки, незачем ex-parte [44] распространяться об их добродетелях. Что повлек за собою "Оливер Твист"? Публика разохотилась на непривычную остроту переживаний, на добрые чувства к ворам — и вот на свет явился "Джек Шеппард". Сам Джек, две его жены, его верный сподвижник Синий и его пьянчужка мамаша, эта предобрая Магдалина, — с какой неподражаемой истовостью повествуется об их похождениях, как простодушно и красочно живописует биограф Джека все его дела и заслуги! Нам, правда, внушают, что Уайльд достоин осуждения — но за что? За то, что он, такой-сякой, выдавал воров! Однако сколь ни дурна, нелепа, чудовищна заложенная в книге идея, мы читаем, читаем и не можем оторваться. Автор с большим уважением относится к своему предмету, непоколебимо веря в его значительность. Ни тени усмешки нет в его сочинении; все мысли, и вредные и полезные, разработаны им с одинаковой серьезностью и тщанием; и в прекрасное описание бури на Темзе или великолепный рассказ о побеге из Ньюгетской тюрьмы вложено не меньше труда, чем в сцены в Уайтфрайерсе или разговоры у Уайльда, своею ненатуральностью превосходящие все когда-либо написанное. Нас, впрочем, интересуют не литературные достоинства упомянутых романов, а ньюгетские элементы их содержания, которые не только портят вкус читателей, но, что гораздо хуже, делают для них преступление чем-то обыденным и привычным. Читая "Джонатана Уайльда", даже совершенный болван не усомнится в том, что это зловещая сатира, и ему не придет в голову восхищаться героем, которого сам автор открыто и горячо презирает, горькое остроумие "Оперы нищих" бьет по сильным мира сего, показывая их сходство с прохвостами, выведенными в пьесе; и пусть под личиной искрометного веселья иной тупица и не разглядит прикрытой ею неприглядной действительности, но мораль сатиры ясна, стоит только дать себе труд вдуматься. А вот в страданиях Нэнси и в подвигах Шеппарда мы такой морали не обнаружили; в одном случае нас откровенно хотят разжалобить, в другом — заставить нас восторгаться мужеством разбойника. Проститутка вполне может быть образцом душевной чистоты, а вор отважным, как герцог Веллингтон; но не стоит заниматься ими, их пороками и добродетелями. Сцены в работном доме из "Оливера Твиста" и в Флитской тюрьме из "Пиквика" истинно трогательны в своей глубокой правдивости — пусть будет сколько угодно таких сцен; пусть будет как можно больше участия к бедным, сострадания к обездоленным; но во имя здравого смысла не будем тратить жар своего сердца на убийц, насильников и прочие исчадия ада!"

notes

Примечания

1

Таково, как вам, сударыня, должно быть известно, деликатное название Ньюгетской королевской тюрьмы.

2

Лейб-гвардии (франц.).

3

Непременным (лат.).

4

За неимением лучшего (франц.).

5

Откровенная кокетка (франц.).

6

Лачуг бедняков (лат.).

7

Каплей вина рисовал все битвы (лат.).

8

К чему? (лат.).

9

Откровенности (франц.).

10

На улицу (франц.).

11

Очень тихо (итал.).

12

С большим выражением (итал.).

13

Прекрасном (греч.).

14

Подвиг (франц.).

15

Спокойной ночи (нем.).

16

Приятного отдыха (франц.).

17

Брачная ночь (франц.).

18

В хитроумном повествовании о Молль Флендерс, относящемся к описываемому времени, упоминается парик ценою в эту сумму.

19

Штатная любовница (франц.).

20

Напомним, что автор состоит на казенном коште.

21

Простолюдин (франц.).

22

Вполголоса (итал.).

23

Поэтом рождаются, а не становятся (лат.).

24

Если неумолимо (лат.).

25

Помни о смерти! (лат.).

26

Сладко у моря большого (лат.).

27

Скуку, хандру (франц.).

28

Увы, господин аббат (франц.).

29

Любимый ученик… лондонского палача (франц.).

30

Связь (франц.).

31

Вечные облака! Явитесь, росистые,

мглистые, легкие… (греч.)

32

Здесь и было шесть столбцов, как совершенно точно подсчитал мистер Соломонс; но мы изъяли из рукописи две и три четверти страницы, поступись несколько чрезмерным, в соответствии с модою, красноречием нашего корреспондента, дабы поскорее вернуться к существу повести.

33

Здесь покоится (лат.).

34

Домик (франц.).

35

Портновский подмастерье (франц.).

36

Автор писал это в 1840 г.

37

Следует описание полуночной Темзы в стиле лучших исторических сочинений; упоминаются Ламбет, Вестминстер, Савой, замок Бэйнард, Эрендл-Хаус, Темпл; Старый Лондонский мост с его двадцатью арками, "на коем строены дома, вследствие чего он более с длинною улицею сходства имеет, нежели с мостом"; театры "Глобус" и "Фортуна"; речные паромы и разные пиратские суденышки, которыми кишит река, плоскодонки, покачивающиеся на причале у лестницы Савоя; ряды грациозных яликов, в лунном сиянии дремлющих на берегу. Описано речное сражение между командами пиратского баркаса и сторожевого катера. Издав свой боевой клич: "Святая Мария-Паромщица, a la rescousse!" [45] — командир сторожевого катера схватил за горло капитана баркаса. Обе команды, точно понимая, что исход боя будет решен поединком главарей, прекратили военные действия и, сгрудившись каждая на своем судне, ожидали решающего удара. Ждать пришлось недолго, "Сдавайся, пес!" — вскричал командир сторожевого катера. Пират не мог ответить: его горло было сдавлено железными пальцами представителя власти; но он выхватил свой длинный нож и семь раз вонзил его в грудь противника, и все же тот не упал. Предсмертный хрип заклокотал в горле у пирата; руки его бессильно повисли. Нога к ноге, упираясь каждый в борт собственного судна, стояли два храбреца — оба были мертвы! "Именем святого Клемента Датского, дорогу мне!" — воскликнул боцман и, протянув свою алебарду (семи футов длиной, перевитую бархатом, усаженную медными гвоздиками и украшенную городским гербом: червленый крест на серебряном поле, в левой верхней четверти кинжал, переходящий на правую), он оттолкнул судно пиратов от своего; и тотчас оба мертвых капитана рухнули в воду и скрылись в ее таинственной, бездонной, черной глубине.

За этим эпизодом следует еще один. Две дамы в масках спорят у дверей таверны, выходящей на Темзу; оказывается, это Стелла и Ванесса; обеих привели туда поиски Свифта, который в это время сидит в обществе Гэя, Арбетнота, Болинброка и Попа и читает им "Путешествия Гулливера". Двое продрогших бродяг укрылись под навесом крыльца; одному из них Том Биллингс бросил монету в шесть пенсов. Откуда ему было знать, что имена этих двух молодых людей — Сэмюел Джонсон и Ричард Сэведж!

38

В первоначальной редакции за этим следовало подробное описание убийства, а также казни преступников, взятое из газет того времени. В силу такого своего происхождения никакими литературными достоинствами оно, естественно, не обладало. Подробности преступления просто чудовищны, и в них нет и тени даже той своеобразной романтики, что иногда хоть немного облагораживает убийство. В свое время это вполне отвечало задаче, которую ставил себе мистер Теккерей, — показать в истинном виде нравы и обычаи Шеппардов и Тершитов, бывших тогда излюбленными героями беллетристических произведений. Но в наши дни такая задача не стоит, — и потому мы сочли нужным опустить эти излишние подробности.

39

Действующих лиц (лат.).

40

Буквально: орденской ленты; здесь — намек на другое значение слова cordon — "веревка".

41

Великолепный, как в первый день (нем.).

42

Дунул господь (лат.).

43

et dissipantur

44

Односторонне (лат.).

45

На помощь! (устар. франц.).

Table of Contents

Теккерей Уильям Мейкпис Кэтрин

ГЛАВА I, представляющая читателю главных действующих лиц этой повести

ГЛАВА II, в коей описаны прелести любовных уз

ГЛАВА III, в коей герой опоен зельем, а также уделено много внимания светскому обществу

ГЛАВА IV, в которой мисс Кэтрин снова становится честной женщиной

ГЛАВА V, в которой излагаются события из жизни мистера Брока, а также некоторые другие

ГЛАВА VI Приключения посла, мистера Макшейна

ГЛАВА VII, охватывающая период в семь лет

ГЛАВА VIII Содержит перечень совершенств Томаса Биллингса; представляет читателю Брока под именем доктора Вуда; сообщает о казни прапорщика Шакшейна

ГЛАВА IX Беседа графа Гадьгепштейпа с мистером Томасом Биллингсом, во время которой последний уведомляет графа об их родстве

ГЛАВА X повествующая о том, как Гадьгенштейн и миссис Кэт узнали друг друга в Мэрилебонском саду и как граф привез миссис Бэт домой в своей карете

ГЛАВА XI О некоторых домашних неурядицах и о том, что воспоследовало из них

ГЛАВА XII, повествующая о любви и подготовляющая в смерти

ГЛАВА XIII, приближающая развязку

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

ЕЩЕ ОДНА ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

КОММЕНТАРИИ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45