Annotation

Шестьсот лет прошло с момента гибели Земли. Наука смогла создать искусственную среду на дне океана Венеры. В башнях живут бессмертные, исчисляющие свои года столетиями. Они мудры, поэтому они могут принимать ответственные решения, управлять жизнью короткоживущих. Но раса, живущая в комфорте и не развивающаяся, обречена рано или поздно на загнивание и гибель.

И вот среди бессмертных родился человек, способный двигать мир вперед. Если бы Сэм знал, что век его долог, он бы не торопился так яростно жить…

- Каттнер Генри & Мур Кэтрин Л

- ПРОЛОГ

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

- ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

- ЧАСТЬ ПЯТАЯ

- ЭПИЛОГ

- notes

- 1

Каттнер Генри & Мур Кэтрин Л

Ярость

ПРОЛОГ

Была ночь на Земле и сумеречный рассвет на Венере.

Все люди знали о сияющей тьме, что превратила Землю в звезду на облачном небе. Но мало кто понимал, что венерианский рассвет незаметно сменяется тьмой. Подводные огни горели все ярче и ярче, превращая огромные башни в зачарованные крепости под поверхностью мелкого моря.

700 лет назад эти огни горели еще ярче. 600 лет прошло с гибели Земли. Шло 27-е столетие.

Время замедлилось. Вначале оно двигалось гораздо быстрее. Многое предстояло сделать. Венера оказалась непригодной для жизни, но люди вынуждены были жить на Венере.

На Земле Юрский период миновал до того, как человечество превратилось в разумную расу. Человек одновременно прочен и хрупок. Насколько хрупок, он сознает лишь при извержении вулкана или землетрясении. Насколько прочен, можно понять, если учесть, что колонии существовали не менее двух месяцев на континентах Венеры.

Человек никогда не знал ярости Юрского периода — на Земле. На Венере он гораздо хуже. У человека не было оружия для поверхности Венеры. Его оружие либо слишком мощное, либо слишком слабое. Он мог полностью уничтожить или легко ранить, но не мог жить на поверхности Венеры. Он встретился с противником, какого раньше никогда не встречал.

Он встретился с яростью… И бежал.

Безопасность ждала его под водой. Наука усовершенствовала межпланетные путешествия и уничтожила Землю; наука смогла создать искусственную среду на дне океана. Были построены купола из империума. Под ними поднялись города.

Города были завершены… И как только это случилось, рассвет на Венере сменился сумерками. Человек вернулся в море, из которого когда-то вышел.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Забудь заклятья.

Пусть дьявол, чьим слугой ты был доныне,

Тебе шепнет, что вырезан до срока

Ножом из чрева матери Макдуф.

Шекспир

Рождение Сэма Харкера явилось двойным пророчеством. Оно показывало, что происходит в огромных башнях, где все еще горели огни цивилизации, и предсказывало жизнь Сэма в этих подводных крепостях и вне их. Его мать Бесси, хрупкой хорошенькой женщине, не следовало иметь детей. У нее были узкие бедра, и она умерла при кесаревом сечении, выпустившем Сэма в этот мир, который он должен был сокрушить, чтобы тот не сокрушил его самого.

Именно поэтому Блейз Харкер ненавидел своего сына такой слепой злобной ненавистью. Блейз никогда не мог подумать о мальчике, не вспомнив происшедшего той ночью. Он не мог слышать голос Сэма, не вспоминая жалобных испуганных стонов Бесси. Местная анестезия не могла помочь, поскольку Бесси и психологически, а не только физически не годилась для материнства.

Блейз и Бесси — это история Ромео и Джульетты со счастливым концом к тому времени, когда был зачат Сэм. Они были беззаботными, бесцельными гедонистами. В башнях приходилось выбирать. Либо вы находили побуждение быть техником или художником, либо вы могли оставаться пассивным. Технология предоставляла широкие возможности — от таласополитики до строго ограниченной ядерной физики. Но быть пассивным так легко, если вы можете выдержать это. Даже если не можете, лотос дешев в башнях. В таком случае вы просто не предаетесь дорогим развлечениям, таким, как олимпийские залы или арены.

Но Блейз и Бесси могли позволить себе все самое лучшее. Их идиллия могла превратиться в сагу гедонизма. Казалось, у нее будет счастливый конец, потому что в башнях платят не индивидуумы. Платит вся раса.

После смерти Бесси у Блейза не осталось ничего, кроме ненависти.

Существовали поколения Харкеров: Джеффри родил Рауля, Рауль родил Захарию, Захария родил Блейза, Блейз родил Сэма.

Блейз, раскинувшись на удобном диване, смотрел на своего прадеда.

— Можете убираться к дьяволу, — сказал он. — Вы все.

Джеффри был высоким мускулистым светловолосым человеком, с удивительно большими ушами и ногами. Он сказал:

— Ты говоришь там, потому что ты молод, вот и все. Сколько тебе лет? Ведь не двадцать!

— Это мое дело, — сказал Блейз.

— Через 20 лет мне исполнится двести, — сказал Джеффри. — У меня хватило разума подождать до пятидесяти, прежде чем заводить сына. И у меня хватило бы разума не использовать для этого законную жену. Чем виноват ребенок?

Блейз упрямо смотрел на свои пальцы.

Его отец Захария, который до этого смотрел молча, вскочил на ноги и заговорил:

— Он больной! Его место в сумасшедшем доме. Там у него вытянут правду.

Блейз улыбнулся.

— Я принял предосторожности, отец, — спокойно сказал он. — Прежде чем прийти сюда сегодня, я прошел через множество тестов и испытаний. Администрация подтвердила мой коэффициент интеллектуальности и душевное здоровье. Я вполне здоров. И по закону тоже. Вы ничего не можете сделать, и вы это знаете.

— Даже двухнедельный ребенок обладает гражданскими правами, — сказал Рауль, худой смуглый человек, элегантно одетый в мягкий целлофлекс. Он, казалось, забавлялся всей сценой. — Ты был очень осторожен, Блейз?

— Очень.

Джеффри свел бычьи плечи, встретил взгляд Блейза собственным холодным взглядом голубых глаз и спросил:

— Где мальчик?

— Не знаю.

Захария яростно сказал:

— Мой внук… Мы найдем его! Будь уверен! Если он в башне Делавер, мы найдем его. Или если он вообще на Венере!

— Точно, — согласился Рауль. — У Харкеров большая власть, Блейз. Ты должен знать это. Именно поэтому тебе всю жизнь позволялось делать что угодно. Но теперь это кончится.

— Не думаю, — сказал Блейз. — У меня хватит собственных денег. А что касается отыскания… гм… вы не думали, что это будет трудновато?

— Мы могущественная семья, — сказал Джеффри.

— Конечно, — согласился Блейз. — Но как вы узнаете мальчика, когда найдете его? — Он улыбнулся.

Вначале ему дали средство, уничтожающее волосы. Блейз не мог вынести возможности, что у мальчика будут рыжие волосы. Редкий пушок на голове мальчика исчез. И никогда не отрастет снова.

Культура, склонная к гедонизму, имеет свою извращенную науку. А Блейз мог хорошо заплатить. Не один техник был сломан стремлением к удовольствиям. Такие люди, когда они трезвы, способны на многое. Блейз отыскал женщину, которая была способна на многое, пока жила. А жила она, лишь когда носила плащ счастья. Она не проживет долго; приверженцы плаща счастья в среднем выдерживают два года. Плащ счастья представлял собой биологическую адаптацию организма, найденного в венерианских морях. После того, как были обнаружены его потенциальные возможности, их стали нелегально развивать. В диком состоянии он ловил добычу, прикасаясь к ней. После того как устанавливался нейроконтакт, добыча была вполне довольна тем, что ее пожирают.

Это прекрасное одеяние, белоснежное, мягко светящееся переливами света, движущееся ужасными экстатическими движениями, когда устанавливался смертоносный симбиоз. Оно было прекрасно на женщине-технике, когда она двигалась по ярко освещенной тихой комнате в гипнотической сосредоточенности, выполняя задание, за которое ей заплатят достаточно, чтобы она могла в течение двух лет организовать собственную смерть. Она была очень способной. И знала эндокринологию. Когда она кончила, Сэм Харкер навсегда потерял свое наследие. Была установлена новая матрица, точнее, изменен ее оригинальный рисунок.

Мозжечок, щитовидная железа, щитовидный отросток — крошечные комки ткани, некоторые уже действуют, другие ждут, пока их не приведет в действие приближающаяся зрелость. Сам ребенок представлял собой несколько больший бесформенный комок ткани, с хрящом вместо костей, на его мягком черепе отчетливо виднелись швы.

— Не чудовище, — сказал Блейз, все время думая о Бесси. — Нет, ничего особенного. Короткое, мясистое, толстое!

Забинтованный комок ткани все еще лежал на операционном столе. Бактерицидные лампы освещали его.

Женщина, плывя в восхитительном экстазе, дотронулась до кнопки вызова. Затем спокойно легла на пол, а сияющее белоснежное одеяние ласкало ее. Ее затуманенные глаза смотрели вверх, пустые и гладкие, как зеркало. Вошедший мужчина отвел ее на койку и начал послеоперационные действия.

Старшие Харкеры следили за Блейзом, надеясь отыскать ребенка через отца. Но Блейз разработал свой план слишком тщательно, чтобы не учесть такой возможности. В тайнике он хранил отпечатки пальцев и снимок глазного дна Сэма и знал, что по ним он в любое время отыщет сына. Он не торопился. Случится то, что должно случиться. Это неизбежно — сейчас. Нужно задать основные ингредиенты, и для Сэма Харкера не останется никакой надежды.

Блейз как бы установил в своем мозгу тревожный сигнал — сигнал, который будет молчать много лет. Тем временем, впервые в жизни столкнувшись с реальностью, он делал все возможное, чтобы забыть ее. Он не мог забыть Бесси, хотя и пытался. Он снова погрузился в яркий эйфорический водоворот гедонизма в башнях.

Ранние годы погружены в не сохраняющее воспоминаний прошлое. Время тогда двигалось для Сэма очень медленно. Тянулись часы и дни. Мужчина и женщина, которых он считал своими родителями, даже тогда не имели с ним ничего общего. Ведь операция не изменила его мозг — свой интеллект он унаследовал от мутировавших предков. Хотя эта мутация в основном привела лишь к изменению продолжительности жизни, она позволила Харкерам господствовать на Венере. Они были не единственными долгожителями; существовало еще несколько сотен людей, которые — в зависимости от различных факторов — могли надеяться прожить от двухсот до семисот лет. Но наследственные черты в них были легко отличимы.

Он помнил, как однажды в карнавальный сезон его приемные родители неуклюже надели пышные наряды и смешались с остальными. Он уже был достаточно велик тогда, чтобы кое-что понимать.

Карнавал — уважаемый обычай. Все башня Делавер сияла. Цветные дымы висели, как туман, над движущимися Путями, привязываясь к проходившим весельчакам. Это время смешения всех классов.

Технически никаких низших классов не было. В действительности…

Он увидел женщину — прекраснейшую женщину. Платье у нее голубое. Это слово вовсе не описывает цвет. Он был глубоким, богатым, разнообразно голубым, таким бархатным и гладким, что мальчику до боли захотелось прикоснуться к нему. Сэм был слишком мал, чтобы понять утонченность покроя платья, его резкие чистые линии, его соответствие лицу женщины и ее пшенично-желтым волосам. Он увидел ее на расстоянии и был полон неистовым желанием узнать о ней как можно больше.

Приемная мать не могла рассказать того, что ему было нужно.

— Это Кедра Уолтон. Ей сейчас должно быть двести-триста лет.

— Да. — Годы не значили ничего. — Но кто она?

— О… она ведает очень многим.

— Это прощальная встреча, дорогой, — сказала она.

— Так быстро?

— Шестьдесят лет — разве это долго?

— Кедра, Кедра, иногда я хочу, чтобы наша жизнь не была такой длинной.

Она улыбнулась ему.

— Тогда мы бы никогда не встретились. Мы, бессмертные, тяготеем к одному уровню. Поэтому мы и встретились.

Захария Харкер взял ее за руку. Под их террасой башня сверкала цветами карнавала.

— Всегда все по-новому, — сказал он.

— Так не будет, если мы подолгу будем оставаться вместе. Только представь себе — быть неразрывно связанными сотни лет!

Захария бросил на нее проницательный вопросительный взгляд.

— Суть в отношениях, вероятно, — сказал он. — Бессмертные не должны жить в башнях. Ограничение… чем старше становишься, тем больше хочешь расширяться.

— Что ж… я расширяюсь.

— Башни нас ограничивают. Юноши и короткоживущие не видят окружающих их стен. Но мы, прожившие долго, видим. Нам нужно больше простора. Кедра, я начинаю бояться. Мы достигли своих пределов.

— Неужели?

— Во всяком случае подошли к ним близко — мы, бессмертные. Я опасаюсь интеллектуальной смерти. Что пользы в долгой жизни, если не иметь возможности применять приобретенные знания и власть? Мы начинаем топтаться на месте.

— Что же тогда? Другие планеты?

— Возможно, форпосты. Но на Марсе нам тоже понадобятся башни. И на большинстве других планет. Я думаю о межзвездных полетах.

— Это невозможно.

— Это было невозможно, когда человек пришел на Венеру. Теперь это теоретически возможно, Кедра. Но пока еще не практически. Нет… символической стартовой платформы. Межзвездный корабль не может быть построен и испытан в подводной башне. Я говорю символически.

— Дорогой, — сказала она, — перед нами все время мира. Мы поговорим об этом снова… через 50 лет.

— И до этого времени я тебя не увижу?

— Конечно, ты увидишь меня, Захария. Но не больше. Это время — наш отпуск. Зато потом, когда мы снова встретимся…

Она встала. Они поцеловались. Это тоже было символическим жестом. Оба знали, что пыл способен превратиться в серый пепел. И, хоть они любили друг друга, они были достаточно мудры и терпеливы, чтобы подождать, пока огонь снова сможет разгореться.

До сих пор их план был успешен.

Через 50 лет они нова станут любовниками.

Сэм Харкер смотрел на худого серолицего человека, целеустремленного двигавшегося через толпу. На нем тоже пестрый целлофлекс, но он не мог скрыть того факта, что он не из башни. Некогда он так сильно загорел, что столетия под водой не смогли смыть этот загар. Рот его искривлен презрительной усмешкой.

— Кто это?

— Что? Где? Не знаю. Не мешай.

Он ненавидел компромисс, заставивший его надеть целлофлекс. Но старый мундир был бы слишком подозрителен. Холодный, с жестким ртом, страдающий, он позволил Пути нести его мимо огромного шара Земли, закрытого черным пластиковым пологом, который в каждой башне служил напоминанием о величайшем достижении человечества. Он прошел в окруженный стеной сад и протянул в зарешеченное окно идентифицирующий диск. Вскоре его впустили в храм.

Вот он, храм Истины.

Впечатляюще. Он почувствовал уважение к техникам — нет, к логистам, окружавшим его теперь. Жрец ввел его во внутреннее помещение и указал на стул.

— Вы Робин Хейл?

— Да.

— Что ж… вы собрали и сообщили нам все необходимые данные. Но нужно задать еще несколько проясняющих вопросов. Их задаст сам Логист.

Жрец ушел. Внизу, в гидропонном саду, высокий тощий человек с костлявым лицом беззаботно бродил между растениями.

— Нужен Логист. Ждет Роберт Хилл.

— Черт возьми! — сказал высокий тощий человек, отставив лейку и почесывая нижнюю челюсть. — Мне нечего сказать бедному малому. Он конченый человек.

— Сэр!

— Спокойно. Я поговорю с ним. Идите и успокойтесь. Его бумаги готовы?

— Да, сэр.

— Хорошо. Я скоро буду. Не торопите меня. — Что-то бормоча, Логист двинулся к лифту. Вскоре он уже находился в контрольной комнате и через визор взглянул на истощенного загорелого человека, неудобно сидевшего в кресле.

— Робин Хейл, — сказал он новым глубоким голосом.

Хейл автоматически напрягся.

— Да.

— Вы бессмертный. Это означает, что вы можете прожить не менее семисот лет. Но у вас нет занятия. Верно?

— Верно.

— Что случилось с вашей работой?

— А что случилось с Вольным Товариществом?

…Оно умерло. Оно исчезло, когда башни объединились под одним правительством и прекратились войны между ними. В прежние времена вольные товарищи были воинами, наемниками, которым платили за то, что они вели войны, которые башни не осмеливались вести сами.

Логист сказал:

— Среди вольных товарищей было мало бессмертных. Прошло много времени после гибели Вольного Товарищества. Вы пережили свое дело, Хейл.

— Я знаю.

— Хотите, чтобы я нашел вам занятие?

— Вы не сможете, — горько сказал Хейл. — Я выдержу перспективу сотен лет безделья. Предаваться удовольствиям? Я не гедонист.

— Я могу вам подсказать легкий выход, — сказал Логист. — Умрите.

Наступило молчание.

Потом Логист продолжал:

— Не могу вам сказать, как легче умереть. Вы борец. Вы захотите умереть, борясь за жизнь. И лучше всего — борясь за что-то, во что вы верите. — Он помолчал. Когда он заговорил снова, голос его изменился. Подождите минутку, — сказал он. — Я выйду отсюда. Отключитесь.

Мгновение спустя его высокая худая фигура показалась из-за занавеса у стены. Хейл вскочил на ноги, глядя на похожую на пугало фигуру. Логист жестом попросил его снова сесть.

— К счастью, я здесь хозяин, — сказал он. — Эти жрецы не позволили бы мне, если смогли бы. Но что они могут без меня? Я логист. Садитесь. — он придвинул другой стул, достал из кармана странный предмет — это была трубка — и набил его табаком.

— Выращиваю и готовлю сам, — сказал он. — Послушайте, Хейл. Эти фальшивые разговоры хороши для башен, но зачем они вам?

Хейл изумленно посмотрел на него.

— Но… замок… это ведь замок Истины? Вы хотите сказать, это все…

— Фальшь? Нет. Только на одном уровне. Беда в том, что правда не всегда выглядит достойно. Эти старые статуи истины — она ведь нагая. Посмотрите на меня. Было время, когда мы действовали прямо. Ничего не выходило. Люди считали, что я просто высказываю свое мнение. Я похож на обычного человека. Но это не так. Я мутант. Я прошел полный круг. Начал с Платона, Аристотеля, Бэкона и Коржитского и до компьютера — у меня лучший способ использовать логику для решения человеческих проблем. Я знаю ответы. Верные ответы.

Хейлу было трудно понять.

— Но… вы не можете быть непогрешимым… вы используете какую-нибудь систему?

— Испытаны все системы, — сказал Логист. — Много слов. Все сводится к одному. Здравый смысл.

Хейл мигнул.

Логист разжег трубку.

— Мне тысяча лет, — сказал он. — Трудно поверить, я знаю. Говорю вам, я особый мутант. Сынок, я родился на Земле. Я помню атомные войны. Н е самую первую — тогда-то я и родился, и мои родители попали под вторичную радиацию. Я ближе всех к истинному бессмертию. Но мой главный талант — вы читали о Бене-пророке? Нет? Ну, он был одним из множества пророков в те дни. Многие догадывались о том, что их ждет. Для этого не нужно много логики. Так вот, я и был Беном-пророком. К счастью, некоторые послушались меня и начали колонизацию Венеры. Ко времени взрыва Земли я был уже здесь. Некоторые специалисты изучали мой мозг и нашли его необычным. В нем есть какое-то новое чувство, инстинкт — никто не знает точно, что это такое. Но я даю правильные ответы.

— Вам тысяча лет? — спросил Хейл, уцепившись за этот единственный пункт.

— Почти. Я видел, как они приходят и уходят. Мне легко было бы управлять всем насестом, если бы я захотел. Но избавьте меня от этого! Я вижу все последствия этого, и мне они не нравятся. Я просто сижу здесь, в замке Истины, и отвечаю на вопросы.

Хейл потрясенно сказал:

— Мы всегда считали… здесь машина…

— Конечно, я знаю. Люди скорее поверят машине, чем похожему на них человеку. Послушайте, сынок, как бы ни воспринимать все это, я знаю ответы. Я рассматриваю информацию и тут же вижу ответ. Простой здравый смысл. Единственное требование — я должен знать все о вас и вашей проблеме.

— Значит вы знаете будущее?

— Слишком много вариантов, — сказал логист. — Кстати, я надеюсь, вы не расскажете обо обо мне. Жрецам это не понравится. Каждый раз, как я показываюсь какому-нибудь клиенту и схожу со своего пьедестала, они поднимают шум. Можете говорить, если захотите: никто не поверит, что непогрешимый оракул не сверхмашина. — Он улыбнулся. — Главное, сынок, у меня есть идея. Я говорил вам, что знаю ответ. Но иногда у меня бывает не один ответ. Почему бы вам не отправиться на поверхность?

— Что?

— Почему бы и нет? Вы сильны. Возможно, вы будете убиты. Возможно, говорю я. Но погибнете в борьбе. Здесь, в башнях, вам не за что бороться. Но есть люди, разделяющие ваши мысли. Вольные товарищи. И среди них бессмертные. Отыщите их. Отправляйтесь на поверхность.

Хейл сказал:

— Это невозможно.

— У Товарищества были свои крепости, верно?

— Потребовались отряды техников, чтобы отогнать джунгли. И зверей. Мы там вели постоянную войну. К тому же крепости — их не так много осталось.

— Возьмите одну и восстановите ее.

— Но… что потом?

— Может, вы станете диктатором, — спокойно сказал Логист. Диктатором Венеры.

Наступило молчание. Лицо Хейла изменилось.

— Достаточно, — сказал Логист, вставая. Он протянул руку. — Кстати, меня зовут Бен Кроувелл. Приходите ко мне, когда встретитесь с затруднениями. А может, я сам приду к вам. Но в этом случае не надейтесь на мой мозг. — Он подмигнул и зашаркал прочь, посасывая трубку.

Жизнь в башнях очень похожа на игру в шахматы. В амбарах, среди кур, социальное превосходство измеряется длиной срока аренды. Протяжение во времени есть богатство. У пешек короткий срок жизни, у слонов, коней и ладей он больше. Социально существовала трехмерная демократия, но автократия в четвертом измерении — во времени. Существовало основание, на котором библейские патриархи достигали власти. Они могли ее удержать.

В башнях бессмертные просто знали больше, чем не бессмертные. Психологически стало очевидным любопытное смешение. В эти практичные дни бессмертных не обожествляли, но определенное смещение все же произошло. У родителей всегда есть преимущество перед ребенком — зрелость. Плюс опыт. Возраст…

Таким было смещение. Подсознательно короткоживущие жители башен начали зависимо смотреть на бессмертных. Конечно, те больше знали. И были старше.

К тому же, у человека есть печальная привычка — возлагать на других неприятную ответственность. В течение столетий тенденция уводила от индивидуализма. Социальная ответственность достигла точки, когда каждый отвечал за соседа.

Постепенно образовался огромный круг, где все зависели друг от друга.

Бессмертные, знавшие, какие долгие пустые столетия ждут их впереди, позаботились, чтобы эти столетия не были пустыми. Они учились. У них было много времени.

Приобретая знания и опыт, они стали принимать на себя ответственность, с такой легкостью передаваемую большинством.

Это была достаточно стабильная культура — для умирающей расы.

Он часто оказывался в трудном положении.

Все новое очаровывало его. Об этом позаботились хромосомы Харкеров. Впрочем его имя было Сэм Рид.

Он сражался с невидимыми преградами, которые — он знал — держали его в заключении. Их было 90. Где-то в его мозгу — нелогично и унаследованно восставала мысль: что можно сделать за 90 лет?

Однажды он попытался найти работу в большом гидропонном саду. Его тупое, грубое лицо, лысая голова, его рано развившийся ум — все это давало ему возможность убедительно лгать, говоря о своем возрасте. Он работал некоторое время, пока любопытство не взяло верх, и тогда он начал экспериментировать с ботаническими культурами. Поскольку знаний у него не было, он загубил большой урожай.

Перед этим, однако, он обнаружил в одном из бассейнов голубой цветок, который напомнил ему о женщине, виденной на карнавале. Ее платье было точно такого цвета. Он спросил одного из служащих о цветке.

— Проклятый сорняк, — ответил тот. — Никак не можем убрать их из бассейнов. Сотни лет, а они все время появляются. Впрочем, с этим не так много хлопот. Крабья трава гораздо хуже. — Он вырвал цветок и отбросил его в сторону. Сэм сохранил его и позже еще расспросил. Он узнал, что это фиалка. Скромное красивое маленькое растение было совсем не похоже на великолепные гибридные цветы, выращиваемые в секциях гидропоники. Он хранил цветок, пока тот не рассыпался в пыль. Но и после этого Сэм помнил о нем, как помнил и о женщине в фиолетовом платье.

Однажды он отправился в башню Канада, далеко в мелком море. Раньше он никогда не выходил за пределы своей башни и был очарован, когда большой прозрачный шар стал подниматься в пузырящейся воде. Он отправился с нанятым им человеком — нанятым на краденые деньги, — который должен был выдавать себя за его отца. Однако после того, как они добрались до башни Канады, он его больше никогда не встречал.

Он был очень изворотлив в свои 12 лет. Перепробовал множество работ. Но ни одна из них его не удовлетворила. Все были слишком скучные. Блейз Харкер знал, что делал, когда оставлял нетронутый мозг в чахлом деформированном теле.

Оно было чахлым только по стандартам того времени. Длинноногие и длиннорукие, высокие бессмертные установили свои идеалы красоты. Безобразными считались приземистые, коренастые, с крепкой костью короткоживущие.

В Сэме прочно засело яростное семя неудовлетворенности. И все росло. Оно не могло развиваться нормально, потому что это было семя бессмертного, а он очевидно не был бессмертным. Он просто не мог претендовать на ту работу, которая требовала столетий подготовки. Даже пятидесятилетий….

Он шел своим трудным, но неизбежным путем. И нашел учителя, своего Хирона, когда встретил Слайдера.

Слайдер был толстым злобным стариком. С кустистыми седыми волосами, прыщавым красным носом и собственной философией. Сам он никогда не предлагал советов, но отвечал, если его спрашивали.

— Людям нужны развлечения, — говорил он мальчику. — Большинству из них. И они не хотят смотреть на то, что неприятно. Думай, мальчик. Воровством многого не добьешься. Лучше быть полезным людям, обладающим властью. Возьмем банду Джима Шеффилда. Джим обслуживает правильных людей. Не задавай вопросов, делай то, что тебе говорят, но вначале установи нужные связи.

Он чихнул и замигал водянистыми глазами.

— Я говорил о тебе с Джимом. Повидайся с ним. Вот, — и он протянул мальчику пластиковый диск. — Я не стал бы этого делать, если бы не разглядел в тебе кое-что. Иди к Джиму.

Он остановил Сэма у двери.

— Ты далеко пойдешь. И ты ведь не забудешь старого Слайдера? Некоторые забывали. Но я могу причинить неприятности так же легко, как делаю одолжения.

Сэм вышел, а толстый зловещий старик продолжал чихать и хихикать.

Он увиделся с Джимом Шеффилдом. Тогда ему было 14, и он был силен, невысок и сердит. Шеффилд оказался сильнее и больше. Ему было 17, этому выпускнику школы Слайдера, независимому хитрому бизнесмену, чья банда уже приобретала известность. Человеческий фактор всегда был важен в интригах башни. Это не просто политика: нравы этой эпохи были так же пунктуальны и сложны, как и в общественной жизни маккиавеллиевой Италии. Простая правда была не только незаконной, но и отдавала дурным вкусом. Главное — интриги. В постоянно изменяющемся балансе власти человек должен был перехитрить своего противника, запутать его в собственной паутине, заставить уничтожить самого себя — вот в чем заключалась игра.

Банда Шеффилда работала по найму. Первым заданием Сэма Рида — фамилию Харкер он прилагал лишь к членам наиболее влиятельной семьи своей башни стало отправиться под воду вместе с одним более опытным товарищем и собрать образцы синеватой водоросли, запрещенной в башне. Когда он вернулся через тайный выход, то удивился, увидев ждущего Слайдера. Тот держал наготове портативный лучевой механизм. Маленькое помещение было герметически закупорено.

На Слайдере была защитная одежда. Голос его доносился через диафрагму.

— Стойте на месте, парни. Держи, — он бросил лучевой механизм Сэму. Облучи этот пластиковый мешок. Он закрыт? Хорошо. Облучи его сверху, так. Теперь медленно поворачивай.

— Подождите… — начал второй парень.

Слайдер фыркнул.

— Делай, что я говорю, или я сломаю твою тощую шею. Поднимите руки. Поворачивайтесь медленно, пока я вас облучаю… вот так.

Потом они все втроем встретились с Джимом Шеффилдом. Джим был послушен, но сердит. Он попытался спорить со Слайдером.

Слайдер фыркал и тер свои седые волосы.

— Заткнись, — сказал он. — Ты слишком вырос из своих башмаков. Если, затевая что-нибудь новое, не забудешь спросить меня, убережешься от многих неприятностей. — Он хлопнул по пластиковому мешку, который Сэм положил на стол. — Знаешь, почему эта водоросль запрещена в башне? Твой патрон не предупреждал тебя, что нужно с нею обращаться осторожно?

Широкий рот Шеффилда изогнулся.

— Я был осторожен.

— С ней безопасно обращаться в лабораторных условиях, — сказал Слайдер. — Только так. Это пожиратель металла. Разлагает металл. Когда с нею правильно обращаются, она безвредна. Но в сыром помещении, вот так, она может высвободиться и наделать много бед — и приведет в конечном счете к тебе, и ты кончишь в терапии. Ясно? Если бы ты сначала пришел ко мне, я сказал бы, что нужно взять с собой ультрафиолетовую установку и облучать водоросль. Она могла прилипнуть к костюмам парней. В следующий раз ты так легко не отделаешься. Я не хочу оказаться в терапии, Джим.

Старик выглядел безвредно, однако Шеффилд потупил взгляд. Со словами согласия он встал, подобрал мешок и вышел, поманив за собой ребят. Сэм на мгновение задержался.

Слайдер подмигнул ему.

— Ты делаешь массу ошибок, когда не слушаешься советов, парень, сказал он.

Это был лишь один из многих эпизодов его внешней жизни. Внутренне он был рано развившимся, аморальным, мятежным. Прежде всего мятежным. Он восставал против краткости жизни, которая делала всякое обучение тщетным, когда он думал о бессмертных. Он восставал против собственного тела, толстого, приземистого, плебейского. Он восставал скрытно, сам не зная причин, восставал против того, что невозвратно вошло за первые недели в его жизнь.

В мире всегда существовали разгневанные люди. Иногда гнев, как у Ильи, — это огонь господень, и человек остается в истории как святой, чей гнев двигал горами, чтобы улучшить человечество. Иногда гнев разрушителен, и великие полководцы вырастают, чтобы уничтожить целые нации. Такой гнев находит свое внешнее выражение и не должен скрывать своего хозяина.

Но гнев Сэма Рида был направлен против таких вечных явлений, как время и судьба, и единственной целью, которую мог найти этот гнев, был сам Рид. Разумеется, такой гнев неестествен в человеке. Но Сэм Рид и не был нормален. И отец его не был нормален, иначе он никогда бы не стал так несоответственно вине мстить сыну. Игрок, скрывавшийся в крови Харкеров, ответствен за этот гнев, в котором жили отец и сын, разделенные, гневающиеся по разным поводам, но восстающие против всего и прежде всего против собственной жизни.

Сэм прошел через много внутренних фаз, которые поразили бы Слайдера, Джима Шеффилда и остальных, с кем он тогда работал. Так как мозг его был сложнее, чем у них, он способен был жить на многих уровнях и скрывать это. С того дня, как он впервые открыл большие библиотеки башен, он стал страстным читателем. Он никогда не был только интеллектуальным человеком, и внутреннее беспокойство мешало ему овладеть каким-либо одним полем знания и тем самым подняться над собственным положением благодаря единственному преимуществу, которым он обладал, — благодаря своему мозгу.

Но он пожирал книги, как огонь пожирает топливо, как собственная неудовлетворенность пожирала его самого. Он поглощал толстые книги, касавшиеся любого вопроса, встречавшегося ему, и отягощался знаниями, бесполезно запасавшимися в его мозгу. Иногда эти знания помогали ему совершить мошенничество или скрыть убийство. Чаще же они просто лежали, нетронутые в мозгу, приспособленном для хранения тысячелетнего опыта, но обреченного исчезнуть меньше чем через столетие.

Самое плохое заключалось в том, что Сэм Рид так и не знал, что в сущности его беспокоит. Он боролся с собственным сознанием, пытаясь избавиться от подсознательного знания о своем наследии. Некоторое время он надеялся найти ответ в книгах…

В те ранние дни он видел в книгах отсрочку от эскапизма, который позже он испытал во многих формах — среди них наркотики, несколько женщин, беспокойные переезды из башни в башню, — пока не набрел в конце концов на одну великую, невероятную, невыполнимую задачу, решение которую стало его судьбой.

В следующие 15 лет он читал, быстро и спокойно, в библиотеках всех башен, где ему пришлось оказаться, и это противоречило тем незаконным делам, в которые он все время впутывался. Глубокое презрение к людям, которых он обманывал, прямо или косвенно, сочеталось с презрением к своим товарищам. Сэм Рид ни в каком отношении не был приятным человеком.

Даже для самого себя он был непредсказуем. Он был жертвой огня ненависти к самому себе, и когда огонь разгорался, его беззаконность принимала очень резкие формы. Он стал пользоваться дурной репутацией. Никто не доверял ему — да и как можно было, если он сам не доверял себе? но мозг и руки у него были настолько искусны, что его услуги пользовались большим спросом, хотя и могли привести к кровавым убийствам, если Сэм Рид давал волю своему характеру. Многие искали его. Многие даже находили его очаровательным.

Ведь жизнь в башнях стала очень ровной, а это неестественно для человека. Во многих, многих людях скрывался отблеск того мятежного пламени, которое непрерывно пожирало Сэма Рида, изредка вырываясь наружу самым странным образом. Психологические защитные механизмы принимали самые странные формы, как, например, волна кровожадных баллад, популярность которых захлестнула башни в юношеские годы Сэма. Менее странным, но не менее всеобъемлющим было близкое к обожествлению увлечение днями старых вольных товариществ, последнего романтического периода человечества.

Глубоко в человеческом разуме скрывается убеждение, что война великолепна, хотя уже тысячу лет как она стала ужасной. Но все же традиция сохранялась, может быть потому, что и ужас сам по себе привлекателен. Впрочем многие из нас переведут его в другие термины, прежде чем им восхищаться.

Вольные товарищи, которые были серьезными, тяжело трудившимися людьми, управлявшими военными машинами, превратились в хвастливых героев в публичном мнении, и многие вздыхали, что эти дни остались далеко позади.

Они в измененных формах пели воющие баллады вольных товарищей первых дней освоения Венеры. Эти баллады, в свою очередь, представляли собой видоизменение песен старой Земли. Но сейчас их пели по-другому. Синтетические вольные товарищи в аккуратных костюмах представали перед восхищенной аудиторией, которая внимала каждому их слову, не догадываясь, насколько они неверны.

Исчезла выразительность, сила и в словах, и в ритме. Потому что башни были воплощенной неподвижностью, косностью, а косные люди не умеют смеяться. Их юмор носит эксцентрический, окольный характер — скорее хихиканье, чем хохот. Хитрость и иносказательность — основа их юмора.

Смех их груб и открыт. У смеха единственная альтернатива — слезы. И слезы означали поражение. Только пионеры смеются в примитивной полноте смыла этого слова. Никто в башнях тех дней не слышал настоящего смеха во всей его грубости и смелости, кроме разве немногих стариков, помнивших прежние дни.

Сэм Рид вместе с остальными воспринимал вольных товарищей исчезнувших, как динозавры старой Земли, и почти по таким же причинам, как воплощенье великолепной романтики. Но он понимал причины такого восприятия и в глубине души насмехался над собой. Не вольные товарищи, а связанные с ними представления о свободе — вот что в конечном счете очаровывало их всех.

В сущности они не хотели такой жизни. Она ужаснула и отпугнула бы большинство людей, грациозно предававшихся в руки каждого, кто предлагал им моральную или умственную поддержку.

Сэм читал о пионерских днях Венеры с свирепой жаждой. Человек может всего себя отдать борьбе с таким соперником, как дикая планета, с которой борются поселенцы. Он с горящей ностальгией читал о старой Земле, о ее широких горизонтах. Он напевал про себя старые песни и старался представить себе вольное небо.

Беда его заключалась в том, что его собственный мир был простым местом, усложненным лишь искусственно, но так, что никто не мог бы поранить себя об окружающие барьеры: эти барьеры тоже были искусственными и падали при столкновении. Когда колотишь их одной рукой, другой нужно их придерживать.

Единственным достойным противником, найденным Сэмом, оказалось время, длинная сложная протяженность столетий, которых — он знал это — ему не прожить. Поэтому он ненавидел мужчин, женщин, весь мир, себя самого. За отсутствием достойного противника он сражался со всеми.

И так продолжалось в течение 40 лет.

Все это время оставалось справедливым одно обстоятельство, которое он осознал смутно и без особого интереса. Голубой цвет трогал его так, как ничто не могло тронуть. Он объяснил это частично рассказами о старой Земле и ее невообразимо голубом небе.

Здесь же все было пропитано водой. Воздух на поверхности тяжел от влаги, облака тоже провисали от воды, и серые моря, одеялом покрывавшие башни, вряд ли были более влажными, чем облака и воздух. Поэтому голубизна утраченного неба прочно связалась в сознании Сэма со свободой.

Первая девушка, с которой он вступил в свободный брак, была маленькой танцовщицей в кафе на одном из Путей. Она надевала скудный костюм из голубых перьев цвета забытого неба Земли. Сэм нанял квартиру на одной из отдаленных улиц башни Монтана, и в течение шести месяцев они ссорились здесь не больше, чем другие пары.

Однажды утром он вернулся туда после ночной работы с бандой Шеффилда и, раскрыв дверь, ощутил какой-то странный запах. Тяжелая сладость висела в воздухе и острая, густая, чем-то знакомая кислота, которую не многие в башнях смогли опознать в эти упадочные дни.

Маленькая танцовщица, сжавшись, лежала у стены. Лицо ее было закрыто бледно окрашенным цветком, лепестки которого сжимались, как многочисленные пальцы, крепко прижимая цветок к ее черепу. Цветок был желтый, но прожилки лепестков теперь стали ярко-красными и красная жидкость текла из-под цветка на голубое платье девушки.

Рядом с ней на полу лежал цветочный горшок, разбросав зеленую обертку, в которой кто-то послал ей цветок.

Сэм никогда не узнал, кто это сделал и зачем. Возможно, какой-то его враг мстил за прошлые оскорбления, возможно, один из друзей — некоторое время он подозревал Слайдера — боялся, что девушка возьмет над ним слишком большую власть и отвлечет от выгодного, но темного бизнеса. А может, это была соперница — танцовщица, потому что среди людей этой профессии шла непрекращающаяся борьба из-за немногих возможностей работы в башне Монтана.

Сэм произвел расследование, узнал то, что ему было нужно, и вынес бесстрастный приговор тем, кто мог быть виновен. Впрочем, Сэма это не слишком занимало. Девушка была не менее неприятной особой, чем сам Сэм. Просто она была удобна, и у нее были голубые глаза. Когда Сэм занимался ее убийством, он заботился не о ней, а о своей репутации.

После нее приходили и уходили другие девушки. Сэм обменял маленькую квартиру на лучшую в соседнем квартале. Затем он закончил одну чрезвычайно выгодную работу и оставил очередную девушку и квартиру ради элегантных апартаментов высоко в центре башни над главным Путем. Он отыскал хорошенькую синеглазую певицу, чтобы делить с ней эти апартаменты.

К началу этого рассказа у него были три квартиры в разных башнях, одна исключительно дорогая, одна средняя и одна тщательно подобранная квартира в портовом районе в самом темном углу башни Вирджиния. Жильцы соответствовали этим квартирам. Сэм по-своему был эпикурейцем. Теперь он мог позволить себе это.

В дорогой квартире у него были две комнаты, куда никто не смел входить. В них находилась растущая библиотека и коллекция музыкальных записей, а также тщательно подобранный набор напитков и наркотиков. Об этом его коллеги по бизнесу не знали. Он приходил сюда под другим именем, и все принимали его за богатого коммерсанта из отдаленной башни. Здесь Сэм Рид наиболее приближался к той жизни, которую Сэм Харкер вел бы по праву…

Королева Воздуха и Тьмы начинает плакать и кричать:

— О юноша, о мой убийца, завтра ты должен умереть…

В первый день ежегодного карнавала, который проводился в последний год жизни Сэма Рида, он сидел за маленьким столиком и разговаривал о любви и деньгах с девушкой в розовом бархате. Было, должно быть, около полудня, потому что тусклый свет пробивался сквозь мелкое море и заполнял огромный купол башни. Но все часы во время трехдневного карнавала останавливались, чтобы никто никуда не спешил.

У того, кто не привык с детства к поворачивающимся кафе, движение города вокруг Сэма вызвало бы болезненное ощущение. Вся комната под негромкую музыку медленно поворачивалась внутри прозрачной круглой стены. Столы тоже поворачивались вокруг своей оси вместе со стульями. За мелким облаком волос девушки Сэм мог видеть всю башню, распростершуюся под ними и проходящую в торжественном параде под их наблюдательным пунктом.

Облачко цветного душистого дыма проплыло мимо них длинной воздушной лентой. Сэм ощутил на лице крошечные капли благоуханной жидкости. Он отогнал туман нетерпеливым движением руки и посмотрел на девушку.

— Ну? — сказал он.

Девушка улыбнулась и склонилась к высокой узкой двурогой лире, украшенной цветными лентами. У девушки были нежные голубые глаза, затененные такими густыми и длинными ресницами, что казались черными.

— У меня выступление через минуту, — сказала она. — Я отвечу вам позже.

— Ответите сейчас, — заявил Сэм, не грубо, как он обычно говорил с женщинами, но кратко.

Дорогая квартира в респектабельной верхней части башни пустовала, и Сэм считал, что девушка может стать там очередной жилицей. И, возможно, постоянной. Что-то беспокойно шевелилось в нем, когда он думал о Розате. Ему не нравилось, что женщина может так глубоко затронуть его.

Розата улыбнулась ему. У нее был маленький мягкий рот и облако темных волос, коротко подстриженных и окружавших ее голову темной дымкой. И когда на ее лице мелькала неожиданная улыбка, обнаруживавшая неожиданный интеллект, а пела она голосом, подобным розовому бархату ее платья. Ее голос приятной дрожью щекотал нервы.

Сэм побаивался ее. Но, будучи Сэмом Ридом, устремился именно в эту западню. Он привык встречать опасность лицом к лицу, и если невозможно изгнать из мыслей это бархатное создание, лучше попытаться пресытиться ею. Он собирался пресытиться ею как можно скорее.

Розата задумчиво тронула одну струну лиры. Она сказала:

— Я слышала сегодня утором кое-что интересное. Джим Шеффилд больше вас не любит. Это правда, Сэм?

Сэм бесстрастно сказал:

— Я задал вам вопрос.

— Я тоже.

— Хорошо. Это правда. Я оставлю вам в завещании годовой доход, если Джим доберется до меня первым. Это вас беспокоило?

Она вспыхнула и так дернула струну, что та исчезла в яростной вибрации.

— Я отшлепаю вас, Сэм Рид. Вы знаете, я и сама могу зарабатывать.

Он вздохнул. Могла, и это делало особенно трудным спор с ней. Розата была популярной певицей. Если она придет к нему, то не из-за денег. И это тоже делало ее опасной для его душевного спокойствия.

Медленная музыка, соответствовавшая медленным поворотам комнаты. прекратилась. Мелодичный удар прозвенел в воздухе, все цветные облачка зашевелились. Розата встала, прижав к бедру узкую высокую лиру.

— Это меня, — сказала она. — Я подумаю, Сэм. Дайте мне несколько дней. Вам может быть очень плохо со мной.

— Я знаю, что мне будет плохо с вами. Идите пойте свою песню. Увидимся после карнавала, но не из-за ответа. Я знаю ответ. Вы придете.

Она рассмеялась и отошла от него, на ходу трогая струны и напевая. Сэм видел, как вслед оборачивались восхищенные лица.

Прежде чем ее песня кончилась, он встал и вышел из вращающейся комнаты, слыша за собой бархатный голос, певший жалобу сказочной Женевьевы. Ни одной фальшивой ноты. Она блестяще преодолевала трудные бемоли, которые придавали старой, старой песне ее минорную плаксивость.

— О Женевьева, милая Женевьева, дни приходят, дни уходят… — плакала Розата, глядя на уходящего Сэма. Кончив петь, она быстро прошла в свою туалетную комнату и набрала на коммутаторе код Шеффилда.

— Слушай, Джим, — быстро заговорила она, когда его смуглое хмурое лицо появилось на экране. — Я только что разговаривала с Сэмом, и…

Если бы Сэм слышал это, он, вероятно, тут же убил бы ее. Но он, разумеется, не слышал. В момент этого разговора он столкнулся со случайностью, которая стала поворотным пунктом его жизни.

Этой случайностью была другая женщина в голубом. Прогуливаясь по движущемуся пути, и набросила угол своего тонкого, как паутинка, платья, на голову, как вуаль. Глаз Сэма уловил движение и цвет, и он остановился так внезапно, что с обеих сторон люди столкнулись с ним, и один повернулся к нему с ворчанием, готовый затеять ссору. Но тут он увидел гранитное лицо, с длинными челюстями, с напряженными складками, шедшими от носа ко рту, и без явной причины отвернулся, отказавшись от своей мысли.

Поскольку образ Розаты был по-прежнему ярок в его сознании, Сэм посмотрел на женщину с меньшим энтузиазмом, чем сделал бы это несколькими днями ранее. Но глубоко в его сознании ожило воспоминание, и он стоял неподвижно, глядя на женщину. Ветерок от движения Пути шевелил вуаль вокруг ее лица, так, что в ее глазах двигались тени, голубые тени от голубой вуали в густо затененных голубых глазах. Она была прекрасна.

Сэм отбросил назад облако розового кораллового дыма, поколебался что совсем не было естественным для него, — затем решительным жестом подтянул свой позолоченный пояс и пошел вперед большими шагами, по своей привычке ступая мягко и неслышно. Он не знал, почему лицо женщины, ее бархатное голубое платье обеспокоили его. Он забыл тот давно прошедший карнавал, на котором впервые увидел ее.

Во время карнавала не существует социальных барьеров — теоретически. Сэм в любом случае мог заговорить. Он подошел к ней по движущейся ленте и, не улыбаясь, посмотрел ей в лицо. На одном уровне она оказалась выше, чем он. Очень стройная, очень элегантная, с налетом грациозной усталости, которая культивировалась в башнях. Сэм не знал, соблюдала ли она моду или эта усталость и грациозность были естественны для нее.

Голубое платье плотно натянуто на футляр из гибкого золота, который просвечивал сквозь прозрачную голубизну. Волосы ее — экстравагантный каскад черно — синих локонов — окружали узкое лицо и собирались широким золотым кольцом в корону на голове, спадая оттуда волной до самой талии.

Уши ее пронзены с обдуманным варварством, и в каждой мочке висит золотой колокольчик. Это проявление общей моды на варварство. Следующий сезон мог увидеть золотое кольцо в носу, и эта женщина будет носить его с той же пренебрежительной элегантностью, с которой она теперь повернулась к Сэму Риду.

Он не обратил на это внимания. Сказал спокойным голосом, каким произносят приказы: «Можете пойти со мной» и протянул согнутую руку в знак приглашения.

Она слегка отвела назад голову и посмотрела на него. Возможно, она улыбалась. Определить это было трудно, так как у нее был деликатно изогнутый рот, какой изображали на многих имперских портретах. Если она и улыбалась, то надменной улыбкой. Тяжелый водопад локонов, казалось, еще больше оттягивал ее голову назад.

Несколько мгновений она стояла так, глядя на него, и колокольчики в ее ушах не звякнули.

В Сэме, на первый взгляд обычном приземистом плебее, как и все прочие представители низших классов, второй взгляд открывал для внимательного взгляда много кричащих противоречий. Он прожил уже около 40 лет со своим всепоглощающим гневом. Следы ярости были на его лице, и даже отдыхая он выглядел как человек, напряженно борющийся с чем-то. И это напряжение придавало особую выразительность чертам его лица, сглаживая их тяжесть.

Другое любопытное обстоятельство — он совершенно был лишен волос. Плешивость — довольно обычное явление, но человек, настолько лишенный волос, вообще не выглядел лысым. Его голый череп казался классическим по своему совершенству, и волосы выглядели бы анахронизмом на совершенной изогнутости его головы. Большой вред был нанесен ребенку 40 лет назад, но из-за плаща счастья причинили его торопливо и небрежно, так что прекрасной формы уши, плотно прижатые к благородному черепу, отличные линии челюсти и шеи, оставались линиями Харкеров, несмотря на все изменения.

Толстая шея, исчезавшая в кричащем алом костюме, была не харкеровской. Ни один Харкер не оделся бы с ног до головы в алый бархат, даже на карнавал, не надел бы позолоченный пояс с позолоченными ножнами. И все же, если бы Харкер надел когда-либо этот костюм, он выглядел бы именно так.

С толстым телом, с бочкообразной грудью, несколько раскачивающийся во время ходьбы, — тем не менее была в Сэме Риде кровь Харкеров, все время прорывавшаяся наружу. Никто не мог сказать, как и почему, но Сэм Рид носил одежду и двигался с уверенностью и элегантностью, несмотря на приземистость, которая так презиралась в низших классах.

Бархатный рукав сполз с его протянутой руки. Он стоял неподвижно, согнув руку, глядя на женщину сузившимися стальными глазами на румяном лице.

Спустя мгновение, повинуясь импульсу, который она не смогла бы назвать, женщина улыбнулась снисходительной улыбкой. Движением плеча она отбросила рукав и вытянула стройную руку с толстыми золотыми кольцами, насаженными у основания на каждый палец. Очень нежно она положила ладонь на руку Сэма Рида и сделала шаг к нему. На его толстой руке, поросшей рыжими волосами, где переплетались тугие мускулы, ее рука казалась восковой и нереальной. Она почувствовала, как при ее прикосновении напряглись его мышцы, и улыбка ее стала еще снисходительнее.

Сэм сказал:

— Когда я в последний раз видел вас на карнавале, ваши волосы не были черными.

Она искоса взглянула на него, не потрудившись заговорить. Сэм, не улыбаясь, смотрел на нее, рассматривая черту за чертой, как будто это был портрет, а не живая женщина, оказавшаяся здесь лишь по капризу случая.

— Они были желтыми, — наконец решительно сказал он. Теперь воспоминание прояснилось, вырванное из прошлого в мельчайших деталях, и поэтому он понял, как сильно был поражен в детстве. — Это было… тридцать лет назад. В тот день вы были тоже в голубом. Я хорошо это помню.

Женщина без всякого интереса сказала, повернув голову так, будто разговаривала с кем-то другим:

— Вероятно, это была дочь моей дочери.

Это потрясло Сэма. Конечно, он хорошо знал о долгоживущей аристократии. Но ни с кем из них раньше не разговаривал непосредственно. Для человека, который считает свою жизнь и жизнь всех своих друзей десятилетиями, встреча с тем, кто считает жизнь столетиями, производит ошеломляющее впечатление.

Он рассмеялся — редким, коротким смешком. Женщина повернула голову и взглянула на него со слабым интересом: она никогда раньше не слышала у представителей низшего класса такого смеха — смеха самоуверенного, равнодушного человека, довольного собой и не заботящегося о своих манерах. Многие до Кедры Уолтон находили Сэма очаровательным, но мало кто понимал, почему. Кедра Уолтон поняла. Это было то самое качество, в поисках которого она и ее современники навешивали варварские украшения, протыкали уши и распевали воющие кровожадные баллады, которые для них были лишь словами, — пока. Это была жизнеспособность, жизнестойкость, мужество, утраченные людьми в этом мире.

Она презрительно взглянула на него, слегка повернула голову, так что каскад черных локонов скользнул по плечам, и холодно спросила:

— Ваше имя?

Его рыжие брови сошлись над носом.

— Незачем вам знать, — ответил он с намеренной грубостью.

На мгновение она застыла. Потом как будто горячая волна прокатилась по ее телу, по мышцам, нервам, расслабляя тело, разгоняя холодок отчужденности. Она глубоко вздохнула, ее украшенные кольцами пальцы скользнули по рыжим волосам на его руке.

Не глядя на него, она сказала:

— Можете рассказать мне о себе — пока не наскучите.

— Вам легко наскучить?

— Очень.

Он оглядел ее сверху вниз. То, что он видел, ему нравилось, и он подумал, что понимает ее. За 40 лет жизни Сэм Рид накопил немалые знания о жизни башен — не только об обычной жизни, которая видна всем, но и о тех скрытых, темных методах, которые использует раса, чтобы подхлестнуть гаснущий интерес к жизни. Он решил, что сможет удержать ее интерес.

— Идемте, — сказал он.

Это был первый день карнавала. На третий и последний день она впервые намекнула Сэму, что эта случайная связь может не прерваться с концом карнавала. Он был удивлен, но не обрадован. Во-первых, существовала Розата. А во-вторых… Сэм Рид был заключен в тюрьму, из которой никогда не сможет вырваться, но он не согласен на кандалы в своей тюремной камере.

Повиснув в невесомости пустой тьмы, они следили за трехмерным изображением. Это удовольствие было чрезвычайно дорого. Оно требовало искусных операторов и по крайней мере один управляемый роботом самолет, снабженный специальными длиннофокусными объективами и телевизором. Где-то далеко над континентом Венеры висел самолет, сфокусировав внимание на происходящей внизу сцене.

Зверь боролся с растением.

Он был огромен, этот зверь, и великолепно вооружен для борьбы. Но его огромное влажное тело было покрыто кровью, струившейся из ран, нанесенных ветвями с саблеобразными шипами. Ветви хлестали с рассчитанной точностью, разбрызгивая капли яда, который блестел во влажном сыром воздухе. Звучала музыка, импровизируемая таким образом, чтобы соответствовать ритму схватки.

Кедра коснулась клавиши. Музыка стихла. Самолет парил где-то далеко над битвой, импровизатор неслышно перебирал кнопки. Кедра в темноте со слабым шелковым шелестом волос повернула голову и сказала:

— Я ошиблась.

Сэм хотел досмотреть конец схватки. Он нетерпеливо и резко спросил:

— В чем?

— В вас. — В темноте его щеки слегка коснулся палец. — Я вас недооценила, Сэм. Или переоценила. Или и то и другое.

Он покачал головой, чтобы избежать прикосновения пальца. Протянул в темноте руку, провел по гладкой закругленной щеке и углубился в черные волосы. Ухватился за золотое кольцо, сжимавшее волосы, и грубо потряс из стороны в сторону. Волосы мягко касались его руки.

— Довольно с вас, — сказал он. — Я не ваш любимый щенок. Что вы имели в виду?

Она рассмеялась.

— Если бы вы не были так молоды, — с оскорбительным выражением сказала она.

Он так резко отпустил ее, что она покачнулась и, чтобы восстановить равновесие, ухватилась за его плечо. Он молчал. Потом негромко спросил:

— Сколько же вам лет?

— Двести двадцать.

— И я вам наскучил. Я ребенок.

Смех ее был равнодушным.

— Не ребенок, Сэм, — вовсе не ребенок! Но наши взгляды так различны. Нет, вы не наскучили мне. Это-то и беспокоит меня. Я хотела бы, чтобы вы наскучили. Тогда я могла бы оставить вас сегодня и забыть обо всем случившемся. Но что-то в вас есть, Сэм… не знаю. — Голос ее стал задумчив. За ней музыка поднялась в кричащем крещендо, но очень тихо. Далеко в болотах один из соперников торжествовал победу.

— Если бы вы только были таким человеком, каким кажетесь, — говорила Кедра Уолтон. — У вас отличный мозг. Как жаль, что вы так недолго сможете использовать его. Я хотела бы, чтобы вы не были одним из этих многих. Я вышла бы за вас замуж — на время.

— Каково чувствовать себя богом? — угрюмо спросил ее Сэм.

— Простите. Звучит покровительственно? А вы заслуживаете большего. Каково чувствовать? Ну, мы бессмертные… С этим ничего нельзя сделать. Это хорошо… и пугающе. Это ответственность. Первые сто лет я училась, путешествовала, изучала людей и мир. Потом сто лет увлекалась интригами. Училась, как дергать за ниточки, чтобы Совет принял нужное мне решение, например. Нечто вроде джиу-джитсу для мозга. Затронуть самолюбие человека и заставить его реагировать на это так, как мне нужно. Я думаю, вы сами хорошо знаете эти штуки — только вы никогда не сможете овладеть этим искусством так, как я. Жаль. Что-то в вас есть и я… ну, неважно.

— Не говорите о браке. Я не женюсь на вас.

— О, женитесь. Я могу попытаться даже и сейчас. Я могу…

Сэм перегнулся через ее колени и нажал выключатель. Послышался щелчок, и в маленькой комнате со множеством подушек вспыхнул свет. Кедра замигала своими прекрасными, лишенными возраста глазами и засмеялась, наполовину протестуя, наполовину удивляясь.

— Сэм! Я ослепла. Не нужно. — Она потянулась, чтобы выключить свет. Сэм схватил ее руку и сжал пальцы с тяжелыми золотыми кольцами.

— Нет. Слушайте. Я оставлю вас немедленно и никогда не захочу увидеть снова. Поняли? У вас нет ничего, что бы я захотел. — Он резко встал.

Что-то змеиное было в том, как она ровным, быстрым движением поднялась на ноги, слегка звеня многочисленными золотыми блестками на платье.

— Подождите. Нет, подождите! Забудьте обо всем, Сэм. Я хочу кое-что показать вам. Это были только слова. Сэм, я хочу, чтобы вы отправились со мной на Небо. У меня есть для вас проблема.

Он холодно смотрел на нее, глаза его были стальными щелками над рыжими ресницами и грубыми кустистыми бровями. Он назвал сумму, в которую ей это обойдется. Она улыбнулась и ответила, что заплатит, слабая египетская улыбка задержалась в углах ее рта.

Он пошел вслед за ней из комнаты.

Небо почти соответствовало полузабытому месту рождения человечества. Это была земля, но земля, окруженная романтическим ореолом. Небо представляло собой гигантский полукупол, стены которого были усеяны множеством небольших комнаток, нависавших над гигантским помещением внизу. Каждая комната могла быть изолирована от остальных; особое устройство из перекрещивающихся лучей могло создать впечатление пребывания в гуще толпы. Можно было также в соответствии с оригинальным замыслом архитектора наслаждаться иллюзией земного окружения.

Правда, пальмы и сосны росли из одного и того же суррогата почвы, виноград, розы и цветущие деревья заслоняли друг друга, но это никого не смущало. Только ученый понял бы, в чем дело. Времена года давно стали экзотической частью истории.

Это было странное и великолепное зрелище — цвет земной поверхности менялся от зеленого к коричневому, а потом к сверкающему голубовато-белому, потом снова появлялись бледные зеленые лезвия, набухали почки и все это естественно, так непохоже на контролируемый рост гидропоники.

Кедра Уолтон и Сэм Рид пришли на Небо. От входа они видели огромную сияющую полусферу, усеянную сверкающими ячейками, как обрывками яркого разорванного сна, двигающимися и плывущими, поднимающимися и опускающимися в сложном переплетении лучей. Далеко внизу, очень далеко, виднелся бар змеевидная черная лента; ноги многочисленных мужчин и женщин делали его похожим на многоножку.

Кедра заговорила в микрофон. Одна из кружащихся ячеек сошла со своей орбиты и мягко опустилась перед ними. Они вошли, и ощущение падения подсказало Сэму, что они снова плывут в воздухе.

У низкого столика на подушечках сидели мужчина и женщина. Сэм сразу узнал мужчину. Это был Захария Харкер, глава самой большой семьи бессмертных. Высокий человек с красивым лицом, носившем на себе отпечаток — нет, не возраста — опыта, зрелости, и этот отпечаток контрастировал с юными, лишенными возраста свежими чертами. Его ровное спокойствие исходило изнутри, спокойная уверенность, спокойная вежливость, спокойная мудрость.

Женщина…

— Сари, моя дорогая, — сказала Кедра, — я привела гостя. Сари — моя внучка. Захария, это… я не знаю его фамилии. Он не говорил мне.

У Сари Уолтон было деликатное презрительное лицо — очевидно, семейная черта. Волосы ее невероятного зелено-золотого цвета в тщательно организованном беспорядке падали на обнаженные плечи. На ней было прекрасное платье из шерсти животного с поверхности, украшенное полосками, как тигровая шкура. Тонкое и гибкое, оно опускалось до колен и широкими складками развертывалось вокруг лодыжек.

Двое бессмертных подняли головы, на их лицах отразилось удивление. Сэм почувствовал, что они подавили внезапный порыв негодования. Он почувствовал себя неуклюжим, сознающим свою грубость и непривлекательность для этих аристократов. И свою незрелость. Как ребенок, восстающий против взрослых, Сэм восставал против высшего знания, светившегося на этих прекрасных спокойных лицах.

— Садитесь, — Кедра указала на подушки. Сэм неуклюже опустился, принял напиток и посмотрел на хозяев с горячим неприятием, которое и не пытался скрыть. Да и зачем ему скрывать?

Кедра сказала:

— Я думала о вольном товарище, когда привела его сюда. Он… как ваша фамилия?

Сэм угрюмо назвался. Она откинулась на подушки, золотые кольца мягко сверкнули на пальцах руки, принявших напиток. Она казалась абсолютно безмятежной, но Сэм ощущал в ней скрытое напряжение. Он подумал, чувствуют ли это другие.

— Мне лучше объяснить вам сначала, Сэм Рид, — сказала она, — что предыдущие двадцать лет я провела в созерцании.

Он знал, что это значит — нечто вроде интеллектуального женского монастыря, высшая религия разума, там слушатели отрекались от мира в стремлении найти — как можно описать это состояние? Нирвана? Нет, стасис, может быть, мир, равновесие.

Он знал о бессмертных больше, чем они, вероятно, подозревали. Он сознавал, насколько может знать короткоживущее существо, как совершенна жизнь, которая будет продолжаться тысячу лет. Их жизнь становилась частью огромной, но единой мозаики, создаваемой, впрочем, из тех же элементов, что и обычная жизнь. Вы можете прожить тысячу лет, но секунда всегда остается секундой. И периоды созерцания необходимы, чтобы сохранить душевное равновесие.

— Ну и что же с вольным товарищем? — хрипло спросил Сэм. Он знал, что общественный интерес сосредоточен сейчас на Роберте Хейле, последнем воине. Глубокая неудовлетворенность, вызывавшая стремление ко всему примитивному, привела к тому, что вольный товарищ, затянутый в синтетическое великолепие, овладел всеми умами. Все готовы были принять его проект колонизации поверхности.

Или, вернее, думали, что готовы. Пока весь проект оставался на бумаге. Когда дело дойдет до настоящей борьбы с дикой яростью, которой была континентальная Венера, — что ж, реалисты подозревали, как совсем по-другому может обернуться дело. Но сейчас крестовый колонизационный поход Роберта Хейла был принят с неразумной радостью.

— Что с ним? — повторил Захария Харкер. — Он не сработает. Как вы думаете, Сэм Рид?

Сэм нахмурился. Он фыркнул и покачал головой, не беспокоясь о словах. Он осознавал свое растущее желание вызвать несогласие среди этих равных цивилизованных бессмертных.

— Выйдя из созерцания, — сказала Кедра, — я обнаружила, что проект вольного товарища — самое интересное из случившегося. И самое опасное. По многим причинам мы считаем, что сейчас попытка колонизации будет гибельной.

— Почему?

Захария Харкер наклонился над столом, чтобы поставить напиток.

— Мы еще не готовы, — спокойно сказал он. — Требуется тщательная подготовка, психологическая и технологическая. А мы гибнущая раса, Сэм. Мы не можем позволить себе ошибку. А этот проект вольного товарища обречен на неудачу. Его нельзя допустить. — Он поднял брови и задумчиво посмотрел на Сэма.

Сэм сощурился. у него появилось неприятное чувство, будто этот глубокий спокойный взгляд может прочесть в его лице больше, чем он хотел. Ничего нельзя сказать об этих людях с уверенностью. Они слишком долго живут. Возможно, они слишком много знают.

Он грубо сказал:

— Вы хотите, чтобы я убил его?

В маленьком помещении на мгновение повисло молчание. У Сэма появилось ощущение, что до его слов они не думали заходить так далеко. Он чувствовал быстрый обмен мыслями вокруг — как будто бессмертные молча разговаривали друг с другом. Люди, прожившие так долго, несомненно, выработали способность чтения мыслей, хотя бы по работе лицевой мускулатуры. Казалось, молчащие бессмертные над головой Сэма обмениваются мыслями.

Потом Кедра сказала:

— Да, да, убейте его, если сможете.

— Это было бы лучшим решением, — медленно добавил Захария. — Сделайте это сейчас, сегодня. Не позже, чем через 48 часов. События развиваются слишком быстро. Если мы остановим его сейчас, некому будет занять его место — место лидера. Завтра, возможно, кто-нибудь сможет. Вы справитесь с этим, Сэм Рид?

Сэм презрительно сказал:

— Неужели вы все глупцы? Или знаете обо мне больше, чем я думаю?

Кедра рассмеялась:

— Мы знаем. Ведь прошло три дня, дорогой. Неужели вы думаете, что я позволила бы вовлечь себя в это с человеком, о котором ничего не знаю? В тот же вечер я знала вашу фамилию. К утру у меня уже были подробные сведения. И я знаю, что вам можно поручить такое задание. Вы справитесь с ним, если вам заплатят.

Сэм вспыхнул. Теперь он ненавидел ее сознательно. Ни один человек не смел так дурачить его.

— Вам это обойдется вдвое дороже, чем кому-нибудь в башне. — И он назвал очень высокую цену.

Захария сказал:

— Нет. За это мы можем…

— Пожалуйста, Захария, — Кедра подняла руку. — Я заплачу. У меня есть причины.

Он с беспокойством взглянул на нее. Эта причина явно выражалась на ее лице. Захария мигнул. Он надеялся, что их свободный брак, который прервался, когда она погрузилась в созерцание, вскоре можно будет возобновить. Видя, как она смотрит на Сэма, он понял, что это будет не скоро.

Сари наклонилась вперед и положила свою бледную узкую руку на его ладонь.

— Захария, — сказала она, и в голосе ее было предупреждение и обладание. — Пусть она поступает по-своему, дорогой. У нас достаточно времени для всего.

Бабушка и внучка — почти зеркальное отражение друг друга обменивались взглядом, в котором Сэм, ничего не пропускавший, прочел и соперничество и понимание.

Захария сказал:

— Взгляните туда. — Он двинул рукой, и стена ячейки стала прозрачной. Ячейка проплывала мимо небольшого углубления в стене, в котором сидел человек. — Он здесь уже два часа. — продолжал Захария.

Ячейка подплыла еще ближе. Человек высокий, худой, смуглый, хмурый. На нем тусклый коричневый костюм.

— Я знаю его, — сказал Сэм и встал. Пол слегка качнулся от его движения. — Отпустите меня. Я позабочусь о нем для вас.

У длинного прилавка он нашел свободное место и заказал выпивку. Бармен пристально взглянул на него. Здесь место свиданий бессмертных и представителей высшего класса; нечасто человек такой плебейской внешности, как Сэм, появлялся тут. Но что-то в хмуром выражении и повелительном приказе Сэма было такое, отчего бармен пробормотал: «Да, сэр», — и принес заказанное.

Сэм сидел долго. Он еще два раза заказывал выпивку, а огромная раковина гудела и поворачивалась над ним и толпа заполняла купол музыкой и неразборчивым бормотанием. Сэм следил, как ячейка с коричневой фигурой бесцельно плыла по широкому кругу. Он ждал, когда бессмертный спустится, и очень быстро рассуждал.

Сэм был испуган. Опасно вмешиваться в дела бессмертных, даже просто политически. А уж вмешиваться эмоционально — чистое самоубийство. У Сэма не было никаких иллюзий насчет своих шансов выжить после того, как он будет им не нужен. Он видел, с каким задумчивым выражением рассматривал его Захария Харкер.

Когда ячейка вольного товарища опустилась, Сэм уже готов был встретить ее. Он не стал тратить слов.

— Только что меня наняли, чтобы убить вас, Хейл, — сказал он.

Спустя час, когда банда Шеффилда вышла на след Сэма, они вдвоем покидали небо.

Сэм Рид никогда не продвинулся бы так далеко в своей карьере, если бы он не был умелым и убедительным оратором. Роберт Хейл очень часто становился целью убедительных ораторов с тех пор, как объявил о своем проекте, и умел с ними справляться. Но здесь молчаливо говорила кровь Харкеров, вызвав ответ у бессмертного Хейла, и хотя он сам относил свой успех на счет убедительности речи, на самом деле содействовала глубокая убежденность, унаследованная им от бессмертных предков. Именно она убедила вольного товарища.

Сэм говорил очень быстро и и в то же время спокойно. Он знал, что отныне его жизнь и жизнь Хейла тесно связаны друг с другом, связаны короткой ниткой — длиной в 48 часов. В этих пределах оба в безопасности. За ними оба должны умереть, если им в голову не придет что-нибудь очень-очень умное. Голос Сэма, когда он объяснял это, был полон искренней убежденности.

В этот момент их и нашли парни Шеффилда. Двое вышли из портала Неба и ступили на медленную ленту движущегося Пути. Здесь толпа на мгновение разделила их, и Сэм, пробиваясь назад, слишком поздно увидел поднесенную к его лицу черную грушу и вдохнул болезненный аромат невидимого порошка, не успев задержать дыхание.

Все вокруг замедлилось и остановилось.

Кто-то схватил его за руки. Его повели по Пути. Шары и лампы бросали пятна света на улицу, пока она не повернула; здесь они превратились в пятна гипнотического цвета. Путь давно скользил, и над ним висели ароматные сияющие дымы. Но Сэм видел все как бы остановившимся. Смутно он осознавал, что это его собственная ошибка. Он позволил Кедре отвлечь себя, он позволил себе заняться новой работой, не закончив старую, а она требовала всего внимания. И за это он сейчас и расплачивался.

Потом что-то похожее на медленный водоворот нарушило ровное движение пути. Сэм смутно воспринимал толчки, крики, удары кулаков. Он не мог рассмотреть лица, но все время на другие, смутно знакомые лица — все они кричали — накладывалось лицо вольного товарища.

Как во сне, он видел, как все другие отступили к медленным краям пути. Робин Хейл схватил его за руку.

Он позволил вести себя. Он двигался и в то же время не двигался. Мозг его почти перестал функционировать. Он смутно сознавал, что они поднялись в одно из гидропонных помещений, где Хейл отсчитал монеты дежурному. И вот они стоят перед резервуаром, в котором теснится тяжелая серо-зеленая листва.

Откуда-то издалека доносился голос Хейла:

— Обычно он растет на этом кустарнике. Будем надеяться, что они не успели дать слишком большую дозу. Тогда уже ничего не поможет. Вот! — Звук скребущих ногтей, Хейл растер в руках какой-то голубоватый лишайник и бросил Сэму в лицо.

Внезапно все движения бешено ускорились, Сэм начал чихать. Жалящая боль охватила его мышцы и переместилась в мозг. Здесь она взорвалась, поднялась до крещендо, упала.

Потея и дрожа, он обнаружил, что снова может говорить. Время и движение стали нормальными, и он, мигая, посмотрел на Хейла.

— Все в порядке? — спросил вольный товарищ.

— Я… да. — Сэм вытер глаза.

— Что это было? — без интереса спросил Хейл.

— Моя собственная ошибка, — коротко ответил Сэм. — Личное дело. Займусь им позже, если выживу.

Хейл засмеялся.

— Идемте ко мне. Я хочу с вами поговорить.

— Они не понимают, что их ждет, — угрюмо сказал вольный товарищ. Никого не могу убедить. Все они представляют себе романтический крестовый поход, а никто из них никогда не ставил ногу на сухую землю.

— Убедите меня, — сказал Сэм.

— Я виделся с Логистом, — начал Хейл. — Крестовый поход — это его идея. Мне нужно было… что-нибудь. Я нашел его, но теперь начинаю бояться. Он уходит у меня из рук. Люди слишком эмоциональны. Они вцепляются в меня, как собаки, в поисках романтики. Все, что я могу им предложить, это лишения, каких они и представить себе не могут, и надежду на успех для следующих поколений. Но такой дух исчез из нашей расы, когда она поселилась в башнях. Может быть, подводные горизонты слишком узки. Люди не видят дальше стен или собственного носа. — Он улыбнулся. — Я предлагаю не мир, но меч. Но мне никто не верит.

— Я сам никогда не был наверху, — сказал Сэм. — На что это похоже?

— Вы видели поверхность с самолетов над джунглями. И большинство людей тоже. Но это ошибка — смотреть сверху. Сверху джунгли выглядят неплохо. Я хотел бы поместить передатчик вниз, в тину, чтобы стали видны и грязевые волны, разъедающие все вокруг, и хлещущие ядом ветви. Но если бы я так сделал, мой крестовый поход и вся колонизация тут же рухнули бы. Он пожал плечами.

— Вы знаете, я уже начал в старом форте, — продолжал он. — Сейчас форт захвачен джунглями. Старые стены и барьеры дезактивированы и бесполезны. Вся гигантская техника теперь мертва. Все внутри заполнено растительностью, кишащей червями, змеями и ядовитыми кустарниками. Мы расчистили место, но удерживать его — это выше наших сил. Одни лишайники способны проесть насквозь дерево, стекло, сталь и плоть! И мы мало что знаем о джунглях. Здесь, на Венере, у экологии нет земных параллелей. Да и просто удерживать форт недостаточно. Он должен сам содержать себя.

— Потребуются деньги и поддержка, — напомнил ему Сэм. — Семьи против — теперь.

— Я знаю. Думаю, они ошибаются. И Логист тоже.

— Вы занимались этим один?

Хейл кивнул:

— До сих пор — да.

— Почему? Энергичный человек может вам помочь.

— Такого человека нет. Для другого это обман. Я верю в это, Рид. Со мной это — крестовый поход. Но другому человеку, знающему всю правду, я бы не поверил.

Ослепительная идея начала формироваться в мозгу Сэма. Он сказал:

— Мне вы поверите?

— Почему я должен вам верить?

Сэм быстро вспоминал, много ли успел сказать Хейлу. Не слишком много. Можно продолжать.

— Потому, что я рисковал шеей, чтобы предупредить вас, — сказал он. Если бы я выполнил задание Харкеров, уже сейчас я немало бы заработал. Но я не выполнил. Я еще не говорил вам, почему. Я хочу принять участие в осуществлении вашего плана колонизации. При этом я тоже кое-что заработаю — не стану отрицать.

— Я только что сказал вам, что мой проект не может получиться, заметил Хейл. Но глаза его блеснули.

— Пойман, — подумал Сэм, а вслух сказал: — Может быть и нет. Вам нужна мощная поддержка. Думаю, я смогу обеспечить ее. Мы дадим участникам крестового похода другую цель, заменив ею настоящую, дадим что-то такое, что они смогут достичь в течение своей жизни. И это не обман. Могу я попробовать?

Хейл задумчиво пощипывал подбородок. Наконец он сказал:

— Идемте со мной к Логисту.

Сэм уклонился, Он боялся Логиста. Его собственные причины были не таковы, чтобы выдержать свет чистого разума. Но за Хейлом было несколько столетий опыта. Они спорили примерно с час.

Затем Сэм отправился с ним на свидание с Логистом.

Шар заговорил с ними, сияющий белый шар на металлическом пьедестале. Он сказал:

— Я говорил вам, что не могу предсказывать будущее, Хейл.

— Но вы знаете верные ответы.

— Верный для многих ответ может оказаться неверным для Сэма Рида.

Сэм беспокойно зашевелился.

— Значит, получается два ответа, — сказал он. Он считал, что разговаривает с машиной, и поэтому слегка ослабил бдительность: ведь машины не люди. Волей-неволей ему пришлось сообщить необходимые требования. Теперь он беспокойно ждал, чувствуя, как идут часы, оставшиеся до назначенного срока, а Кедра и Харкер ждут сообщения о смерти вольного товарища.

В серебряном шаре плавали тени, разорванные отображения длинного сардонического лица Логиста. Робин Хейл улавливал сходство, но он знал, что для человека, не знающего секрета, эти тени бессмысленны.

— Люди башен не пионеры, — сказал Логист. — Вам понадобятся заключенные.

— Нам понадобятся хорошие люди, — сказал Хейл.

— Большинство преступников — хорошие люди. Они просто оказались не в своей социальной группе или не в своем времени. Любой антиобщественный индивидуум может стать общественным в правильном окружении. Недовольные и преступники станут вашими лучшими людьми. Вам понадобятся биологи, натуралисты, геологи…

— Нам придется платить огромные суммы, чтобы получить даже второсортных специалистов, — возразил Сэм.

— Не придется. Вы удивитесь, как много недовольных даже среди лучших специалистов. Башни слишком благоустроенны. Ни один хороший работник не будет счастлив, если использует свои возможности не полностью, а кто в башнях использовал свои возможности полностью после завершения строительства?

— Значит, вы думаете, мы можем действовать? — спросил Хейл.

— Если вы с Ридом избежите текущей опасности, спросите меня снова.

— Хейл сказал мне, — вмешался Сэм, — что Логист не согласен с семьями насчет колонизации. Почему вы не поможете тогда нам против семей?

Тени зашевелились в шаре: Логист качал головой.

— Я не всемогущ. Семьи действуют уверенно. У них возможность заглядывать далеко. Интригами и влиянием они определяют решения Совета, хотя Совет совершенно свободен в своих решениях. Но за ним находятся семьи и определяют политику, а потом следят, чтобы их решения выполнялись. Номинально советы и губернаторы правят башнями. В действительности ими правят бессмертные. У них хорошее социальное сознание, но они безжалостны. Законы, которые они проводят, могут показаться жестокими короткоживущим, но внуки жертв этих законов могут поблагодарить бессмертных за их жестокость. С точки зрения семей общее добро охватывает долгий промежуток времени. Но в этом случае, я думаю, они ошибаются.

Раса быстро идет к упадку. Семьи считают, что мы не выдержим еще одной попытки колонизации. Если она не удастся, мы погибли. Другой политики больше не будет. У нас для этого не будет не материалов, ни желания. Нужно ждать, пока они решат, что неудача исключена. Я считаю, что они ошибаются. Я говорю, что раса приходит в упадок быстрее, чем они думают. Если мы будем ждать их согласия, мы будем ждать слишком долго…

Но этой планетой правят семьи. Не Логист. Я слишком часто противоречил их мнениям в других вопросах, и теперь они не верят мне. Они считают, что я во всем против них.

Для Робина Хейла это была старая история. Когда голос замолчал, он нетерпеливо сказал:

— Можете дать нам прогноз, Логист? Есть ли у нас шансы на успех?

Некоторое время Логист ничего не говорил. Затем из шара донесся любопытный звук. Хихиканье, перешедшее в хохот, удивило Хейла и совершенно изумило Сэма Рида. Невероятно, что машина может смеяться.

— Поверхность должна быть колонизирована, — сказал Логист, все еще смеясь. — У вас есть шанс, хороший шанс. И очень хороший, если с вами Рид. Это все, что я могу сказать, Хейл. Думаю, этого достаточно.

Сэм замер, глядя на тени, плывущие в шаре. Все, что он представлял себе заранее, перевернулось в его голове.

Неужели Логист все-таки обманщик? Неужели он предлагал им лишь загадки? Но если он ошибался относительно Сэма, то какова цена остальных его слов?

— Спасибо, Логист, — говорил вольный товарищ. Сэм удивленно смотрел на Робина Хейла. Почему он благодарит машину, особенно такую, которая только что доказала свою ошибочность?

Хихиканье продолжало доноситься из шара, когда они повернулись, чтобы уходить. Оно перешло в хохот, который сопровождал их по всему залу. В хохоте звучала одновременно и симпатия, и ирония.

Логист из глубины своего тысячелетнего опыта хохотал над будущим Сэма Рида.

— Если вы избежите текущей опасности… — процитировал Рид слова Логиста. Он сидел за пыльным прозрачным пластиковым столом, глядя на вольного товарища. Они находились в тусклой тайной комнате Слайдера. Пока они здесь, им не угрожает опасность. Но ведь нельзя находиться тут вечно. Сэм соображал, сколько тайных слуг семей следят за передвижениями его и Хейла.

— Есть идеи? — спросил Хейл.

— Вы не очень обеспокоены. В чем дело? Вы мне не верите?

— Верю. Я согласен, что не мог бы поверить первому встречному, который подошел бы ко мне в толпе и сказал, что нанят, чтобы убить меня. Легко так сказать, когда ждешь от этого какой-то выгоды. Но я ожидал решительных ходов со стороны семей и… я верю Логисту. Итак, есть ли у вас идеи?

Сэм посмотрел на него из-под нахмуренных красных бровей. Он начинал ненавидеть Хейла за легкость его согласия. Он хотел этого. Он нуждался в этом. Но ему не нравились мотивы Хейла. Хейл не мог легко поставить успех или неуспех своего крестового похода от энергичного человека, чью роль играл Сэм. Даже если Логист вынес благоприятное суждение и Хейл безоговорочно верил Логисту, был еще и другой мотив.

Робин Хейл был бессмертен.

То, что Сэм ощущал и ненавидел в Уолтонах и Харкере, он ощутил и возненавидел в Хейле. Крайнюю самоуверенность. Они не были рабами времени, время служило им. Человек с сотнями лет опыта сталкивался со всеми социальными обстоятельствами, с которыми была вероятность столкновения. У него были перед глазами аналогичные случаи. У него было время экспериментировать, время подумать и испытать ответные реакции, пока он не подберет наилучший способ действий в данных обстоятельствах.

Это нечестно, по-детски думал Сэм. Проблемы, которые не в состоянии разрешить короткоживущие, бессмертные, обладающие почти безграничными ресурсами времени, знают вдоль и поперек. И еще нечестно — проблемы, по отношению к которым обычные люди должны принимать болезненные решения, для бессмертных могут решаться простым ожиданием. Бессмертные всегда могли повторить: «И это пройдет…»

Сэм глубоко вздохнул и достаточно уклончиво ответил на вопрос Хейла:

— Семьи — я имею в виду в особенности Уолтонов и Харкеров — не ударят открыто. Они не заходят быть связанными с вашей смертью. Они не боятся масс, потому что у масс нет организации. Вопрос о революции никогда не вставал, потому что для революции никогда не было причин. Семьи беспристрастны. Только в связи с такими делами, как этот колонизационный крестовый поход, может возникнуть такой вопрос, и — я надеюсь — этот вопрос для них опасен. Потому что впервые массы будут организованы, организованы вокруг идеи крестового похода. — Он искоса взглянул на Хейла. — У меня есть идея, как использовать это, но… — Сэм посмотрел на пыльный экран телевизора в стене, — пока я не могу объяснить ее.

— Хорошо, — Хейл говорил спокойно. Это вполне нормально, сказал себе Сэм, со внезапно убыстрившимся пульсом осознав впервые за все время, что для этого человека война — эта великолепная вещь из мертвого прошлого была семейной историей. Он видел убийства и сам убивал. Угроза смерти так знакома ему сейчас, что он смотрит ей в лицо спокойно. Сэм заново возненавидел его.

— Тем временем, — он заставлял себя говорить спокойно, — я собираюсь продать себя вам за идею крестового похода. Могу я говорить?

Хейл улыбнулся и кивнул.

— Перед нами проблема завоевания новообращенных. Нам нужны люди, занимающие ключевые позиции, и нужна рабочая сила. Первые дороги. Вторые… вы сможете защитить своих помощников?

— От любой опасности. Но не от скуки. И не от некоторых вещей, например, от лишайников — они могут пробраться в вентиляторы и съесть человека живьем. Некоторые клетки мутируют под влиянием ультрафиолетового излучения. О, это не просто приключение.

Значит, нам понадобится защита. Неудовлетворенные. Преуспевшие в технике и неудачники в личных делах.

— Что же вы предлагаете? — Лаконичный голос наполнял Сэма неосознанным возмущением. У него было подозрение, что этот человек знает большинство ответов, что он ведет Сэма за собой, частично чтобы испытать его, частично надеясь на свежие мысли, которые он потом сможет использовать для себя. И все же — под уверенностью, под всем огромным опытом иногда проявлялась такая наивность, что Сэм не терял надежды. В основе Хейл был крестоносцем. В основе он был самоотверженным и мечтательным. Даже миллион лет опыта — а не несколько столетий — никогда не дали бы ему того, с чем был рожден Сэм. Да, стоило попытаться…

— Конечно, нам нужны не просто неудачники, — продолжил он. — Нужно вспомнить, почему они недовольны. У вас были техники в старые дни, когда велись войны?

Хейл кивнул.

— Да, но за ними стояли традиции Вольных Товариществ.

— Мы начнем новую традицию. Не знаю, какую. Ad astra per aspera,[1] может быть. — Сэм задумался. — Можете ли вы просмотреть психозаписи и личные дела тех старых техников?

— Некоторые из них, должно быть, сохранились. Думаю, что смогу. Но зачем?

— Это понадобится позже, но я думаю, в этом ответ. Найдите факторы, способствовавшие их успеху. Используйте большие интеграторы. Это даст нам правильное уравнение. Потом определите факторы, которые создают неудовлетворенность современных техников. Неизвестное в успехе техников периода войны плюс эквивалент старой традиции. Отыщите тех, у кого сегодня есть этот X, и дайте им новую традицию.

Я займусь пропагандой и семантическими комментариями. Сейчас нам нужно правильно направить общественное мнение. Ключевое слово, знамя. У современных крестоносцев должны быть прекрасная пропаганда и реклама. Я дал вам решение проблемы техников, теперь относительно рабочей силы и финансовой поддержки. — Сэм взглянул на спокойное лицо бессмертного и отвел взгляд. Но продолжал.

_ Придется тщательно подбирать добровольцев. Не так уж много сильных людей осталось у человеческой расы. Но они не дрогнут при первой же опасности. Мы заставим каждого потенциального колониста пройти серию очень строгих тестов. Обманем их, если сможем. Одна серия ответов для публики, другая — для нас. Нельзя открыто отвергнуть человека из=за потенциальной трусости: остальные откажутся проходить тесты. Но мы должны знать.

— Ну что ж, неплохо — сказал Хейл. — А деньги.

— Много ли у вас есть?

Хейл пожал плечами.

— Ерунда. У нас есть плацдарм, мы расчистили башню Дум. Но потребуются настоящие деньги, чтобы хотя бы удержать ее.

— Создайте компанию и продавайте акции. Людям всегда нравится игра. Особенно, если они получают дивиденды. А нужные им дивиденды — это не только деньги. Слава. Возбуждение. Романтика, без которой они страдают.

— Смогут ли отвергнутые добровольцы покупать акции?

Сэм рассмеялся.

— Я нашел выход! Каждый пакет акций будет приносить дивиденды в виде возбуждения и сенсации. Каждый шаг колонистов будет показан по телевизору с прямым лучом к каждому приемнику каждого владельца акций.

Хейл бросил на него взгляд, в котором смешивались гнев и восхищение. Сэму показалось даже, что он уловил нечто вроде одобрения. Но ответ Хейла разочаровал его.

— Нет. Это обман. Колонизация — не развлечение для любителей острых ощущений. Я говорил вам: это тяжелая работа, а не романтика. Это не увеселение, а тяжелая, нудная работа.

— Но она может быть и увлекательной, — уверял его Сэм. — И должна быть. Придется идти на компромиссы. Люди платят за сенсацию. На них можно основать колонизации.

Хейл неодобрительно повел плечами.

— Мне это не нравится.

— Конечно, но это нужно сделать. Чисто теоретический вопрос — можно ли использовать что-нибудь сейчас из происходящего на поверхности?

После паузы Хейл сказал:

— Ну, у нас неприятности из-за ходячего растения — оно термофильное. Его привлекает температура тела. Конечно, рефрижераторные установки в наших джунглях остановили его. Его легко уничтожить, бросив термит или что-нибудь горячее. Оно тянется к жару и сгорает в пепел.

— На что оно похоже?

Хейл перешел к подробностям. Сэм сидел откинувшись, довольный.

— То, что нужно. Совершенно безопасно, но выглядит отвратительно, как дьявол. Это поможет нам не отпугнуть добровольцев с самого начала. Пусть ваши люди выключат рефрижераторы и начнут сражение с растениями, а в это время кто-нибудь должен стоять наготове с термитом, но не в поле зрения камеры. Мы сообщим, что растения прорвались, покажем все по телевизору подействует.

— Нет, — сказал Хейл.

— Крестовый поход начнется с сенсации, — заметил Сэм. Но не стал настаивать. Наоборот, он напомнил о том, что оба они будут мертвы через 36 часов, если ничего не придумают. Он видел мерцание на стенном экране. Пора было переходить к следующему вопросу повестки дня.

— Семьи найдут возможность избавиться от нас без своего видимого вмешательства. Микробы, например. Они покончат с нами, если мы не предпримем решительных шагов. Моя мысль заключается в том, чтобы использовать такой оскорбительный намек, чтобы они растерялись. Пусть они вынуждены будут защищаться от нас.

— Что вы имеете в виду?

— Семьи очень заботятся о своем престиже. Их реальная власть — в долготе жизни. Но публика верит в их непогрешимость и поэтому вознесла их на вершину. Нападите на эту веру. Заставьте их защищаться.

— Но как?

— Вы любимец публики. Харкер дал мне лишь 48 часов, потому что боится, как бы какой-нибудь ваш сторонник не занял ваше место, даже если вас выведут из игры. — Сэм ударил себя в грудь. — Я такой человек. Мне приходится им стать, чтобы спасти свою шкуру. Но это вам дает выход. Мы разделим опасность пополам, если будем взаимозаменяемы. Если одного из нас убьют, это все равно не сорвет крестовый поход.

— Но как, ради дьявола, собираетесь вы в несколько часов стать таким важным в глазах публики? — действительно заинтересовался Хейл.

Сэм удовлетворенно улыбнулся. Потом ударил в ножку своего стула. В стене открылось отверстие, и вошел Слайдер.

Он опустил свое громоздкое тело на стул и с любопытством взглянул на Хейла. Сэм сказал:

— Первое: за мной идет банда Шеффилда. Я не могу немедленно начать борьбу с ними. У меня другое дело, поважнее. Можете отвлечь их?

— Попробую, — ответил Слайдер. Это была гарантия. Старик по-прежнему представлял главную опасность в подпольном мире башен.

— Спасибо. — Сэм повернул кресло, чтобы глядеть Слайдеру в лицо. Теперь самое важное. Мне нужно быстро подделать звуковую дорожку.

— Это нетрудно, — уверил его Слайдер, чихая.

— И чтобы лица соответствовали.

— Это труднее. Чьи лица?

— Во-первых, Захария Харкер. Ну и любой из Харкеров или Уолтонов, но Захария обязательно.

Слайдер пристально взглянул не него, забыв даже чихнуть.

— Харкер? — переспросил он. Затем неожиданно хихикнул. — Что ж, сделаю, но обойдется недешево. Когда должна быть сделана работа?

Сэм сказал ему.

Подделка звукозаписи — невероятно старый трюк, почти такой же старый, как сами звукозаписи. Требуется сравнительно небольшой навык, чтобы вырезать слова и расставить их в новой последовательности. Но лишь недавно была разработана техника, позволявшая подделать речь целиком. Требовался очень искусный и опытный оператор, чтобы разложить звуки речи на их составляющие и затем по этим составляющим соорудить совершенно новый отрезок речи. Причем перевести с одного языка на другой было невозможно из-за различия в артикуляции, но на одном языке из отрезка речи достаточной длины можно было извлечь все необходимые данные, чтобы конструировать любое продолжение.

Отсюда, конечно, далеко до подделки изображения говорящего. Губы, выговаривавшие каждый звук, останавливались, выделялись фрагменты их движения, затем заново воссозданное изображение сопоставляли со звуками.

Результат был поразителен для уха и глаза.

У Слайдера был доступ к специалисту, знавшему эту работу вдоль и поперек. А в хранилище имелось достаточное количество записей выступлений Харкеров и Уолтонов. Но и в лучшем случае это был опасный ход, и Сэм знал это. Однако выбора у него не было.

Потребовалось пять часов, чтобы убедить Хейла в необходимости этого обмана. Вначале Сэм убедил его в опасности для него лично. У здания, где они скрывались, стучались агенты семей, так что особенно убеждать Хейла не пришлось. Затем нужно было убедить его в том, что Сэму можно доверять. Сэм использовал запись микрореакций, проверяющую правдивость высказываний. Потребовались немалые семантические хитрости, потому что Сэму было что скрывать и приходилось избегать этих моментов в разговоре.

— Мы с вами почти мертвы, — говорил он Хейлу, а стрелка прибора показывала, что он говорит то, что думает. — Разумеется, этот трюк опасен. Это почти самоубийство. Но если уж мне предстоит умереть, то я хочу испробовать все шансы. А это наш единственный шанс, если, конечно, вы не придумаете чего-нибудь получше. Придумаете?

Бессмертный ничего не мог придумать.

И вот вечером по телевизору объявили, что Робин Хейл сделает важное заявление относительно колонии. Повсюду в башнях включались телевизоры. Все ждали. На самом деле им предстояло увидеть фальсифицированную запись выступления Харкеров и Уолтонов.

Частная жизнь бессмертных никогда не была вполне частной, и у Слайдера была сеть агентов, действовавших весьма эффективно. Известие о том, что будет выступать Хейл, привлекло всеобщее внимание.

И вот на больших общественных и бесчисленных частных экранах появилось лицо Робина Хейла. Он был одет для поверхности, говорил неохотно и торопливо, и это придавало его словам особую убедительность.

Он сказал, что собирался подробно рассказать им о великолепной идее его друга Сэма Рида, благодаря которой можно без отлагательств начать колонизацию. Но на поверхности произошли непредвиденные события, и теперь его вызывают наверх. Люди, глядящие в лицо новой смертельной угрозе, хотят воспользоваться опытом старого вольного товарища. Тут он отдал салют, и лицо его исчезло с экрана.

Лицо Хейла сменилось лицом Захарии Харкера. Потребовалось бы больше, чем опытный взгляд эксперта, чтобы уловить мельчайшие несоответствия, выдававшие тот факт, что это был синтез звуковых и световых волн. Даже Захария, глядевший на экран, не мог отрицать, что говорил он: каждый слышимый им звук и каждое движение были естественными.

Синтетическая речь была триумфом семантики. Для Сэма было типично, что он, пускаясь в смертельно опасную авантюру, не только очищал себя и Хейла, но и заботился о далеко уходящих в будущее планах колонизации. Итак, Харкер должен был назвать имя Сэма Рида — тот появился на экране и скромно встал за бессмертным, продолжавшим речь, — как общественного деятеля и филантропа, который делает возможным колониальный поход.

Сэм Рид, человек из народа, короткоживущий, но далеко видящий, поведет своих товарищей к успеху за Робином Хейлом в великом крестовом походе. Будущее расы — на поверхности. Даже Харкеры, сказал Захария, в конце концов были убеждены настойчивостью Сэма и Хейла. Скоро начнутся испытания и отбор добровольцев. Ad astra per aspera!

Он говорил об опасности. Вдавался в подробности, тщательно подбирая каждое слово. Он говорил о загнивании в башнях, о растущей расовой неполноценности, об уязвимости перед болезнями. Цель человечества не в башнях. Великая цивилизация Земли не должна найти свой конец под морями плодородной планеты. Ad astra!

Лицо Захарии исчезло с экрана, вперед выступил Сэм, чтобы закончить дело, нервный и глубоко обеспокоенный под внешним спокойствием. Сделав решающий шаг, он мучился сомнениями. Что сделают Харкеры, когда обнаружат, как их обманули? Как явно их глубочайшее убеждение было извращено и обращено против них перед всеми башнями, и в их же собственных словах! Они уже, должно быть, действуют: семьи умеют действовать быстро, когда это необходимо. Но что они сделают, Сэм не мог догадаться.

С экрана он говорил со спокойной убежденностью. Он подчеркнул, что все имеют возможность присоединиться к крестовому походу, если не лично, то с финансовой поддержкой. В искусных словах он описал трудности и опасности поверхности, он хотел, чтобы только самые храбрые шли в добровольцы. И чтобы добиться и этого и эффективно завершить свое выступление, он сделал самое заманчивое заявление.

То, что до сегодняшнего дня могло принадлежать только богатым, теперь предлагается всем, кто примет участие в величественном деле человечества. Каждый участник увидит, как используются его деньги, примет непосредственное участие во всех сенсациях и опасностях наземной жизни.

Смотрите!

На экране появилось туманное изображение джунглей, с захватывающей дыхание быстротой поднимавшихся к зрителю. Кольца бархатно-черной грязи усеивали цветочное одеяло древесных вершин. Одно из колец приблизилось, и стала видна радужная змея, скользящая по черноте. Грязь расступилась, и челюсти грязевого волка сомкнулись на змее. Дико перемешались грязь и кровь. Взбалтывая грязь и крича, сражающиеся исчезли из поля зрения, и бархатистый бассейн снова застыл, только круги пробегали по нему, да розовые пузыри поднимались время от времени к поверхности и глухо лопались, и этот глухой звук слышали все в башнях.

Сэм поблагодарил аудиторию. Он попросил слушателей потерпеть еще несколько дней, пока будет сформирована первая отборочная комиссия. Он заметил с высокомерной скромностью, что надеется заслужить их доверие своей службой им и вольному товарищу, который передал ему все такие дела, а сам сражается на поверхности в джунглях, которые так хорошо знает. Мы все, закончил Сэм, скоро сможем быть свидетелями этой борьбы, и люди, а не чудовища заслужат нашу симпатию в смелой попытке завоевать Венеру, как наши предки некогда завоевали старую Землю.

Семьи ничего не делали.

Это беспокоило Сэма больше, чем любые возможные действия. Потому что ему не с чем было бороться. В глубине души он не доверял этой тишине. Все попытки проинтервьюировать кого-нибудь из бессмертных по этому вопросу, занимавшему все умы, ни к чему не приводили. Они улыбались, кивали и отказывались комментировать — пока.

Но планы осуществлялись с головокружительной скоростью. В конце концов, говорил себе Сэм, что могут сделать Харкеры? Заявить во всеуслышание, что великолепная новая игрушка может оказаться опасной? Нельзя дать ребенку погремушку, а потом отобрать ее, не вызвал громкий рев. Люди башни были гораздо опаснее детей, и они привыкли опираться на уверенные руки. Уберите опору, и можно ждать неприятностей.

Сэм знал, что он выиграл лишь гамбит, а не игру. Однако у него было слишком много дел, чтобы беспокоиться о будущем. Все это, конечно, сплошное надувательство. Но он и не рассчитывал на большее.

Парадоксально, но Сэм рассчитывал на рассудительность Харкеров. Они считают, что эта попытка не удастся. Сэм был уверен, что они правы. Конечно, Логист считал, что колонизация удастся, и обычно Логист не ошибался. Разве может ошибиться машина? Но машина ошиблась, и очень грубо, в оценке самого Сэма, и поэтому неудивительно, что он вообще не доверял ее заключениям.

Единственное, что оставалось Сэму, это застраховаться от неудачи. Сэм охотился за большими деньгами. Публика хотела покупать, а Сэм продавал и продавал.

Он продал 300 процентов акций.

После этого он должен был потерпеть крушение. Если он вложит деньги в развитие поверхности, ничего не останется ему. Да и как он мог выплачивать доходы по тремстам процентам акций?

Но на бумаге все выглядело прекрасно. В поисках новых источников растущая культура поднималась из-под поверхности морей, стряхивая воду с гигантских плеч, большими шагами устремляясь на берег. А следующая цель межпланетные и межзвездные путешествия. Аd astra — великолепный сон, и Сэм выкачивал из него все возможное.

Прошло два месяца.

Розата, как и прочие плоды успеха, легко упала ему в руки. Сэм закрыл все свои три квартиры и вместе с Розатой нашел новое место, полное неслыханной роскоши. Его окна открывались на гидропонный сад, цветущий так же щедро, хотя и не так опасно, как джунгли над головой. Из этих окон он мог видеть огни всей башни, где под его дудку танцевал каждый человек. Это гигантское маниакальное великолепие, полное параноидального блеска, было подобно сну.

Сэм еще не осознавал этого, хотя, оглянись он назад, он понял бы. Но он вертелся все быстрее и быстрее, следуя за событиями, выходившими из-под его контроля. Если бы у него было время остановиться, подумать, подвести итоги. Но времени у него не было…

Розата сидела у его ног на низкой скамеечке, наигрывая на арфе и напевая, когда наступил момент прозрения.

Складки ее сине-фиолетового платья кружком лежали на полу, облачная голова склонялась над лирой.

— О, — медленно, медленно встала она и медленно подошла к нему… Как сладко голос ее произносил слова! Голос ее поднимался и опускался со строками старой баллады. — Но все она сказала, — сообщила Розата своим льющимся голосом — и была остановлена музыкальным гудением телевизора.

Сэм знал, что сообщение важное, иначе он не получил бы его в этот час. Неохотно он встал.

Розата не подняла головы. Она сидела совершенно неподвижно, как будто звук вызова заморозил ее. Затем, не поднимая глаз, она тронула струны лакированными ноготками и пропела последнюю строчку:

— Юноша, я думаю, ты умрешь…

Экран телевизора прояснился, когда Сэм нажал кнопку, и лицо, появившееся на нем, чуть не заставило его отшатнуться. Это было лицо Кедры Уолтон, и она была очень рассержена. Черные локоны развевались, как волосы Медузы, когда она придвинулась к экрану. Она, должно быть разговаривала с кем-то в глубине, ожидая, когда Сэм ответит на вызов, потому что гнев ее был направлен не против Сэма. Он это понял. Ее слова выдали ее.

— Сэм Рид, вы болван! — ровно и без всякого вступления заявила она. Египетское спокойствие исчезло с ее тонкого презрительного лица. Даже презрение исчезло! — Неужели вы в самом деле думали, что вам это удастся?

— Обязательно удастся, — заверил ее Сэм. Он был уверен, очень уверен в исполнимости своих планов.

— Бедный глупец, вы никогда раньше не имели дела с бессмертными. Наши планы действуют медленно. Мы можем себе это позволить! Но вы, конечно, не думали, что Захария Харкер позволит вам остаться в живых после того, что вы сделали? Он…

Голос за ней произнес:

— Позвольте мне говорить самому, Кедра, дорогая, — и с экрана на Сэма взглянуло гладкое, лишенное возраста лицо Захарии. Глаза его были задумчивы. — В чем-то я должен быть благодарен вам, Рид, — продолжал голос бессмертного. — Вы умны. У вас оказалось больше ресурсов, чем я ожидал. Вы заставили меня поднапрячься, а это большое удовольствие. К тому же вы сделали уязвимым Хейла и весь его честолюбивый проект. И за это я тоже хочу вас поблагодарить. Я люблю воздавать должное.

Глаза его были глазами человека, глядящего на что-то такое безличное, что Сэм ощутил холодную дрожь. Такая отдаленность во времени и пространстве, как будто Сэма здесь вообще нет.

Или будто Харкер смотрел на мертвеца. Что-то безличное и отдаленное отделяет живого от мертвеца. От Сэма Рида.

И в этот момент глубочайшего прозрения, потрясшего все его убеждения, Сэм понял, что, видимо, Харкер с самого начала знал, что Сэм перехитрит его в истории с Хейлом и перехитрит также и Хейла. Сэм был слабым звеном в крестовом походе Хейла, единственным звеном, которое, будучи заподозрено, приведет к крушению всего проекта. До сих пор Сэм думал, что никто не заподозрит.

Но Захария Харкер знал.

— Прощайте, Рид, — сказал ровный голос. — Кедра, дорогая…

На экране снова появилось лицо Кедры. Она по-прежнему сердилась, но гнев был поглощен другим чувством, когда ее глаза встретились с глазами Сэма. Длинные ресницы наполовину скрывали их, на ресницах виднелись следы.

— Прощай, Сэм, — сказала она. — Прощай. — Взгляд ее голубых глаз устремился куда-то за ее плечо.

Сэму хватило времени, чтобы повернуться и увидеть угрозу. Но не хватило — чтобы остановить ее. Потому что Розата стояла рядом и тоже смотрела на экран. И когда он повернулся, ее пальцы оторвались от струн арфы, неся ему забвение.

Он ощутил сладкий ужасный запах порошка, ударивший ему в нос. Тщетно пытаясь схватить ее и сломать ей шею, вытянул руки. Но она уплыла от него, и все комната закружилась, и вот Розата глядит на него откуда-то сверху, и в ее глазах тоже стоят слезы.

Запах наркотического порошка поглотил все. Наркотик, вызывающий эвтаназию, способ самоубийства.

Последнее, что он видел, — две женщины, глядевшие на него со слезами в глазах. Должно быть, они любили его, раз плакали, но они же принесли ему гибель.

Он проснулся. Запах смертоносного порошка не ощущался. Было темно. Он почувствовал, что плечом упирается во что-то, и встал неуклюже. Чуть посветлело. Конец переулка, тупик, подумал он. Где-то в полутьме проходили люди.

Ногам было больно от ходьбы. Осмотрев себя, Сэм обнаружил, что он в лохмотьях и босой.

Наркотический порошок мог заставить человека спать очень, очень долго. Как долго?

Он заковылял к выходу из тупика. Прохожий взглянул на него с любопытством и отвращением. Он схватил прохожего за одежду.

— Колония, — прохрипел он, — Ее открыли?

Прохожий отбросил его руку.

— Какая колония? — нетерпеливо спросил он.

— Колония! Колония на поверхности!

— Ах, это. — Он рассмеялся. — Вы малость опоздали. — Очевидно, он решил, что Сэм пьян. — Ее открыли уже давно.

— Когда?

— Сорок лет назад.

Сэм вцепился в поручень торгового автомата у выхода из тупика. Колени у него подогнулись, и ему пришлось держать себя руками. Он смотрел в пыльное зеркало и в собственные глаза.

— Сорок лет! Сорок лет! — и лишенное возраста, не изменившееся лицо Сэма Харкера смотрело на него, с красными бровями, без морщин, как всегда. — Сорок лет! — пробормотал Сэм Харкер.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

И действительно будет время,

Когда желтый дымок заскользит по улицам

И будет тереться о стекла окон;

Будет время, будет время

Подготовиться к встрече тех, кого вы встретите;

Будет время убивать и созидать;

Будет время для всех работ

И для ответа на все вопросы.

Т.С.Эллиотт

Город двигался мимо него медленной опускающейся спиралью. Сэм Харкер тупо смотрел на него, не воспринимая отдельных деталей. Мозг его был слишком полон и в то же время пуст. Слишком со многим нужно ему справиться. Он еще не мог думать как следует. И никакие воспоминания не сохранились у него между тем мгновением, когда он взглянул на свое невозможно юное лицо в стекле, и настоящим моментом. Разбитыми ступнями он ощущал слабую вибрацию Пути, и город, медленно двигавшийся, открывавший одну улицу за другой по мере того, как спираль Пути уходила дальше, — этот город был ему знаком. И не на чем было сосредоточиться, остановить мечущийся мозг.

— Мне нужна выпивка, — сказал он себе, и даже эта мысль рождалась неуклюже, как бы пробираясь по мозговым каналам, не использовавшимся сорок лет. Но, ощупав рваные карманы, он убедился, что они пусты. У него ничего не было. Ни денег, ни памяти, ни даже прошлого.

— Ничего? — туманно подумал он. — Ничего? — И тут впервые он понял, что видел в зеркале. — Ничего? Я бессмертный!

Это не может быть правдой. Это часть фантазии, навеянной сонным порошком. Но ощущение собственных гладких щек и твердых мышц шеи под дрожащими пальцами — это не фантазия. Это реально. Значит, нереальность эти сорок прошедших лет. И человек у начала переулка солгал. Припоминая, Сэм подумал, что этот человек глядел на него странно, с необычным интересом. Вначале ему казалось, что это прохожий, но теперь, напрягая свои заржавевшие извилины, он решил, что человек ждал его, готовый уйти или остаться в соответствии с действиями Сэма. Он попытался вспомнить лицо этого человека и не смог. Пятно, смотревшее на него и говорившее с ним. Но глядевшее с клиническим интересом, говорившее с целью и намерением, которые не могли быть случайными. Это была первая сознательная мысль, сформировавшаяся в затуманенном мозгу Сэма, и воздействие ее было очень сильно. Человек должен был находиться там по какой-то причине. Причина эта связана с Сэмом.

— Сорок лет, — пробормотал Сэм. — Во всяком случае я могу это проверить.

Город совсем не изменился. Но это не критерий. Башни никогда не менялись. Далеко впереди, возвышающийся над зданиями, он увидел большой шар мертвой земли в черном пластиковом пологе. Он смог сориентироваться, и все улицы и здания заняли вокруг него знакомые места. Он знал город. Он знал, где находится, где его квартиры, где роскошные апартаменты, смотревшие сверху вниз на сверкающие Пути; он вспомнил девушку с голубыми глазами, бросившую ему в лицо порошок.

Перед ним всплыло лицо Кедры на экране, слезы на ее глазах, приказывающий жест, которым она несла ему падение. Кедра и Розата. У него, значит, было дело. Он знал, что на самом деле не Кедра стояла за этим сонным порошком и не Розата. Захария Харкер — вот кто отдал приказ. И Захария поплатится за это. И Кедра тоже. А что касается Розаты… Сэм сжал кулаки. Розате он верил. Ее преступление было тягчайшим — предательство. Лучше бы Розата умерла, — подумал он.

Но погоди. Сорок лет? Может, время уже выполнило его задачу? Первое, что ему нужно узнать, — это дату своего пробуждения. Движущиеся Пути проходили мимо большого общественного экрана, и он подумал, что сможет здесь узнать дату. Впрочем, подумал он, это и не нужно. У него было ощущение прошедшего времени. Город не изменился, но люди изменились слегка. Некоторые мужчины носили бороды, это было для него ново. У одежды был более смелый покрой, чем он помнил. Мода меняется в ритме, соответствующем изменениям социального порядка, не бессмысленно, но по определенным законам. Только по одному этому он смог бы определить срок, если бы у него четко работал мозг и не было другой возможности узнать.

Путь медленно повернул, так что стал виден угол экрана, и Сэм заметил, как мало лиц обращено к нему. Он мог вспомнить время, когда все шеи изгибались и люди толкали друг друга, стремясь быстрее узнать новости на экране. Все теперь было не так. Апатия в прямом и легко объяснимом контрасте с крайне смелым новым стилем проявлялась на каждом лице. Сэм был единственным, кто смотрел на экран.

Да, прошло сорок лет.

Что-то подобное яркому взрыву вспыхнуло в центре его мозга. Бессмертие! Все возможности, все опасности, вся слава — все лежащее перед ним вспыхнуло ослепительным светом. Но вот сияние ослабло, и он на мгновение испугался ответственности — той новой, невероятной зрелости, которая превосходила все, о чем он мог мечтать. Но тут его снова охватили сомнения, и он яростно начал вспоминать — есть ли наркотик, какое-нибудь средство, способное вызвать такую каталепсию и задержать старение организма? Ничего подобного он не знал. Нет, это реальность. Этого не может быть, и все же это правда.

Это подождет. Сэм сухо рассмеялся про себя. Все это может ждать. Есть более необходимые вопросы, над которыми следует подумать. Что-то необыкновенное произошло с ним, и вот результат: сорок лет сна и затем бессмертие. Но что же это могло быть?

Сонный порошок. Памятный запах все еще держался в его ноздрях, горло пересохло. Начиналась жажда, которую не мог ликвидировать ни один напиток.

Мне нужно вылечиться. Прежде всего мне нужно вылечиться.

Он знал сонный порошок. Действие его можно было излечить, но он легко входил в привычку. Хуже всего было то, что, оказавшись под влиянием этого смертоносного вещества, вы не выходили из него. Не существовало периода, после которого можно было бы обратиться за помощью. Нужно было, чтобы организм выработал антитела, а на это требовалось время почти всей жизни. Но даже и в этом случае вирус сонного порошка быстро мутировал, и вы снова погружались в сон, а потом умирали.

Паника на мгновение охватила Сэма. Долго ли длится этот период бодрствования? В любой момент вирус снова ударит и его заново обретенное сознание уйдет. Бессмертие бесполезно, если будешь все время спать.

Он должен вылечиться. Теперь, когда он понял, что означает его жажда, она страшно усилилась. Лечение требует денег. Несколько тысяч кориум-кредитов, по крайней мере. А у него ничего нет. Если бессмертие действительно таково, как он думал, он по счастливой случайности богаче самых богатых, но это богатство бесконечных лет может исчезнуть из-за отсутствия денег, материального богатства. Парадокс. Ему принадлежали будущие столетия, но из-за нехватки нескольких часов сейчас он может лишиться всего будущего.

Паника опасна. Он знал это. Заставил себя успокоиться и подумать. Что делать? Что узнать? Прежде всего два обстоятельства — бессмертие и влияние наркотика.

Деньги.

Их нет.

Бессмертие.

Это ценное преимущество, много обещающее в будущем. Но как обращаться с ним сейчас, он не знает. Поэтому — пока держать в тайне.

Как?

Маскировка.

Под кого?

Под самого себя, разумеется. Под Сэма Рида, но не под Сэма Рида бессмертного. В Сэма, каким он выглядел бы в восьмидесятилетнем возрасте. Это опять — таки приводило к проблеме денег. Единственный способ раздобыть деньги — вернуться к своей прежней практике. И не раскрывать своей тайны. У него в голове зашевелились мысли, как использовать эту удивительную тайну. Позже. Потом времени будет достаточно, если его хватит сейчас.

Но сначала немного денег, немного знаний.

Знания получить легче и безопасней. Поэтому займемся ими сначала. Он должен немедленно узнать, что произошло за последние четыре десятилетия, что случилось с ним самим, когда он исчез из внимания публики и почему. Ясно, что он больше не был общественной фигурой, но где же он находился эти сорок лет?

Он перешел на перекрестный Путь и направился к ближайшей библиотеке. По пути он обдумывал проблему денег. Когда Розата бросила ему в лицо сонный порошок, он был очень богат. Некоторые вклады были сделаны на его имя, но четыре крупные суммы — на предъявителя. Возможно, принадлежность хотя бы одной из них ему осталась тайной. Но сможет ли он получить эти деньги? Впрочем, если деньги ждали сорок лет, то подождут еще несколько часов.

Пока же у него не было даже нескольких центов, чтобы взять отдельный кабинет в библиотеке. Поэтому он присел к длинному столу, пряча лицо за поглощающими звук перегородками, отделявшими его от соседей. Опустив глаза на экран визора, он нажал кнопку.

На экране перед ним разворачивался общий обзор новостей сорокалетней давности. Еженедельный обзор, посвященный последним семи дням, которые он помнил.

Рип ван Винкль смог бы сориентироваться, читая газеты двадцатилетней давности. Они рассказали бы ему, что произошло за двадцать лет, но они же убедили бы его в прочности мира. Во всей башне, на всей планете только старый обзор мог дать прочную почву ногам Сэма Рида. За пределами библиотеки его повсюду ждали опасности и неожиданности, потому что сильно изменились обычаи и действия.

Больше всего изменяется мода, обычаи, сленг. Но их и заметить легче.

Перед Сэмом так ярко разворачивалось прошлое, что он чуть ли не заново ощутил запах сонного порошка. При этой мысли сухость в горле снова поразила его, и он опять подумал, что нужно торопиться. Нажал кнопку событие стали проходить быстрее.

СЭМ РИД УСЫПЛЕН СОННЫМ ПОРОШКОМ! Тонкий голос из прошлого призрачно звучал в его ушах, а трехмерные изображения быстро проносились по экрану. Сегодня кончилась карьера Сэма Рида, известного деятеля наземной колонии. Удивив всех знавших его, он найден уснувшим под влиянием сонного порошка…

Все было здесь. Расследование, последовавшее за его очевидным самоубийством, скандал, когда обнаружился его обман. Через четыре дня после исчезновения Сэма Рида мыльный пузырь колонии лопнул.

Робин Хейл, вольный товарищ, ничего не говорил. Да и что он мог сказать? Было продано триста процентов акций, и этот факт громче всего говорил о том, что Сэм не верил в успех колонии. Хейл сделал единственно возможное — попытался успокоить бурю, как ему уже не раз приходилось в его долгой жизни — выдерживать бури, поднятые людьми, и природные бури на поверхности. Конечно, это было невозможно. Слишком накалилась атмосфера. Слишком много людей поверило в колонию.

Когда пузырь лопнул, мало что осталось.

Главный удар позора приняло на себя имя Сэма Рида. Он был не только обманщик. Он трусливо сбежал, скрывшись в самоубийственном сне. Никто не удивился его поступку. Поступок его был нелогичен, но у публики не было времени задуматься над этим. Если колония обречена на неудачу, Сэму можно было скрыться и спокойно дождаться своих трехсот процентов прибыли. Его самоубийство доказывало, что он опасался успеха колонии. Но над этим никто не задумался. Все решили, что, опасаясь разоблачения, он избрал самый быстрый выход.

Расследование обнаружило все скрытые им вклады. Оказывается он спрятал их недостаточно тщательно. Все четыре тайника были найдены и опустошены. Старый обзор новостей сообщил все подробности.

Сэм откинулся назад и замигал в тусклом воздухе библиотеки. Итак, он разбит.

Он видел за событиями сорокалетней давности руку Харкеров. Лицо Захарии встало перед ним, как будто виденное час назад. Гладкое и улыбающееся с экрана, бесстрастное, как лицо бога, следящее за эфемерным смертным. Захария, конечно, знал, что делал. Но это только начало игры. Сэм в этой игре должен был послужить пешкой, отброшенной за ненадобностью. И он повернулся к экрану, чтобы узнать, какими были следующие ходы.

Он был удивлен, узнав, что Робин Хейл пошел вперед и основал наземную колонию — почти без всякой поддержки, при активном противодействии врагов.

Да, колония была основана. Но удивительно мало новостей сообщалось о ней. В башне Делавер произошло сенсационное убийство, и сообщение о нем вытеснило все новости о колонии. Сэм просматривал недели за неделей и находил лишь краткие сообщения о колонии.

Конечно, это было не случайно. Харкеры знали, что делали.

Сэм выключил экран и задумался. Придется изменить первоначальный план, но ненамного. Он по-прежнему нуждается в данных. И они нужны немедленно. Он судорожно глотнул, вновь ощутив сухость в горле. Его сбережения исчезли. Что же осталось? Только он сам, его опыт, его бесценная тайна, которую он пока не может открыть, — что еще? Документы на землю, оформленные на его имя сорок лет назад, все еще действительны, они не подлежат отмене. Но под своим именем он не может затребовать их, а все другие требования будут незаконны. Ну, этим можно будет заняться позже.

Сейчас — деньги. Губы Сэма сжались. Он встал и вышел из библиотеки. Он шел искать оружие и жертву. Грабежом не добудешь нескольких тысяч кредитов без сложной подготовки, но он мог отобрать где-нибудь в переулке 20–30 кредитов — если повезет.

Ему повезло. И тому человеку, которого он оглушил, тоже, потому что его череп не раскололся от удара носка, набитого булыжниками. Сэм был удивлен, обнаружив, что физически он находиться в гораздо лучшей форме, чем можно было ожидать. Большинство жертв сонного порошка становятся мумиями — мешком с костями — ко времени смерти. Еще одна загадка — как же он провел эти сорок сонных лет?

Снова вернулось воспоминание о человеке в тупике. Если бы только у него тогда была ясная голова. Он схватил бы этого наблюдателя за горло и вытряс бы из него информацию. Ну, ладно, и на это будет еще время.

С сорока тремя кредитами в кармане он направился в заведение, которое знавал сорок лет назад. Служители здесь держали рот на замке и работали искусно, а в башнях не происходит быстрых изменений. Он подумал, что они еще там.

По дороге он миновал несколько больших новых салонов, где мужчин и женщин украшали до степени совершенства. Очевидно, запросы повысились. В башне стало заметно больше щегольства. Повсюду встречались мужчины с тщательно завитыми бородами и локонами. Сэму было необходимы скрытность и благоразумие. Он не очень удивился, увидев, что полулегальное заведение еще действует.

Нервы его напряглись, когда он остановился у входа. Но, очевидно, на Пути никто не узнал его. Сорок лет назад его лицо было знакомо всем в башнях, но теперь…

Размышление в мозгу человека строится по определенным образцам. Если на него посмотрят и увидят нечто знакомое, то автоматически решат, что это случайное сходство, не больше. Подсознательное всегда толкает сознательное к наиболее логичному заключению. Иногда происходят удивительные совпадения, это естественно. Но совершенно неестественно увидеть Сэма Рида на Путях таким же, каким он был сорок лет назад. И многие из тех, мимо кого он проходил на Путях, родились после фиаско колонии или видели Сэма Рида равнодушными глазами детства. Те же, кто помнил, были теперь стары, зрение их ослабло, да и множество известных лиц наложилось на тускнеющее воспоминание.

Нет, он в безопасности, если не считать крайних случаев. Он вошел в стеклянную дверь и обратился к слушателю с обычным заказом.

— Постоянно или временно?

— Временно, — сказал Сэм после короткой паузы.

— Быстрая смена? — Так называлось быстрое изменение наружности, часто необходимое клиентуре этого заведения.

— Да.

Художник принялся за работу. Он был анатомом и психологом, а не только специалистом по маскировке. Голову Сэма он оставил лысой, красивые брови и веки покрасил и отбелил. Для бороды они выбрали грязно-белый цвет.

Он переделал нос и уши Сэма так, как их переделало бы время. Искусственными наращениями он проложил несколько морщин в нужных местах. Борода не скрывала лицо Сэма, но когда художник кончил, с лица Сэма глядело сорок лишних тяжелых лет жизни.

— Для быстрого изменения, — сказал мастер, — снимете бороду и измените выражение. Убрать морщины быстро невозможно, но их можно разгладить правильным выражением. Попробуйте, пожалуйста. — Он повернул кресло Сэма к зеркалу и заставил его практиковаться, пока оба не были удовлетворены.

— Хорошо, — сказал наконец Сэм. — Мне нужен костюм. — Они выбрали три вещи: шляпу, плащ, башмаки. Простота и быстрота — вот факторы, определявшие выбор. Каждый предмет особого устройства. Шляпа легко меняла форму. Плащ темный, но из такой ткани, что, сжатый, помещался в кармане. Он мог скрыть то обстоятельство, что под ним не старческое тело. Башмаки неожиданного цвета, как и шляпа, но под их большими тусклыми пряжками скрывались пышные голубые банты.

Сэм вышел через черный ход. Двигаясь неловко, как под грузом восьмидесяти лет, он вернулся в библиотеку. Глядя на свое отражение, решил, что у него хорошая маскировка. Сойдет.

Теперь ему нужно было изучить хронику текущих преступлений.

В некотором смысле преступные группы напоминают крестьян — если посмотреть на них с такого широкого поля, как Сэм. Они движутся вслед за кормом, с одного пастбища на другое, более зеленое. Глядя на экран, Сэм видел, что преступления не очень изменились. Основа их осталась прежней. Порок меняется меньше, чем добродетель.

Наконец он нащупал современное зеленое пастбище. Он купил бутылочку с жидкой красной краской и мощную дымовую бомбу. Инструкция объясняла, как применять бомбу в гидропонных садах для уничтожения вредных насекомых. Сэм не читал ее, он уже использовал такую бомбу раньше.

Теперь ему нужно было выбрать место для ловушки.

Ему нужны были два переулка, находящиеся поблизости и выходящие на не слишком оживленный Путь. В одном из переулков, как помнил Сэм, находился подвал. Сейчас, как и раньше, он пустовал. Подобрав у входа несколько кусков металла размером с кулак, Сэм спрятал в подвале дымовую бомбу. После этого он был готов к следующему шагу.

Он не разрешал себе думать, сколько шагов еще предстоит ему одолеть. Но когда думал, то вспоминал, что теперь у него много времени — и это погружало его в ликующее, пьянящее настроение, далекое от настоятельной необходимости немедленно обеспечить свое будущее. Он вынужден был напоминать себе о наркотике, о необходимости денег и лечения.

Он отправился на современное зеленое пастбище и пил самое дешевое виски. И ни на минуту не забывал, что он очень стар. Он не позволял себе полностью наполнять легкие воздухом перед тем, как заговорить: у стариков не хватает дыхания, а голоса их тусклы. Результат был убедителен. К тому же он двигался медленно и осторожно, заставляя себя предварительно обдумывать каждое движение. Хромота не обозначает возраста, но действия, возникающие в результате работы старого мозга, обозначают его. Старик вынужден двигаться медленно, чтобы успеть обдумать, смогут ли его неловкие руки и ноги преодолеть препятствие. Мир столь же опасен для очень старых людей, как и для малышей, но дети не знают опасностей тяготения.

Поэтому Сэм не хромал. Но он двигался очень медленно — и в Джем-о-Венус сидел, пил виски и заметно пьянел настоящий старик.

Это был ресторанчик. Очень колоритный ресторанчик, один из множества подобных, какие могли встретиться в императорском Риме, с обрывками костюмов и обычаев, попадавших сюда с более высоких социальных уровней, так что глаз мог уловить тут и там блеск позолоченного пояса, кровавую алость украшенной перьями шляпы, водоворот радужного плаща.

Но в основном Джем-о-Венус предназначался для выпивки, игры и более грязных способов провести время. В высших классах играли в сложные, усовершенствованные древние игры типа рулетки.

В Джем-о-Венус тоже были механические игры, но основным все же оставались кости и карты. Лица не были знакомы Сэму, но типы он хорошо знал. Некоторые посетители не заботились о том, где сидят, другие всегда сидели лицом к двери. Именно они интересовали Сэма. Заинтересовала его и игра в карты. Игроки были слишком пьяны, чтобы сохранять осторожность. Сначала Сэм давал непрошеные советы. Спустя некоторое время он вступил в игру.

Он был удивлен, обнаружив, что карты изменились. Они стали больше, были украшены экзотическими рисунками. Сорок лет назад старые земные карты уже начали входить в моду, но Сэм поразился тому, как они распространились за сорок лет.

Он тщательно подобрал напарников и мог поэтому выигрывать не очень заметно. Ставки не были высоки, но Сэм не рассчитывал здесь на наживу. В любом случае карты слишком ненадежны. Ему нужно было лишь произвести впечатление, и ему удалось создать впечатление, что в карманах у него припрятано немало денег. В этом мире нищие не котировались.

Вскоре он внезапно прервал игру, протестуя тонким старческим голосом. Потом вышел из Джем-о-Венус и постоял немного, слегка покачиваясь. Следовавшему за ним человеку он казался совсем пьяным.

— Слушай, дед, хочешь еще сыграть?

Сэм осторожно осмотрел его.

— Сезонник?

— Нет.

Сэм остался доволен осмотром. Позволил втянуть себя в разговор, но держался настороже, пока не убедился, что цель — не темный переулок, а третьеразрядный игорный дом, который он помнил как ресторан.

На этот раз игра шла более привычными картами. Играя с трезвыми партнерами, Сэм не мошенничал и в результате проиграл все, что имел, и вдобавок наделал долгов. Как обычно, Сэм играл из расчета в 300 процентов на свой капитал.

И вот его отвели к доку Малларду. Так называл себя низкорослый, лишенный шеи человек с курчавыми волосами и лицом, смазанным коричневым маслом. Док Маллард холодно взглянул на Сэма.

— В чем дело? Мне не нужны расписки.

Сэм вдруг осознал, что сорок лет назад этот человек был молокососом, изучавшим то, что Сэму уже давно было известно. Все на мгновение уменьшилось перед ним, как будто он смотрел на Малларда с огромной высоты. Он бессмертен…

Но уязвим. Он убрал из голоса пьяные интонации, но не возраст. Сказал:

— Поговорим наедине. — Маллард осмотрел его пристально. Сэм едва не улыбнулся. Когда они остались наедине, он спросил: — Слышали когда-нибудь о Сэме Риде?

— Рид? Рид? А, этот парень колонии. Конечно. Сонный порошок, так?

— Не совсем. Но на очень долгий срок. Я Сэм Рид. В первый момент Маллард не реагировал. Он, очевидно, рылся в памяти в поисках подробностей давно забытого скандала времен своего детства. Но поскольку афера с колонией была уникальной в истории башни, он спустя некоторое время вспомнил.

— Рид мертв, — заявил он. — Все знают…

— Я Сэм Рид. Я не мертв. Конечно, я спал под воздействием порошка, но это можно излечить. Я долго находился на поверхности. И теперь вернулся.

— Ну и что?

— Ничего особенного. Я упомянул об этом, чтобы доказать, что мои расписки имеют цену.

Маллард фыркнул.

— Вы ничего не доказали. Никто не возвращается с поверхности богатым.

— Я оставил деньги здесь, перед уходом.

— Я помню все. Правительство отыскало ваши тайники. После этого у вас не осталось и пенни. — Маллард говорил раздраженно.

Сэм заставил себя говорить хрипло.

— Вы считаете, что семь тысяч кредитов — ничто? — воскликнул он в старческом гневе.

Маллард улыбнулся легкости, с какой он поймал старого дурака.

— Откуда я знаю, что вы Сэм Рид? Можете доказать?

— Отпечатки пальцев…

— Слишком легко подделать. Впрочем, сетчатка глаза, — Маллард колебался. По-видимому, он не мог принять решение. Но немного спустя он повернулся и заговорил в микрофон. Раскрылась дверь, и вошел человек с громоздким фотоаппаратом. По его требованию Сэм посмотрел в объектив и чуть не ослеп от вспышки. Потом они долго ждали в молчании.

Настольный передатчик зажужжал перед Маллардом. Тонкий голос произнес:

— О'кей, доктор. Снимок сверен с материалами картотеки. Это ваш человек.

Маллард щелкнул переключателем и сказал:

— Ладно, парни, заходите. — Двери открылись, и вошли четверо. Маллард бросил им через плечо: — Это Сэм Рид, парни. Он хочет отдать нам семь тысяч кредитов. Поговорите с ним об этом.

Четверо придвинулись к Сэму Риду.

Методы допроса не изменились. Здесь, на Скид Роу, они основывались главным образом на физической боли и обычно действовали. Подействовали они и на Сэма Рида. Он выдерживал столько, сколько может старик, а потом заговорил. Был момент, когда он испугался, что борода выдаст его. Но художник знал свое дело. Суррогатная ткань держалась прочно, пока Сэм не глотнул из бутылки, которую держал в кармане.

Дыша коротко и тяжело, он отвечал на вопросы дока Малларда.

— У меня… есть тайник. Открывается кориумным ключом…

— Сколько кориума?

— Фунт… и три четверти…

— Почему вы до сих пор не взяли эти семь тысяч?

— Я только… только что с поверхности. Все остальные тайники… нашли… но не этот. И я не могу открыть его без кориумного ключа. Где мне… взять столько кориума? Я разбит. Семь тысяч кредитов… а я не могу купить ключ, чтобы открыть замок!

Маллард почесал за ухом.

— Порядочно кориума, — заметил он. — Впрочем, это самый безопасный замок в мире.

Сэм кивнул со стариковской гордостью.

— Его не открыть без точного количества радиоактивности… сфокусированной на замке. Я был хитер в старые дни. Вы должны знать точное количество…

— Фунт и три четверти, — прервал его Маллард. Он сказал одному из своих людей: — Выясните, сколько это стоит.

Сэм откинулся, скрывая улыбку в бороде. Это была холодная улыбка. Ему не нравился Маллард и его методы. Старый знакомый гнев, с которым он прожил сорок лет, возвращался к нему — знакомое нетерпение, желание уничтожить все, что стоит на его пути. Теперь Маллард… Сэм сжал пальцы в кулак, думая о том, как приятно было бы сжать ими обмазанную маслом шею.

И вдруг впервые ему пришла в голову новая мысль. Разве убийство удовлетворительное мщение для бессмертного? Теперь перед ним открывались и другие возможности. Он мог подождать и наблюдать, как медленно будет умирать его враг. Он мог позволить ему состариться.

Он поиграл этой мыслью. Время… как много его впереди и как мало! Но он должен сделать все, чтобы иметь возможность использовать свое бессмертие.

Первый шаг — это тайник, куда он пойдет вместе с бандой.

Один неловкий шаг восьмидесятилетнего старика.

В подвале Сэм неохотно показал доку, куда поместить кориумный ключ. Кориум — активированный уран 233 — явно не был игрушкой. Он находился в специально изолированном ящике, слишком большом, чтобы поместиться в кармане. Вместе с ним док принес и сложенный щит — приспособление для защиты от излучения. Он поставил ящик в указанное Сэмом место.

В подвале, кроме Сэма, находилось четверо: док Маллард и трое его подчиненных. Все они были вооружены. Сэм — нет. Снаружи, в переулке, находился еще один человек. Единственное приготовление, которое успел сделать Сэм, заключалось в том, что он налил «открепляющую» жидкость в бороду. Теперь этот придаток легко снимался.

Было так тихо, что хорошо слышались звуки дыхания. Сэм начал глубоко дышать, накапливая запасы кислорода: скоро они ему понадобятся. Он следил, как Маллард тщательно прилаживает щит и ящики с кориумом. Ящик очень походил на фотоаппарат и, как фотоаппарат, имел спусковой механизм и защитное устройство типа диафрагмы.

— Здесь? — спросил Маллард, тыча пальцем в пластиковую стену.

Сэм кивнул.

Маллард нажал кнопку и отступил за щит. Щелк!

И все.

Сэм торопливо сказал:

— Тайник чуть выше, чем я говорил. — Он, спотыкаясь, двинулся вперед. Но один из сопровождающих схватил его за плечо.

— Только покажите нам, — сказал он. — Может, вместе с деньгами лежит пистолет.

Сэм показал. Маллард ощупал кирпич пальцами. Удовлетворенно хмыкнул.

— Я думаю… — начал он и потянул на себя кирпич.

Сэм сделал глубокий вздох и держал глаза открытыми, пока не увидел, как облако дыма начало выходить из тайника. В то же время он не терял из виду ящика с кориумом. Затем начал двигаться. Двигался он быстро, слыша звуки удивленных голосов, а затем звук выстрела. Луч не тронул его. Он ощутил в руке острые углы ящика с кориумом и, наклонившись, свободной рукой подобрал другой кирпич у стены. Кориум исчез в углублении стены, и кирпич плотно закрыл вход в тайник.

— Не стреляйте, — кричал Маллард. — К двери! Поллард! Не входите сюда! Задержите Рида…

Сэм был уже у двери. Открыв глаза, он ничего не увидел в густом облаке дыма, переливавшемся через порог, но услышал чей-то вопросительный возглас. Поллард! Он согнулся, нащупывая кусок металла, который приметил здесь. Его не было. Нет, он коснулся его, пальцы его любовно сжали жесткий холодный металл. Сквозь дым он увидел Полларда.

Тот наставил на него пистолет. Сэм спросил:

— Где Рид? Он…

Этого было довольно. Пальцы Полларда на мгновение отпустили курок, он пытался рассмотреть, что за фигура появилась перед ним в дыму. Оружие Сэма было наготове. Он ударил им Полларда в лицо. Услышал приглушенный вскрик. Поллард начал падать. Прежде чем он упал, Сэм перепрыгнул через его тело и побежал. Пробежав 14 футов, он завернул за угол. Немедленно сбросил плащ и бороду. Они отправились в карман, не образовав заметных утолщений. Он сорвал шляпу, искусно изменил ее форму и снова надел ее. Упал на тротуар, повернулся в противоположную сторону и быстрым движением сменил пряжки на башмаках, так что открылись яркие банты. Надобности в красной краске не было: у него и так руки были в крови, не его собственной. Он обмазал кровью лицо.

Потом посмотрел назад и тут же услышал топот.

Док Маллард и один из его бандитов выбежали из-за угла. Они остановились, оглядываясь, и, увидев Сэма, бросились к нему. Еще один выбежал в переулок и направился к Малларду, размахивая пистолетом.

Сэм ощупал подбородок, помигал и сделал неуверенный жест. Он сказал:

— Ч… что… — голос у него больше не был старческим.

В переулок выбежал четвертый бандит.

— Поллард мертв, — крикнул он.

— Заткнись! — сказал Маллард, скривив рот. Он посмотрел на Сэма. Куда он пошел? Старик…

— Туда, — показал Сэм. — Он… налетел на меня из-за угла. Я… у меня кровь идет из носа. — Он посмотрел на свои окровавленные пальцы. Да. Вон туда…

Маллард не стал ждать. Окликнув своих людей, он вместе с ними бросился в указанном Сэмом направлении. Сэм осмотрелся. На Пути народу не было, но один прохожий направлялся к Сэму.

Сэм встал и знаком попросил доброго самаритянина продолжить свой путь.

— Все в порядке. Я не ранен. — Вытерев кровь с лица, он пошел.

Завернул в тот переулок, откуда появился. Особой необходимости торопиться не было. Маллард гонится за стариком, уверенный, что тот никуда не денется. Сэм решил, что позже он вернется в подвал, но не немедленно.

Дым все еще валил из двери. Сэм споткнулся о тело Полларда и благодаря этому определил, где вход. Внутри, в подвале, он сориентировался в темноте и затем отыскал незакрепленный кирпич. Достав ящик с кориумом, он положил кирпич на место. Тридцать секунд спустя самый быстрый Путь уносил его от дока Малларда и его компании.

Что дальше?

Кориум можно продать. Но только не при условии, если будут задавать вопросы. Придется реализовать добычу нелегальными путями. В Сэме больше нельзя было узнать старика, одурачившего Малларда. Тем не менее опасно заниматься этой сделкой — пока он не укрепит свои позиции. Маллард будет теперь следить за подпольной торговлей кориумом.

Какие каналы сбыта могли остаться неизменными через сорок лет?

Те же, но руководимые другими людьми. Неутешительно. В подобных сделках нужно хорошо знать тех, с кем имеешь дело. Лучше всего иметь дело с теми, кто на вершине и был на ней сорок лет назад. Только, конечно, не Харкеры. Сэм улыбнулся и облизал губы, осознав снова, как сухо у него в горле.

Кто же?

Он три часа разъезжал по Путям, приходя в ярость от этой простой проблемы. Он надул дока Малларда на несколько тысяч кредитов. У него в руках кориум. Но он утратил все свои контакты.

Рос голод, и росла жажда. У него совсем не было денег. Он потерял все у игорного стола. Унизительно отвлекаться из-за такого чувства, как голод. Он бессмертный!

Тем не менее и бессмертный может умереть с голоду.

Какое издевательство! Перед ним бесконечная дорога, он так много должен сделать — и не может, пока не излечится от сонного порошка.

И вот, размышляя, он наконец вспомнил о человеке, который заменил ему отца много лет назад.

Его не удивило, что Слайдер по-прежнему жил в том же тусклом углу башни. Удивительно то, что он еще жив.

Сэм не ожидал этого. Подсознательно настолько не ожидал, что даже не замаскировался снова.

Слайдер лежал в постели, его чудовищно дородное тело погрузилось в матрацы, опухшее лицо посинело. Он болезненно чихал. Его злобные маленькие глазки оглядели Сэма.

— Хорошо, — сказал он. — Входи, сынок.

Комната была грязной. Старик в постели пыхтел, мигал и старался приподняться. Отказавшись от этой невозможной задачи, он снова лег, глядя на Сэма.

— Дай выпивку, — сказал он.

Сэм нашел на столе бутылку и откупорил ее. Инвалид выпил с жадностью. На обвисших щеках появился румянец.

— Женщина никогда не делает, как я велю, — пробормотал он. — Что тебе нужно?

Сэм удивленно рассматривал его. Чудовищное существо казалось таким же бессмертным, как сами бессмертные. Но это был особый тип бессмертия, которого не пожелает ни один здравомыслящий человек. Сэм с удивлением подумал, что старику должно быть больше ста лет.

Он подошел и отнял у Слайдера бутылку.

— Отдай. Мне нужно…

— Сначала ответьте на несколько вопросов.

— Бутылка… дай сюда.

— Когда скажете то, что мне нужно.

Слайдер шарил руками в грязной постели. В руке его появился игольчатый пистолет. Тонкий ствол был нацелен на Сэма.

— Дай мне бутылку, сынок, — негромко сказал Слайдер.

Сэм пожал плечами и отдал бутылку. Старик не потерял своей хватки. Возможно, он все-таки нашел нужное место.

— Слайдер, знаете ли вы, как давно мы с вами не виделись?

Бесформенные губы несколько мгновений шевелились.

— Очень долго, сынок. Долго. Тридцать… нет почти сорок лет.

— Но… вы узнали меня. Я не изменился. Я не постарел. А вы даже не удивлены. Должно быть, что-то знали обо мне, Слайдер. Где я был?

Внутренний смех потряс громоздкий корпус. Кровать заскрипела.

— Ты думаешь, ты реален? — спросил Слайдер. — Не будь дураком. Я сплю. — Он протянул руку и коснулся разноцветного шара размером с мужской кулак. — Вот он, сынок. Зачем испытывать боль, если есть Оранжевый Дьявол?

Сэм подошел ближе, разглядывая яркий порошок в шаре.

— Ага, — сказал он.

Слайдер смотрел на него своими маленькими презрительными глазками. Глаза его слегка прояснились.

— Ты реален, — пробормотал он. — Да, должно быть. Что ж, сынок, я удивлен.

Сэм смотрел на оранжевый порошок. Он знал, что это такое, да. Сильный наркотик, ослабляющий связи между объективным и субъективным, так что образы, созданные воображением, становились почти осязаемыми. Надежда, на мгновение появившаяся у Сэма, исчезла. Нет, не сможет он узнать у Слайдера, где провел сорок лет.

— Что с тобой случилось, Сэм? — спросил Слайдер. — Ты давно должен быть мертв.

— Последнее мое воспоминание — сонный порошок, брошенный мне в лицо. Это было сорок лет назад. Но я не изменился!

— Сонный порошок — он не сохраняет молодость.

— А что сохраняет? Что может сохранить меня — так?

Кровать снова затряслась от громового хохота.

— Родись от правильных родителей — проживешь тысячу лет.

— Что? — Неожиданно Сэм понял, что дрожит. До сих пор у него не было возможности подумать как следует. Он проснулся, он молод, в то время как должен быть стар, — следовательно, он бессмертен. Но как и почему, он еще не мог подумать. Из какого-то подсознательного источника он черпал уверенность, что ему, подобно длинноногим и длинноруким бессмертным, принадлежат тысячелетия. Но до сих пор все бессмертные были стройны, высоки, красивы…

— Ты всегда был лыс? — неожиданно спросил Слайдер. В ответ на удивленный кивок Сэма он продолжал: — Должно быть, детская болезнь. А может, и нет. Когда я тебя впервые увидел, у тебя было несколько маленьких шрамов здесь и здесь. Теперь, я вижу, они почти исчезли. Но Слайдер не дурак, сынок. Я слышал кое-какие разговоры когда-то — не связывал их с тобой. Была женщина, медик, она сделала операцию ребенку и в качестве платы получила плащ счастья.

— Что за операция?

— Главным образом железы. Это дает тебе что-то?

— Да, — сказал Сэм. Голос у него стал хриплым. Горло пересохло, кровь толчками стучала в висках и в горле. Он сделал два шага вперед, подобрал пластиковый стул и ударил его о колено. Прочный пластик разрезал ему руки, оставив синяк на колене. Сэму стало немного легче. Со страшным усилием он обуздал свой бесполезный гнев. Сэм осторожно поставил стул и посмотрел Слайдеру в лицо.

— Я бессмертный, — сказал он. — Вот оно что. Я рос бы, как они, если… если бы кто-то не пустил в ход медицину. Кто платил ей?

Огромный сейсмографический толчок потряс кровать.

— Никогда не слышал!!! — Слайдер уже ревел. — Дай мне выпить!!!

— Вы уже выпили всю бутылку, заметил Сэм. — Слайдер, забудьте о бессмертии. Мне нужно кое о чем… позаботиться. Я пришел к вам по другому поводу. Слайдер, у вас сохранились ваши связи?

— Сохранились, — ответил Слайдер, опрокидывая бутылку.

Сэм показал ему ящичек, отнятый у людей Малларда.

— Это кориум. Мне нужны две тысячи кредитов. Все, что сверх, вам. Можете продать так, чтобы не выследили источник?

— Грабеж? — спросил Слайдер. — Лучше назови мне имя, чтобы я мог сориентироваться.

— Док Маллард.

Слайдер хихикнул.

— Конечно, сынок. Устрою. Включи визор вон там.

— Я тороплюсь.

— Возвращайся через час.

— Хорошо. Еще одно. Только вы знаете, что я молод. — Сэм достал из карману бороду и прицепил ее.

— Понятно. Доверяй Слайдеру, сынок. Увидимся через час.

Сэм вышел.

В больнице ему придется назваться. Неужели в нем узнают деятеля колонии прежних лет? Кто-нибудь может узнать. Рисунок его глазного дна сохранился в архиве, а может, и другие данные. Средний человек, увидев в Сэме что-то знакомое, отнесет это к случайному совпадению. Но в больнице он будет находиться под более тщательным наблюдением. Слишком тщательным, чтобы пытаться сохранить внешность восьмидесятилетнего, — это ясно.

Неожиданно Сэму пришло в голову, что может существовать человек, очень похожий на него и в то же время соответствующий по возрасту. Его собственный сын.

Правда, у него нет сыновей. Но он мог их иметь. И все знают, что приземистый плебей не может быть бессмертным. Значит, объяснится его молодой вид. Он сможет сохранить свою драгоценную тайну и с минимальной маскировкой выдать себя за сына Сэма Рида.

Имя? Из глубин своего всепоглощающего чтения, занявшего годы, теперь казавшиеся ему часом, он извлек воспоминание о пророке Самуиле, старшего сына которого звали Джоэль.

Хорошее имя. Не хуже других. Итак, он Джоэль Рид.

Тридцать пять минут спустя он стоял в приемной больницы, окаменевший от удивления, способный только смотреть, а в мозгу его шла напряженная работа. Неожиданность была слишком велика. Он мог лишь стоять, тупо повторяя:

— Что? Что вы сказали?

Молодой человек за столом терпеливо повторил:

— Мы выписали вас сегодня утром, как вылечившегося.

Сэм открыл рот и закричал. Ни звука не вырвалось оттуда.

Молодой человек задумчиво рассматривал его.

— Амнезия? — предположил он. — Вряд ли, но… хотите повидаться с врачами?

Сэм кивнул.

— Шесть недель назад, — спокойно объяснили ему, — вас доставили сюда. Человек, назвавшийся Эвансом, доставил вас. Он не оставил своего адреса, сказал, что он приезжий и остановился в одном из отелей. Можете попытаться отыскать его. Плата за лечение была перечислена до вашего появления анонимно. В момент поступления вы находились в хорошем физическом состоянии. — Врач просмотрел лежавшие перед ним записи. — По-видимому, к вам уже применяли соответствующее лечение в период вашего сна. Сегодня утром вас выписали. Вы казались совершенно нормальны. За вами явился человек-другой, хотя назвал то же имя — Эванс. Вот и все, что я могу рассказать вам, мистер Рид.

— Но, — Сэм задумчиво потер лоб, — почему я забыл? Что это значит? Я…

— К несчастью, на подпольном рынке существует немало средств, вызывающих амнезию, — сказал врач, — Вы вышли отсюда в хорошем костюме, с сотней кредитов в кармане. Очнулись вы с ними?

— Нет, я…

— Вероятно, вас ограбили.

— Да, я… Конечно, так оно и было. — Сэм думал о том, как много возможностей существует, чтобы лишить человека сознания, — горсть пыли в лицо в каком-нибудь переулке, удар по голове. Грабители редко беспокоятся переодевать жертву в собственные лохмотья, но за исключением этого вся история была довольно правдоподобна.

Если не считать того человека, который ждал его пробуждения.

Он встал, все еще ошеломленный.

— Если бы вы дали мне адрес, названный Эвансом.

Он стоял на узкой ленте Пути, уносящей его из больницы. Адрес никуда не приведет, он знал это. Тот, кто организовал всю эту цепь чудес, должен был тщательно замаскировать свои следы.

Кто-то кормил его сорок лет, пока он находился под действием сонного порошка. Захария Харкер знал многое. Сигнал подала Кедра Уолтон, но за ней стоял Захария. Голос Иакова, но рука Исава.

Неужели Харкер следил за ним эти сорок лет? Или Кедра? Кто-то, по словам доктора, выполнил это дело хорошо. Кто-то заплатил за его окончательное излечение — и ограбил и раздел, так что, очнувшись, он имел столько же, сколько имел, когда родился.

Меньше — у него было наследство. Впрочем, этого права его окончательно не лишили. И Сэм с неожиданным приливом гордости осознал, что если бы существовал Джоэль Рид, он стоял бы около отца на длинных стройных ногах, прекрасный и элегантный, как сам Захария, — бессмертный не только по праву рождения, но и по праву внешности.

Он испытывал почти болезненное ощущение, думая о раскинувшихся перед ним годах. Вспомнив о Слайдере, он подумал о нем с новой временной перспективы, которая казалась почти пугающей. Подобное отношение он мог испытывать к кошке или собаке. Отныне у него всегда будет сознание кратковременности жизни обычного человека.

Неудивительно, что семьи образовали тесный союз. К кому можно испытывать чувство дружбы или любви без примеси жалости? Только к равному. Это древняя, древняя пропасть между богами и людьми.

Впрочем, текущих проблем это не решало. Его здесь терпят благодаря кому-то. Кому? Если только он мог бы схватить за горло человека, ждавшего его пробуждения! Кто-то намеренно излечил его, вырвал из забвения — и выпустил, в лохмотьях, без единого пенни. Зачем? Чтобы проследить, что будет делать? Так мог бы поступить бог. Захария? Он беспомощно поглядел на окружающие толпы людей, заполнявшие Пути. Неужели за безразличием одного из них скрывается интерес к его поведению? Или неизвестный соглядатай устал и отпустил его на свободу?

Что ж, со временем он узнает это. Или не узнает никогда.

Один из великолепных результатов последних нескольких часов находился у него в кармане — две тысячи кредитов. Первый шаг сделан. Теперь нужно решить несколько загадок, выяснить несколько деталей — и бессмертие!

Он запретил себе думать об этом. Мозг его отшатывался от бесконечной сложности жизни. Он сосредоточился на двух людях, назвавших имя Эванс, доставивших его в больницу и забравших оттуда. Надо попросить Слайдера организовать расследование. Розата. Здесь Слайдер тоже будет полезен. Остальное придется делать самому.

В горле у него было сухо. Он рассмеялся про себя. Это не псевдожажда, вызываемая сонным порошком. Он обманывался. Вода в любой момент утолила бы его жажду, но он не позволил себе поверить в это. Сойдя с Пути, он направился к ближайшему общественному пункту помощи и пил холодную свежую воду, пока уже не мог сделать ни глотка.

Он смотрел на сверкающие Пути, на громоздящиеся за ними здания, мерцающие огнями, и что-то внутри него начало расширяться, расти и расти, пока, казалось, башня не сможет вместить этой огромной обширности. Он посмотрел на купол из империума, представил под ним мелкое море, облака и свод неба, который он никогда не видел. Так много нужно сделать. И не нужно торопиться. У него есть время. Все время в мире.

Время убивать.

Кости его полны греха его юности, который будет лежать с ним в пыли. Злоба сладка для его рта…

Иов.

Оторванный от созерцания города, он оказался в руках двух человек в мундирах, сошедших за ним с платформы Пути. Мундир не изменился — это была особая правительственная полиция, и Сэм, раньше, чем было произнесено хоть слово, знал, что спорить бесполезно.

Сэм был даже доволен, когда один из этих двоих показал ему свой значок и сказал:

— Пойдемте с нами.

Наконец-то сделан хоть один осязаемый шаг. Возможно, сейчас он получит ответы на некоторые из мучивших его вопросов.

По самой быстрой ленте Пути они направились к центру башни. На них с любопытством поглядывали. Сэм держался за перила, чтобы сохранить равновесие. Он смотрел вперед, туда, куда они направлялись.

Бессмертные каждой башни жили в группе высоких разноцветных зданий, построенных в центре города и окруженных кольцом стен и садов. Полиция привела Сэма прямо к помещению семьи Харкеров. Сэм не удивился. Казалось невероятным, чтобы Захария, приказавший убить его сорок лет назад, позволил бы ему находиться без присмотра следующие сорок лет. С другой стороны, казалось невероятным, чтобы Захария вообще позволил ему жить. Сэм пожал плечами. Скоро он узнает правду.

Его провели через маленькую дверь в задней стене самой высокой башни по прозрачной пластиковой лестнице, под которой к находившимся внизу садам стремился поток серой воды. Красные и золотые рыбы плавали в воде, тянулись нити водорослей. У основания лестницы ждал маленький позолоченный лифт. Полицейские впустили его внутрь и, ни слова не говоря, закрыли за ним дверь. Сквозь стеклянную дверь были видны скользнувшие вниз их бесстрастные лица, и вот он остался один в слегка покачивающейся кабине, поднимавшейся к верхним этажам дома Харкеров.

Стены лифта были покрыты зеркалами. Сэм привыкал к себе в роли Джоэля Рида, чувствуя себя глуповато и раздумывая, знает ли тот, кто ждет его наверху, что он Сэм Рид. Маскировка хороша. Он не выглядит точно, как его предполагаемый отец, но естественное сходство очень велико.

Давление на подошвы Сэма увеличились: лифт замедлял движение. Остановился, дверь открылась, и Сэм оказался в длинном зале, стены и потолок которого представляли собой сплошной шелест зеленых листьев. Зал освещался искусственным дневным светом. Из гидропонных бассейнов под полом тянулись стволы, образуя перекрещивающийся тоннель над головой. От легкого ветерка раскачивались цветы и плоды. Для выросшего в башне человека все это было экзотичней всякой меры.

Сэм осторожно пошел по молчаливому залу, слегка отшатываясь от листьев, задевавших его лицо. Как и все жители Венеры, он боялся опасной жизни ее поверхности и не доверял ей.

С противоположного конца зала доносилось журчание и всплескивание падающей воды. На пороге другой комнаты, у решетки, Сэм остановился в изумлении.

Комната тоже была необычна. Растительные стены были сплошь покрыты цветами, от которых исходил тяжелый аромат. Пол комнаты был покрыт водой. Голубоватой водой примерно в фут глубиной. В ее поверхности отражались цветы, другие цветы плавали в ней. Крошечные рыбки мелькали среди плывущих листьев. В голубой воде неподвижно висели несколько медуз, раскачивая опасно выглядевшую бахрому.

Филигранный стеклянный мостик, необыкновенно хрупкий на вид, шел через бассейн. Один его конец находился у ног Сэма, другой оканчивался у низкой платформы, покрытой подушками. Среди подушек лежала женщина, опершись на руку: другая рука ее была опущена в воду. Волосы закрывали ее лицо, их концы завивались. Волосы бледного зелено-золотого цвета.

Сэм знал ее. Длинные линия тела Кедры Уолтон, ее ленивые движения, форма головы и рук — все это нельзя было не узнать, хотя лицо и было закрыто. Почему она здесь, в башне Харкеров, и почему она призвала его?

— Кедра? — сказал он.

Она подняла голову. На мгновение голова Сэма закружилась. Это была Кедра — и не была. То же узкое, длинное, презрительное лицо, с затененными глазами и таинственным египетским ртом… но другая личность смотрела на него. Злобная, неуравновешенная личность, подумал он сразу, уловив блеск в ее глазах.

— Нет, я Сари Уолтон, — ответила светловолосая женщина, улыбаясь своей зловещей улыбкой. — Кедра моя бабушка. Помните?

Он помнил. Сари Уолтон, прижавшаяся к плечу Захарии Харкера когда-то давно, когда Захария говорил с ним об убийстве Робина Хейла. Сэм тогда едва заметил ее. Он быстро порылся в памяти — первое, что бросилось ему в глаза, — антагонизм. Антагонизм между Сари и Кедрой, скрытый, но мощный. Вот что он понял, когда две прекрасные женщины посмотрели друг на друга.

— И что же это значит? — сказал он. Он хорошо знал это. Джоэль Рид не мог помнить сцену, в которой участвовал Сэм Рид. Значит, она знает, кто он. Значит, знает и то, что он бессмертный.

— Идите сюда, — сказала Сари, подзывая его жестом своей белой руки, с которой капала вода. Она села среди подушек, подогнув ноги. Сэм с сомнением посмотрел на стеклянный мостик. — Он вас выдержит. Идите. Голос ее звучал насмешливо.

Мостик выдержал, хотя отвечал слабым звоном на каждый его шаг. По знаку Сари Сэм с сомнением сел рядом с ней на подушку, держась напряженно, всем своим видом отвергая эту экзотическую обстановку.

— Как вы меня нашли?

Она рассмеялась, склонив на бок голову, так что зелено-золотые волосы раздели их, как вуаль. Что-то в ее взгляде, в звуке ее смеха ему совсем не понравилось.

— Кедра следила за вами все прошедшие сорок лет, — сказала она. Думаю, вас обнаружили по запросу в архив. Кто-то затребовал снимок вашей сетчатки. Во всяком случае вас нашли.

— Почему здесь нет Кедры?

Она снова рассмеялась.

— Она не знает. Вот почему. Никто не знает, кроме меня.

Сэм задумчиво рассматривал ее. В ее глазах был вызов, в поведении непредсказуемая капризность. В прежние дни он знал одно решение таких проблем. Быстрым движение схватив ее за руку, он рванул, так что она утратила равновесие и гибким, змееподобным движением упала ему на колено. Изогнувшись, невероятно гибкая, она рассмеялась насмешливо.

Какая-то мужская агрессивная уверенность была в том, как она взяла его голову в руки. Он позволил ей сделать это, но поцеловал ее свирепо, а затем резко оттолкнул и гневно посмотрел на нее.

Она снова рассмеялась.

— Кедра вовсе не глупа, — сказала она, проведя пальцем по губам.

Сэм вскочил, пнув подушку. Ни слова не говоря, он вступил на звенящий мостик и направился к выходу. Краем глаза он видел змеиное движение, с которым встала Сари Уолтон.

— Вернитесь, — сказала она.

Сэм не оборачивался. Тут же он услышал слабый свист и волну жара от выстрела игольчатого пистолета. Он мгновенно остановился, не решаясь шевельнуться, чтобы не вызвать второй выстрел. Второй выстрел опалил ему ухо. Слишком хороший выстрел, подумал Сэм. Не поворачивая головы, он сказал:

— Ладно, я возвращаюсь. Бросьте оружие.

Послышался тупой стук о подушку, Сари негромко рассмеялась. Сэм повернулся и пошел к ней.

Подойдя, он наклонил голову и заглянул ей в глаза. Они ему не понравились. Ему ничего в ней не нравилось, и меньше всего самоуверенная агрессивность, спокон веку скорее присущая мужчине, а не женщине. Она выглядела такой хрупкой — как стеклянный мостик, — такой женственной, но она была бессмертной, и мир принадлежал ей и ее племени. Многие годы жизни позволили ей утвердиться в самоуверенности и злобе.

Или… возможно ли это? Сэм задумчиво сощурился, у него начала формироваться мысль, на момент затмившая все остальное. В противоположность Кедре, это прекрасное хрупкое создание казалось удивительно несозревшим. Вот оно — незрелость. Вот объяснение ее капризности, ее злобности, которую Сэм сразу ощутил. И понял, что у бессмертных зрелость достигается в очень-очень позднем возрасте. Вероятно, он сам очень далек от зрелости, но ранние испытания закалили его и придали черты взрослого.

Но Сари — защищенная, имеющая доступ к любым удовольствиям, обладающая почти божественной властью — неудивительно, что она кажется нестабильной, неуравновешенной. Вероятно, она никогда не станет уравновешенной, подумал Сэм. Ей никогда нельзя будет доверять, Но она уязвима, и уязвима больше, чем думает. И тут же в мозгу Сэма начал формироваться план, как использовать слабость противника.

— Садитесь, — сказал ей Сэм.

Она подняла руки над головой и сорвала плод, похожий на виноградную гроздь. Ягоды были почти прозрачны, в крошечных шариках виднелись голубоватые семена. Сари улыбнулась и опустилась на колени с гибкостью кошки, как будто у нее совсем не было костей.

Сэм посмотрел на нее сверху вниз.

— Ладно, — сказал он. — Почему же именно вы вызвали меня сюда? Почему не Кедра?

Сари положила в рот бледный стеклянистый шарик и раскусила. Выплюнула синие семечки.

— Кедра не знает. Я уже говорила вам. — Она посмотрела на него из-под густых ресниц. Глаза у нее были несколько светлей, чем у Кедры. — На этой неделе она в башне Невада.

— Вы известили ее?

Сари покачала головой, слегка раскачивая свои роскошные, невероятные волосы.

— Никто, кроме меня, не знает. Я хотела вас видеть. Если бы Захария узнал, он был бы в ярости. Он…

— Захария приказал усыпить меня сонным порошком, — нетерпеливо прервал Сэм, желая прояснить эту историю. — Была ли Кедра с ним?

— Захария приказал отравить вас, — поправила Сари с улыбкой. — Он думал, вы умрете. Кедра возражала. У них из-за этого была ужасная ссора. Казалось, она наслаждается этим воспоминанием. — Кедра настояла на сонном порошке, — сказала она спустя мгновение. — Никто не понял, почему. От вас для нее больше не было пользы, ни от живого, ни от мертвого, ни от молодого, ни от старого. — Голос ее затих, она сидела, сжимая в руке прозрачный плод, и не двигалась.

У Сэма возникло ошеломляющее подозрение. Он опустился перед ней на колени, поднял голову за подбородок и заглянул в глаза.

— Наркотик! — негромко сказал он. — Будь я проклят! Наркотик!

Сари захлебнулся смехом, потерлась лбом о его плечо, в глазах ее появился странный блеск, безошибочно указывавший на ее порок.

Это объясняло многое: ее неуравновешенность, странное равнодушие, тот даже факт, что она не осознала еще странной молодости Сэма. Как странно, подумал он, и как знаменательно: оба встреченных им человека, которые помнили его, жили во власти наркотических иллюзий.

Сари оттолкнула его. Она положила фрукт в рот, выплюнула семечки и улыбнулась ему злорадной усмешкой, за которой ничего не скрывалось. Да, его необъяснимая молодость не удивила ее. Она привыкла видеть вокруг себя десятилетиями не изменяющиеся лица. И под влиянием наркотика принимала все окружающее без вопросов. Но в любой момент в голове у нее могло проясниться. А Сэму нужно было узнать еще многое.

— Кедра заменила яд сонным порошком, — сказал он. — Приказала ли она кому-нибудь следить за мной после этого?

Зеленоватые волосы взметнулись волной, когда Сари покачала головой.

— Она хотела. И Захария приказал. Но когда ее люди отправились на поиски, вы исчезли. И с тех пор о вас не было ничего известно. Где вы были, Сэм Рид? Я думаю, вы мне нравитесь, Сэм. Мне кажется, я понимаю, почему Кедра хотела отыскать вас и вылечить. Я…

— Что вы делаете здесь, в доме Харкера?

— Я живу здесь, — рассмеялась Сари, но в смехе ее звучала какая-то неприятная нотка. Она неожиданно сжала гроздь плодов своей узкой тонкой рукой. — Я живу здесь с Захарией. Он хочет Кедру. Но когда не может ее иметь, удовлетворяется мной. Мне кажется, что когда-нибудь я убью Захарию. — Она снова улыбнулась, и Сэм подумал, знает ли Захария о ее чувствах и о том, что она наркоманка. Он сомневался в этом. Эта комбинация взрывоопасна.

Он начал осознавать, какая возможность открывается перед ним, но позже знакомые сомнения охватили его. В конце концов какие это возможности? Что скрывается за событиями, происшедшими с ним после пробуждения? Есть разумное объяснение появления наблюдателя в переулке? Тот человек знал, что происходит.

— Почему вы послали за мной? — спросил Сэм Рид. Сари отпустила руку в воду, чтобы смыть сок. Он дважды задал свой вопрос, прежде чем она услышала. Посмотрев на него, она улыбнулась своей яркой отсутствующей улыбкой.

— Я любопытна. Все время слежу за частным визором Кедры. Она не знает. Когда я услышала, что они обнаружили вас… я подумала, что смогу вас использовать. Против Кедры или против Захарии. Я пока еще не решила. Потом подумаю. Не сейчас. Сейчас я думаю о Захарии. И о Харкерах. Я ненавижу Харкеров, Сэм. Всех Харкеров. Даже себя ненавижу, потому что я наполовину Харкер. Да, думаю, я использую вас против Захарии. — Она наклонилась вперед, задев лицо Сэма зелено-золотыми волосами и глядя ему в глаза из-под густых ресниц.

— Вы ведь тоже ненавидите Захарию, Сэм. Должны ненавидеть. Он хотел вас отравить. Как вы думаете, Сэм, что больнее всего ранит его? Теперь, когда Кедра знает, что вы живы — и молоды… Молоды? — В кратковременном раздумье брови ее сдвинулись. Но эта тема требовала умственных усилий, а она на них не была способна. Мозг ее сейчас мог работать лишь на самом примитивном уровне, автоматически, без сознательных усилий.

Неожиданно она откинула голову и рассмеялась.

— Как замечательно! Я накажу их обоих! Захария будет ждать, пока вы не наскучите Кедре, теперь, когда вы снова живы. А Кедра не сможет получить вас: она не знает, где вы. Вы можете спрятаться, Сэм? Куда-нибудь, где вас не найдут люди Кедры? О, пожалуйста, Сэм, спрячьтесь! Ради Сари. Сари будет так счастлива!

Сэм встал. Мостик музыкально звенел под его ногами в сопровождении смеха Сари. Ароматный ветерок дул ему в лицо, когда он шел по решетчатому залу. Лифт ждал там, где он его оставил. Когда он вышел внизу из лифта, никого вокруг не было. Он прошел над потоком и вышел на улицу.

Как в тумане, вступил он на ближайший Путь и позволил ему нести себя куда угодно. Происшествие имело все свойства сна, и ему пришлось убеждать себя в его реальности. Но сознание счастливой возможности не оставляло его.

У Харкеров есть уязвимое место, о котором они даже и не подозревают, — Сари. И за нею скрывается еще более глубокая слабость, если Сари действительно Харкер. Она явно ненормальна. Наркомания и незрелость лишь частично объясняют неуравновешенность, которая составляет самую суть ее существа. Это открывало новые горизонты перед мыслью Сэма. Значит даже бессмертные уязвимы, даже в их наследственности есть слабые места.

Есть два возможные пути, на которых он сможет подстеречь Харкеров. Оба пути требуют дополнительного изучения. Этим можно заняться позже.

Самое важное сейчас — скрыться. И чем больше Сэм размышлял, тем больше он склонялся к тому, чтобы посетить колонию, где правит Робин Хейл.

Джоэль Рид? Никто не знает о Сэме, кроме Сари. Надо действовать побыстрее.

Так он и поступил.

Самое удивительное в колонии заключалось в том, что она могла бы находиться и на дне моря.

Ни разу после отъезда из башни над головой Сэма не было открытого неба. Вначале империумный купол башни и миля воды над ним. Затем самолет с его стенами из металла и пластика. Затем большие шлюзы колонии с приспособлениями для борьбы с инфекцией — ультрафиолетовым облучением, распылителями кислоты и т. д. — и вот он стоит на почве Венеры, над головой его прозрачный империумной купол отбрасывает радужные отражения, когда его освещает выходящее из-под толстого слоя облаков солнце. Воздух тот же самый. В атмосфере Венеры мало кислорода и много двуокиси углерода, она пригодна для дыхания, но не очень приятна. Здесь, под куполом, ингредиенты тщательно сбалансированы. Конечно, это необходимо, как кажется необходимым и купол для защиты от плодовитого безумия, заполнявшего поверхность Венеры, — флора и фауна тянулась к свету, убийственно и братоубийственно пуская корни, рассеивая семена, производя детенышей в окружающей среде, настолько плодородной, что она сама выводила себя из равновесия.

На берегу стоял старый форт — крепость вольного товарищества Дупелен. Она была переоборудована и тоже покрыта империумом — большим куполом в четверть мили в диаметре. Тут и там располагались небольшие домики без всяких попыток планировки. Дома были всех форм, размеров и цветов. У архитекторов в связи с отсутствием ветра и осадков были развязаны руки. Единственным ограничением оставалась естественная сила тяготения, но парагравитационные щиты делали возможной даже Пизанскую башню. Впрочем, в материалах или конструкциях не было ничего экстравагантного. Не было излишеств. На всей колонии лежал чуть заметный отпечаток потертости.

Открытой земли под куполом не было видно.

Вся поверхность покрыта пластиком. Защита от растительности? Возможно. В больших гидропонных бассейнах росли сады, несколько мелких резервуаров содержали стерилизованную почву. Люди неторопливо работали. Похоже на сиесту.

Сэм пошел по дороге, следуя за знаком с надписью «Администрация». Слабая агорафобия преследовала его. Всю жизнь он провел под непрозрачным куполом, зная о лежащей сверху толще воды. Теперь сквозь прозрачный купол пробивались лучи солнца, и это освещение не было искусственным, хотя казалось плохой имитацией ламп дневного света в башнях. Мозг Сэма напряженно работал. Он тщательно рассматривал все увиденное, оценивал, классифицировал факты и впечатления в ожидании момента, когда все это понадобится. На время он отодвинул в сторону Сари и Харкеров. Пусть эти идеи созревают. Самый важный вопрос теперь — кто предстанет перед Робином Хейлом: Сэм Рид или его сын? Он не считал, что обязан чем-то Хейлу. Сэм никогда не мыслил такими категориями. Единственное, что его занимало, выгодно ли это Сэму Риду, а колония вся еще казалась многообещающей.

Девушка в розовом халате, склонившаяся к резервуару с растениями, взглянула на него, когда он проходил мимо. Любопытно было видеть, какое действие производит даже рассеянный солнечный свет на лица жителей поверхности. Кожа ее была кремовой, а не молочно-белой, как у Сари. У девушки короткие каштановые волосы, глаза карие, отличающиеся от глаз жителей башни. Империумный купол тоже закрывал ее всю жизнь, но через него пробивался свет солнца, а к воротам рвались джунгли — голодные живые джунгли, а не мертвый вес морской воды. По ее глазам было видно, что она сознает это.

Сэм слегка задержался.

— Администрация? — спросил он.

— Сюда. — У нее был приятный голос.

— Вам здесь нравится?

Она пожала плечами.

— Я здесь родилась. В башнях, должно быть, удивительно. Но я там никогда не была.

— Вы бы даже не заметили разницы — ее нет, — заверил ее Сэм и пошел дальше с беспокойными мыслями в голове. Она родилась здесь. Ей не больше двадцати лет. Хорошенькая, но не совсем в его вкусе. И тут ему в голову пришла мысль, что если в ней хоть частично есть качества, которые нравятся ему в женщинах, он может подождать ее дочери или внучки — если достаточно тщательно подобрать родителей. Бессмертный может выращивать людей, как смертный выводит породу элегантных кошек или быстрых лошадей. Он подумал, сколько бессмертных действительно занимаются этим, создавая себе гарем не только в пространстве, но и во времени. Должно быть, это прекрасно.

Губернатор колонии должен был быть занят. Однако не был. Через минуту после того как Сэм сообщил свое вымышленное имя, дверь открылась и он вошел в кабинет Робина Хейла.

— Джоэль Рид? — медленно сказал Хейл. Взгляд его был проницателен, и Сэму потребовалась вся воля, чтобы его встретить уверенно.

— Да. Сэм Рид был моим отцом.

— Садитесь.

Сэм смотрел на Хейла. Как будто они виделись лишь вчера. Хейл так мало изменился. Или нет, изменился, но настолько мало, что глазу трудно уловить. Голос говорил об этом. По-прежнему худой, загорелый, спокойный, человек, привыкший к терпению из-за лет, оставленных позади, и столетий, лежащих впереди. Изменение было временным, но не менее реальным. НЕ было спокойного энтузиазма в голосе и манерах, который помнил Сэм. То, к чему он стремился с такой надеждой, когда они расстались, теперь осуществилось, но окончилось неудачей. Впрочем, это такой кратковременный эпизод в долгой жизни Хейла. Робин Хейл помнил дни вольного товарищества, долгие военные годы, времена нескольких поколений назад, когда последние остатки человечества были вольны населять моря, смотреть в лицо опасности. Тогда это было делом, а не разбойничьей романтикой. Вольные товарищи вели кочевую жизнь, они были последними кочевниками перед тем, как человечество ушло в убежище башен, в подводную оцепенелость. Башни стали могилой, или маткой, или и тем и другим для людей Венеры, которые начали свою жизнь как дикие кочевники на Земле.

— Вы доброволец? — спросил Робин Хейл.

Сэм пришел в себя.

— Нет.

— Я не знал, что у Сэма был сын. — Хейл по-прежнему смотрел на него спокойным задумчивым взглядом, который Сэму трудно было выдержать. Неужели бессмертный знает ответ, умеет увидеть правду, несмотря на всю маскировку? Возможно. Но к нему это не относится. Он еще не стал бессмертным в таком смысле, как эти. Он не привык к взгляду долгоживущего, не знал еще жизнь так, как они.

— Я сам до последнего времени не знал, — сказал он. — После скандала с колонией моя мать сменила фамилию.

— Понятно. — Голос у Хейла был уклончивый.

— Знаете ли вы, что случилось с моим отцом? — Это было опасное место. Если Хейл скажет: «Да. Вы Сэм Рид», — по крайней мере исчезнет неопределенность. Но он не сказал этого. Впрочем, это не означало, что он не узнал Сэма Рида.

Вольный товарищ покачал головой.

— Он усыплен сонным порошком. Думаю, сейчас он мертв. У него было много врагов, особенно после скандала.

— Я знаю. Вы… вы должны быть одним из них. — Хейл снова покачал головой, слегка улыбнувшись. Сэм знал, что означает эта улыбка. Невозможно ни любить, ни ненавидеть эфемерных короткоживущих. Временное раздражение вот самое худшее, что они могут вызвать. Тем не менее Сэм не собирался открываться. У олимпийцев есть божественная прерогатива быть непредсказуемыми. Зевс бросал свои молнии, повинуясь случайным порывам.

— Это не была вина Сэма Рида, — сказал Хейл. — Он не мог не стать мошенником. Это у него врожденное. И во всяком случае он был только орудием. Нет, я не ненавижу Сэма Рида.

Сэм сглотнул. Что ж, сам напрашивался. Он решительно перешел к следующему пункту.

— Мне нужен ваш совет, губернатор Хейл. Я лишь недавно узнал, кто я. Я знаю, что мой отец был мошенником и банкротом, но правительство отыскало его вклады и оплатило все долги — верно?

— Верно.

— Он ничего не оставил мне — даже имени. Но я произвел расследование. Существует ценное имущество, которым обладал мой отец перед тем, как уснул, и которое не могло быть отобрано у него. Документы на землю. Сорок лет назад правительство выдало ему патент на центральные области Венеры, и этот патент до сих пор сохраняет силу. Я хочу знать: стоит ли он сейчас хоть что-нибудь?

Хейл постукивал пальцами по столу.

— Почему вы пришли ко мне?

— Отец был с вами, когда начиналась колония. Я считал, что вы знаете. Вы помните. Ведь вы бессмертный.

Хейл сказал:

— Я, конечно, знал об этом патенте. И пытался перехватить его. Но он был на имя вашего отца. А такие патенты не подлежат отмене. У правительства есть для этого причина. Колонии на Венере полностью зависят от башен, и в случае необходимости их легко отрезать от источников снабжения. Значит, вы унаследовали этот патент?

— Он чего-нибудь стоит?

— Да. Харкеры немало заплатят вам за скрытие этой информации.

— Харкеры? Почему?

— Чтобы я не смог организовать новую колонию, — сказал Хейл, и руки его, лежавшие на столе, медленно раскрылись. — Вот почему. Я начал эту колонию после того, как ваш отец… После того, как он исчез. Я пошел вперед. Начинали мы маленькой группой тех, кто верил в меня. Мало их осталось в живых. Жизнь тут вначале была нелегкой.

— Сейчас она не кажется такой, — сказал Сэм.

— Сейчас? Она и есть не такая. Колония ослабла. Но видите ли… Харкеры пытались помешать мне основать колонию. Не смогли. И после того, как колония появилась, они не посмели дать ей погибнуть. Они ведь хотят со временем колонизировать Венеру и не хотят, чтобы психологический эффект от гибели нашей колонии помешал им. Они не хотят, чтобы мы погибли, но и не дают нам двигаться вперед. И вот…

— Да?

— Истощение. Мы тяжело трудились первые годы. Мы не победили джунгли, но начали. Мы расчистили место и построили колонию. Мы сражались за каждый шаг, и джунгли пытались отбросить нас назад. Но мы продолжали идти вперед. И когда мы готовы были основать новую колонию, Харкеры помешали нам.

Они лишили нас снабжения.

Они лишили нас добровольцев.

В соответствии с договором мы должны давать ежегодную прибыль. Иначе правительство имеет право взять руководство на себя. Они не смогли отстранить меня, но зато смогли сделать так, чтобы колония не давала прибыли. Вот что они сделали 34 года назад. С тех пор правительство распоряжается здесь, поддерживая status quo.

Они управляют. Они дают нам столько припасов, чтобы мы не погибли. Но этого недостаточно, чтобы мы могли пойти вперед. Они не хотят, чтобы мы шли вперед, — из-за риска неудачи. Они хотят подождать, пока не будет никакого риска. А это время никогда не наступит.

Хейл посмотрел на Сэма, в его глазах разгорелся огонь. Говорил ли он с Джоэлем Ридом или с Сэмом? Трудно сказать. Несомненно, он сказал больше, чем сказал бы случайному посетителю.

— У меня связаны руки, — продолжал Хейл. — Номинально я губернатор. Номинально. Все здесь остановилось. Если бы у меня был патент… если бы я мог начать другую колонию… — он замолчал, глядя на Сэма из-под сдвинутых бровей. — Но мне не дадут патент. Понимаете теперь, как важен ваш патент? Харкеры немало заплатят вам за него.

Вот в чем причина. Вот почему он так много сказал. Хейл кончил, но он не смотрел на Сэма. Он сидел неподвижно за своим столом, ожидая. Но не просил и не спорил.

Что он мог предложить стоявшему перед ним человеку? Но Харкеры дадут больше. Участие в новой колонии? К тому времени, как она начинает приносить прибыль, любой короткоживущий будет давно мертв. Неожиданно Сэм сказал:

— Что вы сделаете с патентом, губернатор?

— Начну заново. Я не смогу вам много заплатить. Могу взять потом взаймы, но прибыли придется ждать долго. Вначале потребуется очень много ждать. На Венере колонии должны расширяться. Это единственный путь. Теперь я знаю.

— Но что, если вы потерпите поражение? Ведь правительство снова придет к руководству — и все снова?

Хейл молчал.

Сэм сказал:

— Вам понадобятся большие средства, чтобы начать новую колонию. Вы…

— Не спорю, — сказал Хейл. — Я сказал вам, что Харкеры дадут больше.

Настала очередь Сэма молчать. Десятки возможностей возникали в его мозгу — десятки возможностей раздобыть деньги, перехитрить Харкеров, развернуть пропаганду, сделать следующую колонию успешной, несмотря на противодействие. Он сумеет сделать это. Перед ним теперь все время в мире.

Хейл следил за ним, сквозь фаталистическое уныние, с которым он говорил раньше, начала пробиваться надежда. Сэм снова удивился этому человеку. Со всей своей долгой жизнью, со всей своей зрелостью, которая была результатом жизненного опыта, он однажды обратился к Сэму Риду и готов был обратиться снова, а ведь Сэм Рид для него — короткоживущий, невзрослый до степени детскости, с точки зрения бессмертного. Хейл признавал, что его любимое детище потерпит неудачу, если не этот человек, короткоживущий, как кошка, и с таким же кругозором.

Почему?

Смутная параллель с социальной историей Старой Земли пришла Сэму в голову. Когда-то Сэм вычитал теорию о том, что в давние времена на Земле монгольские орды были настолько обессилены своим быстрым расширением, что не смогли больше играть активную роль в истории. Со всеми ресурсами, которыми располагала их территория, народ сам по себе не в силах что-либо сделать, если не появятся какие-то люди с инициативой.

Возможно, то же самое произошло с Робином Хейлом. Он был единственным живым человеком, который сражался вместе с вольными товарищами. Растратил ли он в эти суровые годы свою инициативу? Он располагал столетиями опыта, знаний, аккумулированной зрелости, но у него не было единственного качества, которое позволяло пустить все это в ход.

Этим качеством в изобилии обладал Сэм. И вдруг ему пришло в голову, что из всех живущих он единственный им обладает. У Хейла долгая жизнь, но нет воли для использования ее. У остальных бессмертных достаточно инициативы, но…

— Если мы будем ждать семей, никогда не наступит время действий, сказал Сэм вслух удивленно, как будто такая мысль никогда раньше не приходила ему в голову.

— Конечно, нет. — Хейл был спокоен. — Возможно, уже сейчас слишком поздно.

Сэм едва слышал его.

— Они думают, что правы, — продолжал он, исследуя новую концепцию. Но они не хотят перемен. Они будут ждать до тех пор, пока не поймут, что ждали слишком долго, и тогда они, может быть, будут даже слегка рады этому. Они консервативны. Люди у власти всегда консервативны. Любое изменение для них к худшему.

— Это относится и к населению башен, — сказал Хейл. Что мы можем предложить ему такого, что сравнилось бы с тем, что оно имеет. Комфорт, безопасность, цивилизованная жизнь. А у нас опасности, тяжелая работа и надежда через столетия создать такие условия, которыми они сейчас окружены под водой без всяких усилий. Никто из них не доживет до плодов своего труда, даже если они поймут необходимость изменений.

— Однажды они отозвались, — напомнил Сэм. — Когда мой отец предложил первый план колонии.

— О, да. Есть множество недовольных. Они понимают, что теряют что-то. Но одно дело — говорить о романтике и приключениях и совсем другое испытывать опасности и тяжелую работу. Этим людям не хватает толчка. Пионеры становятся пионерами, потому что условия дома невыносимы или потому что условия в другом месте выглядят более обещающими или… или если появляется Грааль, Святая земля или что-нибудь в этом роде. Здесь дело идет о спасении человеческой расы, но нет ясной и видимой цели.

Сэм поднял красивые брови.

— Спасение человеческой расы? — повторил он.

— Если колонизация не начнется теперь или в ближайшее время, она никогда не начнется. Наши запасы кориума станут слишком незначительны, чтобы поддерживать ее. Я говорил это снова и снова, пока слова эти автоматически не стали вылетать, стоило мне только открыть рот. Через несколько столетий человеческая раса придет к своему концу в своих безопасных матках-башнях. Ресурсы истощатся, и истощится воля к жизни. Но семьи сопротивляются каждому моему ходу и будут сопротивляться, пока не станет совсем поздно. — Хейл пожал плечами. — Старая история. Мне говорят, что в башнях даже и думать не хотят об этом.

Сэм искоса смотрел на него. В голосе бессмертного звучала уверенность. Он верил Хейлу. И хотя судьба человеческой расы не слишком беспокоила Сэма, увеличение длительности жизни сделало для него жизненно важным следующие несколько столетий. К тому же у него были свои счеты с Харкерами. А в проекте колонизации таились неисчислимые возможности, если им будет руководить такой человек, как Сэм Рид.

У него начали формироваться блестящие идеи.

— Патент ваш, — резко сказал он. — Теперь слушайте…

Робин Хейл закрыл за собой избитую дверь административного здания и медленно пошел по пластиковой тропе. Над головой лучезарность венерианского дня на короткие мгновения освещалась вспышками синего неба и солнца, проходившими сквозь прозрачный империумный купол. Хейл поднял голову, слегка сморщил лицо от яркого света, вспоминая старые годы.

Немного впереди него человек в коричневом комбинезоне неторопливо копал мотыгой что-то на грядке из сверхплодородной почвы Венеры. Он двигался спокойно, может быть, чуть стесненно, но видно было, что работа ему нравится. Он поднял худое, с длинными челюстями лицо, когда Хейл задержался у плоского бассейна.

— Есть у вас минутка? — спросил Хейл.

Человек улыбнулся.

— Сколько угодно, — сказал он. — Что вас беспокоит?

Хейл поставил ногу на край бассейна и скрестил руки на колене. Старик удобно облокотился на мотыгу. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, и слабая улыбка на их лицах говорила о чем-то общем. Только они одни из всех живущих помнили жизнь под открытым небом, смену дня и ночи, солнца и луны, естественные ритмы мира, не руководимого человеком.

Только Логист помнил день, когда почва под открытым небом не была смертоносным врагом человека. Только он мог спокойно ковырять почву мотыгой, зная, что она не враг ему. Для всех остальных самый вид почвы означал опасность видимую и невидимую, известную и неизвестную — ядовитые грибы, бактерии с неизвестными возможностями, удивительные насекомые и крошечные зверьки, готовые вырваться со следующим ударом мотыги. Конечно, эта почва была обеззаражена, но условности умирают с трудом. Никто, кроме Логиста, не любил эти грядки с открытой почвой.

Хейл не очень удивился, когда подумал, что узнает тощую фигуру, действующего мотыгой. Было это несколько недель назад. Он остановился у грядки, отослав своих подчиненных, а старик распрямился и бросил на Хейла острый иронический взгляд.

— Вы не… — с колебанием начал Хейл.

— Конечно. — Логист улыбнулся. — Мне давно нужно было явиться на поверхность, но хотелось кончить работу. Здравствуйте, Хейл. Как поживаете?

Хейл сказал что-то взрывчатое.

Логист рассмеялся.

— Я привык к фермерской работе на Земле, — объяснил он. — Все время хотелось поработать. Сейчас я доброволец. Использовал собственное имя. Вы не заметили?

Хейл не заметил. Много произошло с тех пор, как он стоял в замке Истины и слушал голос, доносящийся из шара-оракула. Глаз его не остановился на имени Бена Кроувелла, хотя списки добровольцев стали настолько редки в эти дни, что он мог процитировать их по памяти.

— Почему-то я не очень удивлен, — сказал он.

— И не должны. Мы с вами, Хейл, единственные оставшиеся в живых, кто помнит открытый воздух. — Он принюхался и неодобрительно взглянул на империумный купол. — Мы единственные, кто знает, что это такое. Вам встречались другие вольные товарищи?

Хейл покачал головой.

— Я последний.

— Ну… — Кроувелл ударил мотыгой случайный росток, — я в любом случае должен был оказаться здесь. Но неофициально. На вопросы не отвечаю.

— Вы не отвечали и в Замке, — с обидой напомнил Хейл. — Я был у вас за последние сорок лет не менее десяти раз. Вы не дали мне ни одной аудиенции. — Он посмотрел на Логиста, и неожиданная надежда зазвучала в его голосе. — Что заставило вас явиться сюда — сейчас? Что-то должно случиться?

— Может быть. Может быть. — Кроувелл вернулся к своей мотыге. Всегда что-нибудь случается, раньше или позже. Если ждать достаточно долго.

И это все, чего Хейл смог от него добиться. Сейчас, рассказывая Логисту о случившемся, Хейл вспоминал этот разговор. — Поэтому вы явились сюда? — спросил он, окончив свой рассказ. — Вы знали?

— Хейл, я не могу ответить на ваш вопрос.

— Вы — знали?

— Ничего не выйдет. Не забывайте: каждое достоинство имеет свои отрицательные стороны. Я обладаю не непогрешимостью, а предвидением — да и оно подвержено ошибкам. — Кроувелл казался слегка раздраженным. — Я не бог. Перестаньте думать, как жители башен. Они готовы снять с себя всякую ответственность. Это самое плохое в сегодняшней жизни Венеры. Предоставьте это Джорджу. А Джордж не бог. Да и сам бог не может изменить будущее — и по-прежнему знать, что происходит. В то мгновение, как он вмешивается, он вводит в уравнение новый фактор, а этот фактор случайный.

— Но…

— О, я вмешивался один или два раза, — сказал Логист. — Даже убил однажды человека, потому что знал: если он останется жить, это принесет большие бедствия. Я был прав — в том случае. Но я не вмешиваюсь, если не могу помочь. Когда я вмешиваюсь, я сам становлюсь случайным фактором и, поскольку я сам включаюсь в уравнение, мне уже невозможно представить себе его целиком и со стороны. Я не могу предсказать свои реакции — понимаете?

— Более или менее, — задумчиво сказал Хейл. — Но вы говорите, что вмешиваетесь, когда должны это сделать.

— Только в таких случаях. И потом стараюсь, чтобы события развивались естественно. Главное — сохранить равновесие. Если я делаю шаг вправо, равновесие сдвигается в этом направлении. Поэтому я затем стараюсь сделать шаг в противоположную сторону — и х остается равным х. Если я добавляю у с одной стороны, то стараюсь вычесть у с другой. Я согласен, что с того места, где вы сидите, это не кажется очень разумным, но с моего насеста совсем другое дело. Еще раз скажу, я не бог.

Он помолчал, вздохнул и посмотрел на империумный купол, где виднелась полоска голубого неба, освещенного солнцем.

— Чего хочет Рид? — спросил он. — У него есть какие-то замыслы. Каковы они?

— Не знаю, зачем говорить вам, — раздраженно сказал Хейл. — Вы, вероятно, знаете об этом больше меня. — Логист слегка ударил кулаком на рукояти своей мотыги.

— Я не могу сказать вам то, что знаю, и по очень важным причинам. Однажды, может быть, я вам объясню. А сейчас мне бы очень хотелось услышать, чего хочет молодой Рид.

— Мы просмотрели карты. Его патент охватывает территорию почти в триста миль, причем около ста миль приходится на морской берег. Я прежде всего проверил это, потому что там на берегу стоит один из фортов вольного товарищества. Это прекрасная база. Я помню, что это место выбрали из-за гавани. Цепь островов прикрывает ее, петлей изгибаясь к западу.

Несмотря на все самообладание, Хейл заговорил быстрее.

— Там не будет империумного купола над колонией. При колонизации будем адаптироваться. Невозможно иметь сбалансированную экологию, когда внутри одна атмосфера, а снаружи другая. Но нам, конечно, нужна будет защита от поверхностной жизни. Я думаю, лучше всего нас защитит вода. Острова представляют собой естественные каменные ступени. Мы один за другим будем брать их под контроль и переходить к следующему.

— Гм… — Логист задумчиво сморщил длинный нос. — Ну, а что удержит семьи от тех же фокусов, при помощи которых они убили эту колонию?

Хейл закашлялся.

— Посмотрим, — сказал он.

Даже наступление ночи имеет странное экзотическое очарование для выросшего в башне человека. Сэм сжимал ручки сидения в самолете, несущем его обратно в башню Делавер, и очарованно смотрел на собиравшуюся над морем тьму. Атмосфера Венеры изменчива и коварна; самолеты летают только по необходимости, да и то полеты коротки. Поле зрения Сэма было ограничено. Но он видел в надвигающейся тьме далекое сияние подводной башни; этот свет пробивался из-под воды. И ощутил необычное эмоциональное тяготение. Этот свет внизу был домом — безопасностью, удобством, музыкой, смехом. Колония, оставшаяся позади, казалась по контрасту безжизненным местом опасностей и поражений.

Так нельзя. Нужно подумать о чем-нибудь хорошем, чтобы противостоять унаследованным эмоциям, воспитанным жизнью в башнях. Пионера должны окружать плохие условия, а впереди должен маячить святой Грааль или Золотой Город. Толчок плюс тяга, думал Сэм.

Успех потребует кориума, добровольцев-энтузиастов и согласия Харкеров, даже их поддержку. Пока ничего этого не было. А действовать нужно быстро. В любой момент к нему может явиться частная полиция, и из тьмы небытия явится вдруг Сэм Харкер. У него мало денег, совершенно нет авторитета, нет друзей, кроме старика, умирающего от наркотиков и старости, и даже его дружбу надо покупать.

Сэм негромко рассмеялся про себя. Он почувствовал удивительную уверенность. Он верил в успех.

— Первое, что я должен сделать, — сказал он Слайдеру, — это появиться перед публикой. Быстро. Так быстро, чтобы семьи не успели схватить меня. После этого станет ясно, что если я исчезну, они ответственны за это.

Слайдер кряхтел и чихал. В маленькой комнатке было душно, но сравнительно безопасно. Пока Сэм остается здесь, в хорошо известном ему подпольном мире, ему не грозит опасность оказаться в крепости Харкеров. Но на этот раз мотивы его выступления должны быть совершенно другими.

— Дай мне выпить, — сказал в ответ Слайдер.

— У меня есть две тысячи кредитов, — сказал Сэм, пододвигая бутылку ближе. — Хейл, возможно, наберет еще две тысячи. С этого и начнем. Подскажите, как их истратить получше. Мне понадобиться телевизионное время и хороший специалист по семантике.

Когда начнем, деньги к нам пойдут. И на этот раз я не собираюсь прятать их в какой-нибудь крысиной норе. Я их вложу туда, где они принесут максимум прибыли.

— Куда? — спросил Слайдер, протягивая руки к бутылке.

— Во флот, — угрюмо ответил Сэм. — Новая колония будет островной. Нам нужна подвижность. Придется сражаться с морскими животными, укреплять и заселять острова. Потребуются хорошие корабли, оборудованные, с мощным вооружением. Вот на что пойдут деньги.

Слайдер присосался к бутылке и ничего не сказал.

Сэм не стал ждать, пока его пропаганда начнет приносить плоды, и начал заказывать корабли. Он срезал углы, где только мог, но большая часть его четырех тысяч кредитов пошла на тайные заказы самых необходимых материалов.

Тем временем пропаганда разворачивалась. Не было ни времени, ни денег для осторожного начала, что предпочел бы Сэм. Продолжительная компания искусно созданных песен, восхваляющих славу наземной жизни, открытое небо, звезды, смену дня и ночи, — это конечно, было бы лучше. Модная пьеса, новая книга с умело подчеркнутыми мотивами облегчили бы дело. Но на это не было времени.

Робин Хейл в выступлении по телевизору объявил о создании новой колонии на основе частного патента. И смело, открыто, потому что не было возможности скрыть что-то, было объявлено о связи с этим планом Джоэля Рида.

Джоэль с экрана открыто говорил об обмане своего отца.

— Я никогда не знал его, — сказал он, вкладывая в слова всю присущую ему убедительность. — Вероятно, многие из вас не поверят мне из-за моего имени. Я не стараюсь скрыть его. Я верю в свою колонию и не позволю ей потерпеть поражение. Думаю, большинство из вас поймет меня. Я не посмел бы явиться перед вами под своим подлинным именем со всем его бесчестьем, если бы не верил в успех. Ни один человек по имени Рид не смел бы испытать одно и то же дело дважды. Если колония потерпит поражение, это будет означать мое собственное крушение, но я знаю, что она будет успешной. — В его голосе звучало спокойное убеждение, а его энтузиазм передавался слушателям. Он сказал свое подлинное имя. Многие поверили ему. Поверило достаточное для его целей число слушателей.

Те же побудительные мотивы, которые сделали успешным план первой колонии, действовали по-прежнему. Люди чувствовали, как смыкаются над ними башни. Они стремились к утраченному наследию, и их стремление давало Хейлу и Сэму достаточно средств для удовлетворения самых необходимых потребностей. Остальные ждали, пока их убедят.

Сэм действовал, чтобы убедить и их.

Харкеры, конечно, не бездействовали. После первых часов изумления они тоже начали действовать и очень быстро. Но преимущество было не на их стороне. Они не могли открыто противостоять плану колонизации. Вспомните, считалось, что они за колонизацию. Они не могли позволить колонии на самом деле исчезнуть. Потому они могли лишь развернуть контрпропаганду. Распространились слухи о мутировавшей вирусной чуме, правившей на поверхности. Самолет, управляемый роботом, потерпел крушение на виду у телезрителей, разорванный на куски мощными потоками атмосферы. Все усиливались толки об опасностях поверхности. Там слишком опасно.

И тут Сэм сделал следующий смелый шаг. Почти открыто он напал на Харкеров. Он обвинил их в неудаче первой колонии.

— Действуют влиятельные круги, — заявил Сэм, — которые хотят предотвратить колонизацию поверхности. Вы сами поймете, почему. Все могут понять. Поставьте себя на место могущественного человека, на место влиятельной группы. Если вы правите башней, разве вы не захотите, чтобы такое положение сохранилось? Неужели вы захотите изменений? Разве вы не будете предпринимать все, чтобы помешать людям, которые, подобно нам, предлагают освоение новых земель?

Сэм наклонился с экрана, устремив на слушателей напряженный взгляд.

— Разве вы не попробуете замолчать всякую попытку дать простому человеку шанс? — спросил он, ожидая, что его вот-вот выключат, отрежут от эфира.

Но ничего не случилось. Возможно, техники были слишком ошеломлены. Возможно, даже Харкеры не решились настолько открыто бросать вызов общественному мнению. Сэм продолжал, пока можно было:

— Я надеюсь продолжить работу в пользу новой колонии. Я работаю для себя, да, но и для всех вас, для тех, кто не правит башнями. Пока я жив, я буду работать. Если завтра я вновь не выступлю с сообщением о наших новых планах — что ж, люди башен, вы поймете, почему.

Когда Сэм отключился, сказав последние слова, на улицах башни Делавер началось глухое гудение. Впервые за много десятилетий толпы вновь начали собираться у больших общественных экранов, и впервые в человеческой истории Венеры послышался голос толпы с башенных путей. Этот звук внушал благоговейный страх — слабейший гул, гул скорее удивления, чем угрозы, но гул, который нельзя было игнорировать.

Харкеры слышали его. И ждали своего времени. У них было так много времени, они могли позволить себе ждать.

Итак, на время Сэм оказался в безопасности от частной полиции. Он делал быстрые шаги к укреплению своей позиции. Ему нужно было найти более прочную поддержку против Харкеров, чем эта паутина, основанная на непредсказуемом поведении масс.

Его единственным ключом была Сари. Сари Уолтон, наполовину Харкер по крови и, несомненно, ненормальная психически. Почему? Сэм усиленно старался найти ответ на этот вопрос. В архивах было очень мало материалов о бессмертных — только статистические данные, имена и краткие биографии. Конечно, благодаря долготе своей жизни бессмертные избегали множества стрессов, которые приводили короткоживущих к неврозам. Но, может быть, длительная жизнь вызывает новые стрессы, которые не может представить себе нормальный человек?

Сэм искал и думал, думал и искал. Он исследовал множество ниточек, но все они вели в тупик. Наконец он обнаружил малозаметный фактор, который выглядел обещающим. Он не был окончательным, он лишь указывал на что-то. Но указывал на нечто любопытное.

Цикл воспроизводства бессмертных был очень любопытен. У них были периоды плодовитости, обычно разделенные интервалом от 50 до 75 лет и охватывавшие короткое время. Ребенок двух бессмертных всегда оказывался бессмертным. Но дети эти были очень слабыми. У них очень высокий уровень смертности, и большинство из них росло почти под стеклом.

Сэм с интересом обнаружил, что во время рождения Сари Уолтон в семье Харкеров родился сын — мальчик по имени Блейз. Эти два ребенка оказались единственными выжившими потомками бессмертных башни Делавер этого периода.

И Блейз Харкер со временем исчез.

С увеличивающимся интересом Сэм изучал записи, отыскивая объяснение того, что случилось с ним. Даты смерти не было. Обычные записи об образовании, о различных обязанностях и предприятиях неожиданно обрывались примерно 70 лет назад. После этого ничего не было.

Сэм запомнил эти сведения с чувством глубокого возбуждения.

— Вот что нужно делать, — сказал вольный товарищ, отступая на шаг от прибора. — Смотрите.

Сэм неуверенно пересек падающую палубу и склонился к окуляру. Он чувствовал себя полупьяным в необычной атмосфере, в движущемся корабле, ощущая на лице влажный ветер. Так много открытого пространства вокруг даже легкий ветерок вызывал тревогу: в башне ветер означал совершенно не то, что на поверхности.

Молочно-белая вода расстилалась вокруг них под молочным небом. На берегу большой корпус разрушенного форта, казалось, пошатнулся под тяжестью овладевших им джунглей. Из джунглей доносился постоянный гул, сквозь который слышались отдельные крики, визг, свист, рев невидимых животных. Море шумно льнуло к бортам корабля. Ветер делал бессмысленными звуки в ушах Сэма. Для рожденного в башне поверхность — труднопереносимое место.

Прижавшись к окуляру, Сэм посмотрел вниз.

Совершенно иной мир возник перед его глазами, мир льющегося света и качающихся водорослей, среди которых мелькали неопределенные фигуры подводных существ: рыбы с сверкающими плавниками, сифонофоры со своими похожими на снежинки хвостами, медузы, раскачивающиеся в собственном ритме. Анемоны сжимались в яркие полосатые кулаки с дремотной медлительностью.

Большой веер ослепительно окрашенной губки раскачивался по течению.

И, погребенный в этом ярком, дрожащем мире, видимый только в виде смутных очертаний под водорослями, лежал корпус затонувшего корабля.

Это был третий из найденных кораблей, которые Хейл считал достойными подъема.

— Они в лучшем состоянии, чем вы думаете, — уверял он Сэма. — Эти сплавы очень прочны. В прежние времена я видывал, как чинили и не такие обломки. — Голос его прервался, и он посмотрел на пустынную поверхность воды, вспоминая.

Хейл видел ее, населенную мощным флотом. В прежние времена, как и теперь, башни были священны, потому что только под их империумными куполами уцелела цивилизация. Но на поверхности серых морей между ними шли войны, их вели флоты с наемниками. Башни, поддерживавшие потерпевших поражение, платили выкуп кориумом, иногда после нескольких глубинных бомб, напоминавших подводным жителям об их уязвимости.

Все это прошло. Джунгли поглотили большие форты, а морские гиганты затонули у своих причалов. Но они не раскололись. Это теперь стало ясно. Они заросли водорослями, к бортам их прилипли ракушки, но прочный металл оставался невредимым.

Хейл и Сэм осматривали берега Венеры, где раньше находились форты. Хейл знал эти форты, когда они еще жили. Он знал гавани, он и сейчас мог перечислить суда враждующих сторон. Два первых корабля, поднятых ими, были вполне пригодны для плавания. И в голосе и глазах Хейла снова появился энтузиазм.

— На этот раз нас не загонят под империум, — говорил он Сэму, хватаясь за перила и морщась, когда брызги ударяли ему в лицо. — На этот раз мы будем подвижны, чего бы это нам ни стоило.

— Дорого обойдется, — напомнил ему Сэм. — Больше, чем у нас есть. Больше, чем мы сможем получить, если только мы не предпримем чего-нибудь чрезвычайного.

— Чего именно?

Сэм задумчиво посмотрел на него, размышляя, пришло ли время открывать свои замыслы. Он уже несколько недель скрытно действовал, шаг за шагом ведя Хейла к решению, которое тот немедленно отверг бы при их первом разговоре.

Сэм применял к текущим проблемам точно такие же методы, которые он применил — почти инстинктивно, когда — когда очнулся в переулке, ощущая запах сонного порошка. В предшествующие недели он быстрыми шагами прошел карьеру, параллельную его карьере в предыдущей жизни, сконденсировав сорокалетние достижения в несколько коротких недель. Дважды приходил он в мир без единого пенни, беспомощный, и все были против него. На этот раз ноги его были лишь на первой ступеньке лестницы, уходящей к звездам. Он уверял себя в этом. Неудача немыслима.

Хитростью он заманил в ловушку дока Малларда и получил кориум, необходимый для начала подъема. Теперь ему опять нужен кориум, но на этот раз соперниками его были Харкеры, а это гораздо более трудная проблема.

Вспоминая метод, примененный к доку МАлларду, Сэм тщетно пытался найти какую-нибудь хитрость, годную для Харкеров. Он ничего не мог придумать. Харкеры имели все, чего только могли пожелать; позиция их была почти неуязвима. Была, конечно, Сари. Сэм знал, что если сумеет найти слабый, но постоянный раздражитель для нее и быть уверенным, что она в это время принимает наркотики, она почти несомненно способна будет убить Захарию или себя — или обоих. Это одно оружие. Но оно ужасающе неопределенно и слишком сильно. Со временем ему придется ликвидировать Захарию. Но сейчас его смерть не решит текущих затруднений.

Существовала параллель между оружием, которое находилось в распоряжении Сэма, и тем оружием, которое люди могли использовать против поверхности Венеры. В обоих случаях единственное пригодное оружие было либо слишком слабо, либо слишком сильно. Полное уничтожение не годилось, но единственная альтернатива оставляла соперника по существу нетронутым.

Сэм знал, что он должен либо отказаться от своих замыслов, либо предпринять такой решительный шаг, который будет означать полный успех или полное поражение.

— Хейл, — резко сказал он, — если мы хотим получить достаточно кориума для колонизации поверхности, мы должны сделать что-нибудь такое, что никогда не делалось. Мы должны сбросить бомбы на башни.

Хейл искоса взглянул на него, затем рассмеялся.

— Вы шутите.

— Может быть. — Сэм пожал плечами и взглянул на корпус под водой. Вы знаете что-нибудь получше?

— Я не знаю ничего хуже, — голос Хейла звучал резко. — Я не убийца, Рид.

— Вы были вольным товарищем.

— Это совсем другое дело. Мы…

— Вы сражались по приказам башен. В тех обстоятельствах это было необходимо. Вы по-своему участвовали в убийствах и грабежах. Проигравшая башня откупалась кориумом перед лицом бомбардировки. Вероятно, бомбардировка была блефом. Ни одна башня ей в действительности не подвергалась. Я тоже предлагаю блеф. Семьи будут знать это. Мы будем знать. Но мы их перехитрим.

— Каким образом?

— Что мы теряем? Преимущество на нашей стороне — они могут потерять все. Мы можем все выиграть.

— Но они знают, что мы не осмелимся на это. Население даже не воспримет нашу угрозу серьезно. Вы знаете жителей башен. Они… инертны. Они не поймут угрозу. Их невозможно убедить, что мы собираемся бомбить их. Они будут смеяться над нами. Раса пережила страх перед опасностью. Мы должны будем разбомбить одну башню и убить тысячи людей, прежде чем сумеем убедить их, что говорим серьезно. Я…

Смех Сэма прервал его.

— Я не уверен в этом. Мы все еще человеческие существа. Правда, уже много поколений не было ни войн, ни настоящей опасности — но люди по-прежнему просыпаются в страхе падения, как первая обезьяна, решившая оторваться от ветви дерева. Ноздри людей по-прежнему раздуваются в гневе, потому что раньше им нужно было дышать — рот их был полон вражьей плоти! Не думаю, что мы совершенно изжили свои страхи.

— Я не сделаю этого, — кратко сказал Хейл. — Это заходит слишком далеко. Тут нет вопроса…

Угроза, впервые прозвучавшая с экранов, была так же поразительна, как сама бомба. Во всех башнях на мгновение наступила мертвая тишина. Потом ропот. Потом смех.

Хейл был прав — частично. Никто не поверил в угрозу возобновленного флота. Само существование колоний зависело от поддержки башен. Кто же осмелится бомбардировать свой источник снабжения? И даже если они окажутся такими безумцами, в первые же минуты каждый житель башен решил, что угрозе подвергнется какая-нибудь другая башня — не его собственная.

И тогда Сэм с общественных экранов назвал башню — Делавер. Назвал время — сейчас. И цену — кориум.

И борьба воль началась.

Но у Сэма было другое оружие, которое он запас до начала своего блефа и которое давало ему уверенность. Это было не очень сильное оружие, но это просто означало, что он должен более искусно использовать его. Оно должно было принести успех. Это был пункт, после которого поворот назад становился невозможен.

Оружие, подобно большинству наиболее эффективных видов оружия, которое человек может использовать против человека, было личным.

Он отыскал Блейза Харкера.

При конечном анализе вся борьба сводилась к конфликту двух человек Сэма и Захарии. Семьи бессмертных правили башнями, Харкеры давали образец всем семьям, и Захария был главой клана Харкеров. Захария мог отдавать, а мог не отдавать себе отчета, где находилось главное напряжение, но Сэм знал это. Он поставил все в надежде, что выиграет с помощью этого, и тщательно разрабатывал свои планы. Он перехитрит Захарию.

Он сознавал, конечно, что семьи, вероятно, составляют свои планы. В прошлый раз они действовали тайно до самого последнего момента, и в результате Сэм и все его намерения были отброшены, как ненужные обломки. На этот раз будет по-другому.

Блейза отыскал для Сэма Слайдер. Получив это сообщение, Сэм как можно быстрее добрался до маленькой, дурно пахнущей берлоги в районе притонов башни Делавер. Когда он вошел, Слайдер покоился в объятиях сна оранжевого дьявола. В течение нескольких минут он обращался к Сэму, называя его Клано, и говорил о старых преступлениях, которых даже Сэм не помнил.

Он дал Слайдеру выпить, и вскоре наркотический туман рассеялся и огромное тело приподнялось в постели, хихикая и фыркая.

— По поводу этого Харкера, сынок, — я достал для тебя адрес. — Он отдал бумажку с адресом.

Сэм устремился к двери.

— Минутку, сынок, подожди! Куда ты направился?

— К Блейзу.

— Ты никогда не попадешь к нему. Место охраняется.

— Проберусь!

— Тебе понадобится для этого шесть недель. Придется отыскать кого-нибудь, кто берет взятки. Только тогда ты сможешь проникнуть в этот квартал. Тебе понадобятся первоклассные помощники. И нужно будет подумать об организации выхода. И еще…

— Ладно, ладно! Тогда выкладывай. Ты можешь мне помочь?

— Может быть. Попытаюсь.

— Начинай. Сколько времени потребуется? Я не могу ждать шесть недель. Уложишься в три? — Он замолчал, прерванный громовым для все усиливающимся хихиканьем, распространявшим волны землетрясения по огромному туловищу под одеялом.

— Забудь это, малыш. Дело сделано. — Сэм удивленно посмотрел на него. Слайдер захлебнулся собственным смехом. — Старые руки не потеряли еще мастерства, сынок. Не думай, что работа была легкой, — но она сделана. Закрой ставни, выключи свет. Теперь жди.

Тусклый освещенный квадрат появился на дальней стене. По нему двигались тени, искаженные неровностями стены. Они смотрели фильм, снятый крошечной шпионской камерой, очевидно, укрепленной на высоте пояса у человека, двигавшегося с неодинаковой скоростью. Иногда он шел, и тогда фильм продвигался ровным, ритмично раскачивающимся движением, иногда бежал, и тогда картины резко сменяли друг друга. Когда он останавливался, с ним останавливался и объектив. В результате получилось не совсем ясная, но очень убедительная картина.

В первые секунды фильма камера, очевидно смотрела на железную решетку, очень близкую к объективу. Появились ноги в белых брюках, решетка открылась, на несколько мгновений развернулся вид с многочисленными фонтанами. Очевидно, одна из крепостей бессмертных.

В развертывании фильма ощущалась какая-то скрытая тревога; человек, несущий камеру, поворачивал то направо, то налево, снимая окружение. Дважды носитель камеры прятался в каких-то укрытиях, и когда дверь или занавес скрывали его, фильм на несколько секунд становился темным. Человек быстро и крадучись преодолевал поразительное количество коридоров и переходов.

Вдруг скорость неожиданно увеличилась — человек побежал. Стены проносились мимо, резко пропадая, когда он заворачивал за угол. Затемнений стало больше. Подъем лифта с застекленными стенами. Еще коридоры, и всюду бегом.

Остановка перед еще одной решетчатой дверью. Прутья решетки увеличились, стали туманными, растаяли. Объектив прижали к двери, и он сквозь решетку смотрел внутрь.

Эта ключевая сцена прошла очень быстро. Мимолетная картина богато меблированной комнаты. В ней человек. К нему склонились еще двое. Человек, казалось, боролся с двумя другими.

Неожиданно картина покачнулась, все предметы на экране размазались. Быстрый взгляд вперед, вдоль стен, мелькнул потолок, нахмуренное лицо, приближающееся к объективу, поднятая рука, в которой что-то сверкнуло.

Изображение исчезло, послышался щелчок, и экран побелел.

Потом фильм повторился. Объектив снова приближался к расплывающимся прутьям решетки, на этот раз очень медленно. Очень медленно в фокусе возникла комната. С кошмарной медленностью, которая давала возможность напряженно проследить каждое движение, борющиеся люди двигались по стене.

Все в комнате было мягким. Ковер глубоко проседал под ногами троих человек, стены выше головы были покрыты роскошным бархатом. Вся мебель была мягкой без острых углов.

Борющийся человек был высок и строен. У него прекрасной формы голова, и даже конвульсивные движения казались ровными и грациозными. Вначале казалось невозможным рассмотреть черты его лица, настолько они были искажены быстрой последовательностью яростных гримас. Кровь из разбитых губ покрывала это лицо, глаза закатились, так что даже зрачки исчезли.

Соперники старались надеть на молотящие руки смирительную рубашку.

Мало — помалу они побеждали. Все происходило в таких медленных движениях, что создавалось впечатление ритмичности, страшного балета, заранее отрепетированной сцены. Высокий человек бил связанными руками себя по бокам, откидывал голову и дико и беззвучно хохотал. Кровь текла по его подбородку. Смех без всякого перехода сменился дикой яростью, человек с звериной ловкостью бросился в сторону, увлекая за собой на пол одного из противников. Другой наклонился над ними, но тут изображение метнулось в сторону и фильм прекратился.

— Это был Блейз Харкер, — произнес в наступившем молчании Слайдер. Дай мне выпить, сынок. Ты тоже выпей — похоже, это тебе необходимо.

…так и подошло к этому, — говорил Сэм тысячам слушателей. — Дайте нам кориум, на который мы имеем право, или получайте последствия. Время переговоров и обращений прошло. Пора раскрывать карты. Каков будет ваш ответ, Харкер?

Под всеми морями, под всеми империумными куполами толпы, затаив дыхание, смотрели на лицо Сэма, размноженное на множество экранов. И в девятнадцати башнях, по мере того как длилось ожидание ответа, начал расти гул. Для жителей этих девятнадцати башен вопрос оставался академическим.

Но не для башни Делавер. Здесь на улицах не слышалось ни звука, и впервые, может быть, с момента сооружения башни стало слышно глухое мягкое гудение Путей, двигавшихся в своем бесконечном течении.

Захария заставил их ожидать достаточно долго. Затем, с превосходным чувством времени, когда ожидание становилось непереносимым, он дал сигнал в своем отдаленном кабинете. Лицо Сэма на всех экранах отодвинулось на задний план и превратилось в тень. Показалось безмятежно прекрасное лицо Харкера.

— Рид, вы глупец. — Голос Захарии звучал спокойно и медлительно. — Мы знаем, что это ребяческий трюк.

Тень, бывшая лицом Сэма, прояснилась. Лицо Захарии стало прозрачным.

— Я ожидал такого ответа. Вероятно, вы верите в свои слова. Сначала я должен вас убедить. Времени мало — смотрите.

Сэм и Захария расплылись и исчезли с экрана. Их место заняло изображение сверкающего моря. Столбы солнечного света пробивались сквозь облака, превращая серую воду в голубое сияние. Вспахивая это сияние, отбрасывая струи брызг от бронированных рыл, по направлению к наблюдателю двигался флот из пяти кораблей.

Корабли небольшие, но построенные со знанием дела. Со всех сторон их защищал империум, линии у них ровные, низкие, созданные для скорости. Выглядели корабли угрюмо. Они и были угрюмыми. Но больше всего поразило и внушило зрителям страх то обстоятельство, что они были совершенно безлюдны. Ни один человек не показывался на палубах, только под империумным укрытием двигались неопределенные тени. Это были машины для разрушения, двигающиеся вперед, чтобы выполнить свое предназначение.

Из-за экрана бестелесный голос Сэма сказал:

— Смотрите! — и мгновение спустя на расстоянии за последним кораблем море внезапно вскипело белым столбом, высоко поднялось, обрушилось сверкающими брызгами.

Корабли исчезли. Экран на мгновение потускнел, затем на нем появилась новая картина. Это был подводный мир, полный дрожащего света, зеленовато-желтый — сцена происходила недалеко от поверхности. Глядя вверх, можно было разглядеть поверхность как нечто поразительно гибкое, все исчерченное тенями волн. Разламывая поверхность, проходили резкие контуры кораблей — один, два, три, четыре, пять — бронированные, темно блестящие.

Освещение поблекло, корабельные кили пошли вверх, все изображение стало смещаться вниз, следуя за темным цилиндрическим предметом, выпавшим из последнего в линии корабля. Фокус телекамеры сосредоточился на бомбе, которая медленно и молча скользила в глубине венерианского моря. Каждый зритель в башнях чувствовал, как по коже его пробежали мурашки при вопросе:

— Какова цель?

Море в этом месте было глубоким. казалось, глубинная бомба падает вечно. Мало кто смотрел на сам снаряд, большинство следило за нижним краем экрана, напряженно ожидая, когда покажется дно… Это был песок.

Бомба ударилась о дно, и тут же фокусировка изображения сменилась, чтобы можно было видеть весь взрыв. Но мало что можно было разглядеть. Вероятно, это и было самое ужасное — только что возникший, вертящийся подводный хаос, слепое пятно на экране и глухой громовой гул взрыва, ясно донесенный звуковым лучом.

Все услышали его.

И не только в телевизорах. В башне Делавер взрывная волна пронеслась через толщу воды и ударила в империумный купол. Неужели башня — сама башня! — слегка вздрогнула, когда подводный гигант ударил своим молотом по морскому дну.

Звук замер. Наступило молчание.

Далеко вверху на флагманском корабле Сэм поставил на место звукопоглощающие панели и повернулся к вспомогательному экрану. Он получал сообщения.

На этом экране не появлялось ничье лицо. Не звучал голос. Но Сэм автоматически переводил световой код в понятное сообщение:

— Кедра Уолтон выбыла из башни Монтана час назад. Она направляется в башню Делавер.

Сэм инстинктивно посмотрел вниз.

— Она знает, что происходит?

— Вряд ли. Узнает из общественных экранов в Делавере.

— Получила Сари снадобье?

— Как только стало известно об отъезде Кедры из Монтаны. Сейчас она его принимает.

Настойчиво вызывал другой экран. Послышался беспокойный голос Робина Хейла.

— Рид? Вы уладили дело?

— Да, — ответил Сэм, снова переключаясь на связь с башнями. Глядя в глаза Захарии, он приводил в порядок свои мысли. Он не смог сдержать искаженную триумфальную улыбку при виде божественной, но ошибочной уверенности бессмертного.

Потому что его схема действовала. Он очень тщательно подобрал время. Ключевой момент, нулевой час зависел от времени возвращения Кедры Уолтон в башню Делавер. Удар психологического молота в отношении бессмертного был гораздо эффективнее любой бомбы.

Сейчас Сари держит в руках наркотик, который в подходящий момент подсунул ей Сэм через свои подпольные связи. Наркоман не задает вопросов. Она возьмет порошок, как только увидит его, — а это не обычный наркотик.

К нему было примешано еще одно снадобье.

Сейчас нервы Сари испытывали удар за ударом. Те узы, которые еще сдерживали ее мозг в рамках нормальности, порваны. Она готова к взрыву и ждет только события, которое спустит курок. А направление взрыва предопределено условиями и окружением. К тому же она была рождена под той же звездой, что и Блейз Харкер. Не Марс — зловещая Земля, глядевшая на Венеру в разрывы облаков и давшая Сари ее наследственную душевную нестабильность.

— Рид, — спокойно сказал Захария, — нас невозможно обмануть. Вы не разрушите башню Делавер.

— Это была первая бомба, — сказал Рид. — Мы направляемся к Делаверу. Каждые пять минут мы будем сбрасывать бомбу, пока не остановимся над вами. Но и тогда мы не прекратим сбрасывать бомбы.

— Вы подумали о последствиях?

— Да, — сказал Сэм. — У нас есть радар и средства противовоздушной обороны. У нас есть управляемые снаряды. А в башнях нет вооружения. К тому же они под водой. Под водой безопасно — пока на вас не нападают. Но оттуда невозможно нанести ответный удар. Вы можете только ждать и умирать.

Его голос доносился из всех динамиков. Сэм переключился на прием с одного из больших общественных экранов на перекрестке Путей. Он увидел собирающуюся толпу. Со всех направлений из башни по Путям-артериям к центрам новостей двигались люди. Все это были строители, но не борцы. Что же, колониям понадобятся и строители.

А пока, однако, он сражался с башнями.

Он начинал немного беспокоиться по поводу Хейла. Он не был уверен в вольном товарище. Если придет пора раскрывать карты, сможет ли Хейл на самом деле сбросить бомбу на Делавер? А он сам?

Нельзя допустить, чтобы дело зашло так далеко.

Теперь Кедра должна направляться к крепости Харкеров. Она уже знает, что случилось; телевизоры по всей башне распространяют новости. Она торопится помочь Захарии. Захарии, которого она любила в течение столетий, не всплеском атомного пламени, а как планета, приближающаяся к своему солнцу в перигелии, потом устремляющаяся к другим планетам, но всегда возвращающаяся на свою орбиту. Да, в этом кризисе она захочет быть рядом с Захарией.

— Еще бомбу, — сказал Сэм.

Снова фокус телевизионного изображения сместился. Снова упала бомба. На этот раз она ударилась в склад. Взрыв донесся долгим раскатистым громом с экранов телевизоров, и толпы качнулись от вибрации, как водоросли на волнах.

Снова послышался гул толпы.

На этот раз все были уверены; башня Делавер слегка вздрогнула.

Тишина прервалась. Пути загудели. Люди в башне ждали, собираясь большими толпами, большими, чем когда-либо с тех пор, как человек ступил на Венеру, — стада, всегда управлявшиеся бессмертными, следили за дуэлью между Захарией Харкером и пиратом.

Сэм сказал:

— Допустим, вы сдадитесь. Семьи кое-что потеряют, но не простые люди. Вы боитесь отпустить короткоживущих на поверхность? Боитесь, что не сможете править там ими?

— Любой человек, пожелавший отправиться в вашу колонию, волен сделать это, — сказал Захария. — Любой человек в башнях свободен. Вы стараетесь получить рабов. Люди еще не должны жить на поверхности, еще не время. Сейчас это еще слишком опасно. Вы говорите, что вам нужен кориум. Думаю, что это лишь первое ваше требование. Потом вы захотите насильственный набор для колонии, захотите крепостного труда.

— Время отвлеченных споров миновало, — сказал Сэм, понимая, что его голос звучит во всех башнях Венеры. — Слушайте! Заплатите нужным нам кориумом, или мы разбомбим башню Делавер!

— Вы не будете бомбить башню. При этом умрет полмиллиона людей.

— Для вас это дешевая цена, чтобы помешать колонии, не так ли? Возможно, вы предпочитаете погибнуть вместе с башней Делавер, но как остальные бессмертные Делавера? Ходят слухи, что все Харкеры, кроме вас, покинули башню, да и вас ждет наготове корабль.

Захария не мог оставить этот вызов без внимания. Кроме того, как знал Сэм, перед ним тоже стоял экран, показывающий толпу в башне. Весь престиж Харкеров — и вообще всех бессмертных — зависел от того, поверят ли жители башен в то, что они говорят правду. Иначе они больше не могут быть лидерами.

Захария повернул голову и коротко заговорил. Он сказал, обращаясь к Сэму и к башням:

— Ни один бессмертный не покидал Делавер. Я говорю из комнаты советов Харкеров. Как вы видите.

Изображение на экране изменилось, оно показывало хорошо известную всем комнату советов, пустую, если не считать Захарию, сидевшего во главе длинного стола перед передатчиком.

Но вот дверь открылась, и начали входить мужчины и женщины. Сэм узнал Рауля. Он искал другие знакомые лица.

Правильно ли он рассчитал время?

— Другие семьи… — сказал Захария. — Мы сейчас увидим их.

На экране появились другие комнаты советов — святыни больших семей башни Делавер. Все они быстро заполнялись — Рендольфы, клан Вудов, Дэвидсоны, Маусоны, — но именно Харкеры были истинными правителями Делавера, как знали все. Изображение вернулось к Захарии. На втором плане виднелись Джеффри, Рауль и другие, сидевшие за столом. Сэм поискал Сари и увидел ее. Он хотел бы рассмотреть ее внимательней. Приняла ли она наркотик?

Она сидела неподвижно. Но неожиданно руки ее, лежавшие на столе, яростно сжались. Сэм узнал то, что хотел.

— Ваш обман не подействует, — сказал Захария. — Ни один бессмертный не покинул башню.

— Значит, вы согласны скорее умереть, чем отдать немного кориума, сказал Сэм. — Это ваше дело, оно касается лишь ваших жизней. Но кориум не принадлежит вам. Он принадлежит всему населению башни. Народ производит его и владеет им — или должен владеть. Вы не имеете права решать, жить ему или умереть.

— Мы сами народ, — сказал Захария.

— Вы лжете. Что вы знаете о нас? Вы боги. Вы ничего не знаете о простых людях, которые трудятся в надежде на вознаграждение, которое никогда не получают. Все достается вам. Вы просто ждете и ничего не делаете, пока короткоживущие работают, рождают детей и умирают — и дети их поступают так же. Вы можете и отложить колонизацию поверхности, потому что живете долго, вы ходили под солнцем и звездами и знаете, каково это было на старой Земле.

Вы полетите к планетам. Вы получите награду. А мы? Мы умрем, и дети наши умрут, и дети наших детей — тяжелым трудом создавая пирамиду, вершину которой мы никогда не увидим. Вы не народ! — Голос Сэма поднялся до крика. — Вы даже не люди! Вы бессмертные!

— Мы правим волей народа. Потому что мы лучше подготовлены.

— Подготовлены? — спросил Сэм, а затем: — Где Блейз Харкер?

— В данный момент его нет в башне Делавер…

— Направленный луч, — сказал Сэм.

Наступила пауза. Затем Захария сделал жест. Во всех башнях экраны затуманились, изображение на них пропало. Только два телевизора продолжали действовать — Сэма и Харкеров.

Сэм тоже переключился на направленный луч. Он сказал:

— Я знаю, где Блейз Харкер. У меня есть его снимки. Могу продемонстрировать их. Вы знаете, что будет с престижем Харкеров, если народ узнает, что бессмертные могут сходить с ума.

Сэм услышал негромкое пощелкивание. Автоматически он перевел:

— Кедра Уолтон вступила на территорию Харкеров… Вовремя.

Неожиданно сигналы начались снова. Удивленный, Сэм услышал:

— Слушайте башни! Настраивайтесь! Слушайте!

Он не хотел этого. На это отвлечение он не рассчитывал. Так много зависело от правильного, до секунды, расчета времени и от удачи! Если что-нибудь пойдет не так, все пропало. Он ни на мгновение не хотел отрываться от Харкеров. Но на мгновение ему пришлось переключиться, и он напряженно вслушался. Внизу в башнях экраны по-прежнему были немыми. Людей отрезали от напряженных переговоров как раз в тот момент, когда переговоры достигли высшей точки.

И людям это не понравилось.

Низкий гневный ропот доносился от теснившихся тысяч. Толпы тяжело передвигались, образуя водовороты вокруг общественных экранов. С каждой секундой гневный гул усиливался. Послышались крики, требования действий. Нужно было отвечать — и быстро.

Сэм вернулся к направленному лучу. В комнате Харкеров тоже слушали гневный гул. Там тоже следили за толпами. Там тоже поняли, что нужно действовать быстро. Сэм улыбнулся. Прекрасно. Лучше и быть не может. Теперь им придется поторопиться. До этого момента ни один бессмертный не испытывал такого давления. Они к этому не привыкли. А Сэм жил под таким давлением всю жизнь. Он привык действовать быстро. Если бы только он мог и говорить так же быстро…

— Престиж бессмертных! — быстро сказал он по направленному лучу. — Вы утратили все связи с человеческими существами. Что вы знаете о человеческих чувствах, бессмертные? Вера, преданность, не будут ли они совсем другими через несколько столетий? Я рад, что я короткоживущий!

Захария удивленно взглянул на него, когда Сэм остановился, чтобы перевести дыхание. Он уловил фальшивую ноту. Прекрасно когда говоришь с толпой, но для частных переговоров такие напыщенные речи не годятся. Фальшивая героика нужна лишь для толпы.

Сэм собрался сказать еще что-то, но в этот момент дверь за Захарией раскрылась. Сэм понял, что рассчитал верно.

— Похоже на таких, как вы, — закричал он, — использовать глупую доверчивую женщину, а затем вышвырнуть ее, когда можно вернуться к…

В комнате Советов появилась Кедра Уолтон. Краем глаза Сэм уловил всплеск зелено-золотых волос, когда Сари подняла голову, увидел, как напряглись ее плечи под сверкающим ливнем. Но глаза его были устремлены на Кедру.

Казалось, она ничего не слышала. Быстро шла она по комнате, высокая, изысканно прекрасная, слегка отклоняя назад голову, как будто ей было слишком тяжелы лежавшие на спине волосы. По пути она расстегнула свой длинный плащ, и он сияющими складками опустился на пол; узкие белые руки Кедры были протянуты к Захарии.

Сэм был уверен, что так и произойдет. Между Кедрой и Захарией было слишком много десятилетий близости в прошлом, чтобы она не явилась сейчас. За прошедшие столетия они привыкли думать вместе, и их разум действовал при этом более эффективно. Если раньше Захария не нуждался в такой поддержке, то теперь она была ему нужна. Кедра явилась так быстро, как смогла. Все видели, что сейчас эти двое представляют единое целое. Сэм перевел взгляд на Сари. Захария тоже — но слишком поздно. Он слишком поздно понял, что произойдет, и не смог остановить ее. Расчет времени оказался верным. Удар за ударом обрушивались на Сари, усиливая действие наркотика, подброшенного Сэмом.

Действия Сари были предопределены. Она ненавидела Захарию и Кедру. Наступило мгновение критической массы. Она родилась под звездой взорвавшейся Земли. И Сари была рождена для взрыва в накале безумия или гнева.

Через мгновение собрание бессмертных превратилось в сцену схватки в попытках оторвать Сари от горла Кедры.

Сэм нажал клавишу и увидел, как его лицо появилось на экранах общественных телевизоров далеко внизу, в башнях. Тупое гудение, все усиливавшееся, внезапно сменилось мертвой тишиной. Сэм крикнул.

— Харкер! Харкер! Я не могу связаться с вами! Включитесь!

Ответят ли бессмертные.

— Харкер! Харкер! Вы покинули башню?

Взорвалась еще одна глубинная бомба.

Над громом взрыва, над зловещим потрескиванием империумного купола вновь послышался голос Сэма:

— Харкер, где вы? Если Харкеры бежали, кто остался у власти? Отвечайте мне!

Внезапно на экране появилось лицо Захарии.

Он тяжело дышал. Из длинной царапины на щеке текла кровь. На лице его было ледяное спокойствие.

Он сказал:

— Мы не бежали из башни. Мы…

Он не кончил. Его голос потонул в реве толпы. Взревела башня Монтаны. Впервые за всю историю Венеры голос толпы поднялся под городским куполом, впервые с тех пор, как контроль приняли на себя бессмертные, толпа осмелилась возражать против этого контроля.

Но теперь они возмутились. Захария раскрывал рот на экране, но ни слова не слышно было сквозь гулкий безголосый рев.

Толпе, должно быть, показалось, что вся башня рушится. Захария, неожиданно возникший на экране после какого-то чрезвычайного события, тяжело дышащий, окровавленный, — это было ужасное зрелище. Купол над ними по-прежнему дрожал от ударов бомб, и даже невозмутимые бессмертные казались испуганными.

Ужас заставил толпу взреветь. Люди требовали сдачи.

И тут Сэм сделал свою первую ошибку.

Он должен был отступить и позволить событиям идти своим путем. Но вид Захарии, даже в таком смятении сохранившего ледяное спокойствие, заставил его вдруг захотеть разбить это ровное, лишенное возраста лицо кулаками, вызвать признание поражения у несгибаемого бессмертного.

И поскольку он не мог достать Захарию кулаками, Сэм снова обратился к голосу.

Первые несколько слов, которые он прокричал бессмертному, никто не услышал. Но когда его тупое краснобровое лицо снова появилось на экране, крики толпы немного стихли и сквозь гул стали слышны слова Сэма:

— …сдавайтесь немедленно! — ревел Сэм. — Ни один Харкер не должен править! Отдайте нам то, что мы требуем, или покажите, что происходит в комнате Советов! Покажите нам! Покажите, насколько разумны Харкеры, когда наступает кризис! Нет, подождите, я сам покажу! Люди башен, сейчас вы увидите Блейза Харкера…

Тень, которая была ожидающим Захарией, сделала нетерпеливый жест, лицо и голос Сэма исчезли. Захария стал ясно виден, он наклонился вперед, глядя как бог на охваченную паникой толпу.

— У меня есть для вас новости, люди башен, — спокойно сказал он. — Вы в безопасности. Ни одна бомба не упала на башни. И не упадет. Этот человек не тот, за кого он себя выдает. До сих пор я держал это в секрете, но сейчас время поговорить. Джоэль Рид сказал, что никогда не видел своего отца. Он поклялся смыть позор со своего имени и дать вам еще одну возможность колонизировать поверхность, возможность, которой лишил вас Сэм Рид. — Он помолчал.

— Этот человек — Сэм Рид, — сказал он.

Когда Захария умолк, наступило удивленное молчание. Потом снова послышался гул. Захария поднял руку и продолжал:

— У нас есть неоспоримые доказательства — снимки сетчатки и отпечатки пальцев. Наши следователи не ошибаются. Этот человек — Сэм Рид, обманщик, усыпленный сонным порошком, обещавший вам так много. Поверите ли вы хоть одному его слову, зная это? Сэм Рид, говорите с башнями! Обещайте! Говорите с людьми, которых вы обманули! Или вы будете отрицать это? Нам предъявить доказательства? Отвечайте, Сэм Рид!

Снова на экране появилось лицо Сэма. Захария в тени за ним ждал, по-прежнему тяжело дыша, по щеке его текла кровь.

Захария потерял голову.

Пока никто не знал этого, даже Сэм. Сэм понял лишь, что должен думать быстро, как никогда в жизни. У него не больше 15 секунд. Потом он должен ответить. В голове у него уже был ответ. Он знал это. Он почти нащупал его. Но 15 секунд уже прошли.

И тут до него дошло. Захария сделал одну фатальную ошибку. Харкеры не привыкли к быстрому мышлению. Много столетий им не приходилось бросить один взгляд на угрожающую опасность, оценить ее и тут же инстинктивно выбрать наиболее безопасный путь. И Захария был бессмертным. Он не мог думать так, как короткоживущие. Мозг Захарии привык оперировать десятилетиями и столетиями, а не днями и неделями обычной жизни. Сэм рассмеялся.

— Нет, — сказал он, — я не стану отрицать этого. Я сам приведу доказательства. Я должен сделать это. Я допустил большую ошибку и хочу исправить ее. Харкер прав — я бессмертный!

Он подождал немного, чтобы все усвоили сказанное.

— Мне было сорок лет, когда мне в лицо бросили сонный порошок, продолжал он. — В течение сорока лет я отсутствовал. Похож я на восьмидесятилетнего? А ведь мне восемьдесят лет.

Он смотрел на них с экрана, излучая уверенность, которая, казалось, заливала башни с тысяч общественных экранов.

С экранов смотрело сильное квадратное лицо, с жесткими чертами, с морщинами ярости, но не возраста. Даже безволосость головы не была безволосостью старости — великолепный череп слишком ясно свидетельствовал о харкеровской наследственности.

Это было зрелое, жизнеспособное лицо — но все же не лицо бессмертного.

— Смотрите на меня! — сказал Сэм. — Вы видите, что я не бессмертный. Я человек, как и все вы. Ни у одного бессмертного нет такого телосложения, как у меня. Но я прожил 80 лет. — Он помолчал, обратив на них свой острый гневный взгляд.

— Я был человеком, подобным вам, — сказал он. — Но я жил на поверхности. Я совершил великое открытие. Я узнал, почему бессмертные не хотят колонизации поверхности. Вы все знаете, как они старались помешать нам. Теперь я скажу вам, почему!

Вы все можете стать бессмертными!

Прошло не менее пяти минут, прежде чем стих гул. Вероятно, Сэм был единственным, кто слышал, как Захария устало сказал:

— Хорошо, Рил. Вы получите ваш кориум. Посмотрим, не новый ли это обман. Попробуйте дать им бессмертие.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Когда Израиль вышел из Египта,

Безопасно прошел он по дну моря;

Днем под облаками, ночью в огне…

…а перед ним шел господь…

Я вижу далекую страну,

Где я никогда не буду.

Сердце стремится туда, где не ступит нога,

В обетованную землю.

Хаусман, примерно 1900 г.

Стена была раскрашена фресками, где фантастически зеленые моря омывали подошвы бархатисто-коричневых холмов. Давным-давно, в раскаленном мире, существовали такие берега. Художник, расписавший стены, никогда не видел обнаженных холмов или разноцветных морей. Вымышленность рисунка становилась особенно ясной при взгляде на центр фрески, где виднелся квадрат настоящего моря и настоящего берега, поглощенного джунглями, по морю плыл корабль, от которого расходились V-образные лучи.

Два человека спокойно сидели в раскрашенной комнате и смотрели на экран, отражавший события, происходящие далеко вверху. Кедра Уолтон, полулежа на подушке, играла большим бриллиантом и лишь изредка взглядывала на экран. Но Захария Харкер в своем глубоком кресле не отрывал глаз от плывущего корабля.

— Вот они, бедные глупцы. Вот они, — сказал он почти про себя. В одной руке он держал небольшую курильницу с тлеющей лозой и изредка проводил ее перед носом. Лоза, растущая на поверхности, капала смертельным ядом на всякое проходящее под ней существо. Высушенная и сожженная, она издавала слабый наркотический запах, который смягчал чувства и успокаивал мозг. Захария глубоко вздохнул дым и выпустил его на экран.

— На этот раз — сказал он, — Сэм Рид откусил больше, чем сможет проглотить.

— Как вульгарно, — пробормотала Кедра, сверкнув улыбкой. Улыбка ее сверкнула буквально, поскольку Кедра верно следовала моде. Ее тяжелые черные локоны были раззолочены, каждый волосок покрыт тонким слоем золота и уложен в большую корону, которая подобно шлему, возвышалась над ее узким египетским лицом. Даже брови ее представляли тонкие нити золота, и капелька золота свисала с каждой реснички.

— Вы выглядите отвратительно, — заверил ее Захария, мигая.

— Конечно, отвратительно. Но я должна была проверить, как далеко смогу зайти. Каждая женщина…

— Смотрите! — Захария неожиданно выпрямился в кресле, глядя на экран. Кедра обернулась, придерживая карты, расстеленные на низком столике. Они сидели неподвижно, глядя на стену. Картина на экране казалась нереальной.

Корабль поворачивал к причалу за длинной дугой волнореза, белой линией выдававшегося в бледное море. На корабле было десять пассажиров, десять молодых мужчин и женщин, стремившихся к обещанному бессмертию. Они быстрыми нервными движениями поворачивали головы, рассматривая странный верхний мир, который для жителей башен всегда означал опасность и романтику. Подобно юношам и девушкам, приносимым в жертву Минотавру, они с возбужденным восхищением смотрели на могучую стену джунглей, подходившую все ближе и ближе, и на низкие полированные белые стены колонии Илимут, окружавшие первый намеченный к покорению остров.

Из воды перед ними поднялся Минотавр, но на этот раз он должен был быть принесен в жертву. В морях жило множество чудовищных ящеров. Немногие из них имели названия, а тот, что поднялся из молочной воды перед кораблем, не был знаком ни одному зрителю. С огромной скоростью из воды на 20 футов взметнулась темная блестящая шея, вода, как рваный шелк, скатывалась с боков грандиозной арки. Чудовище раскрыло пасть, способную вместить человека, и засвистело. Пасть была усажена рядами клыков, они торчали по краям, сверху и с боков пасти.

Над водой поднялся хор криков и воплей, корабль накренился, а испуганные пассажиры кинулись к дальнему борту. Голова чудовища устремилась к ним, шея двигалась за ней, как толстая веревка. Длинное гибкое тело было невероятно грандиозно. Животное, по-видимому, выбрало в качестве первой жертвы девушку, стоявшую у борта. У девушки желтые волосы, платье ее, красно-розовое, ярким пятном выделялось на фоне бледного моря.

На мгновение на маленьком корабле воцарился настоящий ад. Тогда рулевой, с небрежной и презрительной точностью, наклонился и нашел кнопку. С обоих бортов лодки поднялся прозрачный империумный купол, его половинки сошлись наверху со звоном, надежно защитив пассажиров и экипаж.

Ныряющая голова тяжело ударилась о купол. Корабль наклонился, глубоко погрузив империумную защиту в воду, люди покатились по палубе, сцепившись в клубок. Острый киль сверкнул в дневном свете, и длинная темная шея чудовища ударилась о него.

Пронзительный рев пронесся над водой. Усаженная клыками пасть ящера обернулась к низким облакам. Его изогнутая шея резко распрямилась, и из горла хлынул фонтан ярко-красной крови, такой же по цвету, как и платье девушки.

Крик повторился, еще более резкий; кровь продолжала бить из разинутой пасти. Темная шея дважды ударилась о поверхность воды и погрузилась. На месте ее погружения остался круг прекрасной алой воды.

Корабль выпрямился и двинулся к пирсу.

Кедра рассмеялась, расправляя карты.

— Этот пилот! — сказала она. — Как это все ему наскучило! Я не удивилась бы, узнав, что Сэм Рид нарочно пригнал этого зверя сюда, чтобы поразить своих новых добровольцев. У них теперь будет о чем рассказывать!

— Не следует недооценивать Сэма Рида, моя дорогая, — сказал Захария, снова поднося к носу кадильницу. — Он так и сделает, если увидит в этом выгоду. Он очень опасен, Кедра… и не из-за своей изобретательности, а из-за безответственности.

Кедра кивнула сверкающим позолоченным шлемом.

— Вы правы, конечно. В сущности нам не до смеха. Кто бы мог подумать, что он зайдет так далеко? Я думаю, что если что-нибудь помешает ему и он не найдет законного выхода, то пойдет на любое беззаконие. Перед нами сложная проблема, Захария.

— Значит, ваше отношение к нему изменилось, моя дорогая?

Она не подняла головы, услышав его вопрос. Напротив, она смешала карты и отыскала в них повешенного Человека. Эта карта, как и все остальные, была прекрасно сделана. Повешенный Человек свисал с Т-образного дерева на фоне расшитого золотом занавеса. Золотой нимб окружал его голову с рыжими волосами и строгим лицом. Кедра подняла карту и задумчиво посмотрела на рисунок.

— Не спрашивайте меня об этом, Захария, — сказала она.

— Нам придется отыскать ответ, моя дорогая. Сейчас это уже не просто мимолетный каприз. Этот человек бессмертный.

— Я знаю.

— Вы знаете, кто он?

Она быстро подняла голову.

— А вы?

Захария кивнул, вдохнул дым и развеял облако перед лицом. Потом сказал:

— Он Харкер, Кедра. Вы знаете историю Блейза?

— Теперь да. Вероятно, все знают. Сэм оставил немного места для воображения, когда решил уничтожить престиж Харкеров. А он сам знает, Захария?

Бессмертный негромко рассмеялся.

— Прекрасный парадокс. Нет, он не знает. Он вкладывает огромную энергию, стремясь дискредитировать нас так, чтобы никто больше не верил Харкерам. Когда он поймет, что его собственное имя будет уничтожено, мне приятно будет взглянуть ему в лицо.

— Уничтожено — правильно ли так сказать?

— О, это не непоправимый вред. Мы можем снова завоевать авторитет. У нас могут быть ошибки — я начинаю думать, что такой ошибкой было сопротивление колонизации, например, — но наши долговременные мотивы всегда остаются надежными, и я думаю, все сознают это. Сэм все еще мыслит в масштабах короткоживущих. Когда нам понадобится повернуть общественное мнение в свою пользу, мы сделаем это. Пока я склонен просто смотреть и ждать. Сейчас колонии будут иметь успех. Хотя мне и не нравится эта мысль, нам придется действовать вместе с Ридом.

Кедра начала укладывать карту на место, затем остановилась, глядя на нее со слабой улыбкой. По-прежнему глядя на рисунок, она сказала:

— На некоторое время да. Он плохой человек, Захария. Но пока он не достиг вершины, он будет идти своим путем. До тех пор он сделает свое дело лучше, чем кто-либо из нас. Руководствуясь самыми худшими мотивами, он совершит героические поступки, чтоб основать под собой прочную пирамиду: что-то такое, что он смог бы использовать, как базу для своей власти. Он создаст основание для хорошо действующей социальной системы. Но только основание. Дальше он идти не может. У него нет созидательной концепции. Нам придется остановить его.

— Я знаю. Как это сделать?

— Боюсь, придется использовать его методы. Воспользоваться его слабостью, обратив его сильные стороны против него. Искушать его чем-то раздражающим и затем… — Она улыбнулась и щелкнула по карте изящным пальцем.

Захария ждал.

— У меня еще нет плана, — сказала Кедра, — но мне кажется, он начинает складываться. Мне нужно еще немного подумать. Возможно, существует оружие, против которого он беззащитен.

— Оружие?

Она подняла позолоченную бровь. Посмотрела на него сквозь тяжелую золотую завесу, слегка улыбнулась слабой египетской улыбкой, больше похожей на гримасу боли. Золотые брови придавали ее лицу внешность маски, она снова щелкнула пальцем по карте. Как ни знал ее Захария, он не мог догадаться, какие картины мелькают перед ее полузакрытыми глазами. Он никогда не видел такого выражения.

Молча он потянулся, чтобы взглянуть на карту. Это была десятка мечей. На ней был изображен серый аморфный морской берег, темное закатное небо, на фоне которого четко вырисовывались рукояти десяти мечей. Их лезвие пронзали тело мертвого человека.

Наступил день, когда колония Плимут получила впервые полный набор добровольцев. Сэм ждал этого дня с нетерпением. Он всегда предпочитал сразу браться за решение задачи — возможно потому, что в прошлом многие его враги оказывались раздражающе уклончивыми. Ему придется произнести речь, и он должен сказать именно то, чего ждут тысячи искателей бессмертия.

Глядя на рев экранов, он глубоко вздохнул, изучая свою аудиторию. Потом начал:

— Вы специально подобранная группа. Все вы тщательно изучены, все прошли основные тесты. А они были тяжелыми. Нам нужны самые здоровые, умные, сильные жители башен, достойные бессмертия.

Он помолчал, переводя взгляд от экрана к экрану, глядя на тысячи людей, смотревших ему в лицо.

— Не каждый может получить бессмертие. После определенного срока биологической жизни начинается старение. Оно проявляется не сразу, к некоторым оно приходит раньше, чем к другим. Мы еще не знаем, что вызывает старение, хотя уже знаем, как остановить его. Может быть, старость — это просто вирус. Рано или поздно мы узнаем это. А пока мы знаем, что есть средство, останавливающее старение. Но оно редко действует после сорока лет — возможно, поскольку тогда уже равновесие сильно нарушено в сторону старости.

Он снова обвел взглядом экран. Эти ожидавшие тысячи представляли скрытую опасность. Он держал в руках гранату. Но ее придется держать до последней возможности.

— Вы все проверены физически и психологически. Вы цвет башен. Вы первыми получите бессмертие. Позже его получат все, но вы — авангард. Вы создадите бессмертие для остальных, и они получат его, а вы будете наслаждаться плодами своей работы. Но работа предстоит тяжелая. Вам придется прожить на поверхности несколько лет, прежде чем вы получите бессмертие.

Пять лет, подумал он. Может быть, и больше, но пять лет — это максимум, который он может позволить себе. Зная об этом сроке, он снова обдумывал испытания.

Проверка тысяч — позже это будут миллионы — представляет собой тяжелую работу, если только на помощь Сэму не придет техника. Бюро жизненной статистики хранили данные о населении, включающие разнообразную информацию — психологию, наследственность, вероятную продолжительность жизни — очень важные данные! — и патологические наклонности. Сэму нужны были крепкие сообразительные мужчины и женщины. Но был один наиболее важный фактор. От него зависел успех всего плана.

Ему нужна молодость, достигающая зрелого возраста. Именно в этом возрасте старческие изменения за пять лет незаметны.

Он сказал:

— Вы должны жить на поверхности. Помните, я прожил здесь почти 40 лет. Среднему взрослому человеку требуется шесть или семь лет, чтобы проявилось действие факторов, несущих бессмертие. Поскольку возможно, что старость вызывается вирусом, чем старше человек, тем больше времени требуется, чтобы уничтожить вирус. Если ребенок получает радиацию при рождении, как дети бессмертных, нужно совсем немного, чтобы уничтожить вирус. В новорожденных его нет. В таком случае ребенок растет, достигает зрелости и останавливается. Прожив сотни лет, он не стареет.

Отныне дети, родившиеся в башнях, получат такую же возможность. Со взрослыми дело обстоит по-другому. У вас тоже есть возможность, но вам придется бороться за нее. Вы должны постоянно подвергаться действию радиации в течение шести или семи лет, а в башнях это невозможно.

Мы пока еще мало что знаем об этой радиации. Радиоактивные элементы присутствуют в почве и атмосфере Венеры, но в микроскопических количествах. По неясным пока причинам необходимо подвергнуться радиации солнца и космических лучей. Позже мы больше узнаем об этом. Пока я знаю только: вы можете получить бессмертие, но для этого должны находиться на поверхности все эти годы, чтобы действие радиации было кумулятивным.

Процесс этот слишком сложен, чтобы объяснять подробности.

Радиация действует лишь на людей. Это мы твердо знаем. Подобно древней бацилле проказы, она воздействует на людей, но не на животных. Морских свинок невозможно заразить проказой. Именно поэтому медики долго не могли найти средство против этой болезни.

Бессмертие для людей — для вас. Для всех башен. Всякий, кто не слишком стар, может получить бессмертие. Но для этого нужно жить на поверхности. А в колонии Плимут для вас нет места. Вы должны создать новые колонии.

Это единственный выход. Мы подумывали о смене групп населения через семилетний интервал. В таком случае можно было бы брать и более старых. Но для них требуется больше времени, а молодые в это время будут стареть. Мы предпочитаем людей в расцвете сил, чтобы они сохранили свои возможности на сотни лет. К тому же при этом остальным не нужно ждать семь или четырнадцать лет своей очереди. Как только вы укрепитесь в новой колонии, из башен прибудет следующая партия — и продвинет колонию дальше. Так все получат равные возможности.

Сэм изучал экраны. Проглотят. Может, через пять лет будут неприятности, но до тех пор изменений в их внешности не будет, а если и будут, то их можно объяснить влиянием другого окружения. Колонизация поверхности Венеры, разумеется, должна изменить внешность человека.

— Вы должны заслужить бессмертие, — говорил Сэм слушателям. Возможно, вначале вас смутит переход от привычной жизни башен. Мы постараемся постепенно приспосабливать вас. Но помните, что вы должны прожить на поверхности шесть и больше лет, и, только подчинившись традициям колонии, вы сможете это сделать.

Те, кто находится здесь у власти, знают, как справляться с местными проблемами. Вы должны повиноваться им. У нас есть свои законы — иные, чем в башнях. Это поверхность. Поверхность будет стараться убить вас в каждую минуту дня и ночи. Теперь вы колонисты, а не жители башен, и вы должны подчиняться законам колонии. В соответствии с подписанным вами контрактом вы не можете вернуться в башню без согласия властей колонии. Это согласие вы получите, когда станете бессмертными.

Вообще-то приспособиться не так уж трудно. Изучайте свои обязанности. Будьте готовы заменить работающего рядом. Изучайте обязанности своего начальника. В колонии продвигаются быстро. Будьте готовы к этому.

Бессмертие нужно заслужить. Следующие шесть-семь лет будут для всех нас трудными. Но вы отдадите не десятую часть жизни, а менее чем сотую. Помните об этом. Семь лет в колонии эквивалентны месяцу бессмертного.

ПОМНИТЕ ОБ ЭТОМ!

Каждый раз, почувствовав разочарование, вспомните об этом. Вы будете бессмертными. И не существует такой тяжелой работы, которую человек не вынес бы — в течение месяца.

Сэм выключил передатчик. Он был один в комнате. Секунду или две он сидел молча, следя за толпами, которые больше не могли видеть или слышать его.

Затем негромко сказал:

— Позолоченная пилюля. Но подействует. Всегда действует.

Толпы продолжали смотреть на экраны, получая приказания от своих непосредственных начальников — первопоселенцев колонии Плимут, крепких, тренированных людей, давно работавших с Хейлом и Сэмом. Они выстраивались в ряды — буквально и в переносном смысле.

Расширение колонии. Как малина размножается корнями и отростками, так же будет расширяться колония. Не пять лет — колонизация потребует гораздо большего времени. Новые и новые поселения вытянутся вдоль берега, поддерживаемые колонией Плимут, пока не смогут перейти на самообеспечение. А Плимут должен оставаться единым и сильным.

Другие колонии, те, что только появятся…

В этом проблема. Они должны стать неуязвимыми, иначе ярость континента поглотит их. Но Сэм знал, что для него они должны быть уязвимы. А вот колония Плимут должна стать совершенно неуязвимой.

У него есть по крайней мере пять лет, прежде чем толпа бросится на него.

Звено за звеном ковали они островную цепь. Для отдыха времени не было. Каждая минута на счету. Тем не менее Сэм решил, что Хейл избегает его.

Обнаружив кабинет вольного товарища пустым, он гневно фыркнул и нажал кнопку связи.

— Где губернатор?

— Руководит операцией очищения на шестом острове.

— Соедините меня с ним.

Экран потемнел. По-видимому, в том месте, где находился Хейл, не было телепередатчика. Послышался голос губернатора:

— Хейл слушает.

— Сэм Рид. У нас назначена встреча.

— Ох, — тон Хейла изменился. — Простите. Положение меняется так быстро. Мы получили новое оборудование, его нужно испытать. Я хочу это сделать на острове шесть. Увидимся позже. Сэм хмыкнул и отключился. Выйдя наружу, он вызвал вертолет. На этот раз он был уверен, что Хейл избегает его.

Пилот был одним из первых колонистов Плимута; он коротко отсалютовал Сэму и направил машину к морю. Они сделали быстрый полукруг и повернули к острову шесть. Острова, мимо которых они пролетали, уже колонизовали, чудовищные леса исчезли, всюду росли культурные растения. Тут и там виднелись дома. Причалы, охраняемые частоколами, стояли через равные промежутки. Острова с первого по пятый представляли собой странную комбинацию аграрности и милитаризма.

Пять островов, только пять, противостояли огромным континентам Венеры, кипевшим свирепой жизнью. Но это только начало. Шаг за шагом наступление будет продолжаться.

Сэм изучал лицо пилота. Он ничего не смог прочесть на нем. Если и придет опасность, то не со стороны первых поселенцев Плимута. Недовольными будут поздние переселенцы из башен. Но это время еще не пришло. И не придет, надеялся Сэм, в ближайшие годы. А к тому времени он установит строгий контроль.

А Хейл?

На чью сторону встанет Хейл? С кем он будет через пять лет? Это начинало основательно беспокоить Сэма. С семьями башен он справится: они открытые враги. Но у Робина Хейла были не только возможности бессмертного, но и позиция, которая становилась крайне опасной для Сэма. Внешне они действовали как товарищи, сражались бок о бок. Но истинную позицию Хейла Сэм не мог определить. В этом и заключалась главная трудность. Что знает и о чем догадывается вольный товарищ? Знал ли Хейл с самого начала, что «Джоэль Рид» и есть Сэм Рид? Догадывается ли Хейл, что обещание бессмертия — это обман?

Сэм мог говорить и правду. Если дети бессмертных сразу после рождения подвергались действию радиации, никто из них не мог помнить этого. Но вольный товарищ не был легковерным. Даже его готовность идти за Сэмом казалась подозрительной. Пассивность Хейла, конечно, могла быть следствием усталости от предшествующих тяжелых лет. Но даже в этом случае Сэма настораживала параллель: металл устает, но он может восстановиться. А меч сделан из металла.

Металл, металл… Новая мысль появилась у Сэма. Добровольцы из башен, крепкие, сильные, но пока такие податливые в его руках. Им придется пройти через жестокие битвы с поверхностью. Когда металл закаляется…

Опять меч.

Моя спина тоже должна быть защищена, подумал Сэм.

Вертолет направился к острову шесть. Его покрывали джунгли, за исключением высокого холма в одном конце. На вершине стоял вертолет, и на фоне бледного неба вырисовывалась фигура человека. У временных причалов на берегу двигались баржи и легкие корабли. Сэм указал, пилот кивнул и ловко повернул вертолет, пробираясь почти на уровне кораблей. Брызги воды покрыли защитный колпак кабины.

Сегодня дождя не будет, подумал Сэм, взглянув на облачное одеяло. Это хорошо. Метеорология играла важную роль в Плимуте — условия на поверхности и так достаточно плохие, без яростных проливных дождей; всю работу приходилось планировать в соответствии с предсказаниями метеорологов. Для того, чтобы основать базу на шестом острове, нужно несколько ясных дней. Позже, гораздо позже, будет построен мост к пятому острову и цепь вытянется еще на одно звено.

Сэм встал, когда вертолет опустился у причала. Он легко прыгнул на помост, оказавшись в самом центре торопливой, но строго организованной деятельности. С баржи на гусеницах съехала огромная дробилка, и берег, казалось, прогнулся под ее чудовищной тяжестью. За ней последовали различные легкие машины на высоких колесах. Люди передвигались в легких защитных костюмах и респираторах. Тяжелое вооружение было бы на берегу помехой.

Фигура в маске взяла Сэма за руку и протянула сверток.

— Лучше наденьте это, сэр. Могут еще встретиться насекомые… а ядовитые растения на берегу очень живучи.

— Хорошо, — сказал Сэм, надевая костюм и респиратор. — Мне нужен губернатор. Это он на холме?

— Да, сэр. Туда пока еще нет дороги. Он добрался на вертолете.

Спустя четыре минуты Сэм спрыгнул на вершину холма с парящего вертолета и махнул пилоту, чтобы тот улетал.

На Хейле не было ни защитного костюма, ни респиратора, так что Сэм тоже снял их. Здесь, высоко под джунглями, опасность инфекции была меньше. К тому же за последние месяцы Хейл и Сэм приобрели немалый иммунитет.

Хейл кивнул Сэму. Он держал бинокль и портативный микрофон, провод от которого уходил в стоявший вертолет. Другого оборудования у него не было, только на раскладном походном столе была расстелена карта.

— Как дела? — спросил Сэм.

— Прекрасно, — ответил Хейл. Опрыскивание уничтожило большинство насекомых. Но до конца их уничтожить пока не удалось. Все, что находилось под ногами, классифицировалось как насекомые. Помимо них, существовали фауна — животные — и флора — зеленая растительность. Опрыскивание на них особого впечатления не производило, так как звери были огромны, а растительность крайне опасна.

Но все же опрыскивание очень помогало. Они многому научились при колонизации пяти островов. Первый шаг — опрыскивание всего острова растворами, которые очень не любят насекомые. Один из этих растворов поражал главным образом лишайники. Другой приносил значительный ущерб флоре. Животные в лучшем случае слегка болели; они набрасывались на людей, но их можно было подстрелить, если действовать быстро. Зато у них не было неприятной привычки проникать вам в легкие, быстро прорастать там комковатой массой, которая парализует дыхательный аппарат.

Шестой остров не казался колонизованным. Он выглядел больным. Джунгли больше не были сверкающим зеленым кипением. Они обвисли, как испанский мох на больших стволах, и изредка по ним проходило медленное летаргическое движение. Сэм хотел получше разглядеть их.

— В кабинете есть еще один бинокль, — предложил Хейл.

Сэм взял бинокль. Он изучал остров внизу. Рассматривал людей. Что-то в их движениях заинтересовало его — живость, необычная для первой колонии и определенно неизвестная в башнях. Интерес Сэма к джунглям был поверхностным и побочным. Единственное, что его действительно интересовало, — люди, и он проводил много времени, размышляя над мотивами их поступков, разыскивая в их действиях то, что может пригодиться Сэму Риду.

Эти люди счастливы своей работой. Это нечто новое для Венеры. Сэм знал, что мышцы их должны болеть от непривычной работы, пот покрывает их тела под защитными костюмами. Каждый их вздох и каждое движение несут опасность. Но они счастливы. Работа была новой и поглощающей. Они созидают. Они могут увидеть свое продвижение, просто оглянувшись назад. Это достойное занятие для человечества — вносить порядок в хаос в поте лица своего. Человечество слишком долго было лишено счастья физической работы. Сэм подумал, что нужно подождать, пока удовольствие от работы сменится скукой.

Он искоса взглянул на Хейла, который держал бинокль у глаз, чтобы скрыть, что он рассматривает своего партнера.

Сэм резко сказал:

— Хейл, что мы будем делать с Харкерами?

Хейл сказал несколько слов в микрофон, сделал жест в сторону невидимой дробилки, потом повернулся к Сэму.

— А что вы хотите сделать? — спокойно спросил он.

— Они слишком спокойны. Позволили нам выиграть — может быть, слишком легко. В прошлый раз они тоже заставили нас думать, что мы выиграли, пока готовили удар. Я знаю — это была моя ошибка. Тогда я был моложе. На этот раз я на уровне — я знаю, что нужно делать. И по-прежнему я не доверяю Харкерам.

Хейл смотрел на него со спокойной, ничего не говорящей улыбкой.

— Может быть, — загадочно сказал он. — Насколько вперед вы распланировали, Рид?

Наступила очередь Сэма уклоняться от ответа.

— Что вы имеет в виду?

— Я имею в виду, что через несколько лет — пять или десять — у нас будут неприятности. Вы и это предусмотрели?

Сэм вздохнул с облегчением. Итак, дело выплывает на поверхность. Со времени своего триумфа, когда он вырвал победу у бессмертных, обещав толпе бессмертие, они не разговаривали открыто с Хейлом.

И виноват в этом был Хейл. Он заботился, чтобы на их встречах всегда присутствовали другие. И постепенно для Сэма сделалось невозможным в открытую спросить его, знал ли он с самого начала, кто такой Джоэль Рид. Сэм распознал определенное психологическое давление, и оно ему не понравилось. В Хейле оказалось больше скрытой мощи, чем думал Сэм.

Но сейчас по крайней мере прояснилось одно — вопрос о бессмертии. Хейл знал правду. И пока молчаливо соглашался с обманом. Использовал добровольцев, которых другими путями нельзя было заполучить, связал свое имя с обманом, по сравнению с которым первоначальное мошенничество Сэма было пустяком.

Впервые ясно осознав это, Сэм почувствовал себя увереннее.

— Да, я предусмотрел это, — сказал он. — Мне хотелось бы не делать этого. Но цель оправдывает средства — иным способом мы ничего не добились бы.

Услышав местоимение «мы», Хейл слегка поднял брови. Но возразить ничего не смог. Он принял выгоды обмана и не мог теперь отказаться от ответственности.

— Да, не добились бы, — признал он. — Позже увидим, оправданы ли наши действия. Посмотрим, Рид. — Это было предупреждение. — Вы думали, как встретить кризис?

Конечно, Сэм думал. Но он быстро воспринял предупреждение. Значит, Хейл не до конца пойдет с ним. Что ж, тогда планы Сэма должны сохраняться в тайне. — Я думал о нескольких возможностях, — осторожно начал он. Обсудим их позже, когда будет время. — Будет лишь один выход, а Хейл глупец, если не понимает этого. Когда обещание бессмертия окажется обманом, возникнет сильнейшее негодование против тех, кто давал обещания, — и не только против Сэма, но и против Хейла. В результате произойдет взрыв насилия. А на насилие можно ответить только насилием. Сэм собирался подготовиться к этому дню. Если Хейл разочаруется в своем решении, что ж, пусть остается в одиночестве и получает все последствия. Сэм будет действовать только в пользу Сэма Рида. И если Хейл попробует вмешаться в его действия, в колонии Плимут возникнет конфликт.

Сэм почувствовал неприятную уверенность, что Хейл может оказаться более трудным противником, чем кажется.

Благоразумнее сменить тему. Сэм узнал то, что хотел узнать, но тот предлог, который привел его сюда, оставался нерассмотренным, а он тоже был важен.

— Относительно Харкеров, — сказал он. — На этот раз, я думаю, будет лучше поддерживать с ними связь. В таком случае у нас будет больше возможностей следить за ними. Как раз сейчас они, по-моему, не могут противостоять нашим планам. Они знают, что если колонизация удастся, то именно здесь, в колонии Плимут. Если же здесь нас постигнет неудача, то другой попытки не будет.

— Вы правы, конечно. Я верю, что все бессмертные теперь понимают это.

— Тогда они должны будут действовать вместе с нами. И мне кажется, первый шаг навстречу должны сделать мы.

— Да?

Сэм колебался.

— Я не могу сам это сделать, — сказал он в порыве откровенности. Захария Харкер и я… мы не выносим друг друга. При виде его мне хочется ударить. Вы лучший дипломат, чем я. Вы бессмертный. Вы давно знаете их всех. Сделаете, Хейл?

Хейл в свою очередь заколебался. Затем уклончиво сказал:

— Вы тоже бессмертный, Рид.

— Может быть. Я предполагаю, что да. Но не в этом смысле. Когда у меня будет время, я займусь расследованием. Сейчас это неважно. Вы пойдете?

Хейл колебался. Он стоял, обдумывая ответ, и в это время передатчик у него в руке зажужжал. Он вложил прибор в ухо, обрадовавшись помехе.

Некоторое время он слушал, глядя на отдаленные джунгли, где тут и там видны были раскачивающиеся вершины деревьев. Там действовала невидимая дробилка.

— Возьмите бинокль, — сказал он Сэму. — Смотрите влево, там есть просека, которую можно увидеть. Вы должны видеть это — они наткнулись на паутину сирены.

Заинтересованный, Сэм повиновался.

Бинокль, казалось, подбросил джунгли вверх и вперед. Дробилка разделила остров на четыре части, прорубив четыре широких полосы, между которыми по-прежнему стояли клинообразные участки джунглей, брызжа ядовитым соком, сверкая бриллиантовой росой. Ближайший участок джунглей был почти уничтожен, и Сэм сквозь него видел отдаленный клин, где дробилка методично продвигалась вперед, круша деревья.

Это была чудовищная машина, покрытая тяжелой броней, ровно и неумолимо двигавшаяся на гусеницах, такая неуместная в диких джунглях. Гигантские ящеры венерианской поверхности двигались так же быстро и хищно, пробираясь меж деревьев не менее могущественно, чем это чудовище, явившееся уничтожить их.

Лианы цеплялись за машину, петлями и узлами свисая с ее боков. Некоторые все еще слабо извивались, пытаясь всадить в металл свои похожие на клыки шипы.

Сэм слышал отдаленный гул и грохот дробилки, пробивавшей себе дорогу; треск ломающихся древесных стволов резко разносился в воздухе; слышались слабые крики людей, в них звучало возбуждение.

Затем глаз Сэма уловил разноцветный всплеск перед дробилкой, и на мгновение ему показалось, что все его чувства перестали действовать. Он не слышал звуков далекой сцены внизу, не чувствовал бинокля, прижатого к лицу, не ощущал тяжелого неприятного запаха поверхностной атмосферы, к которой никак не мог привыкнуть. Осталось только ощущение цветового пятна, сверкавшего прямо перед лицом; потом оно поблекло и вспыхнуло другим цветом, более изысканным, чем первый.

Сэм стоял неподвижно, а два эти цвета слились вместе, образовали новый, третий; тот закрыл все вокруг бледными полосами; полосы слабо гипнотически двигались. При взгляде на все это чувствовалась почти физическая боль.

Сэм резко опустил бинокль и вопросительно взглянул на Хейла. Вольный товарищ слегка улыбался, на лице его было восхищение.

— Вы сильный человек, — неохотно сказал он. — Впервые вижу, чтобы так быстро можно было освободиться от сирены. Большинство не может. Вы плохой объект для гипнотизера.

— Да, — угрюмо ответил Сэм. — Уже испытано. Что это за штука там внизу?

— Отдаленный родич плаща счастья. Помните это подводное существо, которое вступает в нейроконтакт с жертвой и поедает ее живьем; при этом жертва и не хочет убегать, она разделяет удовольствие вместе с плащом. Сирена действует так же, это наземный вариант. Смотрите.

Сэм снова посмотрел. На этот раз он тщательно отрегулировал окуляры, и существо оказалось совсем близко. Вначале невозможно было рассмотреть, что такое эта паутина сирены, потому что Сэм снова испытал оцепенение и мог только смотреть на смену цветов.

Потом он напряг свою волю, освобождаясь от власти сирены, и взглянул на нее как бы со стороны. Это была очень большая паутина, вероятно, старая, насколько можно было выжить в этих хищных джунглях. Судя по размерам людей, все еще бежавших к ней за дробилкой, он решил, что она не менее десяти футов в диаметре. Паутина протянулась между деревьями на небольшой поляне, прикрепившись прочными нитями к ветвям. В центре находилось туловище, слегка вибрировавшее, посылавшее волны цвета, вызывавшие нервную дрожь.

Слабый звенящий звук донесся через расстояние до ушей Сэма; звуки опаздывали по сравнению с движениями сети; каждая вибрация паутины спустя несколько секунд сопровождалась звоном. Звуки эти не были музыкальными, но в них заключался какой-то глубокий ритм, их тонкая резкость затрагивала нервы, заставляла их дрожать.

Сирена напрягала всю свою гипнотическую силу, чтобы подействовать на дробилку. Она все более возбужденно вспыхивала перед тупой мордой машины, пытаясь проникнуть в проволочные нервы и парализовать металлического гиганта.

На мгновение показалось невозможным, чтобы даже создание из стали и империума могло противостоять этому мощному гипнозу.

Если машина не сможет сопротивляться сирене, люди, бегущие за ней, погибли. Сэм улавливал лишь отдаленные звуки, но и от них его мозг работал с перебоями, и в перерывах вспышки цвета почти парализовали его сознание. Он знал, что если бы оказался вместе с этими людьми за дробилкой, то слепо побежал бы навстречу зловещим объятиям сирены.

— Так случалось и раньше, — смутно подумал он. Давным-давно в Греции, и Гомер рассказал об этом.

Все происшествие заняло несколько секунд. В последний раз сирена вспыхнула и резко вскрикнула, широко растянув свою сеть. Затем нос дробилки продвинулся вплотную и коснулся центра сети.

Мембрана мгновенно напряглась, прыгнула вперед, смыкаясь вокруг носа машины. Нити паутины натянулись и дрогнули последней вибрацией торжества. Вероятно, это был слабый электрический импульс, который должен был парализовать добычу; даже дробилка, казалось, заколебалась, когда сверкающие нити опутали ее корпус. Казалось, даже плиты машины задрожали в нервном экстазе от прикосновения сирены.

Затем чудовище двинулось дальше.

Нити паутины, натягиваясь, делались все тоньше и тоньше; по мере увеличения напряжения цвет их менялся, становясь все бледнее. Раздавались такие резкие звуки, что ухо уже не могло вынести, но нервы продолжали дрожать от неслышимых высоких звуков.

Нити щелкнули. Паутина сирены конвульсивно сжалась в последней попытке уничтожить металлического врага, цвета вспыхнули немыслимым беспорядком.

Затем они ослабли и вяло повисли, скользя вниз по бронированной морде. Движущиеся гусеницы подхватили их, безжалостно прижали к земле, разрывая на части.

И прекрасная очаровательная сирена под гусеницами машины превратилась в отвратительный губчатый серый комок, конвульсивно дергавшийся.

Сэм облегченно выдохнул. Опустил бинокль. Некоторое время молчал. Затем сделал шаг вперед, положил бинокль на походный стол Хейла и снова доказал, что он трудный объект для гипнотизера.

— Насчет свидания с Харкером, — сказал он. — Когда вы сможете отправиться в путь?

Хейл вздохнул.

— Я не могу, — ответил он.

Сэм нахмурился.

— Это очень важно. Кроме вас, никто не справится. Я хочу, чтобы вы занялись этим, Хейл.

— Есть только одно место, где я действительно необходим, Рид. Это место здесь. Никто лучше меня не знает поверхности. Я не дипломат. Вы наш человек для контактов. Так что извините.

В его словах было нечто больше. Сэм был совершенно уверен, что Хейл решительно обособляется от него, не желая принимать участия в обмане. Он хотел лишь получать результат обмана — выгоду. Власть над людьми. Это он принимал. Остальное предоставлял Сэму. И Сэм ничего не мог с этим поделать.

Впервые Сэму в голову пришла неприятная мысль. До этого момента он считал себя движущей силой колонизации. Он натягивал ниточки и приводил в движение марионетку Робина Хейла. Но вдруг ему пришло в голову, что еще неизвестно, кто кукольник, а кто пляшущая марионетка.

Он пожал плечами.

— Хорошо. Я сделаю это. Но не обвиняйте меня, если получатся неприятности.

— Не буду.

Сэм сжал челюсти. Спор еще не кончен. Он теперь знал, где его истинный соперник и что конфликт только начинается.

Свет холодный и чистый, как хрусталь. Это комната для работы, для мысли, для планирования. Она создана бессмертными и для бессмертных. Все детали ее функциональны, но ненавязчиво; они плавно переходили друг в друга, и движущиеся картины на стенах были частью этого общего спокойного рисунка. Здесь ни на чем нельзя задержаться глазу дольше чем на одну-две секунды.

В этом холодном, спокойном месте, залитом ярким светом из невидимых источников, за длинным столом сидели рядом Захария и Кедра. Кедра своими тонкими пальцами с позолоченными ногтями перелистывала лежавшее перед ней досье.

— Вам лучше увидеться с Ридом, — сказал Захария.

Кедра слегка пожала плечами.

— На поверхности? — спросила она. — О, нет!

— Разве не вам лучше всего вести с ним переговоры?

— А нужно ли вообще иметь с ним дела?

Захария кивком указал на стол.

— У вас есть план. Но Рид не дурак. Он сам не раз использовал такие трюки. У нас должен быть один истинный план, и другой — для отвлечения внимания Рида.

— Вы не знаете, что я имею в виду.

— Представляю себе. Вы основываетесь на положении, что сейчас Сэм Рид необходим, но позже он станет опасен.

Она кивнула.

Захария взял ее за руку и легко провел пальцем по позолоченным ногтям.

— Но когда? Этого мы не знаем. А до того времени Сэм Рид будет все укреплять свою позицию. Сейчас он, возможно, уязвим, но позже станет неуязвимым. Но сейчас мы не можем ударить его. Не можем, если хотим, чтобы поверхность Венеры была колонизована.

— Хейл был прав, вы знаете, — музыкально сказала она. — Мы слишком долго ждали.

— Не совсем так… Впрочем, одна ошибка еще не означает поражения. Вопрос в том, кто пешка, а кто игрок. Рид думает, что игрок он. Пусть продолжает верить в это, пока…

— Пока?

Захария посмотрел на хрустальное растение на стене и не отвечал, пока растение не выпустило бутон и не расцвело.

— Пока он служит безопасности поверхности. Точное время назвать невозможно. Но нам потребуется бомба. Заложить ее нужно сейчас, пусть растет, а когда нам потребуется, взорвется.

— Таков мой план, — сказала Кедра. — Бомба. Единственная возможная бомба замедленного действия, которую бессмертный может использовать против бессмертного.

— Что же это?

— Что можем мы поместить рядом с Сэмом? Оно должно всегда оставаться с ним, постоянно угрожать взрывом и действовать по крайней мере в течение двадцати лет. Этого времени будет достаточно. Сэм должен хотеть, чтобы эта бомба была рядом с ним. Это должен быть что-то такое, в чем он нуждается. Что-то привычное, удовлетворяющее потребности Сэма. Главное, Сэм не должен ничего подозревать. Бомба должна казаться совершенно безвредной и пройти через все проверки, которым подвергнет ее Сэм. Даже если он проследит за ее… конструированием.

Захария усмехнулся.

— Конструирование?

— Рождение.

— Конечно. Человеческая бомба замедленного действия. Как вы говорите, единственное оружие, которое бессмертный может применить против бессмертного в данных обстоятельствах. Каковы же затруднения?

— Теперь мне нужна ваша помощь, Захария. Мы должны начать до рождения. Мы должны вырастить нашу бомбу с самого гена, предусмотреть каждый ее шаг и очень тщательно скрыть следы. Думаю, что знаю, как это сделать. Но вначале… вначале дедукция, затем индукция. Вот резюме информации о Сэме Риде.

— Не из общественных…

— Я использовала и наши данные. О, мы знаем о Сэме Риде больше, чем он подозревает. Психологически он нами вполне изучен.

— Он изменится через пять лет. Или через пятьдесят.

— Мы можем построить предсказывающие графики. И основные элементы не меняются. Я знаю, что он всегда будет испытывать слабость к голубому цвету. У нашей бомбы будут голубые глаза.

Захария начал смеяться. Кедра не смеялась. Она сделала раздраженный жест и взяла в руки фотографии.

Захария посерьезнел. Он проницательно взглянул на нее.

— Интересно, какими мотивами вы руководствуетесь, Кедра, — сказал он. — Знаете ли вы это сами?

Она спокойно ответила:

— Я выделила множество факторов из записей о Сэме Риде и составила описание человека, которого Сэм пожелает иметь рядом с собой, скажем, через 18 лет. В своем предсказании я, естественно, исхожу из успеха колонизации. В этом мы с Сэмом должны работать вместе. Наша бомба должна быть специально подготовлена, чтобы ее таланты и способности оказались необходимы Сэму. Внешность и другие физические данные тоже очень важны. Сэм предпочитает определенные типы голосов и лиц. И не любит другие. Ну… я подготовила изображение нужного человека.

Она перебрала фотографии.

— Затем я исследовала жизненную статистику в поисках необходимых мужчин и женщин. Я все проверила — наследственность, все абсолютно! Могу точно предсказать, каким будет их ребенок, особенно если он родится в определенных условиях, которые мы организуем — скрытно, конечно.

Захария взял фотографии юноши и девушки.

— Они знают друг друга?

— Еще нет. Но узнают. Мужчина болен. Я организовала это. Заразила он хотел уехать в колонию. Мы удержим его здесь и устроим встречу с девушкой. Но наши руки должны быть абсолютно скрыты.

Захария, неожиданно заинтересовавшись, наклонился, рассматривая многочисленные таблицы.

— Чем он занимается? А, вижу. Мм… Дайте ему что-нибудь более интересное. Надо быть уверенным, что он останется в Делавере. Думаю, мы сможем потянуть за нужные ниточки. Да, я уверен в этом. Мы можем организовать их встречу и брак — но ребенок?

— Очень просто. Нам хорошо известен период ее плодородия.

— Я имею в виду, если будет не мальчик, а девочка?

— Она будет еще привлекательнее для Сэма Рида, — сказала Кедра и некоторое время молчала. Неожиданно она отбросила фотографии девушки в сторону.

— Психоника — вот ответ на остальные вопросы, — резко сказала она. Ребенок, мальчик или девочка, с рождения подвергается психонической обработке. В тайне, разумеется. Даже родители не будут знать. После каждого сеанса воспоминание о нем будет стираться, и мальчик будет находиться под постоянным глубоким гипнозом. К 18 годам в его подсознании укрепятся приказы, которым он не сможет сопротивляться.

— Убить?

Кедра пожала плечами.

— Разрушить. Пока невозможно сказать, что будет эффективнее. Конечно, невозможно гипнозом заставить человека совершить действие, которое он не может совершить сознательно. Мальчика нужно будет подготовить так, чтобы у него не было угрызений совести по поводу Сэма Рида. Должен быть некий спусковой крючок — мы его внедрим гипнотически. Этот спусковой механизм должен действовать лишь тогда, когда нам понадобится!

Захария задумчиво кивнул.

— Хорошо. Немного сложно, конечно. Вы уверены, что мы не переоцениваем этого человека?

— Я знаю Сэма Рида. Не забудьте о его прошлом. В годы, когда формируется личность, он считал себя короткоживущим. Жизнь в башнях выработала у него чрезвычайно сильный инстинкт самосохранения. Он, подобно дикому животному, всегда настороже. Вероятно, мы могли бы убрать его сейчас, но не хотим. Он нам нужен. Вся наша цивилизация нуждается в нем. Позже, когда он станет слишком опасен, мы захотим его уничтожить. Тогда… тогда посмотрим.

Захария, следя за медленно распускающимся каменным цветком, сказал:

— Да, таков общий замысел. Каждый автократ знает, как опасна его позиция. Мы лучше правили бы башнями, если бы всегда помнили об этом. А Сэм, чтобы выжить, должен будет стать автократом.

— Даже сейчас было бы трудно напасть на него, — сказала Кедра. — А через десять лет — двадцать — пятьдесят он станет по-настоящему неуязвим. Каждый год, каждый час этого времени он будет сражаться. Сражаться с Венерой, с нами, с собственными людьми, со всем окружающим. Он не станет жить в колонии Плимут. Здесь, в башнях, ничего не меняется. Нам трудно приспособиться к постоянным изменениям, происходящим на поверхности. Наша собственная технология сделает его неуязвимым — защитные средства, психологические барьеры, экраны… да, я думаю, нам понадобится что-то вроде такой бомбы, чтобы добраться до него тогда.

— Путь сложный и в то же время простой, — сказал ей Захария. — Сэм будет ожидать какого-нибудь крайне сложного нападения на себя. Он и не подумает, что наше оружие — это пистолет в руках мальчишки.

— Может потребоваться пятьдесят лет, — сказала Кедра. — В первый раз может не удаться. И во второй раз тоже. План, возможно, придется изменить. Но начать нужно сейчас.

— А вы отправитесь на поверхность, чтобы повидаться с ним?

Она покачала головой.

— Я не хочу на поверхность, Захария. Почему вы настаиваете?

— Он гадает, что мы предпримем. Что ж, дадим ему ответ. Не совсем верный. Сэм не дурак. Но если мы заставим его подозревать нас в меньших вопросах, голова его будет слишком занята и он не будет следить за нашим главным расчетом.

— Отправляйтесь вы.

Захария улыбнулся.

— У меня тоже есть личные причины, дорогая. Я хочу, чтобы вы увиделись с Сэмом Ридом. Он больше не побежденная сторона. Он начал изменяться. Я хочу, чтобы вы обращались с Сэмом Ридом как с бессмертным.

Она бросила на него быстрый взгляд из-под золотых ресниц.

— Хорошо, — сказала она. — Я поеду. Но, возможно, вы об этом пожалеете.

Хейл рассматривал центр острова шесть, расчищенное место, где вскоре поднимутся здания местной администрации. Работа прогрессировала. В отдаленных джунглях, ближе к берегу, все еще слышался рокот дробилок, но здесь царила созидательная, а не разрушительная активность. На площади в четыре акра древесные стволы были убраны, земля вспахана. Напряженно трудились топографы.

Недалеко работал старик. Узнав Логиста, Хейл направился к нему. Бен Кроувелл распрямился, его морщинистое лицо было задумчиво.

— Привет, губернатор, — сказал он. — Здесь как будто добрая почва. И он растер комок своими загрубевшими пальцами.

— Вам не следует здесь находиться, — сказал Хейл. — Впрочем, думаю, бесполезно вам приказывать.

Кроувелл улыбнулся.

— Не стоит. Я всегда знаю, насколько далеко могу зайти. — Он вновь принялся рассматривать растертый комок. — Сейчас отравлен, но это пройдет. Когда начнут работать анаэробные бактерии…

— Вначале мы начиним почву бактериофагами, — сказал Хейл. Отряд топографов и землекопы находились на некотором расстоянии, они могли говорить, не боясь, что их подслушают. — В почве сейчас еще слишком много опасных насекомых.

— Но все же она хороша. Даже слишком богата. К западу несколько кисловата; понадобится известкование. На этом острове можно будет выращивать добрый урожай. — Человек с бачком на спине, снабженным рукавом и приспособлением, похожим на огромный шприц для подкожных инъекций, подошел к разровненной площадке и начал втыкать телескопическую «иглу» шприца в землю. — Один из них? — спросил Кроувелл.

— Корни растений достигают двадцати футов длины и уходят под землю на десять футов. Единственный способ уничтожить их — накачать ядом.

— Что-то подобное было и на Земле. Имело и научное название. Но мы использовали керосин, чтобы убить его. Растения на Земли никогда не росли так быстро, как здесь. Сейчас это плохо, но когда мы посадим хорошее растение, это станет преимуществом. Может быть, за двадцать дней получим урожай. — Он покачал головой, одобрительно посмеиваясь.

— Если сумеем уничтожить дикие растения.

— Есть лишь один путь. Выдергивать их. Хотя можно испытать дикую яблоню. — Кроувелл пожал плечами. — Дикая яблоня устоит даже против венерианской растительности. Послушайте, почему бы, вместо того чтобы накачивать землю ядом, не использовать дикую яблоню? Братец, она отрастет?

— Проверю, — сказал Хейл. — Спасибо. Есть еще идеи? Или это против правил?

Логист рассмеялся.

— Чепуха, я могу делать предположения. Они не изменяют будущее кто-нибудь все равно догадался бы использовать яблоню, раньше или позже. Лишь в большие проблемы я не должен вмешиваться. Они могут в данный момент казаться незначительными, но я знаю. — Он посмотрел через груду сваленных стволов в сторону берега. Далеко, за заливом, находился материк, где стоял похожий на утес старый форт Дунмен. Сейчас на его изъеденных, одетых лишайниками стенах виднелась необычная активность. Яркие вспышки появлялись тут и там. От материка к острову туда и обратно спешили многочисленные корабли.

— Что происходит? — спросил Кроувелл. — Восстанавливаете форт?

— Идея Сэма, — ответил Хейл. — Думаю, он боится, что я начинаю перехватывать инициативу. Я начал работы на островах без предварительного обсуждения с ним. Он сделал то же самое. Хорошо.

Кроувелл призадумался.

— Да? И что же он делает?

— Начал расчищать старый форт. Мы еще не готовы браться за материк. Впрочем, думаю, все будет хорошо. Дунмен построен прочно. Я помню… — Он тоже посмотрел на берег, лицо его слегка изменилось. — Там всегда находился дежурный гарнизон. Джунгли всегда готовы проглотить нас, если представится случай. Растения… и животные. Но тогда башни снабжали нас оборудованием; ультрафиолетовые батареи, тепловые лучи, кислота. Вольные товарищи всегда вели войну на два фронта. Один непостоянный — война с другими компаниями. Но борьба с джунглями никогда не прекращалась

— Может, Сэм откусил слишком большой кусок и не сможет проглотить? спросил Логист.

— Нет. У него есть оборудование и люди. Очистив форт, он сможет двинуться дальше. Он захочет двинуться в глубь материка, но пока не хочет. Он говорит, что использует форт как вспомогательную базу, и двинется по архипелагу навстречу мне. Это сбережет время — работа с обеих сторон островной цепи. Неплохая идея.

— У него достаточно людей?

— Пять тысяч, — сказал Хейл. — Достаточно, но не очень много. У нас здесь немного лишних людей, но нам нужно их держать на непредвиденный случай. Никогда не знаешь, где понадобится бросить дополнительные отряды против джунглей. А каждая расчищенная миля означает дополнительных людей на ней. Пять тысяч, и прибудут еще, когда у нас будет достаточно места для их размещения.

— Ссор еще нет? — спросил Кроувелл.

Хейл пристально взглянул на него.

— Ожидаете неприятностей?

— Не думайте, что это мое предсказание, сынок. Пять тысяч людей, занимающихся тяжелой работой, и еще новые прибывающие. И все ждут обещанного бессмертия. Их нельзя вечно держать в ожидании. Может начаться ад.

— Что вы знаете об этом деле с бессмертием? — спросил Хейл, оглядываясь.

Логист только улыбнулся.

Хейл смотрел на отдаленный берег, где яркие вспышки очищали стены старого форта. Он сказал:

— Вы знаете, и я знаю. Никто не может знать точно, кроме Сэма. Он утверждает, что можно получить бессмертие, подвергаясь радиации на Венере. Мы же родились на Земле.

— О, немало радиации было на Земле как раз перед взрывом, — сказал Кроувелл.

— Будут неприятности. Вы знаете. Это может случиться и здесь. Люди в тот раз оставили Землю и прилетели на Венеру. Если это случится снова…

— Похоже на рака-отшельника. Когда он перерастает свою раковину, то выползает и находит другую. Многое может сделать раковину слишком тесной. Быстрый рост населения — так и случилось на Земле. Эти люди… — Кроувелл махнул в сторону рабочих. — Возможно, они переросли башни, хотя и не знают этого. Человеку многое нужно.

— Вы останетесь в колонии? — спросил Хейл

— Да, на время. В глубине души я фермер. А что?

— О, вовсе не потому, что вы Логист. Вы бессмертный. И я тоже. Короткоживущие… нельзя слишком тесно связываться с ними, если вы бессмертный. Семьи башен… Сэм… вы единственный близкий мне человек на Венере.

— Мы оба провели лучшую часть своей жизни под открытым небом, сынок, — сказал Кроувелл. — И ноги наши ходили по доброй коричневой почве. Не самую долгую, но лучшую часть жизни. У меня была Земля, у вас Венера, но это одно и тоже. Я знаю, что вы имеете в виду. Я чувствую себя с вами как дома, хотя иногда вы поступаете по-дурацки.

Они снова посмотрели на рабочих. Потом, следуя новой мысли, Хейл сказал:

— Нам придется милитаризоваться. Это предложил Сэм, но я и сам подумывал об этом.

— Они не выглядят очень опасными, — ответил Кроувелл, рассматривая ближайший отряд.

— Дело не только в них. Нам вообще нужна военная организация. Военная дисциплина. Как в старых компаниях, но по-другому. Нужны мундиры и все прочее.

— Вы так думаете?

— Если вы отбираете у человека свободу, нужно дать ему замену, пусть это даже будет взятка. Должен быть выход для индивидуальности. Если он не может носить непрочный целлофлекс — а здесь это невозможно, нужны прочные защитные ткани, — дайте ему красивый мундир. Знаки отличия тоже. Приспособления для отдыха, но все это организовано и под контролем. Обещания бессмертия недостаточно, как недостаточно и одной милитаризации, но вместе они немного отдалят взрыв. С вольными товарищами было по=другому: мы знали, чего ожидать, когда объединялись, и мы объединились, потому что хотели этого; мы не ждали никакого вознаграждения, кроме самой жизни; именно такой образ жизни нам был нужен. А эти добровольцы — я думаю, милитаризация вызовет сильный психологический эффект. — Хейл внимательно смотрел на Логиста. — Я думаю, почему Сэм высказал эту мысль. Хотелось бы знать все его мотивы. Его планы на будущее.

Кроувелл хихикнул.

— Узнаете, сынок. Узнаете.

Хейл пнул хрупкое крылатое длиной в фут тело жука и следил, как оно, поворачиваясь, полетело через площадку к груде других блестящих мертвых насекомых, подготовленных к уничтожению. Одним из первых результатов опрыскивания острова был шуршащий дождь жуков, подобно радужному граду, падавших с листвы. Некоторые из них способны были оглушить человека.

— Вы должны мне сказать, — угрюмо заметил Хейл. — Это спасет так много…

— Ошибаетесь, сынок. — Голос Кроувелла внезапно стал резким. кажется, я уже говорил, что предвидение будущего не означает способности его изменять. Типичная ошибка — думать, что если знаешь, что произойдет, сможешь избежать этого. Позвольте прочесть вам небольшую лекцию о предвидении. — Кроувелл подтянул пояс и углубил мотыгу в дерн, переворачивая плодородную темную почву и внимательно рассматривая ее. Тон его изменился.

— Правда заключается в том, что поверхностное течение событий ничего не означает. Важны большие приливы, но их можно заметить спустя долгое время и они слишком велики, чтобы их можно было изменить. Стена в море не остановит прилива. То, что его производит, будет продолжать действовать.

В двадцатом веке многие на Земле понимали, что происходит. Они говорили об этом. Говорили громко и часто. И это были люди, заслужившие общественное уважение. Им верили. Но этого оказалось недостаточно. Умы людей продолжали действовать в прежнем направлении. Так мы потеряли Землю.

Если вы предвидите будущее, вы должны оставаться свидетелем, и не больше. Помните Кассандру? Она знала будущее, но заплатила за это дорогой ценой, — никто ей не верил. Предвидение автоматически аннулирует наше участие. Вы видите определенное уравнение. Добавьте еще один фактор — ваше участие, и уравнение изменится. А этот фактор не поддается учету.

Понимаете, почему оракулы говорили загадками? Многие в прошлом умели предсказывать будущее, но они должны были говорить смутно, иначе их предсказания не сбывались.

Теперь послушайте. Допустим, перед вами две возможности. Вы можете завтра отправиться в башню Невада и заключить там сделку, которая принесет вам миллион кредитов. Или вы останетесь дома и будете убиты. Вы приходите ко мне и спрашиваете, как вам поступить: ехать или оставаться. Я знаю об этих двух возможностях. Но руки мои связаны.

Потому что оба результата зависят исключительно от ваших личных мотивов и реакций. В ситуации А вы отправляетесь в башню Невада, не посоветовавшись со мной, отправляетесь в определенном настроении, с определенными реакциями, зафиксированными в вашем мозгу. Действуя в соответствии с ними, вы получаете миллион кредитов. Но вы советовались со мной. Я сказал вам, допустим: поезжайте в Неваду.

И вы поехали — но с иными психологическими возможностями. Я посоветовал вам ехать. Следовательно, вы решаете, что вас ждет что-то приятное, и отправляетесь более пассивно настроенным, ожидая мешка с золотом, в то время как возможность получить миллион кредитов зависит от вашей настороженности и агрессивности. Понятно?

Возьмем другую возможность. Подсознательно вы не хотите ехать. Вы обдумываете мой совет, желая остаться дома, решаете, что я лжец или что мой совет в действительности — остаться, остаетесь. И вот вас убивают.

Поэтому моя задача — сохранить все неизменным, не вмешивая дополнительный фактор, мое предсказание. Я должен учитывать вашу психологию. А это сложно. У меня ведь очень ограниченная информация. Предсказание основывается главным образом на законах логики. Это не колдовство. Зная вас, я так должен оформить свое предсказание, чтобы оно повлияло на ваше решение без изменения первоначального эмоционального состояния. Ибо это состояние является одним из факторов, на которых основывается предсказание.

Поэтому я не могу сказать: «Отправляйтесь в башню Невада!» Это будет означать, что вы отправитесь пассивно. Я должен облечь свой совет в загадочную форму. Зная то, что я знаю о вас, я мог бы сказать: «У дерева кефт голубые листья», это напомнит вам некоторые события, причем воспоминание будет совершенно естественным и спонтанным, а это, в свою очередь, вызовет у вас желание на время уехать из дому. Так я окольным путем — а в этом я достаточно искусен — ввожу новый элемент в ваше эмоциональное состояние. Вы отправляетесь в башню Невада, но в то же время вы готовы действовать в соответствии с первоначальным состоянием.

Вы получаете свой миллион кредитов.

Теперь вы знаете, почему оракулы говорят загадками. Будущее зависит от многого не поддающегося учету, поэтому оно легко может быть изменено словом. В момент участия предсказателя предсказание становится ошибочным.

Логист затоптал вывернутый дерн. Затем посмотрел вверх и сухо улыбнулся.

— К тому же, — сказал он, — с точки зрения больших промежутков вполне может быть, что для вас лучше было бы остаться дома и быть убитым.

Хейл смотрел на пламя, очищавшее стены форта Дунмен. Некоторое время он молчал.

— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал он наконец. Только… Трудно находиться так близко к ответам и не получить их.

— Я могу выдать ответ на каждый вопрос, с которым вы столкнетесь, и записать все в маленькую книжку, — сказал Логист. — Вы смогли бы отыскать страницу и прочесть ответ. Но что хорошего это дает? Я предсказываю только в определенных пределах. Я не могу дать ответ на все вопросы — только на те, по которым имею полную информацию. Если есть какой-то неизвестный фактор — фактор Х, — я не могу дать точное предсказание.

А такой Х фактор есть. Я не знаю, каков он. И никогда не узнаю. Если бы я знал, то превратился бы в бога, а тут была бы Утопия. Я узнаю неизвестное качество только по его отсутствию, по влиянию на другие факторы. Это не мое дело и не ваше. И оно меня не беспокоит. Мое дело следить за будущим и не вмешиваться.

Будущее — это разум человека. Не атомная энергия уничтожила Землю. Образ мыслей сделал это.

Легче контролировать планету, чем какую-нибудь пылинку, двигающуюся непредсказуемо по воздушным течениям, которых мы даже не чувствуем. Когда вы протягиваете руку, чтобы проконтролировать движение пылинки, ваше движение вызывает новый поток. Таковы мысли, таково будущее человечества.

Изгиб за большим белым изгибом — жемчужные стены форта Дунмен возвышались над джунглями. Сэму, глядевшему на них с расчищенной площадки в центре двора, они казались невероятно высокими и мощными. Изгиб за изгибом, они, казалось, отбрасывали назад лес, окружавший с ревнивой угрозой подножие форта.

Гладкие закругленные стены поднимались на три этажа; время от времени в них виднелись окна, блестящие изменяющимися экранами, которые должны были помешать влететь видимым и невидимым насекомым. Форт был построен почти по такой же схеме, как средневековые замки, чтобы противостоять нападению людей с земли и летающих существ с воздуха; средневековые замки подвергались угрозе горящих стрел. Параллель была довольно верной, так как нападения на самолетах были неизвестны в ранние дни Венеры. Вольные компании уважали крепости друг друга! А полеты тогда, как и сейчас, были слишком опасны из-за неустойчивых воздушных течений и яростных ураганов.

В форте кипела жизнь. У большой дуги стен во дворе стояли бараки и склады, кишевшие людьми. В более высоких зданиях размещались госпиталь, лаборатории и квартиры офицеров. Тяжелые стены с навесной башней ограждали небольшую пристань.

На этой пристани началась суматоха, когда Сэм еще не заметил этого. Мужчины и женщины, загоревшие на ярком солнце, прекращали работу и откровенно глазели, проявляя унаследованное от прошлых поколений уважение к бессмертным.

Кедра безмятежно спускалась во двор, улыбаясь зрителям и кое-кого окликая по имени. Память у нее была феноменальная; бессмертные культивировали эту особенность. Ее способности к адаптации тоже были феноменальными, В наряде, принятом в башнях, она выглядела бы кричаще показной в дневном свете, но она была слишком умна, чтобы не понять этого. На ней был длинный плащ прямого покроя, такой же белый, как стены форта; белоснежный тюрбан на голове искусно оттенял ее красоту. Белизна в солнечном свете ослепляла; казалось, форт и Кедра, сверкающие в дымке, собрали в себя весь свет.

Она спокойно сказала:

— Привет, Сэм.

Он сжал перед собой руки и слегка склонил голову в полупоклоне, который давно уже заменил рукопожатие. Впервые он приветствовал ее как равный. Теперь он мог позволить себе это.

Она засмеялась и положила свою узкую руку ему на руку.

— Я представляю всех наших снизу, — сказала она. — Мы надеемся, что отныне сможем мирно работать вместе. Я… боже, Сэм, как вы можете дышать этим воздухом?

Наступила очередь Сэма рассмеяться. Он свистнул, и юноша, следовавший за ним с блокнотом и ручкой, приблизился со своего почтительного расстояния.

— Принесите ароматический шарик, — сказал ему Сэм.

Юноша вернулся бегом, и Сэм вложил в руки Кедры пластиковый шар с отверстиями. Он был наполнен свежими лепестками цветов, и теплота ладоней высвободила густое облако аромата, который сделал воздух более пригодным для дыхания.

— Привыкнете, — заверил ее Сэм, улыбаясь. _ Мы все привыкли. Я не ожидал такой гостьи. Думал сам навестить вас.

— Вы более заняты. — Она сказала это грациозно и слегка нажала на руку, о которую опиралась. — Покажите мне все. Я так любопытна. Никогда не видела раньше внутренность форта. Как здесь прекрасно! Если бы только можно было что-то сделать с этим невыносимым воздухом….

— Погодите немного. Погодите двадцать лет. Джунгли еще слишком густы. Выделяют слишком много двуокиси углерода. Но подождите. Будет лучше.

Она медленно шла рядом с ним, края ее длинного плаща волочились по белой мостовой.

— Я верю вам, Сэм, — сказала она. — Мы теперь склонны думать, что вы были правы. Именно сейчас, а не поколения спустя наступило время колонизации. Ваши методы отвратительны, но цель в конечном счете оправдывает средства. Я уверена, что вы согласитесь работать вместе с нами.

— Не так говорили вы сорок лет назад. Я еще не поблагодарил вас за сонный порошок, Кедра. Или за то, что вы присматривали за мной, пока я… спал. — Говоря это, он не смотрел на нее, но по внезапной дрожи пальцев, по тому, как она подняла голову, он понял, что его догадка неверна.

— Но, Сэм, это не я. Я пыталась, но вы исчезли. Вы хотите сказать, что не знаете, где находились все это время? Я прикажу своим людям поработать. Может быть, вместе мы доберемся до истины.

— Как хотите. Сомневаюсь, чтобы они смогли узнать что-нибудь помимо того, что узнали мои люди.

— Но, Сэм… это… это страшно! Ведь кто-то же заботился о вас. Вы не могли просто исчезнуть на сорок лет. Кто это, Сэм?

— Когда-нибудь я узнаю. Забудьте обо этом. Смотрите — вот джунгли. Настоящие, а не на экране. Что вы о них думаете?

Они поднимались по белым ступеням наружной лестницы, ведущей на укрепления. Сэм остановился и, облокотившись на парапет, посмотрел на полосу голой земли, окружающую форт, и на сплошную зеленую стену за ней. В зарослях видны были слабые движения, оттуда доносились звуки и запахи, пугающие своей загадочностью. Люди еще даже царапины не нанесли венерианским джунглям, все в них было чужим и необычным.

Кедра бросила взгляд и отвернулась.

— Я вообще не думаю о джунглях. Они не имеют значения. Только это. Она указала на кишевший людьми двор крепости. — Вы проделали огромную работу, Сэм. И все в одиночку. Я знаю, Робин Хейл участвовал в работе, но ведь это так немного. Вы позволите разделить с вами ваш труд? Мы накопили большой опыт руководства людьми.

Сэм рассмеялся.

— Вы думаете, я поверю кому-нибудь из вас?

— Конечно, нет. И мы не доверяем вам. Но, работая вместе, мы не спустим друг с друга глаз. Вам нужна поддержка, а нам необходим толчок. Так как, Сэм?

Он молча посмотрел на нее. Ему вспомнился тот момент, когда сонный порошок отрезал его от мира, тогда она смотрел на него с экрана, ее рука отдала приказ на его уничтожение. Он знал, что ее присутствие здесь объясняется какими-то другими мотивами. Он не верил никому, но особенно глубоким было его недоверие к бессмертным. И мозг его, до сих пор полуоткрытый навстречу сотрудничеству, вдруг начал смыкаться. Слишком горек был полученный Сэмом урок. Он не мог поверить никому.

Он сказал:

— Не выйдет. Наши мотивы слишком различны.

— Мы работаем ради одной цели.

— Нет. Я всегда действовал в одиночку. Так и буду. Я не верю вам, Кедра!

— Я и не надеялась. Идите своим путем. Но помните: мы хотим одного и того же. И если через несколько лет вы убедитесь, что наши цели совпадают, вспомните, Сэм, что это вы, а не мы отказались от сотрудничества. — В ее голосе звучало предупреждение. — Наступит время, Сэм, когда вас будут ожидать большие неприятности.

Он пожал плечами. Хоть он и не знал этого, но в этот момент им был сделан первый шаг к изоляции мозга и тела, который в конце концов означал его падение.

Итак, прошло пять лет, — сказал Бен Кроувелл. — Так я и рассчитывал.

Человек, шедший рядом с ним — командир взвода Френч, — сказал:

— Вы хотите сказать — мы?

Кроувелл пожал плечами и неопределенно махнул рукой. Возможно, он указывал на тьму за стеной, по которой они шли, — расчищенные, усеянные прямоугольными зданиями земли, по которым человек мог в безопасности идти три дня. Потребовалось пять лет, чтобы расчистить территорию на 75 миль.

Ничего нельзя было рассмотреть. Прожектора освещали заградительные проволочные сети от насекомых и часть территории за стеной, но дальше все тонуло во мгле. Форт тоже изменился. Он вырос и сейчас возвышался на берегу, как чудовищно вооруженный зверь, такой огромный, что, будучи живым, не смог бы двигаться по земле Венеры.

Любопытно — земля Венеры. Парадокс. Человечество всегда будет носить с собой свое земное наследство. Старый мир, старые мысли…

Старые мотивы.

Командир взвода Френч коснулся руки Кроувелла, и они повернули к наклонной рампе, мимо замаскированных стволов странных пушек. Френч указал на них.

— Видите?

— Что это?

— Узнаете. Пошли.

Как всегда, двор, залитый ярким светом, был полон деятельности. Кроувелл и Френч пробирались сквозь толчею — только вкрадчивость подозрительны, и их открытые действия были хорошей маскировкой. Они вошли во флигель. Френч шел впереди.

Форт представлял собой лабиринт. Комната, в которую они вскоре вошли, была кладовой, но в данный момент служила другим целям. Здесь собиралось почти пятьдесят человек — представители всех групп колонии. Кто-то негромко произнес пароль.

Френч сказал:

— Привет, Курт. Это Бен Кроувелл. Я ручаюсь за него. Садитесь сюда, Кроувелл, и слушайте.

Он двинулся в середину комнаты, поднимая руку для приветствия.

— Все собрались? Закройте дверь. Охрана на месте?

Кто-то сказал:

— Побыстрее, Френч. Некоторым скоро на дежурство.

— Много времени не потребуется. Слушайте. Сегодня с нами с десяток новеньких — верно? Поднимите руки.

Кроувелл был одним из поднявших руки.

— Хорошо, — сказал Френч. — Мы говорим сейчас для вас. Вы уже убеждены, иначе вас не было бы здесь. И после выхода из этой комнаты вы не поведете неосторожных разговоров: мы тщательно проверили вас.

Он поколебался, осматриваясь.

— Главное — верит ли здесь кто-нибудь еще в этот блеф Рида о бессмертии? В этот обман вашей юности?

Послышался голос:

— Однако доказательств нет, командир.

Френч ответил:

— Я прибыл сюда пять лет назад. Мне было двадцать. Тогда только расчистили остров пять. Все строили большие планы — на будущее. Бессмертие для всех. Предполагалось, что облучение должно продолжаться шесть или семь лет.

— Но ведь прошло только пять?

— Не нужно ждать сто лет, чтобы убедиться. Некоторых из нас осматривали доктора башен. Мы стареем. Все мы. Есть возможность проверить. Например, количество кальция в кровеносных сосудах. Бессмертие Рида обман. Я стал на пять лет старше с тех пор, как прибыл в колонию Плимут, и то же произошло со всеми остальными. Рид обманул нас. Пять лет я потею здесь, а мог бы провести это время более приятно в башнях.

— Мне нравится на поверхности, — сказал Бен Кроувелл, набивая трубку табаком.

— Возможно, согласился Френч, — но не в таких условиях. Мы знаем только работу. И ради чего? Ради Сэма Рида и Робина Хейла — строить, строить, строить! Хейл бессмертный; может, и Рид собирается прожить 700 лет — не знаю. Похоже, он не стареет. Может, он и нашел источник юности, но если он и сделал это, то хранит его для себя. Что же это значит? Мы работаем! И будем работать до смерти! И дети наши тоже будут работать. А Сэм Рид будет ходить и ждать несколько лет сотен лет, пока мы не сделаем для него всю работу. Мне не нужна такая прибыль!

Послышался новый голос:

— Вы правы. Я согласен. Но Рид сильно укрепил форт. Вы были здесь пять лет назад и знаете, каким он был.

— Он слишком торопится. Дисциплина — ее здесь слишком много. У него свои планы, и он их нам не сообщает. Колонизация поверхности — это еще не все. Конечно, нам нужен сильный форт. Но зачем все эти тайные работы по вооружению? Предполагается, что никто не знает об этих новых орудиях, размещенных на стенах, об электробластерах, о газовых установках. Но все они уже установлены.

— Джунгли?

— 75 миль отсюда! — сказал Френч. — А некоторые из этих новых орудий — они просто не имеют смысла! Календер, скажите им.

Встал Календер, приземистый низкорослый человек в аккуратном синем мундире.

— Они полезны для обороны от людей. Могут уничтожить, например, нападающие танки. Но они слишком мощны даже для самых больших ящеров. К тому же, установлены дальнобойные орудия с самой сложной техникой, от радаров до видеоуправляющих систем. Они способны поразить цель на расстоянии в 500 миль. Против кого они могут быть использованы? Какая другая батарея направлена на форт? А наш план строительства самолетов? Колонизация на самолетах невозможна.

— Верно. Чего ожидает Рид? — спросил Френч. — Нападения из башен? Башни не сражаются. Их жители пользуются всеми удовольствиями, пока мы работаем здесь до смерти.

Послышался гул возмущения. Эти люди не любили жителей башен. Этот гул говорил о чем-то новом на Венере. Такого результата не ожидал Сэм Рид. Сэм привык иметь дело с людьми башен, а это были люди нового типа.

Бен Кроувелл пускал дым и внимательно слушал.

Разгорелся яростный и гневный спор. Спорщики горячились. Естественно. Это был выход из дисциплины. В горячем споре, а не в действиях они расходовали свои эмоции. Когда они перестанут говорить, вулкан, вероятно, взорвется.

Бен Кроувелл уселся поудобнее, опираясь спиной на упаковочный ящик.

— …что бы ни планировал Рид…

— …пусть и люди башен поработают…

— …сколько еще времени дадим мы Риду?

— Долго ли мы еще будем ждать?

Френч постучал, требуя тишины.

— Есть несколько путей. Но нужно все как следует рассчитать. Допустим, мы убьем Рида…

— Это не легко. Он не допустит такой возможности.

— Он ничего не сможет сделать, если большинство колонии будет против него. А так и будет. Мы расширим нашу организацию. Избавившись от Рида — и Хейла, мы захватим власть и сможем оставаться здесь. Нам будет принадлежать форт. А на Венере ничто не сможет уничтожить этот форт.

— Хейл не дурак. И Рид тоже. Если они что-нибудь узнают о нас…

Френч сказал:

— Каждый уходящий с наших встреч проходит проверку на детекторе лжи. Ни один изменник не останется в живых.

— Я не зря прожил тысячу лет. Уж детектор лжи обдурить я смогу, сказал Логист Хейлу.

Хейл отвернулся от решетчатого окна, смотревшего вниз, на стены, которые когда-то казались всем такими высокими. Он холодно сказал:

— Я знаю, что вы были на встрече. У меня есть свои шпионы.

— Ваш шпион узнал меня?

— Он ничего не узнал. Он побывал в комнате позже. Но он учуял табачный дым, определил ваш сорт табака. Во всяком случае… я кое-что знаю о происходящем.

— Что например?

— Я знаю, что дисциплина начала падать. Люди небрежно салютуют. Не полируют пряжки. Я научился дисциплине в вольных кампаниях. Я видел, как началось падение дисциплины в компании Мендеза, прежде чем его люди убили его. Тревожные признаки я заметил уже несколько месяцев назад. Тогда я и направил своих шпионов. Я знал, чего ожидать, и оказался прав.

Началось.

— Что?

— Мятеж. Я знаю некоторых предводителей — не всех.

— Сэм Рид?

— Я обсуждал этот вопрос с ним. Но мне кажется, Сэм недооценивает опасность. Он так тщательно охраняет себя, что считает личную безопасность безопасностью всей колонии. Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что происходит. Я знаю: вы можете это. Я могу получить информацию и другим путем, но мне бы хотелось обсудить ее с вами.

— Я знаю, что вы сможете получить информацию, — сказал Кроувелл. Буду рад поговорить с вами. Я ждал, что вы позовете меня, но сам не хотел навязываться, чтобы не изменить общего хода событий. Вы знаете, я предпочитаю пассивность. Вероятно, я кажусь недовольным. Бог знает почему. Нет, я не знаю. А вы? — Он посмотрел на Хейла поверх руки, зажавшей трубку.

Хейл покачал головой.

— Нет, я… погодите. Может, и знаю. — Он снова подошел к окну и посмотрел на деятельный двор. В колонии Плимут было гораздо больше признаков активности, чем пять лет назад. Дисциплина превратилась в железную негибкость. Людям казалось, что по мере завоевания поверхности дисциплина становилась все более негибкой и бессмысленной.

— У Сэма есть свои причины, — сказал Хейл, глядя вниз. — Не знаю, каковы они, но могу догадаться. Его время кончается. Равновесие нарушилось слишком быстро. Люди утрачивают веру в бессмертие и начинают задавать вопросы. Сэм знает, что равновесие нарушено, но думаю, он не понимает, что его нарушило. Люди. И не жители башен. Люди, как вы и я, узнавшие, что такое независимость. Неудивительно, что они приняли вас за недовольного. Вы жили в мире, где человек должен был рассчитывать на себя. И я тоже. Вероятно, это оставило на нас заметные признаки.

— Верно. — Кроувелл улыбнулся. — Люди башен хотят, чтобы за них думали их лидеры. Наши же люди, люди поверхности, вынуждены думать сами. Те, кто не может… что ж, они просто не выживают. Возвращается время старых пионеров, сынок, и мне это нравится. Оно несет с собой волнение, но мне это нравится.

— Да, волнения. И серьезные, если мы не примем вовремя мер.

— Сейчас? — Кроувелл проницательно смотрел на вольного торговца.

— Еще нет, — сказал Хейл. Улыбка Логиста была слабой, но удовлетворенной. — Нет, еще нет. Частично, мне хочется посмотреть, далеко ли они зайдут. А частично — я не знаю точно. У меня такое чувство, будто в этих заговорах и мятежах есть нечто такое, что не должно быть уничтожено. Пионерский дух. Я понимаю, о чем вы говорите. Мятеж не ответ, но он добрый знак.

— Вы позволите им победить?

— Нет. Я не могу этого сделать. Пока они еще нуждаются в Сэме и во мне, что бы они ни думали. Если мятежники возьмут верх, они вернутся в башни и погрязнут в прежней апатии. Это критический период. У Сэма есть определенный план, которого я еще не понимаю, но готов поручиться, Сэм будет наверху. Он умеет позаботиться о себе. Его реакция на мятеж, если он воспримет его серьезно, будет заключаться просто в том, чтобы растоптать его. Но это означает растоптать дух независимости. Мне нужно подумать, Кроувелл. Бесполезно просить вас о совете, не так ли?

Кроувелл внимательно изучал свою погасшую трубку. Покопался в ней заскорузлым пальцем.

— Что ж, — сказал он медленно, — не думаю, чтобы вы нуждались в моем совете, мой мальчик. Вы на правильном пути. Не вмешивайтесь больше, чем нужно. Идет естественный процесс, и чем дольше они будут действовать самостоятельно, тем лучше. Знаете что? Жизнь на поверхности сослужила людям добрую службу. Они снова открыли Время. Там, внизу, день и ночь одинаковы. Времени года нет. Но здесь видишь, как проходит время. Здесь чувствуешь, что можешь опоздать. Эти парни и девушки рассчитывали жить долго. Они работали для колонизации, чтобы потом, двести-триста лет спустя, лично воспользоваться плодами труда. Но это прошло. Время проходит. И они вдруг проснулись. Нет, на вашем месте я предоставил бы действовать естественным силам. Как вы говорите, Сэм Рид сумеет позаботиться о себе.

— Я предоставлю ему такую возможность, — сказал Хейл. — Значит вы присмотрите за этими встречами? Я знаю, они обсуждают много планов, но нет ничего близкого к завершению.

— Пока они выпускают пар. Действовать начнут еще не скоро.

— Следите за ними. Я пока ничего не буду делать. Подожду. Пусть Сэм начнет первым.

И Сэм начал первым.

Как обычно, он тщательно рассчитал время, учел каждую подробность, и действия его были великолепны. Гамбит был исключительно эффективен на арене ночей и дней. А противник — невидимый игрок? Кто был он? Харкеры? Венера? Часть самого Сэма?

Он был готов. Пробил час. Тайная подготовка была завершена. Он сидел в своем кабинете в большой башне, предназначенной им для себя. В этой башне находились его главные тайны. Но не в этом кабинете. Окна выходили на море, в них виднелся архипелаг, теперь покрытый фермами и небольшими поселками под защитными куполами.

Избегая взгляда Хейла, он рассматривал небольшой плоский ящик на столе. Он похож был на раму картины. В нем находилась сирена, медленно вспыхивавшая от розового к глубокому алому цвету. Сэм достал из серебряной коробочки насекомое и через маленькую дверцу отдал его сирене. В воздухе разнесся слабый аромат, и донеслось низкое ритмичное гудение.

— Уберите, — сказал Хейл. — Я слишком часто вдыхал этот запах. Так что же насчет Кроувелла?

Сэм отодвинул клетку с сиреной в сторону.

— Я не знал, что он работал на вас. Он один из мятежников, вот и все. Поэтому я арестовал его с остальными.

— Почему вы ничего не сказали мне. Почему ждали, пока я уеду из форта?

— Вы явились через полчаса, — сказал Сэм. — Мне пришлось действовать быстро. Я знаю о заговоре больше, чем вы, судя по вашим словам. Возможно, Кроувелл ваш человек, но он плохой шпион.

— Я хочу, чтобы его освободили.

Сэм пожал плечами.

— Конечно. Но он вам теперь бесполезен.

— Не совсем.

— Мы могли бы поговорить через визор. Совсем не нужно было вам возвращаться.

Хейл сказал:

— Я хочу, чтобы, никаких ошибок не было. Кроувелл должен быть освобожден. Случается разное. Неточный приказ, неправильно понятый охранниками, и…

— Я никогда не видел, чтобы вы о ком-нибудь так заботились. Почему вам так важен Кроувелл?

Хейл колебался. Наконец он сказал:

— Я… верю ему.

Настала очередь Сэма помолчать. Он мягко сказал:

— Верите? И поверили бы с пистолетом за спиной?

Хейл кивнул.

— Может быть, когда-нибудь и я найду такого человека, — сухо сказал Сэм. — Пока не нашел. Что ж, освободим Кроувелла. Время суда.

— Вы его проведете сегодня?

— Да. Я неожиданно обнаружил большую опасность. Большую, чем мы могли подозревать. Наши враги вооружены лучше, чем мы думали. Возможно, их поддерживают башни. Не знаю. У меня еще не было времени рассказать вам об этом; я организовал передачу суда для башен, они включатся с минуты на минуту. Идемте. Вы поймете, в чем дело.

Но он задержался, чтобы скормить сирене еще одно насекомое. Хейл с явным отвращением сказал:

— Где вы раздобыли ее?

— О, это трофей.

— Еще молодая. Хотите держать ее? Она вырастет…

— Я знаю.

— И станет опасной. Это сирена, Сэм.

Сэм сказал:

— Представьте себе ее в 20 футов. На этой стене.

— И вы идете в ее пасть.

— Я не подвержен гипнозу, помните? И во всяком случае я приму предосторожности, когда она вырастет. Поляризованное стекло или стробоскопическое устройство, специальный фильтрующий тонометр для ее песни, приспособление для того, чтобы удерживать запах на безопасном уровне. Идемте. Суд начинается.

Они вышли вместе.

Хейл сказал:

— Сколько мятежников вы задержали?

— Около семидесяти. Некоторые из них пригодятся в других местах. Других слишком опасно оставлять в живых… — Сэм неожиданно остановился. Он и так сказал слишком много.

Вначале освободили Кроувелла, а потом отправились в помещение, где должен был происходить суд. Там были установлены ряды видеоэкранов. Всюду виднелось множество охранников. Свыше семидесяти пленников, без наручников, были загнаны в отгороженное пространство.

Сэм начал резко говорить. Он говорил, обращаясь не только к пленникам, но и ко всей колонии и к башням. Начал он с описания деятельности недовольных, рассказывал о своих растущих подозрениях, о том, что в колонии, с каждым часом увеличивающей свою территорию, успешно завоевывающей новые земли, появилась подпольная организация. Она могла помешать всем людям Венеры когда-нибудь жить под открытым небом.

Он арестовал заговорщиков. Но ответвления заговора протянулись глубоко. Обнаружилось множество таинственных похищений — похищалось оборудование, материалы, оружие. Зачем?

Экраны сосредоточились на пленниках.

— У вас кошачьи когти, — сказал Сэм, — Внешне вы начали готовить мятеж, но за вами кто-то стоит. Кто-то, скрывающийся в абсолютной тайне. Либо вы его не знаете, либо не хотите говорить. Вас уже допрашивали. Кто ваш тайный предводитель?

Молчание.

— Каков его план? Он из колонии?

Молчание.

— У нас есть доказательства. Оборудование куда-то делось. Есть и другие обстоятельства. Мы найдем и его, и оставшуюся часть его отряда. Он представляет собой угрозу не только для колонии, но и башням. Если такой человек захватит власть…

Невысказанная угроза повисла над Венерой.

— Мы найдем его со временем. Просим в этом содействия башен. А теперь — вы обвиняетесь в измене. Вы хотели свергнуть правительство колонии и захватить власть. После этого вы намеревались установить контроль и над башнями.

Из толпы пленников выступил вперед человек. Голос его резко прозвучал с экранов.

— Я старший! Мы все старшие! Где обещанное вами бессмертие?

Сэм презрительно сказал:

— Я не дурак, командир Френч. Я уже давно знаю о заговоре и о тех, кто в нем участвует. Зачем мне было давать вам бессмертие? Чтобы вы и дальше организовывали заговоры? Ни один из вас не подвергался радиационному облучению уже много месяцев. Минимальное облучение вы получали, чтобы у вас раньше времени не возникли подозрения, но бессмертие не для предателей! — Лицо его затвердело.

— Губернатор Хейл и я ждали, надеясь определить руководителя вашей организации. Определенные события вынудили нас действовать. Мы по-прежнему намерены найти руководителя и обезвредить его, а пока нужно решить вопрос, что делать с предателями.

Я приговариваю вас к смерти.

Наступило молчание, более напряженное на поверхности, чем в башнях. Люди колонии знали теперь, что такое время.

Сэм сказал сделал легкий жест

— Вас под охраной отведут в любую избранную вами башню. Никто из вас не вернется. Колония для вас закрыта. Бессмертие не для вас. У вас была возможность прожить тысячу лет, но вы сами лишили себя ее.

Вам не причинят вреда. Вас отведут в башни и отпустят. Там вы умрете. И не через тысячу лет, а через 30, 40, может быть, 50. Я лишаю вас бессмертия и таким образом приговариваю к смерти по естественным причинам.

Возвращайтесь в башни. Вы нам больше не нужны.

Суд окончен.

Суд: испытание способности…

— Ко всем башням. Вы больше не должны платить дань кориумом колонии Плимут. Вы должны платить ее правительству Венеры. Мы берем на себя контроль над планетой. У нас есть средства подкрепить наши требования. Колонии Плимут: приземлите все ваши самолеты, иначе они будут уничтожены…

Триангуляция не смогла установить источник сообщения. Он передвигался. И всегда находился в море. Очевидно, передача шла из разных пунктов, возможно, с самолетов, хотя радары не смогли найти в атмосфере Венеры ни единого неопознанного самолета.

Ответ Сэма на вызов был короток:

— Сдавайтесь!

— У нас есть средства подкрепить наши требования…

На всех экранах в башнях и в колонии появилось лицо Сэма.

— Колония Плимут организовала прочную оборону. Впервые мятежники выступили открыто. Теперь мы сможем найти их и уничтожить. Мы найдем их. Смотрите наши телевизионные репортажи. Отправлены специальные самолеты и корабли для охраны моря над всеми башнями. Мы принимаем все возможные предосторожности. Неопознанный самолет, приближавшийся к колонии Плимут, был обстрелян; он отступил на юг. Я вынужден заняться своими обязанностями. Один из наших офицеров будет постоянно информировать вас.

Сэм был в своей башне. Он был один. Уже много месяцев он управлял аппаратурой в одиночестве. Кое-что можно было отложить, но главное зависело только от него одного. Задача будет нелегкой.

С моря пришло очередное послание:

— Приземлите свои самолеты, колония Плимут! Вы не выдержите атомное нападение!

В сознании всех слушателей в башнях возник один и тот же образ черный пластиковый шар, символизирующий погибшую Землю. Атомная война на Венере? Ведь атомная энергия так легко выходит из-под контроля.

На экранах виднелись джунгли. Самолеты Сэма обыскивали поверхность Венеры в поисках убийц, назвавших себя правительством Венеры.

— Это ультиматум. Вам дается 48 часов. После этого одна из башен будет уничтожена.

Атомная бомба!

Это был старый, ужасный кошмар. Ужас, постигший расу 700 лет назад.

48 часов?

Время снова вернулось в башни.

Два самолета, подлетевшие слишком близко к форту, были сбиты. Взрыва не последовало. Но угроза атомной боеголовки приблизилась.

Сэм сказал:

— Мы отзываем всех своих людей, занятых расширением колонии. — Его усталое напряженное лицо исчезло с экрана, сменившись изображением обширного расчищенного пространства на морском берегу, со знакомой стеной джунглей на заднем плане. Виднелось несколько строений, частью незаконченных. Лежали аккуратные груды оборудования. Отряды людей в строгом порядке двигались к стоявшим у берега баржам.

— Мятежники еще не найдены. Наши самолеты продолжают поиск…

На экране появились дикие джунгли, видимые высоко сверху.

— 47 часов. У вас 47 часов. Колония Плимут, приземлите свои самолеты. У нас есть атомное оружие, и мы, не колеблясь, применим его…

Время…

— У вас 46 часов…

Страх охватил башни. Толпы заполнили Пути, собирались на перекрестках, где стояли большие общественные экраны. Захария Харкер сказал Кедре:

— Политика похожа на организм. Пути — кровеносная система. Когда собираются слишком большие толпы, возникает опасность… гм… аневризма.

— Захария… — сказала Кедра.

Он взял ее за руку.

— Не знаю. Не знаю, моя дорогая. Что-нибудь придумаем. У нас еще 45 часов.

У вас 44 часа…

— Еще один нападающий самолет был сбит в 30 милях от колонии Плимут. Атомного взрыва не было. Самолет управлялся по радио движущейся в море установки.

Хейл посмотрел. — Бен Кроувелл сосал свою трубку.

— Вам хорошо говорить. Вы знаете ответы. Я нет.

— Время для настоящего беспокойства еще не пришло, — сказал Кроувелл. — Вы видите безвредные самолеты и не думаете о Подземном Человеке с корнями в 20 футов длиной, ждущем своего часа. — Он взглянул на ближайший экран. — Ведь я не вмешиваюсь.

— Да. И вы выглядели бы долее возбужденным при угрозе атомной войны. Даже вольные компании поставили атомное оружие вне закона.

— У вас 43 часа, — послышалось с экрана.

— У вас 24 часа.

— У вас 20 часов.

— У вас 16 часов.

— Говорит Сэм Рид. Мы нашли негодяев!

На экранах появилось передаваемое сверху изображение джунглей, зеленых, роскошных, кишащих жизнью. Не больше. И тут началась бомбардировка. Кислота, огонь, лучи — вся ярость человечества столкнулась с яростью Венеры.

Зеленые джунгли почернели. Они корчились в мучениях. Они выбрасывали огромные нити кричащих лиан. Тучи летающих существ устремились в стороны от центра ужасной гибели. Промчался башнеподобный ящер, раскрыв красную пасть. Сквозь гул огня слышались высокие пронзительные крики зверей.

— Прекратите нападение! Мы уничтожим башни! Мы не колеблемся…

На месте джунглей теперь была черная, обожженная, парящая земля.

Почва крошилась. Она текла, как лава. Начало образовываться горячее белое озеро. Сверху обрушились фугасные бомбы, разбивая скалы, разбрызгивая озеро сверкающей радугой. И из опухших парящих глубин что-то начало подниматься. Показалась какая-то серая полукруглая поверхность.

На экранах появилось лицо Сэма.

— Вы видите тайную штаб-квартиру мятежников, — сказал он. Сейчас вы увидите, как она будет разрушена.

Голос прокричал:

— Мы уничтожим башни! Остановите нападение…

Серый купол угрюмо возвышался в горячем белом озере.

Упала черная бомба. Серый купол был крепок. Упала еще одна бомба.

И еще.

Еще не опал гриб первого взрыва, как раздался второй. И следующий. Никаких перерывов, никаких остановок в ужасной последовательности бомбардировки. Громовые удары. Четыре, пять, шесть…

Сэм обрушил 48 бомб, по одной за каждый час, которые ему дало самозваное правительство Венеры.

На экране виден был дым. Когда он рассеялся, все увидели развалины. Подземный Человек был вырван с корнем.

И двадцать подводных лодок выпустили специальные торпеды в империумные купола, защищающие башни.

Шесть часов спустя Захария Харкер обратился к башням.

— Мятежники уничтожены Сэмом Ридом. Но у них был флот самоубийц. Умирая, они решили отомстить. Империумный купол над башней Делавер заражен радиоактивностью. И все остальные купола над башнями. Минутку…. - он исчез, через несколько секунд появился снова.

— Мне передали новое сообщение, только что полученное. Не все мятежники уничтожены. Очевидно, некоторые выжили. В настоящий момент они безвредны, но будут представлять собой постоянную угрозу, пока не будет искоренена вся их организация. Полностью. Тем временем их месть действует. Через неделю уровень радиации станет смертельным, а башни необитаемыми.

Не впадайте в панику. Активированный империум не достигнет критической массы. Но остановить атомную реакцию невозможно, и через неделю башни превратятся в смертельную западню. Возможно только одно решение. Для строительства новых куполов на морском дне нет времени пока. Но это можно сделать на поверхности. Сэм Рид предлагает свой план.

Появилось лицо Сэма Рида.

Он почти небрежно сказал:

— Мы сделали, что могли, но последние слова остались за негодяями. Что ж, вам всем придется покинуть башни… или умереть. Я уже говорил, что мы планировали расширение колонии. В процессе подготовки мы расчистили большие территории и завезли туда оборудование. Дно ваше. Расчищенная земля и все оборудование к вашим услугам. В час опасности мы должны действовать вместе: мы одна раса.

В течение недели вы сможете увезти все необходимое. Жизнь будет нелегкая, но это будет жизнь. Мы, в колонии Плимут, готовы помочь вам, пока вы не окрепнете. Желаю удачи.

Кто-то другой появился на экране. Сэм и Захария начали разговор по направленному лучу.

— Вы сможете эвакуировать башни за неделю?

— Придется.

— Хорошо. Будем работать вместе — по крайней мере пока. Кедра предложила это, но я отказался. Теперь я сам предлагаю. Мы пошлем специальных людей, чтобы помочь вам в отборе необходимого оборудования. Первая проблема, с которой вы столкнетесь на расчищенных землях, медицинская. Мы подготовили специальные санитарные отряды. Вы не приспособлены к жизни на поверхности, но нужно сохранить здоровье. Не очень рассчитывайте на империумные купола. Мы не полностью уничтожили мятежников, и то, что они сделали один раз, они смогут повторить. Под куполами вы уязвимы. Если выжившие снова организуются…

— Жизнь на поверхности будет трудна для стариков и больных.

— Тем больше работы выпадает на долю здоровых. Но есть много такой работы, которая не требует физической силы. Отдайте ее старикам и хилым. Тем самым вы освободите сильных для более важных заданий. Придется много расчищать и строить.

— Наши специалисты оценивают период полураспада тория в 120 лет. Через 120 лет мы сможем вернуться в башни.

— Но до тех пор нужно еще дожить. И не забудьте о выживших. Они смогут реактивировать купола башен, если мы их не схватим. 12 лет долгий срок.

— Да, — задумчиво сказал Захария, глядя на лицо своего внука. — Да, я думаю, срок будет очень долгий.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

И Господь сказал… Идите в землю, которую дал я Аврааму… в землю, текущую млеком и медом… И сыны Израиля прошли по дну моря, как по сухой земле, и вода стеной стояла справа и слева от них.

Исход

Семьсот лет назад происходил последний исход человеческой расы. Сегодня он начинался вновь. Перемещение огромных масс было слишком сложным, чтобы им мог руководить один мозг, и впоследствии, оглядываясь назад, люди могли вспомнить лишь сплошное смятение, истерию, близкую к панике, слепой протест против судьбы и в то же время сосредоточенное движение, подчиненное общему замыслу. Люди башен научились послушанию. Теперь они делали то, что им приказывали, неохотно, испуганно, но повиновались приказам тех, кто говорил достаточно властно.

Никто не поверил бы, что подобный грандиозный исход возможен в отведенное краткое время. Никто, оглядываясь назад, не мог понять, как же все получилось. Но получилось.

Кедра в последний раз осмотрела свою прекрасную спокойную комнату. Взгляд ее был долгим и спокойным, как сама комната.

— Мы не вернемся, — сказала она. Захария, ожидавший ее у входа, терпеливо спросил: — Почему?

— Вы знаете, что мы не вернемся. И это хорошо. Я ненавижу Сэма Рида. Он всегда заставляет меня глядеть в лицо неприятной правде. И делает это не ради человеческой расы. А потому, что сочинил монументальную ложь и теперь должен поддерживать ее.

— Интересно, сможем ли мы доказать, что он лжет.

Кедра пожала плечами.

— Сейчас это уже не имеет значения. Мы знаем методы Сэма. В отчаянном положении он принимает отчаянные меры. Он быстро усваивает уроки. Не думаю, чтобы мы смогли доказать что-нибудь.

— Вы готовы, моя дорогая? Лифт ждет.

— Да. — Она вздохнула, поворачиваясь к двери. — Я не чувствую, что отправляюсь на смерть. Я отстою свое существование. Жизнь будет некомфортабельной и, может быть, опасной, хотя опасность меня не пугает. Но — Захария, как ужасно, когда тебя принуждают к чему-то!

Он засмеялся.

— Я чувствую то же самое. Вероятно, первые беспозвоночные, выползшие из доисторических морей, чувствовали то же самое. Человечество снова выходит из моря на сушу, но даже Сэм Рид не может заставить нас полюбить этот переход.

— Он пожалеет. — Она заколола плащ у горла и пересекла комнату, ступая по мягко пружинящему полу, по которому, вероятно, никогда не пройдет больше, разве что из любопытства лет через сто. — Каким чуждым все здесь будет тогда, — подумала она. — темным и затхлым, наверно, после свежего воздуха. Я еще буду удивляться, как могла выносить все это. О, я хотела бы, чтобы Сэм Рид никогда не появлялся на свет!

Захария открыл перед ней дверь.

— Наши планы продолжатся на поверхности, — сказал он. — Я слежу за вашей… бомбой замедленного действия. Родители и ребенок в безопасности и заняты интересной работой.

— Хотела бы я, чтобы это был мальчик, — заявила Кедра. — Впрочем, так оружие, может быть, еще лучше. И это, разумеется, не единственное наше оружие. Сэм должен быть остановлен. Мы это сделаем. На нашей стороне время.

Захария, глядя не ее лицо, ничего не сказал.

— Я знал, что вы что-то задумали, когда позволили этим мятежникам уйти, — сказал Хейл. — Не в вашем характере отпускать кого-нибудь просто так, если вы можете его использовать.

Сэм взглянул на него из-под сдвинутых бровей.

— Вы хотели колонизировать поверхность, — сказал он непримиримо. Теперь она колонизирована.

— Подводные лодки без экипажей, самолеты с автопилотом, управление на расстоянии — и вся это задолго заготовленное, — сказал Хейл и покачал головой. — Ну что ж, вы это сделали. Никто в мире не смог бы, а вы сделали.

— Через двенадцать лет, — спокойно ответил Сэм, — они хорошо акклиматизируются. Еще через двенадцать им здесь уже так понравится, что невозможно будет их выгнать. Помните, вы однажды говорили мне, что делает людей пионерами? Толчок плюс притяжение. Плохие условия дома или Грааль. Грааля оказалось недостаточно. Что ж… — он пожал плечами.

Хейл с минуту смотрел на Сэма своим пристальным взглядом, который уже так много видел на Венере. Наконец он заговорил.

— Помните, что случилось с Моисеем, Сэм? — спросил он негромко и, как классический прототип, не дожидаясь ответа, повернулся и вышел.

Раса отпускала корни и росла. Вначале медленно, неохотно, но с все увеличивающейся скоростью. А внизу, в покинутых башнях, в первые дни после ухода тысяч, в странной новой тишине еще теплилась жизнь.

Были такие, кто предпочел остаться. Старики, проведшие здесь всю жизнь и не захотевшие смотреть на поверхность, больные, предпочитающие медленную смерть со всеми удобствами, предоставленными им. Некоторые наркоманы. Молча в мертвой тишине проходили они по пустым улицам. Никогда еще со времен начала колонизации Венеры человечеством не знали купола такой тишины. Слышно было, как медленно вздыхают на поворотах Пути. Слышны были смутные звуки подводной жизни, передававшиеся через купол. Изредка шаги случайного одинокого прохожего.

Но постепенно все звуки, кроме доходивших из морей, прекратились.

Толстые стены дрожали от грома бомбардировки. Перо в руках Сэма вздрогнуло. Стол качнулся, ритмично качнулись и кресло, в котором он сидел, и сам пол. Сэм, не сознавая этого, нахмурился. Шел третий день бомбардировки, и он старался отключиться от всех внешних раздражителей.

Молодая женщина в строгом коричневом костюме наклонилась вперед, глядя, как он пишет. От этого движения ее черные волосы короткими прямыми прядями упали на обе стороны лица. Она взяла лист, как только перо кончило писать, и пошла с ним по дрожащему полу к своему собственному столу. На нем стоял телевизор, и она произнесла в передатчик несколько слов ясным чистым голосом. На множестве экранов, разбросанных по всему осажденному форту, в ее загорелое лицо с напряженным вниманием всматривались подчиненные Сэма, получая его очередное распоряжение. Со множества экранов смотрели ее внимательные голубые глаза, а бархатный голос отдавал неуместно строгие приказы.

— Хорошо, — устало сказал Сэм, когда она кончила. — Хорошо, Сигна, пошлите теперь ко мне Захарию.

Она встала, двигаясь с совершенной грацией, и быстро пошла к двери. Дверь открывалась не в соседнюю комнату, а в небольшое контрольное помещение, заливавшееся лучами, которые должны были обнаружить у входящего оружие. Сэм не хотел никаких неожиданностей. Впрочем, сейчас это, по-видимому, не имело особого значения. Снова взревела бомбардировка, и впервые через одну стену прошла длинная извилистая щель. Контрольные устройства не нужны, когда сами стены начинают падать. Впрочем, пока они еще послужат.

По сигналу Сигны появились два охранника и остановились вместе с пленником, подвергаясь действию проверочных лучей. За ними вошли еще два охранника.

У Захарии была разбита губа, на щеке виднелся темный кровоподтек, однако, несмотря на наручники, выглядел он очень спокойным и уверенным. Если не считать загара, он совсем не изменился. По-прежнему он был главой клана Харкеров, а Харкеры — по-прежнему самой влиятельной семьей на Венере. Но если удачный ход Сэма, захватившего предводителя атакующих сил, и значил что-то, Захария никак этого не показывал.

Двадцать лет — не очень долгий срок.

Башни по-прежнему были необитаемыми. Приспособление к жизни на поверхности происходило постепенно, но теперь оно было завершено. Сигнал завершения прозвучал в тот день, когда приборы впервые показали, что в атмосфере Венеры достигнут экологический баланс, существовавший некогда на Земле. Это сделали дикая яблоня и другие земные растения с высоким выходом кислорода. Отныне континенты можно было предоставить самим себе. Растения изменили атмосферу. Атмосфера, богатая двуокисью углерода, в которой расцветала венерианская флора, больше не была нужна. То, что нормально для земных растений, ядовито для венерианских, которые часто не были ни растениями, ни животными, а смертоносным симбиозом тех и других. Именно этого сдвига ждали колонии.

После него началась война.

— Захария, — усталым голосом сказал Сэм, — я хочу, чтобы вы отозвали своих людей.

Захария не без симпатии взглянул на него, стараясь, как он часто это делал, найти его сходство с Харкерами, чья кровь текла в них обоих.

— Почему я должен это сделать, Сэм? — спросил он.

— Ваше положение не подходит для споров. Я вас расстреляю, если до полудня атака не прекратится. Идите сюда, можете использовать мой передатчик.

— Нет, Сэм. Вам конец. Но этот раз вы не можете выиграть.

— Раньше я всегда выигрывал. Выиграю и на этот раз.

— Нет, — Захария и остановился, думая о том, сколько раз выигрывал Сэм — легко, презрительно, из-за своей неуязвимой защиты, тщательно сооруженной в годы мира. Когда окончательно лопнул блеф бессмертия, последовали отчаянные, трагически напрасные нападения на большие белые крепости, укрывавшие наиболее влиятельных людей Венеры.

— Мы не повстанцы, — спокойно сказал Захария. — Мы готовили это нападение с того самого дня, как вы вырвали у нас кориум угрозой применения глубинных бомб. Помните, Сэм? Вы не сделали ошибок в стратегии, но вам следовало проверить, какое оборудование мы увозим с собой из башен. Сейчас мы его используем. — Он взглянул на щели, рассекавшие стены. — На этот раз мы до вас добрались, Сэм. Вы долго готовились к обороне, но мы к нападению — гораздо дольше.

— Вы кое-что забыли. — Голова Сэма болела от непрерывной вибрации. Она затрудняла разговор. — Вы забыли о себе. Вы ведь предпочтете прекратить нападение, чем быть расстрелянным, не так ли?

— Вам этого не понять.

Сэм нетерпеливо покачал головой.

— Вы бы напали на меня двадцать лет назад, если бы были так сильны. Вам не удастся одурачить меня, Харкер.

— Мы нуждались в вас — тогда. Вы жили по молчаливому согласию, Сэм. Теперь оно кончилось. Бомбардировка — это не только пушки. Это… давление человеческих эмоций, которые вы так долго угнетали. Вы хотели бы по своему выбору остановить прогресс, Сэм, но не сможете. Ни вы, ни кто-либо другой. Двадцать лет возрастало это давление. Вы конченый человек, Сэм.

Сэм гневно ударил кулаком по дрожащему столу.

— Заткнитесь! — сказал он. — Я болен от разговоров. Даю вам 60 секунд на принятие решения, Харкер. После этого — вы конченый человек.

Но, говоря это, он ощущал в мозгу какую-то легкую неуверенность, источник которой не мог определить. Подсознательно он знал ответ. Слишком уж легко удалось захватить Захарию. Сознание Сэма еще не оценило этого обстоятельства; возможно, этому мешало его тщеславие. Но он знал, что что-то в этом деле не так.

Он нервно осмотрел комнату, глаза его на мгновение, как и тысячу раз до этого, остановились на голубоглазой девушке за столом в противоположном углу. Она внимательно следила за всем происходящим, стараясь ничего не упустить. Он знал, что может доверять ей. Эта уверенность согревала сердце. Слишком уж истощающие психологические и неврологические тесты пришлось ей пройти. Эти тесты отсеяли всех претендентов, кроме полудюжины. А уже из их числа была избрана Сигна.

Когда она впервые появилась в форте как секретарь, ей было 18 лет. Родилась она в башне, но выросла на поверхности. Все вновь поступавшие, разумеется, тщательно проверялись. Всех их подвергали внушению со стороны лучших психологов Сэма. Но Сигна росла быстрее остальных. Через год она была помощником секретаря в административном управлении. Еще через шесть месяцев она стала секретарем с собственным кабинетом. И вот однажды Сэм, подбирая свой личный персонал, обнаружил среди прошедших самый строгий отбор женское имя. При первой же встрече он выбрал именно ее.

Теперь ей двадцать пять лет. Она не была наложницей Сэма, хотя мало кто в форте поверил бы в это. Периодически она проходила под наркозом очередные испытания, которые свидетельствовали, что ее эмоциональные реакции не меняются. Ей полностью можно доверять, и Сэм знал, что без нее он не сделал бы и половины работы.

Он видел, что ее что-то беспокоит. Он знал ее лицо так хорошо, что замечал на нем малейшую тень. Когда она смотрела на Захарию, на лбу ее пролегала складка, а лицо приобретало слегка неуверенное выражение.

Сэм взглянул на часы.

— Сорок секунд, — сказал он и оттолкнул кресло. Все находившиеся в комнате следили за ним, когда он подошел к дальней стене, в которой все расширялась длинная щель, и нашел кнопку в шестифутовой раме. Шторки большого экрана, заполнявшего раму, начали медленно раздвигаться. Из-за шторок послышалось слабое успокоительное гудение. Сэм потянулся к крышке ящичка, установленного в стене рядом с экраном, но его остановило гудение телевизора Сигны.

— Это вас, Сэм, — сказала она. — Хейл.

Он снова нашел кнопку, закрыв экран, и быстро пошел через комнату. Коричневое лишенное возраста лицо вольного товарища посмотрело на него с наклонившегося телевизора.

— Вы одни, Сэм?

— Нет. Подождите, я переключусь на наушники.

Лицо на экране нетерпеливо дернулось. Затем по сигналу Сэма оно исчезло, а в ушах зазвучал голос Хейла, больше никому не слышимый.

— Прорыв, — резко сказал Хейл.

— Большой?

— Очень. Вибрация. Я говорил вам, что пластик слишком жесток. Это в нижнем дворе. Они уже захватили несколько наших орудий и поворачивают их. Верхний двор будет захвачен через пять минут. Сэм, я думаю, где-то предатель. Они даже не должны были знать, как действуют эти игольчатые пушки. Но они знают.

Сэм молчал, быстро перебирая в мозгу возможности. Хейл так же подозрителен, как и все остальные. Уже давно Сэм не доверял вольному товарищу. Но он постоянно упоминал имя Хейла рядом со своим. Хейл получал выгоду благодаря методам Сэма. И Сэм делал так, чтобы об этом знала вся Венера. Он позаботился о том, чтобы участие Хейла во всех его делах, начиная с блефа с бессмертием, было хорошо известно. Сэм был уверен, что Хейл будет его поддерживать, хотя бы для того, чтобы спастись самому.

— У меня здесь Захария, — сказал он в передатчик. — Приходите. — Он снял наушники и сказал пленнику: — Ваша минута кончилась.

Захария как будто колебался. Потом сказал:

— Я буду говорить с вами, Сэм, но при одном условии. Наедине. Никого не должно быть.

Сэм открыл ящик стола, достал плоский пистолет и положил на дрожащий стол.

— Вы будете говорить сейчас, Захария Харкер, или я застрелю вас. — Он поднял пистолет и прицелился в лицо бессмертного.

Тишина. Затем издалека, приглушенный стенами, донесся несомненный пронзительный вопль снаряда игольной пушки. Удар, гром, долгий треск. Щель за спиной Сэма расширилась.

Захария сказал:

— Лучше позвольте мне поговорить с вами, Сэм. Но если хотите стрелять, стреляйте. Я ничего не скажу, пока мы не останемся одни.

Колебание Сэма было недолгим. Он знал теперь, что потрясен больше, чем подозревал, иначе он никогда не поддался бы на блеф. Но вот он медленно опустил пистолет и кивнул.

Сигна встала.

— Вы свободны, — сказал она охранникам. Те повернулись и вышли. Сигна вопросительно взглянула на Сэма. — Мне тоже уйти?

— Нет, — твердо ответил Сэм.

— Сэм, я… лучше пойду. — Голос ее звучал несколько неуверенно. Но тут заговорил Захария.

— Останьтесь, пожалуйста, — сказал он. Она бросила на него еще один неуверенный взгляд.

Сэм следил за ними, опираясь руками о стол, и ощущал непрерывное дрожание от бомбардировки. Время от времени раздирали воздух вопли игольных пушек. Ему не хотелось думать, что происходит сейчас в верхнем дворе.

— Хорошо, — сказал он. — Так что же, Харкер? Говорите быстрее, я тороплюсь.

Захария, руки которого по-прежнему были в наручниках, пересек комнату и посмотрел в окно на отдаленное море.

— Идите сюда, — сказал он. — Я вам покажу.

Сэм нетерпеливо пошел по дрожащему полу.

— Что? Что покажете? — Он остановился рядом с бессмертным, но на безопасном расстоянии — осторожность стала его второй натурой — и посмотрел в окно. — Я ничего не вижу.

Захария просвистел начальные такты «Лиллибулеро».

Комната взорвалась громом.

Сэм, чувствуя головокружение, задыхаясь, широко раскрывая рот, не мог понять, что происходит. Игольный луч, подумал он. Но тогда вся комната должна была расколоться; между тем только он, прислонясь плечом к стене, ошеломленно тряс головой, с трудом дыша.

Он поднял голову. Захария по-прежнему стоял у окна, глядя на него со сдержанной жалостью. Комната не изменилась. Что-то произошло с плечом Сэма.

В него пришелся удар. Теперь он вспомнил. Протянув руку к онемевшему участку, он недоуменно взглянул на ладонь. Она была красной. Что-то текло по его груди. Склонив голову, он увидел кровь. Пуля попала в район ключицы.

Мягкий чистый голос Сигны:

— Сэм… Сэм!

— Все… в порядке. — Он успокаивал ее, не поднимая головы. Потом увидел ее. Она стояла у стола и держала плоский пистолет обоими трясущимися руками. Большими испуганными глазами смотрела она на него, напряженно сжав рот. Взгляд ее перешел от Сэма к Захарии, потом обратно; выражение ее глаз было близко к безумию.

— Я… я это сделала, Сэм, — сказала она хриплым шепотом. — Не знаю почему — должна быть причина. Я не понимаю…

Захария прервал ее мягким голосом:

— Этого недостаточно, Сигна. Вы знаете, что нужно попытаться снова. Быстро, прежде чем он остановит вас.

— Я знаю… я знаю. — Голос ее прерывался. Обычно она стреляла очень хорошо и быстро, но тут она поднимала пистолет обеими руками, как школьница. Сэм видел, как ее палец тронул курок.

Он не стал ждать. Опустив руку, он сквозь ткань костюма нащупал в кармане игольный пистолет и выстрелил.

Он не промахнулся.

Еще какое-то бесконечное мгновение ее широко раскрытые голубые глаза удивленно смотрели на него. Сэм едва слышал стук упавшего пистолета. Он смотрел ей в глаза и вспоминал другую девушку с голубыми глазами, которая когда-то давно бросила ему в лицо сонный порошок.

Он сказал: «Розата!», как будто впервые вспомнил ее имя, и повернулся к Захарии. Все тот же треугольник: Захария, Розата, Сэм Рид — 60 лет назад и сейчас. Разницы нет. Но на этот раз…

Пальцы его снова сомкнулись на игольном пистолете, прозвучал выстрел. Захария не двинулся. Но когда луч почти коснулся его груди, он как будто взорвался. Послышался гул высвобожденной энергии, вспыхнуло пламя, подобное миниатюрной новой звезде, и Захария, невредимый, улыбнулся в лицо Сэму.

То, что он сказал, не имело смысла. По-прежнему глядя на Сэма, он позвал:

— Хейл, теперь ваша очередь.

В его словах был вызов. У Сэма не было времени удивляться. Он сжал челюсти и, достав пистолет из сожженного кармана, направил его в лицо Захарии.

Здесь у бессмертного не может быть защиты.

Он не успел нажать на курок. Откуда-то сзади послышался знакомый усталый голос:

— Харкер, вы выиграли.

В глаза Сэму ослепительно сверкнула молния.

Он знал, что это такое. Они с Хейлом носили с собой мощные вспышки, наводящие дисциплину лучше любого оружия. Они не могли ослепить насовсем, но очень долго человек не мог видеть.

В неожиданной тьме, поглотившей комнату, он услышал голос Захарии:

— Спасибо, Хейл. Я был уверен в вас, но все же… Смерть была совсем близко.

Вольный товарищ сказал:

— Простите, Сэм.

И это было последнее, что услышал Сэм в колонии Плимут.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

И Моисей ушел на равнины Моава… и Господь сказал ему:

— Вот земля… Ты увидишь ее своими глазами, но не уйдешь из нее…

И Моисей умер в земле Моав, и ни один человек не знает, где его могила.

Второзаконие

Полутьма, рев ветра. Светлое пятно, постепенно превратившееся в лицо… голова и туловище старика, проницательное морщинистое лицо. Сэм узнал его. За ним была голая металлическая стена; откуда-то пробивался тусклый свет.

Сэм попытался сесть, не смог, попытался снова. Он не мог двигаться. Паника охватила его. Старик улыбнулся.

— Полегче, сынок. Так должно быть. — Говоря, он набивал в трубку табак. Поднес огонь, затянулся, выпустил дым. Его взгляд сосредоточился на Сэме.

— Я кое-что расскажу вам, сынок, — сказал он. — Как раз вовремя. Сейчас вы вполне здоровы, пробыли здесь несколько недель, лечились, отдохнули. Никто, кроме меня, не знает.

Где? Сэм попытался повернуть голову, чтобы рассмотреть источник света, форму комнаты. Не смог.

— Я уже давно подготовил это убежище, — продолжал Кроувелл, попыхивая. — Решил, что может понадобиться для чего-нибудь вроде этого. Оно под моим картофельным полем. Я уже много лет выращиваю здесь картошку. Вообще я уже лет 500 выращиваю картошку. Да, я бессмертный. Не похоже, а? Я родился на Земле.

Он выпустил облако голубого дыма.

— На Земле было много хорошего. Но даже тогда я видел, что приближается. Я видел вас, Сэм Рид. О, на ваше имя и не ваше лицо, но я знал, что вы будете. Человек, подобный вам, всегда появляется в нужное время. Я могу предсказывать будущее, Сэм. У меня есть такая способность. Но я не могу вмешиваться, иначе я изменю будущее на что-либо непредсказуемое… да, о чем это я?

Сэм делал яростные усилия, пытаясь пошевелить пальцем. Цветные пятна плясали у него перед глазами. Он едва слышал бормотание старика.

— Легче, легче, — спокойно сказал Кроувелл. — Постарайтесь выслушать. Я Логист, Сэм. Помните Замок Истины? Вы вначале не поверили оракулу, не правда ли? А я был прав. Я был этой машиной, и я не делаю ошибок.

Вы были в Замке в течение 40 лет, Сэм. Но ничего не помните. Вы спали под воздействием сонного порошка.

Сонный порошок? Сознание полностью вернулось к Сэму, он слушал напряженно. Неужели это ответ на вопрос, который он так долго искал? Кроувелл, его неизвестный хранитель? Но почему… почему…

— Захария хотел убить вас. Я видел это. Я видел, что ему это удастся, если я не вмешаюсь. Поэтому я вмешался — и это значительно спутало карты. После этого я уже не смог точно предсказывать будущее, пока линия событий не выровняется. Поэтому я ждал сорок лет. Поэтому я разбудил вас в переулке, без денег, ничего не знающего. Чтобы выровнять ход событий.

У вас были свои затруднения, чтобы снова вырваться на поверхность, но когда вам это удалось, все снова пошло правильно. Я смог видеть будущее. Сэма это не интересовало. Если бы, только он мог нарушить паралич. Он должен… должен… Всегда раньше у него находились глубинные источники силы, которыми не обладал ни один человек. И сейчас у него должно получиться.

Но не получилось.

— Вы не Сэм Рид, — говорил Логист. — Помните Блейза Харкера? У него был сын. Блейз уже начал тогда сходить с ума, иначе он никогда не возненавидел бы ребенка настолько, чтобы так поступить с ним. Вы знаете, что он сделал? Вы выросли похожим на короткоживущего, но ваше настоящее имя не Рид.

Блейз Харкер. Блейз Харкер, с искаженным лицом, бьющийся в смирительной рубашке…

Блейз Харкер!

Харкер!

— Сэм — Харкер!

— Я не мог сказать вам раньше, — говорил Кроувелл. — Это изменило бы будущее, а этого я не хотел. До сих пор мы нуждались в вас, Сэм. Время от времени должен появляться сильный парень, подобный вам, чтобы двинуть мир вперед. О, другие люди гораздо более подготовлены. Например, Роб Хейл. Но Хейл не смог бы. Он мог сделать лишь часть, но не все.

Вас ничто не остановило бы, сынок, ничто, если бы вы только захотели.

Если бы вы не родились, если бы Блейз не сделал то, что он сделал, люди все еще жили бы в башнях. И через несколько столетий или через тысячу лет человеческая раса вымерла бы. Я ясно видел это. Но теперь мы вышли на поверхность. Мы кончим колонизировать Венеру. А после этого мы колонизируем всю вселенную.

Только вы могли сделать это, Сэм. Мы очень вам обязаны. Вы великий человек. Но ваши дни кончились. Вы действовали силой. Вы сами разрушительная сила. Вы могли лишь повторять то, что принесло вам успех, еще борьба, еще больше ярости. Мы больше не можем использовать вас, Сэм.

Ярость? Ослепительно белым пламенем горела она в Сэме, она была столь горяча, что даже путы его паралича чуть не подались. Казалось странным, что такой накал ярости не бросает его на Кроувелла. Выбраться наружу, уничтожить Хейла, уничтожить Харкеров…

Харкеры. Но он тоже Харкер.

Кроувелл сказал:

— Люди, подобные вам, исключительно редки, Сэм. В нужное время и в нужных обстоятельствах они спасение для человечества. Но это должно быть время уничтожения. В вас никогда не затухает ярость. Вы должны находиться наверху. Либо вы взберетесь туда, либо умрете.

Если у вас не будет врагов, вы начнете бороться с друзьями. До сих пор вашим врагом была Венера, и вы победили ее. С кем же вы будете сражаться сейчас?

— С людьми. — Теперь наступает долгое время мира.

Бессмертные берут руководство на себя. Они правят хорошо. Вы оставили им хороший фундамент. Но вам пора уйти.

Неожиданно Кроувелл захихикал.

— Вы думали, что обманывали, когда обещали людям бессмертие на поверхности Венеры? Это правда. Они получат бессмертие. Понимаете? Человечество умирало в башнях. Здесь, наверху, оно будет жить… не вечно, но все же долго, очень долго. Раса получит бессмертие, Сэм, и вы дали его человечеству.

Он снова затянулся, выпустил дым и сквозь него задумчиво посмотрел сверху вниз на Сэма.

— Я редко вмешиваюсь в ход вещей, — сказал он. — Только один раз я убил человека. Пришлось. Это так сильно изменило ход событий, что я не мог видеть будущее, но я достаточно ясно видел, что произойдет, если этот человек останется жить. Это было так плохо, что хуже и представить нельзя. Поэтому я и убил его.

Я снова вмешиваюсь, потому что знаю, каким будет будущее с вами. Снова я долго не смогу заглядывать вперед. Но потом ход событий выровняется, и я смогу смотреть.

На этот раз я не убиваю. Став старше, я многое узнал. К тому же вы бессмертный. Вы можете без вреда для себя спать долгое, долгое время. Вот это вам и придется делать, сынок, — спать.

Надеюсь, вы умрете во сне. Надеюсь мне не придется будить вас. Потому что если я сделаю это, значит дела снова плохи. Мы с вами долгожители. Мы проживем долго, а за это время может случиться многое.

Я кое-что вижу. Смутно — ведь очень далеко впереди. Но я вижу возможности. Джунгли могут вернуться. Могут появиться новые мутировавшие формы жизни — создания Венеры коварны. И мы ведь не останемся навсегда на Венере. Это только первая колония. Мы отправимся к другим планетам и звездам. Там тоже могут быть опасности, и скорее, чем думаете. Может, кто-то попытается колонизировать наш мир; так было всегда и так будет.

Может быть, нам еще понадобиться такой человек, как вы, Сэм.

Тогда я разбужу вас.

Мудрое коричневое лицо смотрело на Сэма сквозь облака дыма.

— Отныне, — сказал Кроувелл, — вы будете спать. Вы сделали свою работу. Спите спокойно, сынок, — и спокойной ночи.

Сэм лежал неподвижно. Свет потускнел. Он не был уверен, так ли это. Может, у него просто темнело в глазах.

Ему о многом нужно было подумать, а времени мало. Он бессмертный. Он должен жить…

Сэм Харкер, бессмертный. Харкер. Харкер.

В голове его звучала музыка карнавала в башне Делавер, он видел яркие ленты на движущихся Путях, вдыхал плывущие запахи, улыбался в лицо Кедры.

Какую-то секунду он отчаянно цеплялся за края обламывающегося утеса, а жизнь и сознание раскалывались на куски под его руками.

Тьма и тишина заполнили погребенную комнату. Подземный Человек, глубоко погрузив корни, наконец уснул.

ЭПИЛОГ

Сэм проснулся

notes

Примечания

1

Через тернии к звездам — лат.

Table of Contents

Каттнер Генри & Мур Кэтрин Л Ярость

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания

1