Annotation

Кришан Чандар – индийский писатель, писавший на урду. Окончил христианский колледж Фармана в Лахоре (1934). С 1953 генеральный секретарь Ассоциации прогрессивных писателей Индии. В рассказах обращался к актуальным проблемам индийской действительности, изображая жизнь крестьян, городской бедноты, творческой интеллигенции.

- Кришан Чандар

Кришан Чандар

Гостиница в Алаабаде

Добравшись до Пир Панджала, я почувствовал, что смертельно устал. Подъем был крут, да и дорога – неровной. В шесть часов пополудни солнце уже светило тускло, как будто оно тоже устало. Ложившиеся на дорогу тени ореховых деревьев спустились и стали длиннее. В воздухе повеяло вечерней прохладой. Мои ноги в стременах давно уже онемели и сейчас давали о себе знать легким покалыванием в ступнях. Это покалывание усиливалось и, поднимаясь вверх, добралось до икр. Я соскочил с мула. Мой слуга, ехавший за мной на другом муле, тоже спрыгнул на землю. Теперь мы оба молча пешком поднимались на гору Пир Панджала. Вот уже и вершина, где находится могила Пира. Неподалеку стояло безлистое дерево, на ветвях которого висели сотни узелков. Их вешали сюда паломники, приходящие на могилу Пира. К мулам подошел погонщик и расседлал их. Потом, почтительно поклонившись могиле, направился в лавочку напротив пить чай. Другой погонщик снял мои вещи с третьего мула и повалил его на землю. Он, наверное, так же устал, как и я. Слуга налил мне чаю из бутылки. Положил в рис масло и патоку, полил все фруктовым соком и накормил меня. Потом он долго растирал мне ноги, и сон начал смыкать мои веки. Я повернулся спиной к могиле и задремал.

Ко мне подошел погонщик и разбудил меня, сказав:

– Господин, это могила Пир-сахиба, нельзя спать к ней спиной.

Мой слуга тоже вмешался:

– Послушайтесь меня. Не надо спать. Уже вечер наступает, а нам еще нужно добраться до алаабадской гостиницы. Дорога туда идет через густой лес…

Я взглянул вниз. Мы находились на высоте тринадцати тысяч футов. Вокруг нас тянулись высокие горные цепи. На фоне голубого неба их холодные, снежные вершины сверкали в лучах заходящего солнца, как золотые кубки. А на шесть тысяч футов вниз уходила, ужасающая пропасть. Дальше начинался Алаабадский лес, где была прекрасная охота на леопардов, медведей и оленей. Там, в лесу, на небольшой поляне стояла Алаабадская гостиница. Одинокий лес мерцал, как драгоценный голубой камень, среди бархатистой зелени лугов.

– Алаабадская гостиница недалеко, – сказал я, – вон она внизу, и потом почему мы должны бояться леса? Ведь у нас есть ружья.

– Мулы испугаются, – ответил другой погонщик. – Кто сможет пойти в этот лес ночью, сахиб? Это опасно для жизни.

– Не надо спать, господин, – сказал мой слуга, – отдохните еще минут пятнадцать – двадцать, и поедем.

– Хорошо, – сказал я спокойно и, встав, чтобы скрыть свое недовольство, направился к склону, по которому мы поднялись сюда.

– Я сейчас вернусь, только схожу к роднику.

В тени деревьев маленькой лощинки, в трехстах – четырехстах футах от вершины, тихо журчал этот красивый родник. Вода в нем была холодной и сладкой, а берега густо поросли кустами ягод. Я срывал ягоды и ел их. Вдруг где-то неподалеку в кустах раздался шорох. Я насторожился. Эти серые и темнокоричневые ягоды были любимым лакомством медведей. Может, и сейчас медведь лакомится ими или лесным медом. Я внимательно посмотрел в чащу кустов. Там двигалось что-то черное. Медленно, стараясь не шуметь, я начал отступать назад. Вдруг это черное выпрямилось, и я решил, что пришел мой конец.

Но это был не медведь. Это была красивая девушка гуджератка в черной одежде. У нее был белый, как снег, подбородок, румяные, как яблоко, щеки, и глаза нежные, как цветы нарцисса.

Удивительно, почему на высоте в двенадцать тысяч футов каждый предмет становится таким красивым. Возьмите тех же женщин. Женщина – это домашнее животное. Крик, ссоры день и ночь. Увидишь ее и сразу вспоминаешь жир на лице, пот, ее запах, кухню. Вероятно, на высоте в двенадцать тысяч футов земля находится очень близко от неба. Поэтому и вода в роднике такая прозрачная и сладкая, и воздух так чист и напоен ароматом цветов, и даже эта гуджератка, которая внизу бывает смуглой до черноты, толстой, как буйволица, и некрасивой, здесь такая тонкая и изящная, и все краски такие нежные и золотистые, как будто лучи солнца купаются в утренней дымке и сверкают на капельках росы.

– Ты меня испугала, – сказал я девушке, – я подумал, что это медведь.

Она рассмеялась:

– Вы не здешний и поэтому так говорите. Вы же знаете, здесь могила Пира, и сюда не забредет ни один зверь.

– Почему?

– Им нельзя сюда ходить.

– А гуриям можно?

Она была польщена и спросила:

– Будете молоко пить?

Я не расслышал и хотел подойти ближе, но девушка побежала к кустам. Когда я подошел к ним, ее уже не было видно. Я вошел в кусты и увидел, что она доставала кувшин с молоком, который обычно весь знойный день лежал в земле под кустами и который только вечером вынимали оттуда. Земля на такой высоте служила холодильником. Девушка подняла крышку кувшина. Молоко было белое как снег и настолько густое, что на стенках кувшина даже образовалось масло. От него исходил тонкий запах лесных цветов.

– Пейте, – сказала она, наклоняя горлышко кувшина ко мне. Я стоял не двигаясь и смотрел на ее волосы: несколько локонов выбилось из-под платка и касалось щеки, чистой и бархатистой, как груша. А ниже, там, где кончается шея, была видна прелестная ямочка с чуть трепещущей жилкой. Мое дыхание участилось, а ее белое лицо сначала слегка покраснело, а потом она вся зарделась и шепнула:

– Пейте.

Но я прижался губами к ее губам, и кувшин медленно выскользнул из ее рук на землю, а меня обожгло пламя ее губ. Она вся горела в этом огне…

– Что ты сделал? – удивленно спросила она. – Могила Пира так близко, а ты…

– А я поцеловал тебя в губы.

– Как тебе не стыдно?! Теперь мне придется пожертвовать пять пайс. Видишь, что случилось.

– Что пять пайс, я дал бы пять рупий.

Она подняла кувшин и начала пить молоко не переводя дыхания.

– Я тоже выпью, – сказал я, пододвинувшись к ней. На губах у нее были капельки молока.

– Ой, нет, не надо! Ведь у меня нет десяти пайс.

– Возьми у меня.

– Нет. Пей молоко.

Я выпил.

– Ну как? Понравилось? – спросила она.

– Твои губы лучше.

– Вот разобью кувшин об твою голову, тогда узнаешь!

– Не надо. Давай лучше еще раз попробуем. Иди ко мне.

– Пусти меня.

– О чем ты думала здесь в кустах?

– О чем? – На ее чистое лицо набежала какая-то дымка, легкое облачко печали, и она грустно сказала: – Я вспомнила мужа.

– Мужа?

– Да, он на службе. Уже четыре года. Он очень похож на тебя. Сначала мне даже показалось, что это он.

Ее грудь часто задышала. Она подняла кувшин и поставила его на голову. Теперь ее глаза уже не смотрели ни на землю, ни на небо, ни на меня.

– Значит, я не должен был тебя целовать?

– Нет, этот поцелуй был не тебе.

Она повернулась и пошла, унося с собой и капельки росы и цветы жасмина.

– До свидания! – крикнул я ей вслед. Она не обернулась, ничего не сказала. Кувшин покачивался на голове, и туман окутывал ее с каждым шагом. Далеко внизу из-за леса доносилась песня. Это шли и пели солдаты.

Долго я стоял там, а потом поднялся на вершину горы. Солнце уже зашло, и багровые облака на горизонте стали темносиними. Быстро темнело, и я подумал, что нужно поскорей ехать.

Подойдя к могиле, я положил пять рупий. Служитель с удивлением уставился на меня. Слуга тоже изумился:

– Господин, разве вы когда-нибудь… Бог свидетель, что я никогда-никогда не замечал за вами такое… то есть ничего не могу понять, господин.

– Мой брат служит в армии, – отвечал я, – а сестра ждет его… В общем, поехали!

Через некоторое время я спросил у слуги:

– Ты веришь гуриям?

В Алаабадском лесу, густом и страшном, темнота наступила еще до того, как мы въехали в него. Наш проводник громко запел песню горцев, чтобы прогнать страх. Песня была печальной, полной боли, впитавшей в себя всю усталость унылой жизни. Такими были ее слова, таким был ее мотив, и звон колокольчиков на шеях мулов таким же печальным. Песня оставляла такое гнетущее впечатление, будто на свете не было весны, не было надежды, не было радости. Кругом только одна темнота, печаль, никогда не исчезающая жажда, голод.

Я ехал на муле, держа в руках ружье. Неожиданно откуда-то близко, спереди донесся женский голос, а потом раздался страшный крик мула, как будто он падал вниз по склону. Крик становился все слабее, и, наконец, внизу послышался всплеск воды от падения тяжелого тела. И снова наступила тишина, бесконечная тишина.

Я соскочил с мула и выстрелил.

– Это ведьмы, сахиб, – дрожал мой слуга, – ночью здесь всегда слышны человеческие крики. И это был женский крик. Не ходите туда, сахиб. Там ведьмы, не гурии, а ведьмы, сахиб.

– Иди за мной, – крикнул я ему.

– О Пир, защитник. О господин. О великий аллах, – бормотал он. Пройдя немного вперед, я увидел стоявший на дороге маленький караван. Какая-то женщина лежала без сознания, а другая хлопотала над ней. Двое мужчин стояли как глухонемые. Мулы прижались к дереву на краю дороги. Погонщик около них плакал навзрыд.

– В чем дело? – спросил я.

– Бедняга мул, – плакал погонщик, – я заплатил за него сто пятьдесят рупий.

– Так в чем же дело? – повторил я свой вопрос.

– Госпожа сидела на муле, а он испугался какого-то зверя и понес. Госпожа упала на дорогу, а мой мул – с обрыва, мы чудом спаслись. Наверное, этого хотел бог.

– Сильно ударилась? – спросил я у другой женщины.

– Нет, совсем не ударилась. Когда мул понес, то она вынула ноги из стремени и спрыгнула. Самое большее у нее может быть вывих, а сознание она потеряла от страха.

– Кто же она?

– Молодая госпожа. Жена Чандука. Ехала из колледжа на каникулы.

Я поднял ее, посадил на переднего мула и велел слуге дать мула другой женщине.

– Далеко отсюда жилье? – спросил я у него.

– Еще полмили, господин.

От спутанных волос женщины, которая еще была без сознания, пахло духами «Царица ночи». Ее овальное лицо лежало на моем плече. Нежные ноздри красивого носа слегка трепетали. В одной руке у меня были поводья, а другой я обнимал ее стройную талию, чтобы она не упала с мула. Через некоторое время сознание начало возвращаться к ней.

– Чандук? – тихо спросила она.

– Нет, это не Чандук, это его брат Мадхук, – ответил я.

– Какой Мадхук? – забеспокоилась она.

– Сидите спокойно. Если будете много двигаться, то мы очутимся там же, где сейчас ваш мул.

– Остановите мула, я слезу.

– А куда вы пойдете? Ваш дом далеко. Это Алаабадский лес.

– Кто вы?

– Я исполнитель ваших желаний.

– Что?

– Я раб прелестной птички.

– Что за вздор вы болтаете? Уберите вашу руку.

– Я та самая карта, которая выигрывает любую безнадежную игру. Если бы я не пришел, то даже утром нельзя было бы найти вашего трупа. Если вы так хотите, то я уберу руку. Я только поддерживаю вас. А ваша талия мне совсем не нравится.

– Вы наглец.

– Какой хороший запах, – сказал я, касаясь ее волос. – Мне очень нравится «Царица ночи», обязательно достану. В каком же колледже вы учитесь? Откуда у вас такая любовь к ночным путешествиям? И почему не приехал за вами ваш достопочтенный муж?

Она неожиданно расплакалась, и мое плечо стало совершенно мокрым.

– Пускай он умрет, пускай у него черви в голове заведутся. Я дала телеграмму, но он не приехал встречать меня. Такой плохой человек. Вы только подумайте, у него в доме десять женщин. Как бы я хотела ошпарить его физиономию. И почему только меня не убили родители? Разве мне было плохо в Лакнау?

– А! Так вы учитесь в Ламартинии!

– Как вы…

– Моя жена тоже там учится и каждый год ездит в Таль. Вам не приходилось встречать ее – миссис Канвар Будх Прасад Сингх.

– А! Так вы ее… Нила Мани, Нила Мани!

– …драгоценный муж, здравствуйте.

– Канвар Будх Прасад Сингх!

– Зовите просто Бадхо. Меня все называют Бадхо Я ваш слуга. Пожалуйста, переложите голову на другое плечо, а то это бедное плечо устало, и хотя вы легки, как цветок, но мы, горожане, все изнежены.

В этот вечер в Алаабадской гостинице не было никого из проезжающих. Сторож зажег свечи в столовой и ушел, сказав «салам». Слуга поставил бутылку сухого шампанского, два хрустальных бокала, попрощался и тоже ушел.

– Выпейте. – Я наполнил бокал шампанским и протянул моей спутнице.

– Я не пью.

– Вы бывали в Непи Тале?

– Да, каждый год. Но на этот раз моя несчастная судьба привела меня сюда, в Кашмир.

– Тогда выпейте обязательно. Ну пейте же.

Я смотрел на овал ее лица, ее прямой нос, нежную золотистую кожу, влажные губы, на долины, ущелья и луга ее спутанных волос, ее широкие бедра под тонкой талией, на веселые волны сари из французского шифона и вспоминал горную реку. Умственное развитие как у десятилетнего ребенка. Я выпил первую рюмку и сказал:

– Да! Кашмир – это не Непи Таль. Вы помните там красивый танцевальный зал, наши собрания, кружки… и как вы только забрались в эти горы.

– Судьба, дорогой, судьба, – ответила она.

Выпив вторую рюмку, я задумчиво произнес:

– Если бы я увидел тебя три года назад в Ламартинии, то в мире бы не нашлось силы, способной отнять тебя у меня.

– Три года назад… Ах, Бадхо! – говорила она, допивая бокал. – Ты пробудил во мне одно воспоминание. Три года назад в мою жизнь вошел любимый. Он был инспектором полиции. Его звали мистер Брайт.

– Почему же ты не вышла за него замуж?

– Мать и отец были против и запретили нам встречаться. О дорогой Брайт!

– Ты в самом деле царица ночи, – говорил я ей после пятой рюмки. – Эта грациозность твоей талии и волна твоей груди. Ты вся прекрасна: и бедра и талия. О, эта тонкая талия, она напоминает бокал шампанского. Да ты вся, как этот хрустальный бокал.

Выпив шестую рюмку, она задумалась.

– Нила Мани… Нила Мани – твоя жена, но берегись ее. Когда-нибудь она даст тебе яду. Ведь она за тебя вышла замуж только из-за денег. Извини меня, дорогой, я просто сочувствую тебе, иначе я бы не говорила об этом. Кто не знает ее в Непи Тале. Извини, дорогой, но я слышала о ней так много плохого, что душа не хочет верить. Но ведь людям глаза не закроешь. Я очень предана своему мужу, предана всей душой и навсегда.

– Я очень несчастен, дорогая, очень несчастен, – рыдал я. – И почему у меня не такая преданная жена, как ты.

– Не плачь, Бадхо, – говорила она, обнимая меня и вытирая мне слезы. – Не надо плакать. Такова судьба, Бадхо. Иначе мы бы не встретились. На, выпей шампанского.

После десятой рюмки мы открыли вторую бутылку. Свечи уже начали плясать в глазах. Ее косы расплелись и упали на плечи. Огромные глаза стали глубокими. С плачем мы откупорили третью бутылку. Я сетовал на свою неверную жену, а она жаловалась на мужа. Рассказывала о его жестоком обращении. В конце концов мы решили, что лучше умрем, чем расстанемся.

– Я брошу Нила Мани.

– А я ошпарю Чандуку лицо.

– Любимая моя!

– Дорогой!

– Мы всегда будем вместе.

– Всегда, всегда, дорогой.

Никогда не бывало такой ночи в Алаабадском лесу. Одинокий дом. Неожиданно вспыхнувшая страсть И эта милая застенчивость, которую нужно победить, победить…

Наступило утро, и весь лес наполнился веселым гомоном птиц. Наступило утро, и мы оба удивились. Исчез очаровавший меня чудесный овал ее лица. Оно было каким-то вытянутым. Подбородок весь в прыщиках, а губы, казавшиеся мне вечером такими прекрасными, стали зелеными. Как это произошло? Глаза ввалились, и талия уже не была такой тонкой. Я очень удивился, и она тоже. Ее взгляд упал на мой гладкий лысеющий лоб, скользнул на большие уши и остановился на них. Они сразу же стали пунцовыми от стыда, ведь мои уши действительно большие, как у осла. Губы толстые, как у негра. Челюсть выпирала вперед. Она брезгливо поморщилась и быстро вышла в другую комнату.

Завтракали мы молча, никто так и не произнес ни слова. После завтрака она села, крутя край сари…

– Так ты поедешь к Чандуку? – улыбнулся я.

– Да, – тихо ответила она.

– Очень хорошо, – довольно сказал я. – Возьми моего мула. Только, пожалуйста, верни его до вечера. Я задержусь здесь на день-два. Буду охотиться. Я бы проводил тебя, но будет неудобно ехать вдвоем. Что об этом подумают!

– Прощай, – вздохнула она спокойно.

– До свидания!

После обеда я спросил у слуги:

– Так ты говорил, что в Алаабадском лесу водятся ведьмы?

Table of Contents

Кришан Чандар Гостиница в Алаабаде