Annotation

Жизнь — идет. Жизнь — продолжается. Друзья становятся чужими, — да и есть, ли в круговерти повседневности время на дружбу? Возлюбленные кажутся жестокими и циничными, — но во что превратилась любовь в мире, где самое важное — добиться успеха, а самое главное — не отстать от других? Не думать, не чувствовать, не останавливаться — только бы продолжать существовать…

- Шоу Ирвин

- Стенания мадам Решевски

- Они возрыдают в годы грядущие

- Город был погружен во тьму

- Роды, ночь и дискуссия

- Проповедь на пыльных дорогах

- Эти всемирные гамлеты

- Медаль из Иерусалима

- Ходячий раненый

- Ночь в Алжире

- Полеты воздушных стрелков

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

Шоу Ирвин

Пестрая компания

Стенания мадам Решевски

Телефон звонил не переставая. Звонок нарушал покой элегантной, чуть тронутой ночным беспорядком комнаты. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь занавеси, рождали на стенах и потолке спальни небольшие светлые полоски. Хелен вздохнула, повернулась на постели и, не открывая глаз, потянулась к телефонной трубке. Звон прекратился. Хелен снова вздохнула — это был вздох облегчения, — и лениво поднесла трубку к уху.

С противоположного конца провода до неё, словно из колодца, долетел глубокий, рыдающий, исполненный горечи голос.

— Привет, мама, — сказала Хелен, со все ещё закрытыми глазами.

— Хелен, — произнесла мадам Решевски, — как ты поживаешь?

— Прекрасно, — ответила Хелен. Осознав всю безнадежность своего положения, она потянулась под одеялом и спросила: — Сколько сейчас времени, мама?

— Девять часов.

Хелен недовольно скривилась, ещё крепче смежила веки и мягко произнесла:

— Мамочка, дорогая, разве есть необходимость звонить в такую рань?

— В твоем возрасте, — прорыдала мадам Решевски, — я была на ногах уже в шесть утра. Я трудилась так, что мои пальцы истирались до костей. Женщине, которой уже тридцать восемь лет, не следует проводить свою жизнь во сне.

— Почему ты всегда говоришь, что мне тридцать восемь? — запротестовала Хелен. — Мне пока ещё тридцать шесть!

— Хелен, дорогая, — сквозь слезы, но, тем не менее, весьма холодно произнесла мадам Решевски, — я всегда говорю то, в чем совершенно уверена.

Хелен, наконец, медленно с усилием открыла глаза и посмотрела на полоски света на потолке.

— Почему ты плачешь, мама?

Трубка на некоторое время замолчала, но затем на другом конце провода снова раздались рыдания, в которых слышались боль, отчаяние и глубокая скорбь.

— Ну, скажи же что-нибудь, мама.

— Я должна навестить могилу папочки. Тебе следует сейчас же приехать ко мне и отвезти меня на папину могилу.

— Мама, — со вздохом произнесла Хелен, — мне сегодня обязательно надо побывать в трех различных местах.

— Неужели это мой ребенок?! — прошептала мадам Решевски. — Моя дочь?! Вы слышите, она отказывается отвезти свою мать на могилу своего отца!

— Завтра, — умоляюще сказала Хелен. — Не могла бы ты отложить поездку на завтра?

— Сегодня! — прогремел над Манхэттенскими Высотами голос мадам Решевски. Это был мощный, полны трагизма голос. Такой голос у неё был в те старые добрые дни, когда она расхаживала по сцене, или в те моменты, когда обнаруживала, что мачеха опять носит драгоценности её бедной покойной мамы. — Проснувшись сегодня утром, я услышала голос. «Иди на могилу Авраама!», сказал мне этот голос, «Немедленно отправляйся на могилу своего супруга!»

— Мамочка, — как можно ласковее сказала Хелен, — папа умер пятнадцать лет тому назад и из-за одного лишнего дня он не рассердится.

— Забудь об этой ничтожной просьбе, — с величественной безнадежностью в голосе произнесла мадам Решевски, — и прости меня за то, что посмела побеспокоить тебя по столь пустяковому поводу. Отправляйся по своим делам. Иди в Салон красоты, веселись на коктейлях. А до могилы твоего покойного папочки я доберусь на подземке.

— Я буду у тебя через час, мама, — закрыв глаза сказала Хелен.

— Весьма подходящий автомобиль для посещения кладбища, — заметила мадам Решевски, когда они проезжали через Бруклин.

Она сидела прямо, словно маленькая девочка в классе. Каждая складка её прекрасного котикового манто, каждый оттенок её мастерски наложенного макияжа, каждое движение её затянутых в шелк ног отметали все утверждения о том, что мадам Решевски уже исполнилось семьдесят три года. Оглядев с презрением красную кожу и хром открытой двухместной машины Хелен, мадам Решевски сказала:

— Спортивная модель. Великий человек покоится в могиле, а родственники приезжают к нему на открытом автомобиле кремового цвета.

— Другой машины у меня, мама, нет, — ответила Хелен, легко удерживая руль своими выразительными, туго затянутыми в кожу пальчиками. — Остается лишь радоваться, что и её у меня не отняли.

— А разве я не говорила, что этот человек для тебя не годится? Разве не говорила? — спросила мадам Решевски, одарив дочь ледяным взглядом серых глаз, бездонную глубину которых подчеркивали умело наложенные вокруг них голубые с розовыми блестками тени. — А я ведь тебя предупреждала много лет тому назад. Разве это не так?

— Так, мама.

— И теперь ты считаешь удачей, когда получаешь алименты шесть раз в год вместо положенных двенадцати, — с горьким смешком, сказала мадам Решевски. — Меня никто никогда не слушал. Даже мои дети. И в результате они страдают.

— Да, мама.

— То же самое и с театром! — воскликнула мадам Решевски, сопроводив восклицание яростным взмахом рук. — Могу ли я спросить, почему ты в этом сезоне не выходишь на сцену?

— Видимо, потому, что в этом сезоне для меня не оказалось подходящей роли, — пожала плечами Хелен.

— Вы слышите? Оказывается, для моей дочери не нашлось подходящей роли, — с холодным смешком произнесла мадам Решевски. — В наше время мы делали семь спектаклей в год и не смотрели, подходит нам роль или нет.

— Мамочка, дорогая… — покачала головой Хелен. — Сейчас все по-другому. Это не Еврейский театр, мы играем не на идиш, а на улице не 1900-ый год.

— Тот театр был гораздо лучше, — громко заявила мадам Решевски. — Да и время тоже было лучше.

— Конечно, мама.

— Труд! — выкрикнула мадам Решевски, хлопнув себя изо всех сил обеими ладоням по бедрам. — Мы трудились! Актер играл, писатель писал, а публика приходила на спектакли! А теперь у вас только киношка! Фи!

— Да, мама.

— Даже ты, и то — лентяйка, — продолжала мадам Решевски, разглядывая себя в зеркальце, вделанное в ридикюль. Мадам желала убедиться в том, что всплеск воинственных эмоций не нанес урона её физиономии. — Ты сидишь и ждешь алиментов. Но даже и они не приходят. Хотя… — она окинула дочь критическим взором и продолжила, — … несмотря на то, что ты одеваешься крайне вызывающе, ты… — чтобы подыскать наиболее точное определение она задумалась, скривив рот, — … ты производишь потрясающее впечатление. Все мои дочери выглядят потрясающе. Но никакого сравнения со мной, когда я была чуть моложе… — покачала головой Мадам Решевски. — Никакого сравнения со мной… Никакого сравнения… — пробормотала она, откинувшись на спинку сидения.

Далее они ехали в полном молчании.

Хелен шагала рядом с матерью по густо населенному мраморными памятниками кладбищу. Гравий, которым были засыпаны прекрасно ухоженные дорожки, деловито шуршал под их ногами. Мадам Решевски сжимала в кулаке дюжину желтых хризантем, а на её физиономии можно было увидеть выражение нетерпеливого ожидания. А по мере того, как они приближались к могиле, лицо мадам начинало выражать чуть ли не удовольствие.

— Может быть… — к ним подошел бородатый, пожилой мужчина. Мужчина был очень чист и очень розовощек. На нем было черное с головы до ног, религиозное облачение. Он прикоснулся к руке мадам Решевски и спросил: Может быть, вы желаете, леди, что бы я вознес молитву за душу усопшего?

— Убирайтесь! — воскликнула мадам Решевски, сердито отдергивая руку. Авраам Решевски вполне может обойтись без профессиональных молений!

— Для Авраама Решевски я вознесу молитву бесплатно, — с печальным поклоном и очень тихо сказал человек в черном.

Мадам Решевски остановилась и бросила на пожилого мужчину короткий взгляд. В её холодных серых глазах появилось некоторое подобие улыбки.

— Хелен, дай старцу доллар, — сказала она и с царственной снисходительностью прикоснулась к черному рукаву.

Хелен порылась в сумочке и извлекла доллар. Старик отвесил ещё один печальный поклон.

Хелен поспешила вдогонку за удаляющейся матерью.

— Видите? — бормотала мадам Решевски, решительно шагая вперед. Видите? Несмотря на то, что этот человек умер пятнадцать лет тому назад, он все ещё знаменит во всем мире. Держу пари, что старикан лет двадцать пять не предлагал никому бесплатно помолиться. А ты ещё не хотела приходить! бросила она, оборачиваясь к Хелен. Широко шагая дальше, она не переставала бормотать: — Знаменит во всем мире… По всему свету…

— Не так быстро, мама. Твое сердце…

— Пусть мое сердце тебя не волнует, — мадам Решевски резко остановилась, повернулась лицом к дочери и вытянула вперед обе руки, как бы запрещая той идти дальше. — Мы почти на месте. Ты оставайся здесь, а к могиле я пойду одна. — Она произнесла это, не глядя на дочь. Её взор был устремлен на массивный могильный камень из серого гранита, с начертанным на нем именем мужа и уготованном для неё местом под ним. — Отвернись, Хелен, дорогая, — очень тихо сказала она. Я хочу побыть с ним одна. Когда придет время, я тебя позову.

Мадам Решевски медленно направилась к могильному камню. Хризантемы она несла перед собой двумя руками. Цветы походили на большой свадебный букет. Хелен уселась на мраморную скамью, стоящую рядом с памятником человеку по фамилии Аксельрод, и отвернулась.

Мадам Решевски подошла к могиле супруга. На её лице появилось сосредоточенное выражение. Губы её были плотно сжаты, а высоко вздернутый подбородок торчал над воротником прекрасного котикового манто. Изящно приклонив колени, она положила хризантемы на холодную землю у подножия камня. Цветы издали казались желтым ручьем. Мадам Решевски легонько прикоснулась к этому потоку, дабы несколько изменить его направление. Решив, что расположение цветов теперь гораздо больше радует глаз, она поднялась с колен и некоторое время молча смотрела на покрывающую могилу бурую зимнюю траву.

Не отрывая взгляда от пожухлой травы, она очень медленно стянула одну перчатку, затем вторую и с рассеянным видом сунула их в карман манто. У неё были белые, прекрасно ухоженные руки с великолепным маникюром.

Затем она заговорила.

— Авраам! — воскликнула она звенящим голосом. Имя супруга было произнесено ею величественно и в то же время с какой-то свирепой доверительностью. — Авраам! — её хорошо поставленный голос отражался многократным эхом от мраморных памятников и катился по невысоким холмам кладбища. — Выслушай меня, Авраам!

Она набрала полную грудь воздуха и, игнорируя могильный камень, обратилась прямо к земле, под своими ногами:

— Ты должен помочь мне, Авраам. Неприятности, сплошные неприятности… Я старая, я нищая и ты бросил меня одну на целых пятнадцать лет. Театральный тон совсем исчез из её голоса. Она заговорила тихо и чуть нетерпеливо, так как говорят жены, жалуясь своим мужьям. — Во-первых, деньги. Всю свою жизнь ты не зарабатывал меньше полутора тысячь в неделю, а теперь ко мне пристают по поводу квартирной платы. — Губы мадам Решевски презрительно скривились, когда она представила тех ничтожных людей, которые стучат в её двери в первый день каждого месяца. — У тебя был свой выезд, Авраам. И ты всегда содержал не меньше четырех лошадей. Куда бы ты ни направлялся, все говорили: «Это едет Авраам Решевски». Когда ты садился за стол, с тобой вместе садились ещё пятьдесят человек. Ты пил вино за завтраком, обедом и ужином, а полсотни человек всегда пили вместе с тобой. Я подарила тебе пятерых дочерей, и только Богу известно, сколько дочерей принесли тебе другие женщины. И все, все твои дочери, едва начав ходить, получали наряды прямиком из Парижа. Кроме дочерей у тебя были и сыновья числом шесть. Каждый из мальчиков имел частного учителя, приглашенного их Гарварда. Ты ел в самых лучших ресторанах Нью-Йорка, Лондона, Парижа, Будапешта, Вены, Берлина, Варшавы и Рио-де-Жанейро. Ты поглотил прекрасных яств больше, чем любой другой из живших на земле людей. У тебя одновременно было два зимних пальто, подбитых мехом норки. Ты одарил бриллиантами, рубинами и нитками жемчуга такое число женщин, что из них можно было бы составить целых три балетных труппы! Иногда ты платил за железнодорожные билеты одновременно пятерым дамам, которые тащились следом за тобой через весь континент. Ты ел и пил, и всегда, вплоть до самого дня своей смерти держал на коленях свою очередную маленькую дочурку. Одним словом, всегда ты во всех отношениях жил на земле, как король. — Мадам Решевски осуждающе качнула в сторону могилы головой и продолжила: — А как же я? Как твоя жена? Где плата за её труды?

Мадам Решевски решительно подошла ещё ближе к могиле, и непосредственно обратилась к тому месту, где по её расчетам, должна было находиться лицо супруга.

— Король до последнего дня жизни. Король, окруженный вниманием специально выписанного из Вены специалиста, трех дипломированных медицинских сестер и четырех консультантов. Старик семидесяти семи лет, полностью истощивший себя едой, питьем и любовью. Вы можете спросить, как он был похоронен… Он и похоронен был, как король. Три квартала. Процессия за твоим гробом тянулась по Второй авеню на три квартала. Тысячи взрослых людей — мужчин и женщин — средь бела дня рыдали в свои носовые платки. А как же я? Как же твоя жена? Забыта!! Деньги потрачены, театра больше нет, муж умер. Даже страховка, и о той не позаботились… Мне осталось лишь одно — дети.

Мадам Решевски одарила супруга ледяной улыбкой и продолжила свою речь:

— А все дети — точная копия их отца. Эгоисты. Думают лишь о себе. Они глупы и совершают безумные поступки. Якшаются со странными людьми. Весь мир стоит на краю гибели, и твои дети ведут гибельный образ жизни. Алименты, кино, проблемы с девками, и никаких денег… Никаких… Наши родственники умирают в Германии. Пятьсот долларов могли бы спасти им жизнь. Но у нас нет этих пяти сотен долларов. Я с каждым днем становлюсь все старше… Те, кто могут помочь, не хотят этого делать, а те, кто хотят — не могут.

Голос мадам Решевски вновь достиг поднебесных высот, и эхо её слов снова покатилось по невысоким кладбищенским холмам.

— Как со мной могло случиться подобное? Я словно раб трудилась для тебя. Я восставала ото сна в пять утра. Я шила костюмы. Я арендовала помещение для театра. Я сражалась с авторами за их пьесы. Я выбирала для тебя роли. Я учила тебя, как надо играть, Авраам. «Великий Актер», говорили они о тебе. «Гамлет Еврейского театра». Все люди от Южной Африки до Сан-Франциско знали твое имя; а в твоей гримерной женщины срывали с себя одежды. До того, как я тебя обучила, ты был не более чем дилетантом, и каждой громогласно выкрикнутой со сцены фразой пытался взорвать последние ряды галерки. Я лепила тебя так, как скульптор лепить статую. Я сделала из тебя художника. А в остальное время… — мадам Решевски язвительно пожала плечами. — А в остальное время я вела бухгалтерские книги, нанимала капельдинеров и разыгрывала с тобой сцены из спектаклей. Я разыгрывала их лучше, чем любая прима, с которой тебе когда-либо приходилось выступать. Каждые два года я приносила тебе по ребенку, и постоянно кормила остальных детей, которых приносили тебе другие женщины. Своими руками я полировала яблоки, которые продавались во время антрактов!

Мадам Решевски слегка сгорбилась под своим модным котиковым манто и перешла на шепот:

— Я любила тебя сильнее, чем ты того заслуживал, а ты оставил меня в одиночестве на пятнадцать лет. Я старею, а они пристают ко мне с квартирной платой…

Мадам Решевски опустилась на холодную землю. На покрытую мертвой травой могилу.

— Авраам, — прошептала она, — ты обязан мне помочь. Умоляю тебя: помоги. Я могу сказать тебе одно… В прошлом, когда я попадала в беду, я всегда могла обратиться к тебе. Всегда. Помоги мне и сейчас, Авраам.

Мадам Решевски некоторое время лежала молча на холодной траве могилы, широко раскинув руки с обнаженными кистями. Затем, она поднялась и пожала плечами. Лицо её стало просветленным и более спокойным, таким, каким не было вот уже несколько месяцев. Она отвернулась от могилы и крикнула:

— Хелен, дорогая! Теперь ты можешь подойти.

Хелен встала с мраморной скамьи, стоящей на месте упокоения человека по фамилии Аксельрод, и неторопливо направилась к могиле отца.

Они возрыдают в годы грядущие

Пол и Дора вышли из кинотеатра и неторопливо двинулись на восток в направлении Пятой авеню.

— «Гитлер!», — кричал мальчишка-газетчик, — «Гитлер!».

— Да, насчет Флетчера… — сказала Дора. — Это тот тип, который играл отца. Ты его запомнил?

— Ага, — ответил Пол, держа её за пальцы. Они все ещё шагали по темной улице.

— У него камни в почках.

— Поэтому он так и играет, — сказал Пол. — Теперь я знаю, как можно описывать игру актера. «Он играет так, будто у него камни в почках».

— Весной, — со смехом заявила Дора, — я делала ему рентгенограмму. Он — один из самых лучших пациентов доктора Тейера. У него постоянно что-нибудь да болит. Этим летом он намерен заняться изгнанием камней из почек.

— Удачи тебе, старик Флетчер, — сказал Пол.

— Мне приходилось массировать ему плечо. У него неврит. А зашибает он полторы тысячи в неделю.

— Не удивительно, что у него неврит.

— Он приглашал меня к себе домой на ужин, — Дора высвободила пальцы и взяла Пола под руку. Пол локтем прижал её руку к телу. — Я ему нравлюсь.

— Держу пари, что это так.

— А как ты?

— Что, как я?

— Тебе я нравлюсь?

Они уже стояли на «Рокфеллер Плаза», склонившись на мраморный парапет и глядя на фонтан, на статуи, на людей, пьющих и жующих за столиками ресторана, и на суетящихся вокруг этих людей официантов. Они смотрели и слушали журчание фонтана.

— Терпеть тебя не могу, — сказал Пол и поцеловал её волосы.

— Я так и думала, — ответила Дора, и они оба рассмеялись.

Они смотрели вниз на тонкие деревья со светло-зелеными листьями, шелестящими под легким ветерком, который каким-то непостижимым образом ухитрялся проникать в углубление между огромными, скучными, деловыми зданиями. Там внизу, по краям маленьких бассейнов, украшенных бронзовыми скульптурами морских богов и животных, росли желтые анютины глазки, гортензии и крошечные деревца. Всю эту дрожащую под ветром красоту заливал декоративный свет высоко расположенных прожекторов. По Пятой авеню неторопливо прогуливались пары, обсуждая, по субботнему негромко и дружелюбно, легкомыслие и экстравагантность Рокфеллеров, выкопавших среди унылых небоскребов в центре Манхэттена площадку для гортензий и воды, для юных деревьев и родников, и для морских богов, восседающих на спинах бронзовых дельфинов.

Пол и Дора отошли от парапета и двинулись по променаду, вглядываясь в витрины. Первым делом они задержались у витрины с мужской одеждой спортивного стиля — габардиновыми брюками, яркими рубашками с короткими руками и ослепительными платками, которые следует повязывать на шею.

— Я вижу себя сидящим в собственном саду, между двумя датскими догами, — сказал Пол. — А одет я, как выехавший на природу голливудский актер.

— А у тебя есть сад?

— Нет.

— Очень славные брюки, — сказала Дора, и они подошли к следующей витрине.

— Но с другой стороны, бывают дни, когда мне хочется выглядеть по-иному, — продолжал Пол. — На мне котелок и плащ от Бёрббери. Под плащом смокинг, а под ним твердая синяя сорочка с плиссированной грудью и крошечным крахмальным воротничком. Под воротничком, естественно, изящный галстук бабочкой. Каждый день я выхожу из офиса ровно в пять и отправляюсь на коктейль.

— Ты и так почти каждый день ходишь на коктейли, — заметила Дора. Без всякого котелка.

— То совсем другие коктейли, — глубокомысленно ответил Пол. Переводя её через Пятую авеню, он продолжил: — Я говорю о тех коктейлях, на которые мужчины являются в крахмальных рубашках с плиссированной грудью. Наступит день…

— О, боже! — воскликнула Дора, когда они удачно выскочили из-под носа катящего по Пятой авеню автобуса. — Ты только взгляни на эти платья!

Теперь они стояли перед витринами универмага «Сакс».

— Пятая авеню, — сказал Пол. — Улица мечты.

— Как хорошо, когда знаешь, что существуют такие вещи, даже если не можешь их приобрести, — пробормотала Дора, не сводя глаз с желтого платья в залитой светом витрине. Под платьем значилось: «Тропические ночи на Манхэттене». В той же витрине по не совсем ясной причине красовалась небольшая, вырезанная из камня рыба.

— Куда двигаем? — спросил Пол. — Дальше по Пятой, или сразу ко мне?

— Мне хочется ещё пройтись, — ответила Дора, подняла глаза на Пола и с улыбкой добавила, сжав его руку: — Совсем немного. Так, что идем по Пятой.

И они двинулись по Пятой авеню в северном направлении.

— Мне нравятся эти манекены, — говорил Пол. — У них есть чувство превосходства и одновременно человеческая теплота. Они кажутся вызывающими и в то же время воспитанными. И кроме того, их груди расположены под правильным для этого времени года углом.

— Точно, — сказала Дора. — Папье-маше. Груди из папье-маше можно поставить под любым углом. Взгляни! Алюминиевые чемоданы. Для путешествий по воздуху.

— Они здорово смахивают на кухонную посуду моей матушки.

— Тебе не хотелось бы иметь несколько штук?

— Очень хотелось бы, — сказал Пол, внимательно разглядывая чемоданы. Чтобы улететь. Упаковаться и отбыть. На край земли.

— Смотри, здесь есть даже небольшой чемоданчик для книг. Целая книжная полка для путешествий.

— Вот эта штука и нужна мне в первую очередь, — заявил Пол, — для моих ежедневных автобусных путешествий вдоль Пятой авеню.

Они миновали Собор Святого Патрика — огромный и темный. В небе над собором плыла луна.

— А как ты думаешь, — спросил Пол, — Бог прогуливается по Пятой авеню?

— Конечно, — ответила Дора. — Почему бы и нет?

— Мы — князья на этой земле, — пустился в рассуждения Пол. Многочисленные рабы доставляют в эти несколько кварталов нашего города богатства со всех концов земли, чтобы мы могли взглянуть на них и сказать: «Да, это прекрасно», или: «Везите прочь, оно воняет!». Я чувствую себя страшно важным, когда гуляю по Пятой авеню.

Они задержались у витрины морского агентства «Гамбург-Америкен Лайн». Крошечные куклы в национальных нарядах кружились в бесконечном хороводе вокруг праздничного шеста, а другие куклы — тоже в народных одеждах наблюдали за этим кружением. На лицах всех кукол сияли широченные улыбки. На небольшой надписи в витрине значилось: «Праздник урожая в Бакберге. Германия».

Из-за угла появился охранник частной фирмы. Страж порядка остановился и внимательно посмотрел на них. Они передвинулись к следующей витрине.

— «Пассажирам предлагается путешествие без забот», — прочитал Пол в выставленной в витрине брошюре. — Кроме того здесь говориться: «Компания „Хапаг-Ллойд“ предоставляет скидку в 25 % всем преподавателям колледжей и университетов, отправляющихся в годичный отпуск для научной работы». Этих людей здесь величают «Мастерами искусства путешествий».

— Мне раньше очень хотелось поехать в Германию, — сказала Дора. — Я знаю очень много немцев, и все они — прекрасные люди.

— Я там скоро буду, — бросил Пол, когда они проходили мимо частного охранника.

— Ты собираешься туда в путешествие?

— Ага. За счет правительства в прекрасно сшитом мундире цвета хаки. И я, наконец, увижу эту колыбель культуры — блистательную и полную очарования Европу. Из кабины бомбардировщика. Слева от нас сейчас находится клуб «Аист» — колыбель культуры Пятьдесят третьей восточной улицы. Взгляни на этих прелестных девиц. Груди у большинства из них тоже торчат под нужным углом. Посмотри, как природа подражает искусству. Нет, Нью-Йорк воистину изумительный город.

Дора ничего не сказала, она лишь теснее прижалась к нему, и пара двинулась дальше. Свернув за угол они пошли по Пятьдесят третьей по направлении к Мэдисон-авеню. Пройдя немного, они остановились, на сей раз у витрины магазина, где продавались электропроигрыватели и радиоприемники.

— Вот что я хочу, — сказал Пол, указывая на проигрыватель. — Эта штука называется «Кейпхарт» и может играть две симфонии подряд. Ты валяешься на диване, а тебя ублажают Брамсом, Бетховеном и Прокофьевым. Именно такой и должна быть жизнь. Лежишь себе на спине и купаешься в музыке, которую доносит до тебя автомат.

Дора посмотрела на проигрыватель и увидела сплошное черное дерево, дверцы и какие-то механизмы.

— Ты и в правду думаешь, что будет война? — спросила она.

— Обязательно. Сейчас игроки пока разминаются. Ждут, кого выставить первым. Это будет зависеть от того, какой рукой лучше работает противник левой или правой.

Некоторое время они шли молча.

— Но это же всё в Европе, — сказала, наконец, Дора. — Неужели мы тоже встрянем?

— Обязательно. Почитай газеты, — ответил он, и, бросив взгляд на витрину, мимо которой они проходили, произнес: — Посмотри, какие замечательные столы. Металл и стекло, для приема пищи на открытом воздухе. Неформальный дружеский завтрак на террасе. Как приятно было бы вкушать редкостные яства и зеленый салат с этих ярких тарелок, глядя на окружающие озеро горы. А внутри дома звучит музыка.

— Очень мило, — тихо сказала Дора.

— Впрочем, можно приобрести добавочный спикер, — сказал Пол, — и вывести его на террасу, чтобы можно было слушать во время еды. На ужин я обычно предпочитаю Моцарта, — закончил он и повлек её к витрине книжного магазина.

— Мне всегда становится грустно, когда я вижу столько книг, — сказала Дора. — Ведь у меня никогда не будет времени на то, чтобы их прочитать.

Пол поцеловал её и спросил:

— О чем ты подумала, когда увидела меня в первый раз?

— А о чем ты подумал?

— Я подумал: «Эта девчонка должна стать моей».

Дора рассмеялась и прижалась к нему.

— Так о чем же ты подумала?

— Я подумала… — она хихикнула, помолчала и продолжила: — Я подумала: «Этот парень должен стать моим».

— Ну, разве наш Нью-Йорк не прекрасен? Откуда, ты говоришь, здесь появилась?

— Из Сиэтла, — ответила Дора. — Сиэтл, штат Вашингтон.

— И вот теперь мы здесь, на Мэдисон-авеню, шагая рука об руку, совершаем покупки для грядущих лет…

— Даже если и будет война, — сказала, помолчав, Дора, — С какой стати ты должен в ней участвовать? И вообще, почему Соединенные Штаты должны в неё вступать?

— Они же вступили в предыдущую. Разве не так? — сказал Пол. — Вот и в эту вступят.

— Прошлый раз Соединенные Штаты надули, — возразила Дора. — Парней, которые на ней погибли, подло надули.

— Верно, — согласился Пол. — Их убили ради дохода в 6 % на облигации военного займа, из-за нефтяных скважин, во имя передела сфер влияния. Мне ужасно хочется иметь сферу влияния.

— И несмотря на это, — тихо спросила Дора, — ты и на сей раз запишешься в армию?

— Точно. В первый же день. Явлюсь в бюро набора и заявлю: «Перед вами Пол Триплетт — двадцать шесть лет, тверд, как кремень, отличное зрение, прекрасные зубы, хорошие ноги — выдайте ему ружье». Или, ещё лучше: «Посадите его на самолет, чтобы он мог причинить как можно больше вреда».

После этого они целый квартал прошли молча.

— А ты не думаешь, что и на это раз тебя надуют? — спросила Дора. — Не думаешь, что будешь снова сражаться за облигации и нефть?

— Ага.

— И, несмотря на это, ты запишешься в армию?

— В первый же день.

Дора выдернула свою руку из-под его локтя.

— Неужели тебе нравится убивать людей? — спросила она.

— Мне ненавистна сама мысль об этом, — растягивая слова, произнес Пол. — Я не хочу никому причинять вреда. Я считаю саму войну нелепостью. Я желаю жить в таком мире, где все сидят на свежем воздухе за столами из стекла и хрома, едят из цветных тарелок и слушают музыку Моцарта, которая раздается из добавочного спикера, установленного на террасе. Однако Гитлера подобное устройство мира вовсе не интересует. Ему нужен совсем иной мир. А его мира я не выношу. Как в немецком, так и в домашнем варианте.

— Но Гитлера тебе не убить, — сказала Дора. — Ты будешь убивать молодых парней, вроде тебя.

— Верно.

— И тебя такая перспектива устраивает?

— Мне и Гитлера как такового убивать не интересно, — произнес Пол, — я хочу лишь убить идею, в которой он воплотился для слишком многих людей. В грядущие годы я, возможно, буду горько оплакивать тех ребят, которых мне пришлось убить. А они станут оплакивать меня, если я паду от их рук.

— Скорее всего, эти парни очень похожи на тебя.

Теперь они шли очень быстро.

— Это точно, — согласился Пол. — Не сомневаюсь, что им не терпелось бы сейчас отправиться вместе с тобой в постель. Держу пари, что в эту весеннюю субботу им очень понравилось бы бродить рука об руку с тобой меж фонтанов и бронзовых статуй на «Рокфеллер Плаза» или разглядывать спортивную одежду в витринах. Готов поставить все что угодно и на то, что многие из них обожают Моцарта. Однако, несмотря все это, я стану их убивать. И буду делать это с удовольствием.

— С радостью?

— Да. С радостью, — подтвердил Пол, вытирая глаза тыльной стороной руки. На него вдруг почему-то навалилась страшная усталость. — Сейчас — с радостью. А возрыдаю я в годы грядущие. Сегодня в их руках винтовки, и винтовки эти направлены на меня, и на тот мир, в котором я хочу обитать. Они своими телами защищают идею, которую я хочу убить для того, чтобы выжить. — Пол вытянул руку и поймал её пальцы. — Знаешь, по-моему, такой вечер, как сегодня вовсе не стоит тратить на то, чтобы обсуждать подобные проблемы, — сказал он.

— Но это же сплошное жульничество! — воскликнула Дора. — Тебя просто используют, и ты об этом прекрасно знаешь.

— Верно, — охотно согласился Пол. — Весь этот бизнес — одно сплошное жульничество. Но, несмотря на это, я буду драться. Меня обманут, но все же я что-то сделаю, для того чтобы слушать музыку Моцарта на террасе во время ужина. Это даже не героизм, чёрт побери! Меня втянут в это дело в любом случае, что бы я ни говорил.

— Очень плохо, — сказала Дора, отстраняясь от него. — Это очень плохо.

— Куда как скверно, — снова согласился Пол. — Может быть, придет день, когда все будет лучше. Может быть, наступит время, когда миром станут управлять люди, которые любят Моцарта. Но все это — не сегодня.

Они снова остановились. На этот раз перед небольшой картинной галереей. В витрине была выставлена репродукция картины Ренуара, на которой изображалась большая компания. Среди персонажей были целующая мохнатого пекинеза женщина, рядом с ней человек в майке и с соломенной шляпой на голове — рыжебородый и надежный, как сама земля. Какой-то фат в котелке набекрень, что-то нашептывал прижавшей ладошки к ушам женщине. Первый план картины являл собой великолепный натюрморт, на котором изображались бутылки вина, бокалы, виноград и какие-то яства.[1]

— Я видел её в Вашингтоне, — сказал Пол. — Она висела там в музее. В репродукции величие этой картины не видно. Полотно насыщено розоватым воздухом бессмертия. Сейчас оно выставлено в Нью-Йорке, и я хожу любоваться на него три раза в неделю. Там все надежно и устойчиво, а все люди счастливы. На картине изображено лето, которое исчезло много, много лет тому назад. Однако час уже поздний, дорогая, — произнес Пол, целуя её руку. — Время бежит неумолимо. Пошли домой.

Они сели в такси и отправились в южную часть Манхэттена, в его квартиру.

Город был погружен во тьму

Датчер стоял у стойки бара, радуясь своему одиночеству, глядя на девиц и слушая вполуха разговоры посетителей вокруг него. Приятное ощущение чистоты, после недавно принятого душа, ещё не прошло, и ему очень хотелось выпить.

— Англичане и французы, — вещал мужчина в пиджаке из дорогой ткани в мелкую неровную клетку, — будут совершать челночные рейсы над Германией. Из Парижа в Варшаву, и из Варшавы в Париж. Кроме того, у него нет нефти. Всем прекрасно известно, что нефти у Гитлера нет.

— «Дорогуша…», говорит она мне, — сообщала громогласно крупная блондинка другой, столь же габаритной даме, — «…дорогуша, я не видела тебя целую вечность. Где ты была? Моталась по летним театрам?». А сама, чтоб она сдохла, прекрасно знает, что я только что закончила две картины для «Фокс».[2]

— Это все блеф, — гудел мужчина в клетчатом пиджаке. — Он будет вынужден отступить, Россия, или не Россия. У него нет нефти. Что можно сделать в наше время, не имея нефти.

— Мистер Датчер, — бармен принес телефонный аппарат и воткнул шнур в розетку, — это вас.

Звонил Макамер.

— Что ты делаешь сегодня вечером, Ральф? — спросил он, как всегда раздражающе громко.

— Сегодня вечером я пью, — ответил Датчер. — Пью и жду, когда на меня свалится что-нибудь очень приятное.

— Мы едем в Мексику, — сказал Макамер. — Не хочешь проехаться с нами?

В какую часть Мексики? — спросил Датчер. — В какой далекий от нас край этой вечнозеленой страны? Веракрус, Мехико…?

— Всего лишь в Тихуану, — рассмеялся Макамер. — Мне надо вернуться во вторник, чтобы порыскать насчет работы. Всего лишь на один день — поиграть на бегах. Ну так как, махнешь с нами?

— Без нефти, — продолжал клетчатый, — вести войну невозможно.

Датчер мрачно смотрел на говоруна, размышляя, хочет он махнуть в Мексику или нет. Поиграв во второй половине дня в теннис, вечер он, намеревался провести в одиночестве, ожидая, что в этот необыкновенный и значительный уикенд с ним самим произойдет нечто необыкновенное и значительное.

— А боя быков в Тихуане не будет? — спросил он.

— Не исключено, — ответил Макамер. — Я слышал, что там их иногда устраивают. Поехали. Завтра все празднуют «День труда», и в Голливуде, хоть шаром покати.

— Я устал, — сказал Датчер. — Семь ночей подряд я слушал радио, сегодня играл в теннис и, вообще, умираю от жажды.

— Ты можешь завалиться бутылкой на заднем сидении, — парировал Макамер. — Машину поведу я.

Макамер был начинающим писателем, а два сочиненных Датчером романа, произвели на него такое сильное впечатление, что он постоянно бегал за своим маститым коллегой.

— Я никогда не видел боя быков, — заметил Датчер. — А ты видел?

— С тобой недолго свихнуться! — сказал Макамер. — Одним словом, Долли и я заезжаем за тобой через пятнадцать минут.

Датчер с мрачным видом водрузил трубку на аппарат.

— Видимо, мне придется подыскать себе другой бар, — сказал он бармену. — Как только кому-нибудь взбредет на ум мне позвонить, он звонит сюда. Это бросает тень на мою репутацию. Пройдет пара лет, и мне перестанут давать работу. Сделайте мне ещё один «Коллинз» — обратился он к ухмыляющемуся бармену, не сводя глаз со стройной девицы, расположившейся у дальнего конца стойки. У девицы были длинные, густые, черные волосы и груди необычайной пышности. Девица, выпрямив спину, несла их на себе словно два знамени.

— Один её вид разбивает сердце, — заметил бармен.

— Калифорния, — ответил Датчер. — Здесь это — фирменное блюдо.

— Этот оператор, — жаловалась одна из блондинок, — сделал меня похожей на матушку Уильяма С. Харта.[3] Я сразу сказала ему об этом. И, поверь, сказала очень громко!

А в Польше сейчас по пыльной равнине грохочут танки, думал Датчер. Немецкие парни влезают в кабины своих бомбардировщиков. Они трогают рукоятки управления, щелкают тумблерами и вглядываются в приборные доски, поскольку до вылета остается пара минут, и делать им пока совершенно нечего. «Может быть, это мой последний вылет», думают они и, получив сигнал, отрываются от летного поля и берут курс на Варшаву. Кавалерия… Датчер вдруг вспомнил, что у поляков прекрасная кавалерия. И в тот же миг перед его мысленным взором предстал один из великолепных польских кавалеристов. Кавалерист тяжело сидел в седле на едва плетущемся коне. Он, который день без сна отступают от самой границы. Кавалерист провонял потом — своим и конским — и, прислушиваясь к гулу пролетающих над головой немецких бомбардировщиков, мечтает о том, чтобы соснуть и об английских истребителях. Кавалерист каблуками колотит в бока падающего от усталости коня и бормочет: «Ну, шевелись же ты, сукин сын. Шевелись». А богачи и их женщины, как все богачи и их женщины нашего мира, тихо, черным ходом оставляли свои дома. Они делали это задолго до рассвета, пока немецкий парень на бомбардировщике не мог ясно увидеть одинокого кавалериста на бесконечной, пустынной дороге внизу.

Датчер покосился на девицу с похожими на знамена грудями. Он сидел за стойкой, делая вид, что смотрит прямо перед собой и притворяясь, что ничего не происходит. На самом деле он чувствовал, что в нем просыпается похоть, постепенно заполняя всего его так, как заполняет стакан поднимающаяся в нем вода. Эта похоть не обращена на кого-нибудь конкретно, думал он, глядя на милое девичье личико, обрамленное черными волосами, на её длинную шею и вызывающие изумление груди. Ты должен стыдиться, думал Датчер. Знаток Спинозы, поклонник Джона Мильтона,[4] борец за высокие моральные принципы и адвокат экономических реформ, испытывает приливы похоти десять раз на день при виде милого личика, кружевной оборки или при звуках женского смеха.

— Мы существуем в двух мирах, — сказал Датчер бармену, на что тот ответил слабой улыбкой.

Голливуд, подумал Датчер. Голливуд имеет к этому самое прямое отношение. Это всё продукт среды. Куда бы ты не шел, секс в Голливуде прет на тебя, как запах сыра в Висконсине. Если ты пытаешься выбросить из головы мысли о «Полуночном убийстве», то образовавшийся вакуум мгновенно заполняет секс. Фильм, сценарий для которого он сейчас писал, должен был называться «Полуночное убийство». Это была длинная невероятно запутанная история о певичке из ночного клуба., которая пьет за чужие деньги, но которая «чрезвычайно органична и искренна», как сказал кто-то при обсуждении сценария. У певички есть сын, которого она храбро пытается укрыть от грязи, связанной с её профессией. В итоге, героиня оказывается замешенной в убийстве, и ей под дождем приходится вместе с сыном убегать из города. В результате копы арестовывают невинного человека… Датчер потряс головой, чтобы отогнать наваждение. Ему никак не удавалось упростить сюжет. Ну и Бог с ним. Ведь сейчас, как-никак, уикенд. Через две недели он сценарий все же кончит, и получит денег столько, что целых восемь месяцев сможет безбедно прожить в Нью-Йорке. Ну зачем я себя обманываю? Думал он. Ведь и в Нью-Йорке я буду на них пялиться.

Голливуд. Здесь во всем все обвиняют Голливуд. И это самое лучшее, что есть в Голливуде.

— Святой и нечестивый одновременно, — сказал он бармену. — Вот и все объяснение.

Появились Макамер и Долли.

— Вперед в Мексику! — объявил Макамер.

— Сядь, — сказал Датчер, — и приведи несколько убедительных аргументов в пользу поездки. Долли, ты выглядишь великолепно. — На самом деле Долли выглядела как всегда: изможденной, простоватой и нервной. В этом городе, кишащем красивыми женщинами, Датчер всегда старался быть с ней галантным и частенько ей льстил. — Уступи мне Долли, — обратился он к Макамеру, — и я еду в Мексику.

Долли рассмеялась. Смех её был несколько визгливым и нервозным. Когда Датчер его слышал, ему всегда становилось немного не по себе.

— Бедняга Датчер, — сказала Долли. — Бедный, одинокий Датчер.

— Обеспечьте мне девицу, — вдруг заявил Датчер, сам не понимая, зачем он это делает, — и я еду с вами.

— Перестань, Датчер, — запротестовал Макамер. — Ты что, забыл, что у нас субботний вечер накануне Дня Труда. Уже восемь часов.

— Женщина нужна мне сугубо в духовном плане, — продолжал Датчер. — Я хочу, чтобы рядом со мной находился человек, с которым я мог бы говорить.

— У тебя же куча девок, — сказал Макамер.

— Они мне все надоели, — ответил Датчер. — Я от них устал. Война… «Полуночное убийство»… непостоянство мужского характера… Одним словом, они все мне смертельно надоели. Сегодня я желаю видеть новое лицо. — Датчер изящно повел рукой, как бы желая украсить скользкую тему. В глубине души он уже жалел, что заговорил о девицах. — Лицо живое страстное, с циничными и одновременно полными безысходной тоски глазами, с презрительно опущенными, сулящими бурю страсти, пухлыми губами, с черными, заброшенными назад волосами…

Ему нужен типаж из Томаса Вулфа,[5] — сказал Макомер.

— Лицо на один уикенд, — продолжал Датчер, облизывая губы после очередного глотка «Коллинза», — лицо трагичное, искаженное чувством вины за убиенный и убивающий всех мир.

— Я позвоню Максине, — заявила Долли вскакивая с табурета.

— Кто такая эта Максина? — лениво поинтересовался Датчер.

— Она очень красивая, — ответила Долли. — Актриса в компании «Репаблик».

— О Боже, — протянул Датчер.

— Не будь таким снобом, — сказала Долли. — Дай-ка мне никель.

— А что ты хочешь в восемь часов вечера в субботу? — спросил Макамер, протягивая Долли монету. — Может быть, желаешь получить на вечерок Хедди Ламарр?[6]

— Максина очень красивая, — повторила Долли. — Она только что вернулась из Нью-Йорка и, скоре всего, свободна… — закончила Долли и направилась к телефону.

Сугубо в духовном плане, — сказал Датчер. — Запомни!

Датчер посмотрел в спину удаляющейся Долли, затем повернулся к Макамеру и спросил:

— Скажи, когда ты читаешь в газетах, как самолеты бомбят людей и как эти самолеты потом сбивают, ты задумываешься о том, что происходит? Ты сидишь в кабине, в тебя летят пули, и вдруг твоя машина, нырнув носом вниз, устремляется к земле…

— Постоянно думаю, — спокойно ответил Макамер.

— Во время испанской войны мне всё время снилось, что меня расстреливают из пулемета с самолета. Я бегу, бегу между гаражей, а самолеты постоянно возвращаются и стреляют в меня с незащищенной стороны. Датчер опустошил стакан и продолжил: — Интересно, какое отношение имеют к этому гаражи? Главная беда человечества состоит в том, что оно заражено микробом безрассудной храбрости. Человека можно заставить делать все что угодно — летать на высоте двадцать тысяч футов и позволять себя сбивать, шагать навстречу ручным гранатам, сражаться на море. Если бы наша раса не была столь храброй, то мы жили бы в ином, гораздо более приятном мире. Таков в общем виде итог моих двухмесячных раздумий здесь в Голливуде.

— Эйнштейн смотрит на все легче, — сказал Макамер, — и тем самым подает нам хороший пример.

— Знаю, — ответил Датчер. — Но у него нет необходимости напрягать мозги в таком, как здесь, климате.

— Всё в порядке, — объявила Долли, проскальзывая на табурет между ними. — Максина просто умирает от желания поехать. Да, кстати, о тебе она слышала.

— Хорошее или плохое?

— Просто слышала. Но говорит, что ты, видимо, не очень свеж.

— Она так и сказала «не очень свеж»? — сморщив нос, переспросил Датчер.

— Да, — ответила Долли.

— Не нравится мне ваша Максина.

— Чушь, — заключил Макамер и, стянув Датчера с табурета, повел его к машине.

* * *

Большой автомобиль быстро катил в сторону Мексики. Датчер роскошно устроился на заднем сиденье, возложив голову на колени Максины. Время от времени он лениво поворачивал голову, поскольку на Максине был костюм, отороченый спереди мехом рыжей лисы, и мех щекотал его ноздри.

— Он был итальянцем, — говорила Максина. — В Италии у него большое поместье, а в Нью-Йорке отличная работа. Он зашибает пятнадцать тысяч в год, но не любит Муссолини.

— Ну и тип, — негромко произнес Датчер. — Тип просто замечательный.

— Мы были с ним помолвлены, — громко продолжала Максина, обращаясь к сидящей впереди Долли. — Но через две недели после помолвки он бросил работу. Решил расслабиться. — Грустно рассмеявшись, она рассеянно погладила Датчера по голове и закончила: — Как только я встречаю мужчину, он почему-то решает расслабиться.

Макамер включил радио, и диктор из Лондона сообщил, что Гитлер пока не дал ответ на ультиматум Чемберлена. После этого оркестр заиграл мелодию: «Возможно, я ошибаюсь, но я думаю, что ты прекрасна».

Датчер внимательно, снизу вверх, посмотрел на Максину. У неё было круглое, чуть полное личико, с маленьким пухлым ртом. Создавалось впечатление, что, создавая эту женщину, Бог с самого начала решил снабдить её ярко накрашенными, блестящими от помады губками.

— Вы очень красивы, — серьезно сказал он.

— Я вполне ничего, с улыбкой сказала Максина, благодарно похлопав его по щеке. — Сейчас, правда, я немного полновата. Пила в Нью-Йорке слишком много вина. Долли, я слышала, что Глэдис выходит замуж за Эдди Лейна. Это правда?

— В октябре, — ответила Долли.

— Ну и Глэдис, — со вздохом произнесла Максина. — Папаша Эдди Лейна делает в год пятьсот тысяч. В школе мы с ней учились в одном классе. Нефть. Старый Лейн по самый пуп сидит в нефти, а Эдди Лейн целых два года бегал за мной так, как мальчишки бегают за пожарной машиной. Какая же я была дура, когда уехала в Нью-Йорк.

— У вас весьма милый и крайне оригинальный взгляд на финансы, — со смехом заметил Датчер, глядя на неё снизу вверх.

— Деньги есть деньги, — тоже рассмеявшись, ответила она. — Если я ещё растолстею, то даже «Рипаблик» может отказаться взять меня на работу. И что тогда вы прикажете мне делать?

— Датчер сочинит пьесу, — сказал Макамер, крепко держась за руль, — ты получишь в ней роль и сыграешь в Нью-Йорке. В Нью-Йорке обожают толстушек.

— Я это уже проходила, — ответила Максина. — Однако я нашла выход получше. Я застраховала своего отчима…

— Великий Боже! — воскликнул Датчер. — И на сколько же?

— На пятьдесят тысяч.

— У нас с вами теперь куча бабок, — сказал Датчер. — Эй, Макамер, останови машину, она хочет купить мне «Линкольн».

Ха, — ухмыльнулась Максима. — Я три года исправно делала взносы, а он меня надул, женившись на какой-то ничтожной ирландской стерве, которая обслуживала его в ресторане в Обиспо.

Все рассмеялись.

— Вы изумительны, — сказал Датчер, привлек её к себе и поцеловал поцеловал вежливо, сдержано, осторожно и в то же время с намеком на некоторую вульгарность.

Как нехорошо, подумал Датчер, вновь уронив голову на её колени… и это знаток Спинозы, почитатель Джон Мильтона.

— Говорит Берлин, — донеслось из радиоприемника. — Город погружен во тьму. Фюрер пока не ответил на ультиматум англичан. На берлинских вокзалах замечены войска, и эшелоны один за другим направляются в сторону польской границы.

Радио заиграло песенку «Давай-ка пофлиртуем», а Максина принялась с увлечением рассказывать Долли об их очередной подруге, которая выскочила замуж за семидесятипятилетнего старца, владеющего недвижимостью в виде четырнадцати городских кварталов в центре Кливленда.

— Город погружен во тьму, — пробормотал Датчер, устраиваясь поудобнее.

Не так уж и плохо, думал он, мчаться сквозь ночь в другую страну, в иной город с новой девушкой — пусть страна эта будет Мексика, город Тиахуаной, а девушка — существом более, чем заурядным. Красивая, полнеющая, чуть грубоватая — одним словом, совсем не та, которую ты избрал бы в спутницы для визита к профессору этики в Амерсте. В любом случае, это гораздо лучше, чем сидеть в одиночестве за стойкой бара. Потерплю ещё десять минут, думал он, затем попрошу остановить машину и выйду, чтобы купить свежую газету. Посмотрим, что они на это скажут.

Он чуть повернул голову и зарылся лицом в рыжий мех. Мех источал густой аромат духов, что было гораздо приятнее, чем запах кожи и бензина, господствующий в хвосте машины.

— «Князь Матчабелли»… — сказал Датчер. — Эта лиса свалилась в колодец, наполненный до краев «Князем Матчабелли» и там утонула. Прекрасная смерть. Макамер, я рассказывал тебе когда-нибудь о Синтии Мессмор, с которой я учился в классе выпуска 99 года прошлого века и её отношениях с мисс Финч? Она потом вышла замуж за Шамуса Гунана, Члена Окружной Ассамблеи…

— Вы что, издеваетесь надо мной? — спросила довольно грубо Максина.

Датчер понимал, что надо остановится, но ничего не мог с собой поделать.

Он принял сидячее положение и продолжил печально:

— Мне не следовало покидать школу в 1899 году, а секс есть не что иное, как опиум для народа. Включи-ка радио, Макамер.

Долли укоризненно покачала головой, а Датчер сделал вид, что смотрит в окно. Какая низость, подумал он. Я веду себя низко, и мне это нравится. Этой ночью я желаю быть всем… низким, злобным, изящным, величественным, покорным: одним словом — всяким. Я хочу, чтобы жили все мои эмоции. А её я не люблю, и ничего у меня с ней не получится. Но если я смогу сделать так, чтобы она на меня разозлилась, то…

— Говорит Париж, — произнес диктор. — Все огни в городе потушены. Кабинет министров заседает непрерывно с шести вечера.

Макамер выключил приемник.

Датчер чувствовал, что Максина не сводит с него глаз. Он повернул голову, одарил её ласковым взглядом. Девица она красивая, подумал он. Фигура у неё вполне приличная. И, кроме того, мне придется пробыть рядом с ней ещё целые сутки…

— И в таком виде вы собираетесь завтра идти на скачки? Без галстука?

Датчер подергал воротничок рубашки. Рубашка была в стиле «поло» и на верхнюю пуговицу не застегивалась.

— Думаю, что в таком, — ответил он. — Здесь ужасно жарко.

— Если вы не повяжете галстук, я с вами не пойду, — объявила Максина.

— У меня нет галстука.

— Тогда я с вами не пойду, — твердо сказала она.

— Мы обитаем в тропическом климате, — произнес Датчер, — и забывать об этом не должны. Я северный человек и потею, как…

— У меня есть запасной галстук, — заметил Макамер, — и ты можешь его надеть.

— Почему бы и нет, если это сделает Максину счастливой, — послав девушке очередную улыбку, согласился Датчер.

— Я не могу появиться перед людьми в обществе человека без галстука.

— Вот теперь, — сказал с ласковой улыбкой Датчер, — я вижу, что вы совершенно правы.

Максина ответила ему улыбкой.

По крайней мере, подумал он, за все время поездки я ни разу не вспомнил о «Полуночном убийстве». Этого она, все-таки, сумела добиться.

Они остановились в Сан-Диего и немного выпили в баре в окружении множества матросов с близлежащей военно-морской базы. Долли проглотила таблетки, которые принимала постоянно, схватила Макамера за руку и, быстро наклонившись, поцеловала его в шею. Время близилось к двум часам ночи, бар закрывался и матросы были пьяны.

— Соединенные Штаты ни в какую войну влезать не станут, — объявил похожий на юного фермера и явно не умещающийся в своей непрочной, синей форме матрос. — Мне дал гарантии мой конгрессмен.

— Откуда вы? — поинтересовался Датчер.

— Из Арканзаса.

Датчер кивнул, как будто это его полностью убедило в правоте члена Конгресса. Матрос одним глотком допил все, что оставалось в его кружке, и сказал:

— Пусть япошки приходят. Мы сметем их со всех морей. Мне хотелось бы посмотреть, как они попытаются на нас напасть. Пусть только попробуют…

Максина улыбнулась матросу.

— Я голоден, — объявил Датчер, увлекая Максину и Долли к дверям. Ненавижу дискуссии о сравнительной силе различных флотов.

— Приятно слышать, — сказал Макамер, — что официальный представитель Вооруженных сил Соединенных Штатов уверен в том, что наша страна не вступит в войну.

Они шли по улице в направлении ярко освещенного кафе, фирменным блюдом которого были разнообразные вафли.

— Красивый мальчик, — заметила Максина, когда компания вошла в кафе. Если его извлечь из его матросского костюма.

Кафе было переполнено, и им пришлось сесть за столик, с которого ещё не успели убрать грязную посуду. Максина и Долли отправились в дамскую комнату, а Макамер и Датчер, оставшись за столом в тускло освещенном зале, взирали друг на друга поверх грязных тарелок и пятен кофе на скатерти.

— А она в полном порядке, — глядя с ухмылкой на Датчера, громогласно объявил Макамер. — У неё классная фигура. Долли для тебя здорово постаралась. Разве нет?

— Макамер, — сказал Датчер, — если бы мне потребовался оратор, способный произнести спич под грохот бетономешалки, я выбрал бы тебя.

— Не правда ли смешно, что я всегда так громко говорю? — оглядев зал, виновато спросил Макамер.

— Теперь всем посетителям этого заведения стало известно, что у Максины «классная фигура».

Официантка, очень бледная и очень (к двум часам ночи) усталая застучала тарелками, торопливо сгребая их со стола.

— По-моему, ты прекрасно проводишь время, — сказал Макамер. — Она ведь заставляет тебя смеяться, не так ли?

— Да, она меня смешит, — согласился Датчер.

Появились Долли и Максина. Датчер следил за тем, как Максина шагает между столиками, как колышется рыжий мех на её костюме и как все посетители мужчины провожают её глазами. Костюм, подумал Датчер, узок ей не меньше, чем на полдюйма, — причем во всех направлениях. Готов держать пари, что все её остальные наряды тоже сшиты в обтяжку, и малы ей, по крайней мере, на полдюйма. Даже пеньюары.

— Вы знаете, о чем я думаю? — спросил Датчер, когда Максина заняла место за столиком.

— О чем же? — полюбопытствовала свеженапудренная и свежеподкрашенная Максина.

— О ваших пеньюарах.

— По-моему, говорить вслух об этом неприлично, — сурово произнесла она.

— Датчер — ужасно вульгарный человек, — вмешался Макамер. — Ты убедишься в этом, прочитав его книги.

— Англичане, — заметила Максина, — только что объявили войну немцам. Нам об этом сказала какая-то женщина в туалете.

Так вот, значит, каким образом я узнал об этом, подумал Датчер. В туалете подозрительного заведения Сан-Диего какая-то женщина сообщила увлекавшейся вином актрисе из компании «Рипаблик» о том, что Англия объявила войну Германии. А актриса, в свою очередь, сказала об этом мне.

— Эта вилка — грязная, — громко заявила Максина официантке, раскладывавшей заказанные ими вафли по тарелкам. — Это надо же иметь нахальство давать нам грязные вилки!

Официантка со вздохом подала чистую вилку.

— Если дать им волю, — не успокаивалась Максина, — то они пойдут на убийство.

Оглядев зал, Датчер видел, как посетители намазывают на вафли сливочное масло и поливают их сиропом. Он не замечал никаких изменений в поведении. Обычный ресторанный шум — голоса и стук тарелок.

— Вафли никуда не годится, — сказала Максина. — Таково, по крайней мере, мое мнение. И они ещё смеют объявлять их своим фирменным блюдом. Тоже мне, Сан-Диего!

Датчер, чтобы успокоить девушку, положил нежно ладонь на её руку.

— У вас рука поденщика, — сказала Максина. — Вы что, забиваете ею гвозди?

— Постыдное наследие бездарно растраченной молодости, — ответил Датчер.

Девушка подняла руку Датчера и принялась внимательно изучать ладонь.

— Линия сердца у вас имеет массу ответвлений, — сказала она.

— Поведайте ещё что-нибудь, — попросил Датчер.

— Вы человек непостоянный, ревнивый и эгоистичный, — серьезно произнесла Максина, склонившись над его ладонью. — И, по большому счету, успеха вы не добьетесь.

— Вот это да! — восхитилась Долли.

— Еще! — потребовал Датчер.

— Ваше настроение часто меняется, — откликнулась Максина, водя пальчиком по его ладони. — И вы человек настроения.

— Людей более неровных, чем я, не было и нет, — улыбнулся Датчер.

— У вас короткая линия жизни.

— Весьма благодарен, — мрачно произнес Датчер, отнимая руку и все ещё ощущая на ладони многообещающее прикосновение её пальца. — Теперь я полностью просвещен на свой счет, и очень рад, что прихватил вас с собой в Сан-Диего.

— Всё это начертано на вашей ладони, — воинственным тоном сказала Максина. — И не я нанесла эти линии, — добавила она, стягивая потуже воротник вокруг шеи. — А теперь уходим из этого заведения.

Девушка поднялась и направилась к двери. Все мужчины снова проводили её взглядом.

— Ты не её тип, — прошептала Долли на ухо Датчеру. — Она сказала мне это в туалете. Ты ей нравишься, но ты не её тип.

— Хироманты меня вообще почему-то не любят, — пожимая плечами, сказал Датчер. — Я это давно заметил.

Он догнал Максину и взял под локоть. Дальше к машине они шли вместе.

— Сейчас, — начал он, — мы подходим к весьма деликатному вопросу. Мы, хмм… Нам предстоит остановиться в отеле… и… я…

— Мне нужен отдельный номер, — твердо сказала Максина.

— Я просто хотел спросить, — пожал плечами Датчер.

— Джентльмены не задают таких вопросов, — заметила Максина.

— А как же в подобной ситуации поступают джентльмены? поинтересовался Датчер.

— Они не спрашивают. Это просто случается.

— Мне это раньше в голову не приходило, — сказал Датчер, влезая в машину. — Но вы совершенно правы.

Отель был заполнен, и им удалось получить лишь один двухкомнатный номер на всех. В вестибюле гостиницы оказалась масса людей из Голливуда, и Датчер делал все для того, чтобы никто из знакомых не подумал, что он имеет какое-то отношение к Максине. Если бы на ней не было этой рыжей лисы…, думал он. Завтра, на бегах, где знакомых будет ещё больше, он будет держаться от неё не мене чем в восьми шагах, а, может быть, даже проторчит все время у касс или в баре.

Когда они поднялись наверх, Максина решительно плюхнула свою сумку рядом с чемоданом Долли в одной из двух комнат. Макамер посмотрел на Датчера.

— Мы занимаем все западное крыло, — заявил Датчер и направился в другую комнату.

— Послушай, — сказал Макамер, двинувшись следом за ним. Предполагалось, что для меня и Долли это будет большой праздник. Она живет в доме, где мать каждый вечер возносит молитвы во спасение души своей заблудшей дочери.

В комнату вошла Долли. Бросив взгляд на мужчин, она захихикала.

— Иди потолкуй с Максиной! — гаркнул Макамер, свирепо глядя на Датчера.

— Я понимаю свой долг, — сказал Датчер и направился в соседнюю комнату.

Максина сидела на краю кровати, сложив руки на коленях и устремив взор в потолок.

— Послушай, меня, старуха, — начал он.

— Не смейте надо мной издеваться.

— Я устал, — продолжал Датчер, — и я над вами не издеваюсь. В Европе началась война. Я сдаюсь. Во второй комнате две кровати. Обещаю, что не прикоснусь к вам. Ради Макамера и Долли…

— Пусть Макамер побудет джентльменом, — громко заявила она. — Хотя бы одну ночь.

Датчер вернулся в другую комнату.

— Максина советует Макамеру хотя бы одну ночь побыть джентльменом, сказал он и снял ботинок. — А я собираюсь спать.

Долли поцеловала Макамера. Она повисла на нем, обняв за шею, а Датчер принялся аккуратно ставить ботинки под стул, превратив это простое занятие в довольно длительную процедуру. Затем Долли подошла к Датчеру и чмокнула его в щеку.

— Теперь я вижу, что ты пользуешься у девиц потрясающим успехом, сказала она и ушла в другую комнату.

Макамер и Датчер переоделись в пижамы и потушили свет. Макамер лег в постель, а Датчер подошел к дверям девичьей и объявил:

— Последние новости! Макамер поклялся, что не будет меня домогаться. Покойной ночи.

Женщины рассмеялись, Макамер взорвался хохотом, его поддержал Датчер. Некоторое время обе комнаты вибрировали от общего веселья. Наконец Датчер тоже забрался в постель.

Где-то вдали на темной улице Сан-Диего мальчишка-газетчик кричал о том, что Англия объявила войну.

Датчер лежал в постели и смотрел в темный потолок, слушая, как то усиливаются, то вновь затихают крики мальчишки газетчика. Мысли о войне, которые весь день удерживались внутри его алкоголем, быстрой ездой и смехом (так льва на арене цирка сдерживает бич дрессировщика) наконец, обрушились на него в полной мере. Польский кавалерист уже лежал мертвым, с открытым от удивления ртом на пыльной польской дороге, а рядом с ним валялся его мертвый конь. Немецкий парень в бомбардировщике держал курс на базу, повторяя: «Я сделал это ещё раз. И ещё раз возвращаюсь домой».

— Это все ради Долли, — послышался с противоположной стороны разделяющего их кровати неширокого черного провала голос Макамера. Голос как всегда звучал резко, скрипуче, но на сей раз в нем слышались и печальные нотки. — Мне, в общем, все равно, но она, как сумасшедшая, стремится урвать каждый час. Тебе очень хочется спать, Ральф?

— Нет.

— Долли хочет успеть получить все. Всё, что можно. Она ненавидит сон, и держится за меня обеими руками. Долли скоро умрет.

Датчер слышал, как вздохнул Макамер, и как негромко скрипнули пружины его кровати. Мальчишка-газетчик кричал уже довольно близко от отеля.

— Она очень больна, — продолжал Макамер. — И врачи не могут её вылечить. У Долли болезнь Брайта. У бедняги немеют конечности, ей кажется, что её глаза выпадают из орбит, а уши… Поэтому она и принимает таблетки. Никому кроме меня Долли ничего не говорит. Её семья ничего не знает, её босс…

Датчер, весь напрягшись, лежал на спине и смотрел в темный потолок.

— Я не люблю её, — сказал Макамер твердо, но не очень громко. Конечно, я говорю ей, что люблю, но… У меня есть другие женщины… Но я говорю, что люблю, и она цепляется за каждый час.

— Шшш… — остановил его Датчер, — …не так громко.

— Неужели я и сейчас кричу? — изумился Макамер. — Неужели мой голос можно услышать через стену? Ты опечален, Датчер?

— Да.

— А она ведь началась как-то забавно, правда? — спросил Макамер.

— Да, мы ничего не почувствовали, — ответил Датчер. — Ты ждешь шесть лет, что она вот-вот начнется. Если где-то раздастся выстрел, ты говоришь себе: «Ага, вот оно». Но ничего не происходит. Ты каждый день ждешь и читаешь газеты, но когда война начинается, ты ничего не ощущаешь. Мы все ощутим позже. Гораздо позже…

— И что ты теперь намерен делать?

— Я намерен спать, — со смехом ответил Датчер.

— Спокойной ночи, — сказал Макамер.

— Спокойной ночи.

Бомбардировщик идет на посадку и парень, скорчившись в кресле пилота смотрит вниз, чтобы проверить, вышло ли шасси, а он, Датчер, собирается на вшивый мексиканский ипподром в обществе жиреющей гражданки Соединенных Штатов, затянутой в отороченный мехом рыжей лисы костюм. Самая юная лошадь в скачках будет не моложе девяти лет. На ипподроме соберется множество голливудских типов с яркими косынками на шеях, обязательно в темных очках и в ботинках из лосиной кожи. Типов будут сопровождать их агенты и победительницы разнообразных конкурсов красоты. Изнемогая от страшной мексиканской жары, они станут сорить своими шальными деньгами. Говорить они будут только о сексе и долларах, все время повторяя как припев: «Колоссально, потрясающе, на него в этом году спрос, и он обошелся „Метро“ не меньше, чем в миллион». Но война уже идет. Идет она и для этих беспечных, легкомысленных бездельников. И я, несмотря на войну, останусь в Голливуде, закончу, если хватит сил «Полуночное убийство». Мне предстоит стерпеть и все те Полуночные убийства, которым ещё предстоит увидеть свет. Книги я писать не стану. Всякая честная книга несет в себе критику. Я не хочу истязать себя критикой этого несчастного, развращенного, измученного и бьющегося в агонии мира. Позже… Время для критики наступит позже…

Мальчишка-газетчик вопил под самыми окнами.

И вот я нахожусь здесь, в номере отеля в обществе нелюбимой, умирающей девушки, у которой украли её час; в компании сценариста, который подобно неприкаянному бродяге слоняется от студии к студии и с выражением профессионального попрошайки умоляет предоставить ему работу. В соседней комнате расположилась хиромантка, которую можно было бы купить на ночь тройкой комплиментов и десятью минутами вежливого флирта. Непостоянный, ревнивый, эгоистичный, с постоянно меняющимся настроением мир. Мир, который, в конечном итоге, так и не добился успеха.

— Англия… Англия… — долетал сквозь окно колеблющийся в ночном ветре мальчишечий голос.

Мне должно быть стыдно, думал Датчер. Я встретил трагический час в печальном и нелепом обличье. Настало время для свершения благородного и значительного поступка. Кто и что может дать мне возможность совершить поступок благородный и значительный?

— Мне хотелось бы поговорить со всем Европейским континентом, — громко сказал Датчер.

— Что? — пробормотал Макамер.

— Ничего, — ответил Датчер и подтянул одеяло к подбородку. — Ты знаешь, что я намерен сделать?

— Что?

— Я намерен жениться. Мы с супругой станем жить на ферме, выращивая кукурузу, пшеницу и виноград. Зимой мы будем следить за тем, как падает снег, и станем забивать свиней. Одним словом, мы найдем себе занятие на все четыре времени года. На некоторое время я хочу включиться в вечный круговорот природы.

— Валяй, включайся, — сказал Макамер. — А мне как раз снилось, что Мервин Лерой предлагает мне сногсшибательную работу. И это не плохо, это не плохо, не плохо… — конец фразы растворился в воздухе.

— В вечном круговороте все четыре времени года, — сказал Датчер так, словно обкатывал слова на языке. — Четыре времени года… — повторил он и закрыл глаза.

Бомбардировщик замер на месте, и из него выпрыгнул немецкий парень. Парень радовался прохладе раннего утра и твердой почве под ногами. От чувства облегчения, которое он испытывал, оказавшись дома, у него под мышками выступил пот. «Я сделал это. Я ещё раз сделал это», прошептал он и заспешил через летное поле на доклад к командиру.

Роды, ночь и дискуссия

— Палатки! — говорил Люббок, мрачно вращая перед собой бокал с пивом. Его голос отдавался хриплым эхом в полутемном зале «Бара Коди» практически безлюдного в этот поздний зимний вечер. — Вы поступаете в армию и морозите себе задницу, сидя среди зимы в палатке. Я же — человек цивилизованный и привык жить в квартире с паровым отоплением.

Закончив тираду, Люббок с вызовом огляделся по сторонам. Он был высок ростом и широк в плечах. Одну щеку Люббока украшал длинный, но довольно аккуратный шрам, а его огромных размеров руки могли принадлежать только докеру. Два других посетителя бара внимательно смотрели в свои бокалы с пивом.

— Интересы национальной обороны, — произнес бармен — невысокий бледный человек в жилете и фартуке. У бармена были очень белые, поросшие волосами руки и длинный, нервический нос. — Каждый должен чем-нибудь жертвовать.

— Главная беда этой страны состоит в том, — громко заявил Люббок, что в ней развелось чересчур много вонючих патриотов.

— Не надо выступать против патриотизма, — сказал человек, сидевший ближе всего к Люббоку. — Во всяком случае, в моем присутствии.

— Как тебя зовут? — спросил Люббок, бросив на говорившего угрожающий взгляд.

— Доминик ди Калько, — четко произнес тот, давая понять, что запугать себя не позволит. — Лично я ничего плохого в патриотизме не вижу.

— Это надо же, — сказал Люббок, — он не видит ничего плохого в патриотизме. Тоже мне итальянский патриот!

— Ты им нужен, — заметил Суинни, сидевший с другой стороны от Люббока. — Ты им очень нужен — там в Греции.

Все рассмеялись, а Суинни горделиво огляделся по сторонам. Его слегка помятая и раскрасневшаяся от выпитого пива физиономия источала самодовольство.

— Я — американский гражданин! — завопил Ди Калько. — Может быть это дойдет до вас, ребята, после того, как вы перестанете ржать.

— Знаете на что мне хотелось бы посмотреть? — со смехом продолжал Суинни, сопровождая слова взмахом руки. — Я был бы жуть как рад взглянуть на попытки итальянской армии вторгнуться на «Красный мыс».

— Я не люблю Муссолини! — выкрикнул Ди Калько. — Но не смейте разевать пасть по поводу итальянской армии!

— Три ирландца… — не унимался Суинни. — Три ирландца разгонят итальяшек за полчаса. Макаронники хороши лишь тогда, когда воюют друг против друга.

— Эй ты, как там тебя, может быть прогуляемся немного? — негромко спросил Ди Калько.

— Полегче, ребята! — вмешался бармен, умиротворяющее подняв руки. — Не забывайте, что мы в Америке.

— Запомни, — сказал Ди Калько, — я вызвал тебя на дуэль. Не знаю, правда, как тебя зовут.

— Меня зовут Суинни! — завопил Суинни. — И пара моих двоюродных братьев служит в Королевских военно-воздушных силах!

— Круто! — заявил Люббок. — Парня кличут Суинни, а два его кузена служат в английской авиации. Только представь, — продолжал Люббок, обращаясь к бармену, — какие ирландские парни служат под английскими знаменами!

— Что с тобой? — спросил бармен. — Неужели ты готов спорить со всеми посетителями этого салуна?

— Да, клан Суинни, видимо, то ещё семейство, — продолжал Люббок, похлопывая одного из членов клана Суинни по спине.

— Они сражаются за тебя и меня, — холодно произнес Суинни. — Защищают наш образ жизни.

— Согласен, — сказал Ди Калько.

— Точно, — подтвердил Бармен.

— А как тебя зовут? — обратился к бармену Люббок.

— Коди, — ответил тот. — Уильям Коди.

— Ты что, решил надо мной поиздеваться? — спросил Люббок и ожег бармена сердитым взглядом.

— Богом клянусь, — подтвердил свои слова бармен.

— В Вайоминге есть памятник. Буффало Биллу.[7] Он что, твой родственник?

— Чистое совпадение, — ответил бармен.

— Нацеди-ка мне пива, Буффало Билл, — сказал Люббок. — Внимательно проследив за тем, как бармен наливает пиво и ставит бокал на стойку, Люббок с восхищением продолжил: — Это надо же. Из тех самых рук. От человека, которому в Вайоминге поставили памятник. Не удивительно, что ты такой большой патриот. Если бы в мою честь воздвигли монумент в Вайоминге, я тоже стал бы патриотом.

— Но это же простое совпадение! — запротестовал бармен.

Люббок, ополовинив бокал, выпрямил спину и заговорил неторопливо и рассудительно:

— Мне приятно думать о том, что пара ребят по фамилии Суинни защищают там в Англии мой образ жизни. Мне это страшно нравится. Я начинаю чувствовать себя в полной безопасности. — Неожиданно шлепнув что есть силы ладонью по стойке, он завопил: — Палатки! Нам придется сидеть в разгар зимы в палатках!

— А что ты хочешь? — спросил Ди Калько. — Неужели ты хочешь, чтобы Гитлер пришел сюда и навел здесь свой порядок?

— Я ненавижу его! Ненавижу ублюдка! Я сам — голландец, но немцев ненавижу.

— Налей голландцу ещё пива, — сказал Суинни. — За мой счет.

— Я ненавижу немцев, — продолжа Люббок, — я ненавижу англичан, французов и американцев.

— Кто же вам тогда по душе? — поинтересовался бармен.

— Итальянцы. Их невозможно заставить сражаться. Они люди цивилизованные. Если какой-нибудь человек выходит против них с ружьем, они убегают как антилопы. И это меня просто восхищает.

— Я не потерплю оскорблений в адрес итальянской армии, — угрожающе похлопывая ладонью по стойке бара, сказал Ди Калько.

— Весь мир следует как можно плотнее заселить итальянцами, — не обращая внимания на Ди Калько, продолжал Люббок. — Такова моя программа, ребята. Моя фамилия — Люббок, и за мной целая куча предков-голландцев. Однако я их всех ненавижу. А если англичане защищают мой образ жизни, то им немедленно надо прекратить это занятие. Мой образ жизни сильно протух.

— Парни, — взмолился бармен, — потолкуйте о чем-нибудь другом.

— А если по правде, — сказал Суинни, — то я против войны ничего не имею. Сейчас я делаю одиннадцать долларов в неделю, и любое изменение может только улучшить мое положение.

— Это война — война отеля «Пис-пис».

— Что ты хочешь этим сказать? — подозрительно спросил Ди Калько, ожидая нового оскорбления в адрес итальянской армии.

— Отель «Пис-пис» на углу Пятой авеню и Шестидесятой улицы. Они там устраивают танцы за чаепитием. Чайные танцы в пользу Империи.

— Чего же в этом плохого? — сказал бармен.

— А ты видел типов, которые ходят в отель «Пис-пис»? — спросил Люббок. Он перегнулся через стойку и, ткнув в бармена корявым указательным пальцем, закончил: — Маленькие жирные кролики и крольчихи в норковых манто.

— Лучшие люди! — воинственно бросил бармен.

— Да, — невесело согласился Люббок. — Если они начинают выступать за какое-нибудь дело, то это значит, что дело явно неправое.

— Я человек крайне осторожный, — негромко произнес Ди Калько, — и хочу быть понятым правильно, но для непредвзятого слуха твои слова напоминают речи коммунистов.

— Я ненавижу коммунистов, — Люббок осушил бокал и со смехом добавил: Они постоянно заняты тем, что семь дней в неделю режут друг другу глотки. Буффало Билл, нацеди-ка мне еще.

— Я бы не хотел, чтобы вы называли меня Буффало Биллом, — бармен наполнил бокал и продолжил: — Начав поступать подобным образом, вы кончите тем, что станете портить жизнь всем окружающим. — Он смахнул шапку пены с бокала и поставил его перед Люббоком.

— Памятник в Вайоминге… — восхищенно протянул Люббок, покачивая головой. — Сегодня они танцуют в пользу Британской Империи, а завтра нас за эту Империю застрелят.

— Второе не обязательно вытекает из первого, — рассудительно произнес Суинни.

— Познакомьтесь с мистером Суинни из знаменитого семейства Летающих Суинни, — сказал Люббок, нежно похлопывая оппонента по запястью. — Он обожает читать «Нью-Йорк Таймс». Обещаю возложить лилию на его могилу на Балканах.

— Да, в этом может возникнуть необходимость, — вмешался Ди Калько. — Я хочу сказать, что в Европе может возникнуть необходимость в дополнительной живой силе, что, свою очередь, означает необходимость гибели нашего дорогого Суинни.

— Давай не будем переходить на личности, — сердито бросил Суинни.

— Прежде чем все закончится, мистер Суинни, — сказал Люббок, доверительно обнимая собеседника за плечи, — эта война успеет стать весьма личным делом. Для вас, сэр, и для меня. Она не станет личным делом лишь для кроликов из отеля «Пис-пис».

— Почему вы никак не оставите отель «Плаза» в покое? — спросил бармен.

— Выпадет снег, а мы будем сидеть в палатках! — взревел Люббок. — Эй, итальянский патриот, — продолжил он, — обращаясь к Ди Калько, — я хочу тебя кое о чем спросить.

— Не забывай, — ледяным тоном сказал Ди Калько, — что я, прежде всего, гражданин Соединенных Штатов.

— Ну и как же ты, Джордж Вашингтон, будешь чувствовать себя, сидя за пулеметом, в тот момент, когда макаронники пойдут в атаку?

— Я исполню свой долг, — упрямо произнес Ди Калько. — И не смей называть их макаронниками.

— Как понимать твои слова «макаронники пойдут в атаку»?! — загремел Суинни. — Ведь всем известно, что итальяшки в атаку не ходят. Они всегда отсиживаются в тылу.

— Ты не забыл, — сказал Ди Калько, — что мое предложение выйти на улицу и во всем разобраться ещё действительно?

— Парни, парни, — взмолился бармен. — Поговорите лучше на другую тему… Очень вас прошу.

— Нет, вы только подумайте! — восхитился Люббок. — Одна война за другой. Одна война за другой! Сукиных сынов, вроде вас, загоняют зимой в палатки, а эти сукины сыны до самого конца не в состоянии ничего понять.

Суинни отступил на шаг и отстраненным тоном заправского полемиста начал:

— Я позволю себе пропустить мимо ушей некоторые слова твоего лексикона, поскольку меня интересует проблема по существу. Я хотел бы услышать, какое решение ты предлагаешь. Спрашиваю потому, что у тебя, видимо, имеется четкое представление о том, что следует делать.

— А я вовсе не желаю пропускать мимо ушей его грязные слова! возмущенно бросил Ди Калько

— Пусть скажет, — произнес Суинни, сопровождая это разрешение величественным жестом руки. — Выслушаем точку зрения всех присутствующих. Пусть голландец говорит.

— Значит так… — начал Люббок.

— Только без оскорблений, — остановил его бармен. — Время позднее, бар, так или иначе, пора закрывать, поэтому прошу не оскорблять моих гостей.

Люббок прополоскал рот пивом и сделал медленный глоток.

— Ты когда-нибудь чистишь краны? — спросил он у бармена. — Для пива, чтобы ты знал, самое главное — чистота кранов и патрубков.

— Это надо же! — возмутился Ди Калько. — У него, похоже, по всем вопросам есть свои соображения.

— Они делят мир, — невозмутимо продолжал Люббок. — У меня же на банковском счете восемьдесят пять центов. Для меня не важно, чем кончится дележ, мне повезет, если я к тому времени сумею сохранить свои восемьдесят пять центов.

— Так нельзя подходить к проблеме, — сказал Суинни. — Нельзя смотреть на мир с позиций восьмидесяти пяти центов.

— Разве я получу Грецию? — спросил Люббок, угрожающе ткнув огромным указательным пальцем в сторону Суинни. — Разве Ди Калько получит Китай?

— Да кому он нужен этот твой Китай?! — ликующе воскликнул Ди Калько.

— Мы же получим только… — мрачно продолжал Люббок, — Я, ты, Суинни и Буффало Билл…

— Я же вас просил! — сказал бармен.

— …мы получим новые неприятности. Рабочий люд всегда получает только неприятности. — Люббок вздохнул и печально посмотрел в потолок; а остальные, тем временем, допили свое пиво. — Все военные стратеги согласны в том, — эту фразу он произносил с особой гордостью, — согласны в том, что для атаки на позицию, защищаемую одним человеком, требуется, по меньшей мере, четыре солдата.

— К чему это ты? — спросил Суинни.

— Боевые действия будут происходить в Европе, Азии и Африке, нравоучительным тоном, нараспев произнес Люббок, — и ни коим образом напрямую не затронут бара мистера Уильяма Коди.

— Ничем не могу помочь, — саркастически бросил бармен.

— Я изучил ситуацию, — сказал Люббок, — и пришел к выводу, что американцы потеряют в четыре раза больше людей, чем другие. Это само собой разумеется. Здесь они нас атаковать не станут. Разве не так? Наступать будем мы. Четверо на одного! — он яростно стукнул кулаком по столу и с непоколебимой уверенностью закончил: — И вот мы, четыре тупоголовых чурбана пойдем умирать, чтобы выковырнуть из окопа единственного голландца. Так говорит военная стратегия!

— Не так громко, — несколько нервно сказал бармен. — Жильцы этажом выше меня недолюбливают.

— Но хуже всего… — гаркнул Люббок, ожегши присутствующих яростным взглядом, — … но хуже всего то, что, оглядываясь по сторонам, я вижу, что в мире полным полно безнадежно тупых выродков вроде Суинни, Ди Калько и Уильяма Коди!

— Следи за своим языком, — прорычал Ди Калько. — Следи за речью!

— Гитлера надо побить! — заорал Суинни. — И это факт непреложный!

— Гитлера надо побить! — крикнул Люббок и, вдруг перейдя на хриплый шепот, продолжил: — Вы можете спросить, а почему, собственно, возникла необходимость его побить? Отвечу. Во-первых, потому что невежественные и несчастные тупицы вроде вас вознесли его в небо и там оставили. Во-вторых потому, что, слегка опомнившись, они отправились в него стрелять. И, в-третьих, в силу того, что некоторые идиоты разводят дискуссии, потягивая пиво в барах.

— Не надо меня обвинять, — обиделся Суинни. — Я его никуда не сажал.

— Многочисленные Суинни заполонили наш мир! — завопил Люббок. — И теперь меня из-за этого должны застрелить!

Неожиданно для всех он схватил одной рукой Суинни за воротник и слегка приподнял. Суинни тут же стал хватать воздух широко открытым ртом. Люббок протянул вторую руку и захватил ворот Ди Калько. Притянув обеих к себе и с ненавистью глядя в их лица, он прошипел:

— Если бы вы знали, как мне хочется размозжить ваши глупые головы!

— Эй, послушай… — прохрипел Ди Калько.

— Полегче, парни! — крикнул бармен, протягивая руку к припрятанной за стойкой укороченной бейсбольной бите.

— Если меня убьют, виноваты в этом бы будете вы! — вопил Люббок, нещадно тряся своих оппонентов. — Но лучше я убью вас. Мне хочется прикончить всех тупых идиотов, разгуливающих по нашим улицам…

Ди Калько протянул руку за спину и схватил бутылку. Суинни обеими руками вцепился в огромную, держащую его за горло лапищу. Бармен поднял над головой опиленную биту…

В этот миг открылась дверь и на пороге салуна возникла девушка.

— Продолжайте, продолжайте, — сказала она, не выражая при этом ни испуга, ни удивления. — Я не хочу вам мешать.

— Парни… — произнес бармен, откладывая биту в сторону.

Люббок встряхнул Суинни и Ди Калько в последний раз, и протянул руку к своему пиву.

— Типов вроде тебя… — пробормотал, не зная как выразить свое возмущение Суинни, — …типов вроде тебя надо держать в психушке.

Ди Калько поправил узел галстука и, несмотря на всю свою ярость, попытался послать улыбку все ещё стоящей в дверях девушке. На голове девицы не было шляпки, и её длинные, светлые и не очень чистые волосы свободно падали на плечи. Щеки у неё ввалились, а костлявые, покрасневшие, неухоженные руки далеко вылезали из коротких рукавов старенького серого пальто. Казалось, что девица пребывает в последней стадии истощения. У неё был такой усталый вид, что создавалось впечатление, будто она трудилась без отдыха много ночей подряд.

— Вас не затруднит закрыть дверь, мисс? — сказал бармен. — Становится чертовски холодно.

Девушка закрыла дверь и, не сходя с места, обвела мужчин усталым взглядом.

— Мне нужна помощь, — сказала она.

— Послушайте, мисс… — начал бармен.

— Заткнитесь! — продолжила она ровным голосом, в котором слышалось крайнее утомление. — Я явилась не за подачками. Моя сестра сегодня родила и сейчас лежит в маленькой вонючей больнице. У неё весь день продолжается кровотечение, и ей уже сделали два вливания. Крови у них не осталось, и врачи говорят, что она, возможно, умирает. Я уже полчаса слоняюсь рядом с салуном, наблюдая за вашими, парни, беседами и копя силы, чтобы войти. Ей нужна кровь. Может быть у вас, ребята, найдется немного лишней крови, в которой вы не нуждаетесь? — с едва заметной улыбкой закончила она.

Мужчины уткнулись в свои стаканы, изо всех сил избегая смотреть друг на друга.

— Мы остались без средств, — всё тем же ровным, лишенным всяких эмоций тоном, продолжала девушка. — Ребенок получился семимесячный, а муж у неё матрос. Сейчас он плывет в Португалию, и во всем этом проклятущем, замерзающем городе нет ни единой души, к которой можно было бы обратиться за помощью. — Сделав один шаг в направлении стойки бара, она продолжила: Ей всего девятнадцать. И она должна была выйти за матроса…

Люббок повернулся к ней лицом:

— Ну ладно, — сказал он, — я иду с вами.

— Я тоже, — подхватил Ди Калько.

Суинни открыл рот, потом закрыл его, а затем снова открыл.

— Ненавижу больницы, — наконец сказал он. — Но все же, пожалуй, пойду с вами.

Люббок снова обратился лицом к стойке и поднял тяжелый взгляд на бармена.

— Уже все равно поздно, — сказал бармен, нервно вытирая стойку полотенцем. — Я тоже могу пойти с вами, так, на всякий случай… Вдруг моя группа крови окажется… Да. Точно. — Он энергично кивнул и принялся стягивать с себя фартук.

Люббок протянул руку за стойку, снял с полки бутылку виски и стакан. Не говоря ни слова, он плеснул немного напитка в стакан и протянул девушке. Та, без улыбки, взяла виски и осушила его одним глотком.

Они молча сидели в унылой клинической аудитории для студентов-медиков, ожидая появления интерна. Интерн должен был сообщить, чья кровь годится для переливания. На них падал мертвенно-бледный свет старых больничных ламп, а воздух, которым они дышали, был насквозь пропитан невесёлыми больничными запахами. Люббок сидел, зажав кисти рук между колен и бросая время от времени взгляды на Суинни, Ди Калько и Коди, которые нервно ерзали на своих скамейках. Лишь девушка, дымя сигаретой, медленно расхаживала по комнате. Сигаретный дымок вился над её жидковатыми, светлыми волосами.

Открылась дверь, в комнату вошел интерн и, прикоснувшись к рукаву Люббока, сказал:

— Вы подходите.

Люббок глубоко вздохнул, встал со скамьи, бросил триумфальный взгляд на Суинни, Ди Калько и Коди, улыбнулся девушке и последовал за интерном.

Когда все кончилось, когда кровь медленно перелилась из его вен в вены бледной, неподвижной девушки на соседнем столе, Люббок поднялся, наклонился над ней и прошептал:

— Не волнуйтесь, все будет в полном порядке.

Она ответила ему слабой улыбкой.

Люббок влез в пиджак и прошел в аудиторию. Его спутники всё ещё оставались там. Они встретили его, стоя под синеватым светом больничных ламп.

Люббок послал им широченную улыбку.

— Ну как, надеюсь все в порядке? — торжественно спросил Ди Калько.

— Всё — в лучшем виде, — весело ответил Люббок. — Моя кровь поет в её жилах не хуже, чем виски.

Ди Калько взглянул на Суинни, Суинни, обменялся взглядом с Коди. Во всех этих взглядах можно было прочитать некоторую неуверенность и колебание.

— Эй, голландец, — громко сказал Суинни, — мы хотим поставить тебе выпивку. Что на это скажешь?

Они напряженно ждали ответа. Так обычно ждут нападения противника.

Люббок обвел всех троих внимательным взглядом, и Коди поднял воротник пальто.

— В чем вопрос? — сказал Люббок, обнимая девушку за плечи. — Это для меня большая честь.

Из дверей больницы они вышли все вместе.

Проповедь на пыльных дорогах

Нельсон Уивер уселся за свой ослепительно чистый рабочий стол и написал: «Трудовые затраты… Завод в Бриджпорте… $1.435.639,77». Написав это, Уивер положил остро заточенный твердый карандаш в потрясающе ровный ряд девяти других и столь же остро заточенных твердых карандашей. Строй карандашей находился рядом с заключенным в серебряную рамку портретом его покойной жены.

Он посмотрел на обтянутые кожей часы, стоявшие на противоположном от него краю письменного стола. 10:35. До появления Роберта оставалось по меньшей мере десять минут.

Нельсон Уивер снова взял один из карандашей и, склонившись к удлиненному, сплошь покрытому машинописным текстом листу бумаги, дописал: «Амортизация… $ 3.100.456,25». Все документы для уплаты налогов компанией «Маршалл энд Ко., Котлы и турбины.» были почти готовы. Он не вставал из-за письменного тридцать пять дней, работая неторопливо и тщательно, лишь изредка проставляя цифру в нужную графу. Так работал Сезанн, нанося всего несколько мазков в день на свои акварели. И вот настал час, когда вся финансовая картина такой сложной организации как «Маршалл энд Ко.» оказалась перед ним на пяти листах бумаги. На этих пяти листах четким бухгалтерским почерком была спрессована история всех трансакций, выплат и доходов, всех кредитов — предоставленных и полученных, так же как всех прибылей и потерь. Составление финансового отчета было делом неимоверно сложным, поскольку компания вела операции с огромным числом банков во всех концах земли, начиная от штата Дэлавер, где она была зарегистрирована, и кончая Шанхаем, куда отправляла различного рода электрическое оборудование для блага Чан Кайши.

Нельсон снова посмотрел на кожаные часы. 10:40. Поезд отходит в 11:15. Роберту следует поторопиться.

Нельсон перевел взгляд на только что начертанные им цифры. $ 3.100.456,25. Взглянул и, наверное, уже в тысячный раз восхитился изящным наклоном цифры 2, которую он выучился так писать ещё на заре своей бухгалтерской карьеры. Цифра 2 каким-то непостижимым образом представлялась ему символом профессии, знаком его таланта, воплощением сложного и труднодоступного мира цифр, в котором он, Нельсон Уивер, перемещался с таким изяществом, легко преобразуя пот и ярость труда, пламя и дым, мгновенное обогащение и финансовую катастрофу в стройные и несокрушимые ряды холодных чисел.

10:43. Где же Роберт? Нельсон поднялся из-за стола, подошел к окну и взглянул на улицу с высоты пятидесятого этажа, сложенного из гранита и стекла, здания. Осознав, что с высоты пятьсот футов он пытается разглядеть сына в вечно торопящейся толпе людей на Сорок девятой улице, Нельсон негромко рассмеялся.

Нельсон Уивер вернулся к столу, сел в кресло и взял тот лист, с которым работал. Налоговые формы, думал он, являют собой формализованное и весьма сложно игровое поле, на котором священнодействуют игроки-виртуозы, ловко жонглируя абстракциями. Точно так же в своих рассуждениях о Боге жонглировал ими Спиноза. Столь же великим жонглером был и тот безымянный гений, который сумел доказать, что Джон Пирпонт Морган в 1932 году вообще не имел облагаемых налогом доходов. Как-то в 1936 году, повинуясь капризу, которого он себе не мог объяснить, Нельсон заполнил две налоговых декларации. Одну из них «Маршалл энд Ко», как и положено, представил правительству. А вторую, в которой цифры, по затратам труда и пота отражали реальность, а сумма амортизации была не только формальной бухгалтерской игрой в цифирь, снижающей облагаемую налогом базу, Нельсон целую неделю носил в кармане. Разница между первой и второй декларацией составила тогда $ 700.962,12. Повеселившись от души неделю, Нельсон благоразумно сжег вторую декларацию.

В этом году фирма «Маршалл энд Ко.», благодаря военным заказам, существенно расширила производство. С другой стороны, ставки налогов на сверхприбыль резко рванули вверх. Сочетание этих двух факторов, по прикидке Нельсона, должно привести к тому, что разница между реальным и формальным отчетом могла бы составить не менее миллиона долларов. «Маршал энд Ко.» платит ему 40.000 в год. Сделка для фирмы довольно выгодная, подумал он.

10:47. Роберта все ещё нет. Нельсон отложил бумагу, поскольку цифры заплясали перед его глазами. Подобное стало случаться с ним все чаще и чаще. Что же, удивляться здесь нечему. Его талия каждый год увеличивается на дюйм, просыпаться он стал в пять утра и уже давно перестал испытывать шок, услышав, как его называют джентльменом средних лет. Ему уже за пятьдесят, и малоподвижный, нездоровый образ жизни за письменным столом дает о себе знать…

Распахнулась дверь, и в кабинет вошел Роберт. На нем ловко сидел новый, с иголочки, лейтенантский мундир, а в руках он держал подаренный Нельсоном чемодан из сыромятной кожи.

— В дорогу, Папа, — сказал он. — Армия США ждет меня, приподнявшись от нетерпения на цыпочки.

Они обменялись улыбками. Нельсон извлек из стенного шкафа свою прекрасную фетровую шляпу и, взглянув в зеркало, аккуратно её надел.

— Я уже начал опасаться, что ты не успеешь, — сказал Нельсон, легонько поглаживая кончиками пальцев поля шляпы.

Роберт стоял у окна, глядя на залитый утренними лучами летнего солнца Нью-Йорк. Плоская лента Гудзона вдали, на фоне скалистого берега Нью-Джерси казалась голубым скоростным шоссе, а толпящиеся внизу разновысокие здания в утреннем освещении были похожи на конфеты.

— О, Боже… — пробормотал Роберт. — Какое великолепное место для работы! Папа, тебе следует писать здесь Девятую симфонию.

— Девятую симфонию я здесь не пишу, — улыбнулся Нельсон. Ему хотелось донести чемодан сына до лифта, и он уже, было, сделал движение в его сторону, но Роберт, словно почувствовав намерение отца, быстро переложил чемодан в другую руку.

Войдя в кабину лифта, они увидели там красивую, темноволосую женщину, в прекрасном, иссиня-черном платье. Платье смотрелось на даме именно так, как должно смотреться дорогое черное платье на имеющей престижную работу женщине, и что в реальной жизни случается крайне редко. Волосы её были небрежно отброшены назад, она держалась несколько вызывающе и производила впечатление женщины весьма решительной. Нельсон заметил, что дама с холодным одобрением смотрит на его, уверенного в своей привлекательности, сына, на новую темно-зеленую куртку лейтенанта с гордым золотым шевроном на каждом плече. Роберт слегка улыбнулся, почувствовав на себе её взгляд. Это была беспомощная, чуть застенчивая улыбка, но Нельсон понимал, что сын в глубине души доволен тем, что вызвал одобрение женщины.

— Иногда… — сказал Роберт, когда они шли по Пятой авеню, потеряв женщину в черном где-то в толпе. — …иногда, папа, полиции можно позволить арестовывать мужчин за те мысли, которые непроизвольно у них возникают.

Отец и сын обменялись понимающими улыбками. Роберт глубоко вздохнул и, прежде чем сесть в такси, огляделся по сторонам. Улыбка все ещё играла на его губах.

— Вокзал «Гранд Сентрал», пожалуйста, — сказал он водителю.

Пока машина пробиралась по улицам, они сидели молча. Нельсон не отрывал взгляда от блестящего чемодана из сыромятной кожи. Такие чемоданы, думал он, можно часто увидеть летом в пятницу на многих железнодорожных платформах, где люди в ярких одеждах весело толпятся, ожидая прихода поезда, чтобы отправиться в Новую Англию, на Кейп Код или в Адирондакские горы… Для полноты картины, размышлял он, рядом с чемоданом следует лежать теннисной ракетке в цветном клеенчатом чехле, а тонкий девичий голосок, перекрывая все шумы, должен со смехом вещать: «…оливковое масло и уксус в равных долях, плюс несколько капель глицерина. Намазывайся этой смесью каждый час, дорогая. На пляже в Проливе я встретила спасателя, который проводил на солнце по двенадцать часов каждый день. Он употреблял только эту смесь, и его кожа по цвету напоминала залежалый кусок хорошо пропеченного ростбифа…».

Но вместо девичьего голоса он услышал слова Роберта.

— Пять средних танков…

— Ты о чем? — сконфуженно глядя на сына, спросил Нельсон. — Прости, я не совсем…

— Когда я прибуду на место, под моей командой окажется пять средних танков. Весом двенадцать тонн и с экипажем пять человек. В машины вложено примерно триста тысяч баксов, и я буду приказывать им: вперед, стоп, идите туда, идите сюда, будьте так добры, уничтожьте собачью конуру слева от нас, не затруднит ли вас выпустить шесть снарядов по корсетной мастерской, расположенной дальше по улице в шести кварталах отсюда… — Широко улыбнувшись, он продолжил: — И это буду делать я — человек, который ни разу в жизни не управлял даже игрушечными поездами. Представляешь, как верит в меня Правительство Соединенных Штатов Америки?! Боюсь, что при первой встрече с этими пятью средними танками, меня охватить такой мандраж, которого не испытывал ни один актер перед выходом на сцену.

— У тебя все получится, как надо, — спокойно сказал Нельсон.

Роберт внимательно без улыбки посмотрел на отца и сказал серьезно:

— Мне почему-то тоже так кажется.

Такси остановилась у вокзала «Гранд Сентрал», и они вышли из машины.

— У нас есть ещё пятнадцать минут, — сказал Роберт, бросив взгляд на часы. — Может, быстренько пропустим по одной, чтобы смазать колеса?

— Тебя ещё кто-нибудь провожает? — спросил Нельсон, когда они шагали под темными и гулкими сводами арки в бар отеля «Коммодор». — Неужели и девиц не будет?

— Нет, — с улыбкой сказал Роберт. — Этого нельзя делать. Если пригласить одну, то придется приглашать всех. В итоге прощание станет похоже на встречу выпускниц Вассара с 1938 по 1941 год включительно, громко рассмеявшись, он добавил. — Мне не хотелось бы, чтобы мой отъезд превратился в шумную демонстрацию.

Нельсон улыбнулся шутке, хотя понимал, что она явилась лишь средством скрыть тот факт, что сын захотел оставить последние минуты прощания перед уходом на войну только для отца. Ему очень хотелось сказать, что он все понял и очень ему благодарен, но в то же время Нельсон понимал — любые слова сейчас прозвучат неуклюже и чересчур театрально. Поэтому он просто промолчал. Они вошли в «Коммодор» и остановились у длинной стойки бара. В пустом зале было сумеречно и прохладно, как бывает всегда в одиннадцать утра, перед тем, как публика приступает к выпивке и еде.

— Два мартини, — сказал Роберт бармену.

— Последний раз я пил с утра на свадьбе Артура Паркера, — сказал Нельсон. — Это было в 1936 году.

— Плевать нам на этикет! — бросил Роберт. — Идет война.

Кубики льда приятно позванивали в миксере, а воздух наполнился тонким, пикантным запахом, когда бармен элегантным движением пальцев стал выжимать сок цедры лимона над прохладными бокалами.

Они молча подняли бокалы. Нельсон взглянул на худощавое и такое любимое лицо Роберта. В форменной, украшенной кожей и сверкающей золотом фуражке лейтенанта армии США, сын выглядел очень молодо и весьма воинственно. Нельсон посмотрел в сумеречную пустоту длинного с низким потолком зала. Белоснежные столы и стулья рядом с ними стояли в таком порядке, который бывает в ресторанах только в последние минуты перед дневным наплывом посетителей. Сколько слов расставания слышали этот зал и этот бар, расположенные рядом с поездами, готовящимися пересечь весь огромный континент. Сколько раз здесь звучало «Прощай!». Сколько раз обменивались здесь последним поцелуем муж и жена. Сколько здесь было выпито, чтобы алкоголем заглушить первую, нестерпимую боль разлуки и потери. Сколько призраков сидит сейчас за этими аккуратными, чистыми столиками, и их бесконечные, не слышные человеческому уху «Прощай!» витают над белейшими скатертями между легкомысленными, сверкающими бокалами. Как часто собирались здесь, перед тем как разъехаться по домам, скорбящие родственники и друзья, только что проводившие в последний путь близкого им человека. В каждой порции виски они чувствовали привкус смерти…

Нельсон внимательно посмотрел в лицо столь воинственно выглядевшего Роберта, приподнял чуть выше бокал и, слегка прикоснувшись им к бокалу сына, сказал:

— За то, чтобы все это дело побыстрее закончилось.

Они выпили. Мартини оказался превосходным. У напитка был яркий, очень выразительный аромат, и он приятно обжигал нёбо. Роберт пил неторопливо с удовольствием, чуть задерживая мартини во рту, чтобы полнее насладиться его вкусом.

— Ты будешь потрясен, — сказал он, — когда узнаешь, насколько трудно раздобыть мартини в танковых войсках.

Нельсон смотрел на то, как пьет сын, и вспоминал тот летний день на природе, когда Роберту едва исполнилось двадцать. Это было три года назад в Вермонте, где он на время вакаций арендовал дом. Всю вторую половину дня Роберт провел на озере и вернулся домой с мокрыми волосами и босиком. Он был закутан в белый халат, а на плечи набросил некогда синее, а теперь выцветшее полотенце. Жаркое летнее солнце оставило отметины на его носу и на запястьях хорошо отмоченных в озерной воде рук… Он распахнул затянутую противомоскитной сеткой дверь, распевая во весь голос: «Кругом царит ненастье, без девочки моей не будет больше счастья…». Оставляя на зеленом, под цвет травы ковре мокрые пятна, он без задержки протопал прямо в кухню. Когда туда вошел Нельсон, Роберт сидел за кухонным столом с фаянсовой столешницей и все ещё мычал что-то о «ненастье». В одной руке он держал открытую и уже запотевшую бутылку холодного пива, а в другой чудовищных размеров сэндвич. На его изготовление пошли два здоровенных ломтя ржаного хлеба, не менее четверти фунта швейцарского сыра, пара толстенных кусков холодной ветчины и гигантский, разрезанный на три части, мясистый помидор. Роберт сидел, откинувшись на спинку хлипкого кухонного стула, предвечернее солнце заливало его неярким светом через окно старомодной формы, а с волос неторопливо стекали капли воды. Держа в руках бутылку и сэндвич, со ртом набитым хлебом, сыром, ветчиной и помидорами, он все же каким-то образом ухитрялся петь, если назвать песней то веселое, но монотонное бульканье, которое рождалось в глубине его горла. Когда Нельсон появился в дверях, сын приветствовал его радостным взмахом сэндвича.

— Умираю от голода, — промычал он. — Проплыл четыре мили, теперь необходимо восстановить силы.

— Через час тебе предстоит ужин, — напомнил Нельсон.

— Я и с ним справлюсь, — улыбнувшись с набитым ртом, выдавил Роберт. Можешь не волноваться.

Нельсон с едва заметной улыбкой наблюдал за тем, как сын поглощает произведение своего кулинарного искусства.

— Хочешь, я и тебе такой сотворю? — спросил Роберт.

— Спасибо, не надо.

— Перед тобой — величайший создатель сэндвичей…

— Потерплю до ужина, — с улыбкой ответил Нельсон.

Нельсон наблюдал за тем, как питается сын. Его ровные, белые, очень заметные на фоне загорелого лица зубы мощно откусывали ровные куски, а удлиненные мышцы на шее слегка играли, когда он, запрокинув голову, тянул пиво из горлышка бутылки…

— В твоем возрасте, — сказал Нельсон, — у меня был такой же аппетит.

И в этот момент Роберт взглянул на него очень серьезно, взглянул так, словно впервые увидел своего отца двадцатилетним. Сын смотрел на него с любовью, гордостью и печалью, так как он впервые увидел и те многие годы, которые пробежали со времени отцовской юности…

— Что же… — Роберт проглотил оставшуюся на дне бокала маслину, поставил бокал на стойку (звон стекла в пустоте зала показался Нельсону необычайно громким) и закончил: — … поезд нас уже ждет.

Нельсону пришлось потрясти головой, чтобы изгнать из памяти образ кухни и загорелого мальчишки с запотевшей бутылкой пива в руках. Он допил мартини, расплатился и заторопился вслед за Робертам к арке, за которой стоял нужный поезд. Рядом с этой аркой царил дух суеты и нетерпения. Какой-то солдат, его мать и две родственницы безутешно рыдали, сбившись в тесную кучку. Отец и сын, неожиданно друг для друга, обменялись молчаливым рукопожатием. Это было последнее прощание, так как оба знали, что любое произнесенное ими слово окажется мучительным и вырвется из горла только вместе с рыданием. Роберт двинулся вниз по ведущему к темной платформе длинному спуску. Новый чемодан из сыромятной кожи ещё некоторое время поблескивал в толпе, но затем и он исчез из вида…

Нельсон повернулся и медленно направился к выходу. Он брел и думал о лице под офицерской фуражкой, о чемодане из сыромятной кожи, о длинном спуске, по которому его сын отправился на свидание с танками, пушками и болью. Отправился весело, охотно, не обременяя себя вопросами об этой войне. Нельсон припомнил, хотя и не очень четко (ему мешали выпитое мартини, шорох множества ног по мраморному полу и женские рыдания у выхода на платформу), как прошлым летом Роберт играл в теннис. Сын играл уверенно и хорошо, легко передвигаясь по корту. В его игре чувствовалась немного ленивая уверенность эксперта, которая обычно присуща длинноногим калифорнийским детишкам, размахивающим ракеткой 365 дней в году. У Роберта была привычка шутливо, но все же чуть-чуть сердито критиковать себя за не принятый мяч. В тот день, совершив очередной промах, он пробормотал себе под нос: «Мазила! Ну и мазила! Почему бы тебе не бросить это дело, и не отправиться домой?» Увидев, что Нельсон наблюдает за игрой, он улыбнулся, так как понял, что отец расслышал его тираду. Затем, радостно осклабившись, он помахал Нельсону ракеткой. Три следующие подачи Роберта оказались настолько сильными и точными, что не оставили партнеру никаких шансов на прием…

Нельсон двинулся на север по Мэдисон-Авеню в сторону штаб-квартиры фирмы «Маршалл энд Ко», где на письменном столе его ждали бумаги с замысловатыми рядами цифр, в которых все двойки выписаны профессиональным и являющимся предметом его гордости почерком бухгалтера.

Интересно, где сын встретит врага. В Африке? В Индии? В Австралии? В Англии? В России? В пустыне, на равнине, в горах, в джунглях или на морском побережье? Этот двадцатитрехлетний, обожающий отца мальчишка — экс-пловец, экс-теннисист, экс-пожиратель сэндвичей и экс-любитель холодного пива, вечно голодный и постоянно искрящийся весельем, готов сражаться в любом климате, в то время как его папаша, по уши погрязший в своих пятидесяти годах, будет ежедневно отправляться в офис…

Нельсон шел по Мэдисон-Авеню мимо витрин роскошных магазинов. Его обогнали две женщина, и одна из них тараторила:

— Тафта. Нежно-голубая тафта, вся в сборках. Спина обнажена почти до уровня бедер. Потрясающе эффектно!

Никогда не думал, что это может произойти, думал Нельсон, все больше удаляясь от вокзала, с которого его сын отправился на войну. Одна война уже была, и этого вполне достаточно. В том, что случилось, есть и моя вина. У меня был сын, но я к своим отцовским обязанностям подошел абсолютно безответственно. Я работал, я одевал и кормил его. Я отправил его учиться в первоклассный колледж и покупал ему книги. Я давал ему деньги, чтобы он мог встречаться с девушками, и брал его летом с собой в Вермонт. Но, несмотря на все это, я как отец вёл себя крайне безответственно. Да, я упорно трудился, и это было нелегко. Я очень долго существовал в бедности, и только бедняк знает насколько трудно вырваться из нищеты. Да, я работал, но не для того, ради чего следовало тратить силы. Год за годом, иногда по шестнадцать часов в сутки и без перерыва для еды, я выстраивал в ряды миллионы цифр, детализируя стратегию множества корпораций…. Какая глупость! Мне нужно было идти на улицу, чтобы предотвратить это…. Ведь я почти ровесник Гитлера. Он готовился к тому, чтобы убить моего сына. Мне бы следовало сделать все, чтобы спасти его. Я виновен! Я должен был залиться краской стыда, стоя рядом с сыном одетым, в зеленую лейтенантскую куртку. Деньги…Я думал о бакалейщике, о страховке, об электрической компании. Чушь… Какая это все чушь! Я впустую потратил свою жизнь. Теперь я одинокий старик, и мой единственный сын ушел на войну, а я многие годы занимался лишь тем, что выплачивал долги и исправно вносил налоги. Я словно ребенок предавался играм. Я курил опиум. Я, и миллионы таких как я. Война идет уже двадцать лет, а я об этом не догадывался. Я ждал, когда мой сын станет большим и вступит в бой за меня. Мне следовало громко шуметь на всех углах. Я обязан был хватать людей за лацканы пиджаков в поездах, библиотеках, ресторанах и кричать им в ухо: «Любите! Опустите ружья! Забудьте о вашей прибыли и вспомните о Боге…». Я должен был пересечь пешком Германию, Францию, Англию и Америку, неустанно проповедуя на пыльных дорогах, и браться за ружье в тех случаях, когда по-иному поступить было невозможно. Я же всю жизнь торчал в одном единственном городе и исправно платил бакалейщику. Версаль, Манчжурия, Эфиопия, Варшава, Мадрид… Другие поля сражений…. А я-то считал, что была всего одна война, которая давно закончилась.

Нельсон остановился и посмотрел вверх. От волнения он вспотел, и пот заливал глаза. Лишь смахнув соленую влагу ладонью, Нельсон увидел, что стоит перед похожим на огромный монумент зданием. Зданием величественным и непоколебимым, перед зданием, в котором фирма «Маршалл энд Ко» преуспевает в своем бизнесе, вне зависимости от того, царит ли на земле мир, или идет война. В этом здании его ждут хитроумно составленные им графики и таблицы. Юридически неоспоримые, и в то же время скользкие цифры в виде годового отчета будут переданы Правительству страны, чтобы и этот кровавый год принес прибыль производителям котлов и турбин, раскинувшим свои щупальца по всему миру. Амортизация… $ 3.100.465,25.

Нельсон перевел взгляд на сверкающий шпиль небоскреба, иглой вонзающегося в мягкое летнее небо. Он стоял почти у самых дверей, и его постоянно толкали идущие в здание и выходящие из него люди. Однако сам Нельсон через порог штаб-квартиры корпорации «Маршалл энд Ко. Котлы и турбины» так и не переступил.

Эти всемирные гамлеты

С каждой секундой капитан все больше и больше уходил в себя. Немелодично насвистывая себе под нос, он продолжал совать бумаги в тяжелую сумку из седельной кожи. Время от времени он поднимал голову и до рези в глазах вглядывался в равнину, на которой в лучах предвечернего солнца танцевали поднятые ветром пылевые смерчи. Когда резь становилась невыносимой, капитан возвращался к своему занятию, и после каждой паузы процесс упаковки почему-то ускорялся. Лейтенант Дюмэтр, затянутый в дорогой, прекрасно подогнанный мундир, сидел на краешке стола. Лейтенант был высоким и стройным блондином и выглядел слишком молодо, как для лейтенантской униформы, так и для того, чтобы вообще участвовать в войне. Для своего возраста он, вообще, казался чересчур серьезным.

Лейтенант не сводил глаз с капитана. Капитан — невысокий, плотный толстячок тепло и радостно встретил лейтенанта в Алжире. Он платил за вино и галантно вздыхал, когда на пороге кафе появлялась красивая женщина. Теперь же от его теплоты и галантности ничего не осталось. Капитан деловито готовился к отъезду, с каждой минутой все больше и больше уходя в себя.

— Вы ещё вернетесь, мсье? — наконец спросил Дюмэтр. У него уже не осталось сил на то, чтобы терпеть глухую тишину офицерской комнаты, нарушаемую лишь немелодичным, больше похожим на жужжание, свистом капитана.

Капитан перестал складывать вещи и ещё раз внимательно посмотрел на равнину, словно столбы пыли вдали и низкорослый, сухой кустарник могли подсказать ему ответ на этот полный глубокого смысла, но несколько туманно поставленный вопрос. Довольно долго он стоял молча, забыв даже о жужжании.

— Так мы должны ждать вашего возвращения, мсье? — громко спросил лейтенант.

Капитан, наконец, повернулся и взглянул на лейтенанта. Во взгляде было столько холода, что человек, который мог бы сейчас поймать этот взгляд, ни за что бы не поверил в то, что старший офицер хотя бы раз в жизни купил бутылку вина своему младшему товарищу.

— Вернусь ли я? — переспросил капитан, отвернулся, крепко затянул ремни на сумке и ответил: — Кто знает?

— Как мне быть с американцами? — спросил лейтенант, с неудовольствием заметив про себя, что его голос снова звучит пискляво. Еще в Сен-Сире командиры делал все, чтобы поставить ему командный голос. «Приказ, отданный в регистре сопрано, мсье, вряд ли сможет повести солдат на подвиг», говорили они. — Что случится, когда придут американцы? — закончил Дюмэтр.

Капитан, стоя перед зеркалом, очень тщательно надел каску, помолчал немного и сказал:

— Надеюсь, что мне скоро удастся это выяснить.

— А что при их появлении должен делать я, мсье?

— При их появлении, вы, естественно, должны оказать им сопротивление.

Лейтенант в свою очередь обратил взгляд на равнину в надежде на то, что американцы появятся из-за линии горизонта ещё до того, как капитан начнет своё личное отступление. Но увидел он лишь капрала, торопящегося на наблюдательный пункт батареи.

— Самое позднее, они появятся здесь завтра утром, — сказал лейтенант.

— Возможно, — коротко бросил капитан, решительно подхватил сумку и направился к командирской машине. Лейтенант прошел за ним следом и взял под козырек. Капитан приложил два пальца к каске, влез в автомобиль, завел мотор, и машина покатилась по пыльной дороге.

Лейтенант медленно брел к выдвинутому вперед орудию, размышляя о капитане в командирской машине, спешащей по покрытой щебнем дороге в Алжир. Там он встретит людей, которые будут принимать решения. «Мы переместимся вправо… Мы переместимся влево…», скажут они, и капитану не придется думать самому. Не важно, как пойдут дела, капитан при любом исходе окажется ни при чем. Кто бы ни победил, он останется хорошим парнем и будет покупать вино новым лейтенантам в одном из лучших ресторанов города…

Лейтенант добрел до заброшенного глинобитного строения, превращенного в наблюдательный пункт и, поднявшись по приставной лестнице, встал под навес рядом с невысоким капралом (у капрала от напряжения уже покраснели глаза) и посмотрел в бинокль на равнину. Он вглядывался вдаль до тех пор, пока у него не заболели глаза, но кроме пыли и низкорослой растительности ничего не увидел.

Солдаты из расчета передового орудия стянули с пушки парусиновый чехол, соорудили из него нечто вроде навеса и улеглись на землю, укрывшись таким образом от ветра. Всю вторую половину дня они, как правило, спали, но сегодня им было не до сна.

Сержант Фурье дошел даже до того, что поднялся на ноги и посмотрел на равнину.

— Есть там что-нибудь? — спросил Лаба.

— Ничего, — покосившись на товарища, тревожно ответил сержант.

— Ожидание… Вечное ожидание… — сказал Лаба — длинный, тощий и на редкость уродливый человек с длиннющим носом и огромными ушами. Лаба был парижанином, он легко приходил в возбуждение и, возбудившись, всегда размахивал руками. Кроме того, Лаба являлся горячим патриотом Французской республики. — На войне все время приходится ждать! Даже американцев! Наконец-то, подумал я, дело пошло. Американцы славятся своей подвижностью… Тем не менее, мы все ждем и ждем…

— Всего лишь один день, — заметил Буяр, крупный, спокойный, немолодой (уже за сорок) мужчина, с обветренным и морщинистым лицом крестьянина.

— Я больше не могу ждать, — не унимался Лаба. Он поднялся и посмотрел на равнину. — Целый год я сидел на Линии Мажино. И вот уже два года торчу здесь. Терпение мое истощилось, и даже один день — для меня слишком много.

— Заткнись, — спокойно сказал Буяр. — Из-за тебя мы все начинаем психовать.

Лаба улегся на спину, закинул руки за голову и вперил злобный взгляд в парусину. В импровизированную палатку забрался сержант Фурье и сел на землю рядом с товарищем.

— Все то же самое, — сказал Фурье. — И ничего больше.

— Америкашкам ещё хуже, чем нам — замети капрал Милле. Несмотря на то, то капралу было уже тридцать пят лет, он все ещё страдал от угрей, и все его лицо было порыто багровыми узлами. Эта беда сделала капрала человеком раздражительным, и его страдания частенько отражались как на службе, так и на отношениях с товарищами. — Их положение просто невыносимо.

— Это почему? — сердито спросил Лаба. — Что тебе не нравится в американцах?

— Американцы — не военные люди, — ответил капрал Милле. Говорил он всегда тоном юриста — чуть снисходительно, гладко и рассудительно. Бывали случаи, когда у слушателей возникало сильное желание убить капрала Милле. Они привыкли сидеть в тылу и нажимать на кнопки.

— Капрал, — лениво заметил Лаба, — ты, вне сомнения, самый большой идиот во всей французской армии 1942-го года.

— Всё шутишь, — сказал капрал Милле. — Давай обойдемся без шуточек. Всем известно, что некоторым расам война дается труднее, чем другим. Американцы сейчас должны испытывать муки людей, осужденных на вечные страдания.

— Повторяю, — протянул Лаба. — Самый большой во всей армии.

Капрал Милле был большим поклонником правительства Виши, и Лаба обожал выводить его из себя.

— Нажимают кнопки, — сказал Буяр. — Мне тоже очень хочется нажать на кое-какие кнопки.

— Вот видишь, — капрал Милле махнул рукой в сторону Буяра. — Буяр со мной согласен.

— Вот видишь, — передразнил его Буяр, — Буяр с тобой категорически не согласен.

На некоторое время пол парусиной установилось молчание. Солдаты думали о пыли и ветре, об отвратительном виде и мерзком характере сослуживцев и о возможности смерти на следующий день.

— Давайте потолкуем о чем-нибудь веселом, ребята, — сказал Буяр. — А если нет, то помолчим.

Молчание продолжалось. Все сидели или лежали в мрачной задумчивости, поскольку слово «смерть» уже было мысленно произнесено каждым.

— Нет ничего более нелепого, — никак не упокаивался Лаба, — чем гибель от руки американца.

Лаба сражался под Седаном и проделал трагический путь через всю Францию, нещадно кляня немцев и англичан, итальянцев и американцев. В конце концов его тайно вывезли на грузовом судне в Алжир, где он, не теряя ни дня, снова вступил в армию. С тех пор, обуреваемый жаждой мщения, Лаба сидел в унылой Африке и ждал появления немцев.

— Отказываюсь! — заявил он. — Категорически отказываюсь быть убитым американцем.

— Ты получишь приказ, — сказал капрал Милле, — и будешь его неукоснительно выполнять.

Лаба с мрачной угрозой злобно прищурил глаза и посмотрел на Милле. Его некрасивое, но, все же достаточно располагающее лицо вдруг обрело несвойственную ему жесткость.

— Капрал, — сказал он, — поведай нам, командир прыщей, а сам-то ты приказ знаешь?

— Нет.

— Кто-нибудь из присутствующих знает? — спросил Лаба, обводя товарищей взглядом. Он был зол на капрала Милле, на французское правительство и на судьбу, которая поставила его в столь нелепое положение. От злости его лицо даже покраснело.

— Лейтенант, — профессионально откашлявшись, произнес Милле. — Он должен знать. Капитан уехал…

— Как это прекрасно, — пропел Буяр, — быть капитаном…

— Давайте спросим у лейтенанта, — предложил Лаба.

— Сержант Фурье, мы образуем из тебя комиссию в составе одного человека.

Сержант Фурье беспокойно огляделся по сторонам, нервно втянув свое небольшое, округлое брюшко. Его всегда пугало любое действие, которое могло привлечь к нему внимание и в последствии осложнить пока неизвестное но несомненно приятное будущее.

— Почему я?

— Самый высокий по званию унтер-офицер в команде, — пропел Лаба, является каналом связи между рядовым и начальствующим составом.

— Я с ним и двух слов не сказал, — возмутился сержант Фурье. Лейтенант у нас всего лишь пять дней, и он очень замкнут… За все пять дней я услышал от него одну фразу: «Запретите своим людям, сержант, курить по ночам на открытом воздухе».

— Вполне достаточно, — радостно объявил Лаба. — Из этого следует, что он тебя уже полюбил.

— Хватит шутить, — сурово оборвал его Буяр. — Времени для шуток у нас не осталось.

Буяр поднялся, вышел из-под парусинового навеса и, встав спиной к людям, вгляделся в загадочную равнину, словно ожидая увидеть на горизонте появление судьбоносного пылевого облачка.

— Что представляет из себя лейтенант Дюмэтр? — спросил он.

— Трудно сказать, — произнес Фурье с осторожностью солдата три года прослужившего в армии и знавшего, что одобрение действий человека до того, как тот проявит отвагу, здравый смысл, порядочность, может привести как к его гибели, так и гибели многих других. — Он человек спокойный… Жесткий…

— Это плохой признак, — вставил Буяр.

— Великолепный, дорогой мундир, что означает отличные связи с интендантами.

— И это тоже плохо, — заметил Буяр.

— Не стоит спешить с выводами, — возразил сержант Фурье.

— Я вовсе не спешу, — произнес Буяр. — Спешат американцы. Похоже, что у нас остается единственный выход… — он потер щеку тыльной стороной ладони так, как это делает человек, размышляя, надо ли бриться или можно подождать ещё денек.

Солдаты тревожно смотрели на Буяра, надеясь на то, что в его голове созрел план, способный снять напряжение этого необычного дня.

— Нам остается лишь один выход, — повторил Буяр. — Мы должны убить его.

Лейтенант Дюмэтр стоял на наблюдательном посту, чувствуя, как на него со скоростью железнодорожного экспресса накатывает головная боль. Однообразие, скука и ничтожность прожитого дня, аккумулируясь в его мозгу, к вечеру наказывали лейтенанта за то, что он все ещё существует. Дюмэтр вглядывался в равнину, на которую медленно и беззвучно опускался голубой и фиолетовый занавес — равнину таинственную и обманчивую, в которой без труда могут затеряться таящие в себе смертельную опасность силуэты людей и машин…

Лейтенант потряс головой и закрыл глаза, пытаясь точно определить, насколько сильна боль в черепе.

Как это могло случиться, спрашивал он себя. Разве можно перед подходом противника вручать артиллерийскую батарею лейтенанту, не оставив ему при этом никаких приказов? Интересно, как в данных обстоятельствах указанный лейтенант может спасти свою жизнь? Очень скоро вдали возникнет облако пыли и первый снаряд упадет где-то рядом с тобой. Тебя окружают ненадежные и неуверенные в себе люди, которых ты не знаешь, но которые, если можно так выразиться, оказались под твоим командованием. И как только меня угораздило отказаться от службы в Алжире, думал Дюмэтр. Лишь за одну короткую, но судьбоносную неделю рапорт получил ход и его перевели на этот пост. Этот перевод оказался переводом к смерти, переводом, который поставил перед ним неразрешимой дилемму… Во времена Наполеона говорили, что каждый солдат носит в своем ранце маршальский жезл. Ныне же каждый солдат повсюду таскает за собой неразрешимую, таящую смерть шараду.

Лейтенант Дюмэтр попросил перевести его из Алжира лишь потому, что там он тратил слишком много денег. Всё просто и ясно. Расплатившись в конце месяца по многочисленным счетам, он переводил деньги в Париж больным и едва сводившим концы с концами родителям. С каждым днем он все больше понимал, что лейтенантского жалования для жизни в веселом городе ему не хватит, особенно учитывая то, что лейтенант вырос в состоятельной семье и раньше никогда не испытывал недостатка в средствах. У него образовались устойчивые привычки, от которых он не имел сил отказаться, несмотря на войну и, кроме того, он сохранил какую-то безрассудную щедрость…

Итак, Алжир оказался для него слишком дорогим. Однако пустыня, как теперь стало ясно, может обойтись ему ещё дороже.

… Он знал, что там в Алжире, солдаты батареи за спиной своего командира передразнивали его, имитируя неуверенную манеру отдавать приказы. Солдаты не знали, что лейтенант, делая паузы и замедляя речь, всего лишь пытается придать своему голосу нужный тон. Дюмэтр очень боялся выглядеть в глазах ветеранов писклявым, желторотым юнцом, для которого война прошла стороной… Да, подчиненные передразнивали его, но он знал, вернее, чувствовал, что несмотря на это они его любят, и если бы сейчас они были здесь с ним, то он, не колеблясь, пошел бы к своим людям, поговорил бы с ними и нашел бы в себе силы принять единственно верное решение, каким бы оно ни было. Те люди были готовы разделить с ним как тяготы жизни, так и груз смерти.

Однако здесь он оказался среди угрюмых, заросших бородами чужаков, взирающих не него исподлобья с холодной враждебностью. Для них он был новичком и к тому же офицером. А в этой армии, как известно, всех новичков автоматически встречают с подозрением, а офицеров — с ненавистью…

Лейтенант Дюмэтр медленно брел по чахлой пыльной растительности в сторону заката. Солнце уже скрылось за горизонтом, и ветер стих, а размеренная ходьба, подумал он, каким-то непостижимым образом поможет ему решить проблему. На пути мне может встретиться американский патруль, с едва заметной улыбкой рассуждал он про себя, и я попаду в плен. Это сразу снимет все трудные вопросы… Я похож на ребенка, думал он, который надеется на то, что к утру у него заболит горло, и не надо будет идти в школу, где ему предстоит контрольная по арифметике. Если бы кто знал, какой ужасной арифметикой его заставили заниматься сейчас! Мало кому приходилось проводить столь страшные и безжалостные расчеты! Он взглянул на едва заметную светлую полоску на горизонте, за которым в его сторону двигались американцы. Насколько проще быть американцем! В их арифметике имеются готовые ответы на все задачи. Как прекрасно должен себя чувствовать этим вечером артиллерийский лейтенант американской армии, шагая рядом с солдатами, которым он может доверять и которые верят в него. Они объединены одной идеей и знают, кто их враг. Их родители вполне здоровы, хорошо питаются, находясь в трех тысячах миль от поля боя и не зная, что такое оккупация.

Какая трагедия быть французом в это страшное время! Француз сейчас не что иное, как Гамлет, в бесполезном и бездумном порыве прокалывающий шпагой Полония и своего дядю… Французы, это — всемирные Гамлеты…

Лейтенант Дюмэтр, словно маленький мальчик, вдруг сел на темную землю, уткнул лицо в ладони и зарыдал. Перестав плакать так же неожиданно, как и начал, он, не смахнув со щек слез, прикусил нижнюю губу. Что за глупость, подумал он. Я же взрослый человек…На этот вопрос ответ должен быть. Ведь я — не единственный француз на этом континенте. Ключ к разгадке — солдаты. Если бы я знал, что они хотят… Если бы можно было невидимкой оказаться среди них. Врагу сдавались не только артиллерийские батареи… Перед ним капитулировали целые армии… Офицеры выходили вперед с белым флагом и предлагали свои услуги недавним противникам. Капитан сейчас в Алжире, и никто не сможет меня остановить. «Дорогой сэр, есть ли здесь люди, говорящие по-французски? Дорогой сэр, Лейтенант Дюмэтр, командир артиллерийской батареи докладывает вам, что желает объединить усилия вверенной ему части с действиями Американской армии и встать под американские знамена в борьбе против общего врага в Северной Африке…». Наверняка есть какие-нибудь правила сдачи в плен, потому что в армии поведение расписано на все случаи жизни. Отцу и матери придется самим заботиться о себе. Вот только солдаты…

Лейтенант Дюмэтр шлепнул себя по бедру и поднялся на ноги. Все-таки он пришел к нужному решению. Он не испугался контрольной по арифметике, и теперь точно знал, какой ответ следует получить. Он придет к солдатам и обрисует им положение. Сделает это просто… Понятными словами…

Лейтенант решительно зашагал в направлении передового орудия. Так быстро он не передвигался вот уже целую неделю.

«Солдаты, — скажет он им, не забыв при этом понизить голос, — дела обстоят следующим образом. Не знаю, известно вам этот или нет, но завтра здесь появится американская армия». Офицеры никогда не знают, насколько информированы их подчиненные, и какие слухи достигли их ушей. Не известно им и то, какие факты получают подтверждение, какие пророчества произносятся, какие наказания назначаются, какие награды раздаются и кто из начальства подвергается разжалованию за утренней солдатской сигаретой или в казарменных сортирах. «Я получил приказ оказывать сопротивление, — скажет он, — Лично я не считаю, что эти приказы нас к чему-нибудь обязывают, так как убежден в том, что все французы должны выступить в поддержку того дела, ради которого сейчас сражается Америка». Возможно эти слова могут показаться чересчур патетичными, подумал он, но совсем без пафоса воевать невозможно. «Я намерен выйти к американцам с флагом мира и сдать им все орудия этой батареи.» После этого следует обратиться к тем, кто может не согласиться. «А те, кто не пожелают разделить мои взгляды, могут отойти в тыл…» Нет. Так не пойдет. Они уйдут, все расскажут, а к утру сюда примчится эскадрон кавалерии, и с лейтенантом Дюмэтром через полчаса будет покончено. Может быть, задержать их здесь? Но как это сделать? А что, если все они люди Виши? Платит им правительство Виши, а тысячи и тысячи находящихся в Африке французов сделали ставку на победу Германии. Да они хладнокровно его пристрелят.

Дюмэтр ещё раз проклял себя за тот фокус, который он выкинул и в результате которого он оказался среди двух сотен чужих людей. В своем бывшем дивизионе он мог спокойно отозвать в сторонку сержанта Губилля, откровенно с ним потолковать и получить столь же откровенный ответ. Сержанту Губиллю было сорок пять лет, и к молодым офицерам он относился не только терпимо, но и испытывал в отношении их некоторое подобие отцовских чувств. Если бы в этой унылой равнине нашелся такой человек, то он мог бы спасти не одну жизнь…Так или иначе, но сержанта Губилля под рукой лейтенанта Дюмэтра в данный момент не было. Может быть, его сможет заменить этот бретонец… этот крестьянин… Как его там? Кажется, Буяр… Буяр старше всех. У него располагающий вид и он, похоже, человек честный…

Лейтенант глубоко вздохнул и резво зашагал к передовому орудию. Дюмэтр пока не знал, как поступит, но в том, что делать что-то надо, он не сомневался…

А под импровизированным навесом негромко, но резко говорил Буяр. Его лицо старого, доброго крестьянина совершенно преобразилось. Веселые, внушающие доверие морщинки вдруг куда-то исчезли, и физиономия теперь не выражала ничего, кроме отчаяния и решимости.

— Будет оказано лишь символическое сопротивление, — говорил он.

Сидевшие вокруг Буяра солдаты слушали, уставившись в землю, и лишь изредка бросали на него полные смущения взгляды.

— Символическое сопротивление неизбежно приведет к символическим смертям… — Буяр задумчиво и неторопливо обвел взглядом лица слушателей… — а символические покойники кормят ничуть не меньше червей, чем все другие…

Лишь Жувэ, самый юный из всех не мог сидеть спокойно. Он то и дело потирал себе шею или, начертав на песке какие-то знаки, принимался внимательно их изучать.

— После того как мы убьем красавчика-лейтенанта, наши жизни окажутся в наших руках. Мы распорядимся ими так, как сами пожелаем.

— Оценим ситуация с политической точки зрения, — сказал Лаба. — Если победят немцы, то нам — крышка…

— Может быть, — неуверенно произнес сержант Фурье: в его голосе слышалась боль, вызванная необходимостью принимать решение. — Может быть, нам немного подождать и посмотреть, как будут развиваться события?

— Подождать и посмотреть на свои похороны, — сказал Буяр.

— По меньшей мере, — вмешался Лаба, — нам следует поговорить с лейтенантом. Послушать, что он скажет.

— Я сражался на Маасе, — сказал Буяр, — и хорошо знаю, что такое беседы с лейтенантами. Если вы трусите, то я беру всю ответственность на себя… — он оглядел солдат с нескрываемым презрением крестьянина. — В этой войне убьют ещё очень много людей. И если надо, то я и самостоятельно смогу разобраться с лейтенантом…

— Прежде мы должны с ним поговорить, — упрямо повторил Лаба.

— С какой стати? — громко спросил Буяр.

— Может быть, он на нашей стороне. Может быть, он тоже не хочет драться с американцами…

Буяр сухо рассмеялся и сердито плюнул на землю.

— Вы все дети! — бросил он. — Если лейтенант после двух лет войны все ещё остаётся в армии, то американцев он, наверняка, терпеть не может. А я их люблю. В данный момент я просто без ума от американцев. И если у нас есть хоть какая-нибудь надежда остаться живыми в этом вонючем году, то надежда эта — американцы. Мне сорок пять лет, и я участвовал в двух войнах. В третей войне я желаю сам выбирать, на чьей стороне драться…

— Тем не менее, — негромко, но очень настойчиво произнес Лаба, — с лейтенантом ничего не случится, пока мы с ним не поговорим.

— Что касается меня, — вскакивая на ноги, бросил капрал Милле, — то мне надо заступать на дежурство на наблюда…

Закончить фразу ему так и не удалось. Буяр поднял винтовку и, легонько прикоснувшись кончиком штыка к груди Милле, сказал:

— Сейчас ты дежуришь здесь, капрал… — ковырнув кончиком штыка пуговицу на груди Милле, Буяр продолжил: — В повестке дня палаты депутатов вопрос, который можно решить лишь при полном кворуме.

Капрал Милле осторожно уселся на землю.

— Мне плевать, капрал, — с ухмылкой сказал Лаба, собираешься ты сражаться за правительство Виши или нет. — Я настаиваю лишь на том, что с лейтенантом предварительно надо переговорить.

Сказав это, Лаба примирительно потрепал Буяра по плечу, тот отвел тяжелый взгляд от лица капрала, и последний облегченно вздохнул.

Несколько секунд все молча смотрели в землю. Буяр первым поднял глаза и обвел вопросительным взглядом людей, с которыми судьба свела его в пустыне в этот поздний час. Мечтающего о пенсии сержанта Фурье в основном тревожили воспоминания о его массажистке, но, как это ни странно, у него все ещё сохранились туманные остатки понятия о патриотизме и чести, в силу чего сержант старательно избегал взгляда Буяра. Жувэ, которому в его неполные двадцать лет приходилось искать ответ на древний вопрос, поставленный перед ним этим кровавым и сложным веком, едва не рыдал. Лаба ухмылялся, однако, по выражению его лица можно было понять, что он не уступит. Капрал Милле заливался потом и всем своим видом старался показать, что не намерен бежать к ближайшему офицеру с докладом о готовящемся мятеже.

— Ну ладно, — утомленно произнес Буяр, — если вы так хотите… Но должен вас предупредить, что если мы скажем что-нибудь не так, то окажемся у стенки перед взводом солдат с винтовками.

Жувэ принялся отчаянно теребить носовой платок, и Буяр бросил на него вопросительный взгляд.

— У нас нет необходимости подставлять себя, выступая с предложениями, — сказал Лаба, для вящей убедительности сопровождая слова взмахом тяжелых рук привыкшего к труду человека. — Вначале мы можем лишь подступиться к предмету, а затем будем двигаться очень осторожно, как входящий в порт корабль…

— Вот это уже лучше! — громко произнес сержант, которого радовала любая отсрочка. — Превосходно! Гораздо лучше!

Буяр холодно на него взглянул, сержант мгновенно умолк и стал нервно рыться в кармане, нащупывая пачку сигарет.

— Согласись, ведь вполне возможно составить представление о человеке, не задавая ему прямых вопросов, — сказал Лабе, пытаясь окончательно убедить Буяра.

— Возможно, — без всякого энтузиазма согласился Буяр. — Очень может быть.

— Я с ним поговорю, — сказал Лаба. — Я к таким вещам привык. Мне семь лет подряд приходилось выступать на собраниях профсоюза, а что может быть опаснее…

Он оглядел присутствующих, ожидая, что кто-нибудь рассмеётся и тем самым немного снимет общее напряжение, но только маленький Жувэ, которого всегда отличала вежливость, слегка улыбнулся, когда понял, что Лаба решил немножко пошутить.

— Ну хорошо, — протянул Буяр и ласково погладил винтовку, в результате чего её ствол стал смотреть в сторону капрала Милле. — Итоги буду подводить я. А ты, — ствол, направленный на Милле, угрожающе качнулся. — Ты не вздумай открыть свою пасть. Ясно?

Капрал Милле напрягся, со страхом чувствуя, что его честь требует, чтобы он, так или иначе, выразил свой протест. Кроме того, капрал прекрасно понимал, что жизнь ничего не будет стоить, если он вступит в армию США. Взглянув на большие, спокойно лежащие на винтовке ладони Буяра, он сказал едва слышно:

— Это ваше дело. А я умываю руки.

Буяр рассмеялся.

Сержант Фурье закурил сигарету — подарок пухленькой жены-массажистки, которая сейчас, видимо, наслаждалась ужином в их скромной, открытой на три стороны и защищенной портьерами квартирке в Алжире. Как хорошо, что она не знает о том, в какое отчаянное положение попал её супруг. Сержант вздохнул, поднялся с земли, протиснулся между Буяром и капралом Милле и остановился в темноте за краем навеса, чтобы получить хотя бы крошечное, но все же утешение от своей сигареты. За его спиной под навесом из брезента царила глухая тишина. Солдаты чего-то ждали.

Лейтенант Дюмэтр, спотыкаясь на неровностях темной почвы, медленно брел в направлении артиллерийских позиций, в который раз прокручивая в голове вступительную фразу: «Солдаты, я хочу быть с вами предельно откровенным. Я намерен вывесить на этом орудии белый флаг и передать батарею…». Впрочем, возможно, что он скажет так: «Не исключено, что завтра утром здесь появятся американская армия. Без моей команды огня не открывать…». Лейтенант уже успел поклясться себе, что такой команды не будет. В пользу последнего способа можно было привести много убедительных доводов. Во-первых, он, в отличие от первого сохранял свободу маневра и в силу этого представлялся менее опасным. Во-вторых, он не связывал себя никакими обязательствами до самого конца, до того момента, когда уже будет поздно ему помешать. Конечно, оставался и третий путь. Можно встать перед строем солдат и излить свое сердце, сказав звонкими словами о позоре родной страны, призвать их забыть о себе, забыть об остававшихся во Франции родных и помнить только о чести и неизбежной победе… Он уже видел себя немного побледневшим от волнения и исполненным красноречия. Залитый бледным светом луны он стоит перед своими людьми, и голос его то гремит, вздымаясь до небес, то падает до шепота…. Солдаты слушают его, замерев в строю, а по их небритым щекам катятся слезы… Лейтенант потряс головой, отгоняя наваждение, и криво усмехнулся, припомнив свою манеру говорить — медленную, сбивчивую и неопределенную. Такими словами он не смог бы увлечь солдат даже в ближайшее кафе, а сейчас речь идет не о посещении кафе, а том, чтобы люди бездумно согласились на судьбоносный и, возможно, смертельно опасный поступок…

О, Господи, думал он, я не гожусь для этого. Абсолютно не гожусь…

Свернув за угол парусинового навеса, он увидел орудие, упрямо уставившее ствол в звездное небо.

Сержант Фурье курил, стоя перед навесом, а остальные солдаты непривычно тихо сидели под парусиной. Заметив лейтенанта, сержант виновато поёжился, как можно незаметнее выбросил недокуренную сигарету, встал по стойке смирно и отдал начальству честь, одновременно пытаясь придавить ногой ярко тлеющий окурок. Вид коротенького, с уютным, округлым брюшком человечка, пытающегося наподобие героя водевиля притвориться, что не курил, почему-то вывел лейтенанта из себя. Лейтенанта больше всего возмутило, что в то время, как он весь день весь день мучительно думал о крови, братоубийственной войне и политике, этот человек…

— Что с вами, сержант? — коротко откозыряв, спросил он. Услыхав резкий, высокий голос, люди под навесом, словно по команде, повернули головы и холодно посмотрели на офицера.

— Вам прекрасно известно, что курение на открытом воздухе недопустимо, — закончил лейтенант.

— Извините, месье, — с глупейшим видом произнес Фурье, — но я не курил.

— Вы курили, — сказал, рыдая в глубине души, лейтенант. Он прекрасно понимал, насколько нелепо выглядят сейчас как его дурацкое обвинение, так и жалкие попытки сержанта оправдаться.

— Я не курил, месье, — упрямо твердил Фурье, стоя навытяжку. Сержант был почти счастлив тому, что, ввязавшись в этот примитивный и идиотский спор, он хотя бы на десять минут может забыть о проблеме, которая волновала его весь вечер…

— Я же вам приказывал! Приказывал! — выкрикнул визгливо лейтенант, страдая как от бабского тембра своего голоса, так и от того, что его военная выучка не позволяла ему в этот роковой час отступить от требований устава. Бегство капитана, неизбежное появление американской армии и необходимость принимать решения настолько вывели его из себя, что вместо того, чтобы замолчать, он продолжал кричать, иногда переходя на визг: — Нас могут обстрелять в любой момент, а огонь сигареты в темной пустыне — тот же маяк. Он виден с расстояния трех километров! Вы с таким же успехом могли нарисовать план артиллерийских позиций и опубликовать его в утренних газетах!

В этот момент он заметил, как Лаба взглянул на Буяра, холодно пожал плечами и неторопливо отвернулся. В этом взгляде лейтенант уловил какую-то непонятную опасность, и у него на миг перехватило дыхание, но он был не в силах прекратить глупую речь писклявым голосом и на повышенных тонах. Его язык, наконец, вырвался на свободу после тяжелого дня мучительных раздумий и решений. Теперь он, лейтенант Дюмэтр, по крайней мере, оказался на родной ему почве. Солдаты не выполняют приказ. Ставят под угрозу «свою позицию или пост» и, проявляя неподчинение, лгут… Его усталый, не привыкший к долгим размышлениям ум был страшно рад тому, что получил краткую передышку и мог действовать в рамках установленной формы — формы, культивируемой как в Сен-Сире, так и в бесчисленных гарнизонах и вдалбливаемый в мозги офицеров бесконечными лекциями. — …Охрана этой ночью будет удвоена, смена караула каждые два часа, так что стоять придется всем, — голос по-прежнему был высоким, но в нем звучали отработанные за три тысячи лет командные, не терпящие возражения тона. — К трем утра доставить к орудию дополнительный полусуточный запас снарядов!

Лейтенант увидел, как помрачнели лица солдат. Увидел он в них ещё что-то, но в угаре командования не мог понять, что именно. Отдавая приказы, он ненавидел себя за то, что делает, Дюмэтр прекрасно понимал, что более достойный офицер, чем он, постарался бы не заметить сигареты или, по крайней мере, ограничился шуткой… Он ненавидел тупо переминающегося с ноги на ногу сержанта Фурье, но в то же время он, как бы нелепо это не выглядело, был ему благодарен — благодарен за то, что проступок сержанта позволил ему в последнюю минуту ещё раз отложить оглашение своего решения.

Лейтенант резко повернулся и зашагал прочь. Позже, твердил он себе, возможно в полночь, я вернусь и окончательно решу вопрос, как нам быть с американцами. Он поднял плечи, с отвращением прислушиваясь к все ещё звучащему в ушах вздору о сигарете, доставки снарядов и ночном дежурстве… Но исправить что-либо было уже невозможно, и лейтенант, не оглядываясь шагал в темноту. В полночь…думал он. До полуночи ещё есть время…

А, тем временем, Буяр внимательно смотрел на своих товарищей. Их лица были мрачны, но ни на одном из них — кроме физиономии капрала Милле протеста он не увидел.

Буяр взял винтовку и вышел из-под навеса.

«В полночь…», думал Дюмэтр. «До полуночи ещё есть время…».

В это момент его и настигла пуля.

Солдаты поспешно закопали лейтенанта, ничем не отметив могилу, и уселись на землю перед своим орудием ждать прихода американцев.

Медаль из Иерусалима

— Меня постоянно мучает один вопрос: — сказал Шнейдер, опершись на стойку бара. — Мой джаз, это джаз подлинный или это всего-навсего европейский джаз?

Шнейдер беседовал с лейтенантом Митчеллом Ганнисоном. Говорил он негромко, высоким голосом и, в основном, короткими отрывистыми фразами. Беседа происходила в баре ресторана «Патио», стоявшим на полпути между Тель-Авивом и Яффой. В свое время в этом здании размещалось германское консульство. Говорил Шнейдер немного печально и чуть-чуть лукаво, время от времени легонько прикасаясь к рукаву собеседника.

— Я, конечно, понимаю, — продолжал он, — что для Палестины я хорош, но как в Америке оценят такого как я пианиста?

Что же, — произнес Митчелл веско, — думаю, что это — настоящий джаз.

Лейтенант был очень молод и в силу своей молодости говорил медленно, старательно взвешивая каждое слово.

— Вы не представляете, как ваши слова меня вдохновляют, — со вздохом сказал Шнейдер. — Я, конечно слушаю пластинки, но это все старьё, и, слушая их, невозможно воссоздать картину того, что сейчас происходит в Америке. А ведь мы знаем, что подлинного джаза в других местах не существует. Идет война — лишь Богу известно, сколько она ещё продлиться, — и музыканты утратили контакты друг с другом. А без контактов с коллегами вам ничего не остается, как умереть. Просто лечь и умереть.

— Вам не надо беспокоиться, — сказал Митчелл, — в Америке вы произведете фурор.

— Если когда-нибудь туда попаду, — печально улыбнулся Шнейдер, сопроводив улыбку едва заметным пожатием плеч. — Но в любом случае приходите сюда завтра. Я работаю над новой аранжировкой для ударника. Румба. В венском стиле. Звучит нелепо, однако уверен, что вам понравится.

— Прошу прощения, но завтра меня здесь не будет.

— В таком случае буду ждать вас следующим вечером.

— Не смогу, — сказал Митчелл. — Завтра я убываю.

Возникла пауза. Шнейдер смотрел на стойку, постукивая ногтями по опустевшему пивному бокалу. Легкий, мелодичный звон разносился по всему облицованному мореным дубом помещению бара.

— Еще немножко войны? — спросил Шнейдер.

— Совсем немного, — с мрачным видом кивнул Митчелл.

— Не сомневаюсь, вам предстоит полет, — сказал Шнейдер. — Я вовсе не пытаюсь выведать военную информацию, но на вашей груди изображены крылья.

— Я — штурман, — улыбнулся Митчелл.

— Думаю, что это очень интересная профессия. Что может быть более захватывающим, чем определение расстояния между звездами. — Шнейдер допил пиво и закончил: — Что же, в таком случае, «Шолом Алейхем»… Что означает пожелание удачи. Или, если быть более точным: «Мир вам».

— Благодарю вас, — сказал Митчелл.

— Иврит, — пояснил Шнейдер. — Мне стыдно говорить на иврите с теми, кто им владеет. Они утверждают, что у меня ужасный акцент. Но вы ведь не возражаете, не так ли?

— Нисколько, — ответил Митчелл и, обратившись к бармену, сказал: Господин Абрамс, пожалуйста ещё одно пиво для господина Шнейдера.

— Нет, нет, — замахал руками Шнейдер. — Артист не должен пить перед выходом на сцену. После… вот это другое дело… Ах, вот оно что… произнес он, отвесив почтительный поклон, и без паузы продолжил: Fraulein, я вами просто очарован.

Митчелл обернулся. В бар вошла Руфь. Девушка, видимо, очень спешила и поэтому чуть-чуть запыхалась. Однако, несмотря на это, она улыбалась и выглядела просто прекрасно в своем простом хлопчатобумажном платье. Лицо у девушки загорело так, что казалось темно-коричневым, а её глаза светились радостью от встречи с лейтенантом.

— Я так боялась, — сказала она, подходя к Митчеллу и беря его за руку, — что ты рассердишься. Рассердишься и уйдешь.

— Я вовсе не собирался уходить, — возразил Митчелл. — Во всяком случае до тех пор, пока меня не выкинули бы отсюда и не захлопнули за мной дверь.

— Счастлива это слышать, — рассмеялась Руфь, сжимая ладонь офицера. Очень счастлива.

— Полагаю, что в моем дальнейшем присутствии здесь нет необходимости, — с поклоном сказал Шнейдер. — Тысяча благодарностей за пиво, лейтенант. Мне пора за рояль, чтобы господин Абрамс не начал задумываться, стою ли я тех денег, которые он на меня тратит. Прошу вас, прослушайте внимательно мою интерпретацию «Звездной пыли», если это вас не очень сильно утомит.

— Мы будем слушать очень внимательно, — заверил его Митчелл.

Шнейдер вышел во внутренний дворик, и скоро до помещения бара донеслись звуки гамм и обрывки мелодий. Музыкант готовился к вечернему выступлению.

— Итак, чем же мы занимались ведь день? — спросила Руфь, и в её вопросе прозвучали нотки, которые при желании можно было трактовать, как заявку на право собственности. В то же время в нем чувствовалась и легкая ирония.

— Итак, — начал Митчелл, — мы…

— Ты — самый красивый лейтенант во всей американской армии, — вдруг заявила Руфь.

— …вначале отправились на море, — продолжил Митчелл, который был настолько смущен (и в то же время польщен) словами девушки, что сделал вид, будто их вовсе не слышал. — Провели некоторое время на пляже. Затем совершили несколько боевых вылетов. Цель — ближайший бар. Принимали джин с соком грейпфрута.

— Ты согласен с тем, что у нас в Палестине отличные грейпфруты? спросила исполненная патриотизма Руфь.

— Просто потрясающие, — ответил Митчелл. — В Америке нет ничего подобного.

— А ты, однако, ужасный врун, — сказала Руфь и легонько поцеловала его в щеку.

— С нами на пляже был пилот из Восьмой воздушной армии Великобритании, который рассказывал, как ему доставалось в небе над Вильгельмсхафеном, а мы, в свою очередь, сочиняли байки о том, как летали бомбить Плоешти. Затем настало время бриться и отправляться на свидание с тобой.

— А что ты думал во время бритья? Наверное, печалился о том, что расстался с такими интересными людьми ради меня?

— Да, это разбило мое сердце.

— У тебя такое славное, худощавое лицо, — Руфь провела ладонью по его подбородку. — Ты такой же красивый, как английский лейтенант, а английские лейтенанты, как известно, самые красивые лейтенанты в мире.

— Наиболее красивых мы направили на Тихий океан, — сказал Митчелл. На Гуадалканал.[8] Мы стремимся сохранить их на радость американским женщинам.

Руфь подала сигнал господину Адамсу, чтобы тот дал ей что-нибудь выпить, и продолжила:

— Сегодня я была в Иерусалиме. Сказала боссу, что заболела. Как жаль, что нам так и не пришлось побывать вместе в Иерусалиме.

— Как-нибудь в другой раз, — сказал Митчелл. — Когда я вернусь, мы сразу же отправимся в Иерусалим.

— Только не надо врать, — очень серьезно произнесла Руфь. — Умоляю, давай без лжи. Ты никогда не вернешься и никогда больше меня не увидишь. Никакого вранья, пожалуйста…

Митчелл вдруг ощутил себя совсем мальчишкой. Он знал, что должен что-то сказать, но не мог найти нужных слов и, уставившись в свой стакан, ощущал себя неуклюжим, одиноким и обиженным жизнью тупицей. Все эти чувства, видимо, проявились на его физиономии, потому что Руфь вдруг рассмеялась, коснулась кончиками пальцев его губ и сказала:

— У тебя для американца слишком трагичное лицо. Кстати, из какой части Америки ты к нам прибыл?

— Из Вермонта.

— Неужели в Вермонте у всех такие же лица, как у тебя?

— Абсолютно у всех.

— Я обязательно туда приеду, — сказала Руфь, опустошила свой бокал и закончила: — Когда-нибудь позже.

— Я оставлю тебе свой адрес.

— Ну конечно, — вежливо согласилась Руфь. — Запишешь его для меня когда-нибудь.

Они вышли в патио и расположились за столиком, стоявшим под пальмой на мозаичном полу. Под синими огнями ламп затемнения мундиры мужчин и светлые платья женщин были едва заметны. Над Средиземным морем плыла луна, и танцующие пары отбрасывали колеблющие тени на площадку, единственным владельцем которой в давно прошедшие времена был немецкий консул. Митчелл заказал шампанское, поскольку это был их последний вечер. Сирийское шампанское оказалось вовсе неплохим, а бутылка в серебряном ведерке со льдом придавала этому вечеру торжественный и праздничный дух. Слегка прихрамывающий официант Эрик церемонно принял из рук Руфи её продовольственную карточку, а Шнейдер, сидевший рядом с ударником на противоположной стороне патио, заиграл «Саммертайм», так как считал, что Митчелл больше всего любит именно эту мелодию. Большой барабан изнутри светился оранжевым светом, и Шнейдер страшно гордился этой выдумкой. Он импровизировал с большим мастерством. В этой песне, негромко звучащей под пальцами Шнейдера, наряду с ритмами Каролины, Вены и Балкан можно было уловить и старинные еврейские напевы. В каменных гулких стенах патио на самом краю Синайской пустыни напевы эти казались вполне уместными.

— Я тебя к нему ревную!

— К кому?

— К Шнейдеру.

— Но почему?

— Потому что он на тебя так смотрит. Шнейдер без ума от тебя. Не приглашал ли он тебя на чай с его матушкой?

— Приглашал, — ответил Митчелл, пытаясь подавить улыбку.

— Я выцарапаю ему глаза, — заявила Руфь — Я ревную ко всем, кто бросает на тебя такие взгляды. Ко всем девицам. Как из Вермонта, так и из Красного креста.

— Тебе нечего беспокоиться, — сказал Митчелл. — Никто на меня так не смотрит, включая Шнейдера и даже тебя.

— Знаешь, что мне в тебе больше всего нравится? — сказала Руфь. — Ты ничего не понимаешь. А я так привыкла к мужчинам, которые оценивают брошенный на них взгляд женщины в шагах, отделяющих их от постели. После войны я обязательно навещу Америку…

— А куда ты на самом деле поедешь? — спросил Митчелл. — Назад в Берлин?

— Нет, — ответила Руфь, задумчиво глядя в тарелку. — Нет, назад в Берлин я не поеду. В Берлин я не вернусь никогда. Немцы очень ясно выразили свои чувства ко мне, и такой пустячок как война их не изменит. Ягненок не возвращается на бойню. В любом случае, там у меня никого не осталось… Был один молодой человек… — она протянула руку, взяла бутылку, рассеянно налила вина Митчеллу и себе и продолжила: — Не знаю, что с ним случилось. Возможно Сталинград, а возможно и Эль-Аламейн[9]…кто знает?

В патио вошли четыре человека и неторопливо двинулись между столиками в неярком свете синих ламп. Трое из них были арабами — все в европейских костюмах, — а четвертый оказался американцем в военном мундире, украшенном знаками различия гражданского технического советника. Компания остановилась у стола, за которым сидели Митчелл и Руфь. Арабы церемонно поклонились девушке, а американец бросил:

— А я думал, что вы больны.

— Познакомься с мистером Карвером, — произнесла Руфь, обращаясь к Митчеллу. — Мистер Карвер — мой босс.

— Привет, лейтенант, — сказал Карвер — крупный, тучный человек с пухлым, усталым, но умным лицом. Повернувшись вновь к своей подчиненной, он повторил громким, приятным, хотя и немного пьяным голосом: — А я думал, что вы больны.

— Я и была больна, — весело ответила Руфь, — Но произошло чудесное исцеление.

— Американская армия вправе рассчитывать на то, что служащие в ней гражданские лица будут неукоснительно выполнять свой долг.

— Завтра, — ответила Руфь. — А сейчас я прошу вас и ваших друзей удалиться. У нас с лейтенантом весьма интимная беседа.

— Лейтенант… — это заговорил один из трех арабов — невысокий, смуглый человек с округлым лицом и похожими на влажные черные оливки глазами с поволокой. — Меня зовут Али Хазен. Позвольте мне представиться самому, поскольку все здесь присутствующие, кажется, забыли правила хорошего тона.

— Митчелл Ганнисон, — произнес Митчелл, встал со стула и протянул руку.

— Прошу меня извинить, — сказал Карвер. — Боюсь, что выпил лишнего. Это — Саид Таиф, — он указал на самого высокого из арабов — человека средних лет с суровым, приятным лицом, которое слегка портили тонкие плотно сжатые губы.

Митчелл обменялся рукопожатием и с Саидом Таифом.

— Он не любит американцев, — громко произнес Кравер. — Мистер Таиф ведущий журналист местного арабского мира, он пишет в тридцать четыре американские газеты, но американцев терпеть не может.

— О чем это вы? — вежливо поинтересовался мистер Таиф, чуть склонив голову набок.

— К тому же он глух, — сказал Карвер, — что бесспорно является большим плюсом для любого журналиста.

Никто не стал представлять третьего араба, который стоял одиноко чуть сбоку, и с горячим восторгом взирал на Таифа. Так обычно смотрит на хозяина, сидящий у ног боксер.

— Почему бы вам ни занять столик и ни приступить к ужину? — спросила Руфь

— Лейтенант, — сказал Карвер, не обращая на неё внимания, — послушайте совет ветерана Ближнего Востока. Не связывайтесь с обитателями Палестины.

— Он вовсе и не связывается с обитателями Палестины, — возмутилась Руфь. — Он связывается со мной.

— Бойся жителей Палестины! — слегка пошатнувшись выпалил Карвер. Человечество в Палестине обрекло себя на гибель. Тысячи лет обитатели этих мест вырубали леса, сжигали города и истребляли друг друга. Это не место для американцев.

— Вы слишком много пьете, мистер Карвер, — заметила Руфь.

— Тем не менее, — тряся головой, продолжал Карвер, — это место для распятия Христа было выбрано не случайно. Вы можете пятьсот лет рыскать по атласу мира, но лучшего места для распятия Христа вам не сыскать. Сам я квакер из города Филадельфия, штат Пенсильвания, и здесь моему взору открывается лишь кровь и истекающее кровью человечество. Когда войне придет конец, я вернусь в Филадельфию и буду ждать того счастливого момента, когда, открыв утреннюю газету, прочитаю, что прошлой ночью все обитатели Палестины истребили друг друга. Все укокошили всех. До последнего! — Он приблизился нетвердой походкой к стулу Руфи, низко наклонился и, внимательно глядя ей в глаза, произнес: — Красивая девочка. Красивый и несчастный ребенок. — Карвер выпрямился и посмотрев на лейтенанта торжественно провозгласил: — Ганнисон, должен предупредить вас как офицера и джентльмена: ни один волос не должен упасть с головы этой девочки!

— Когда я рядом с ней, — очень серьезно ответил Митчелл, — ни одному её волоску ничего не грозит.

— Если вы не можете не пить, — резко сказала Руфь, — то почему бы вам это не делать в компании американцев? Почему вы ходите с такими бандитами и убийцами, как эти? — Она махнула рукой в сторону арабов.

Журналист улыбнулся, в неярком и неровном синем свете его красивое лицо казалось ледяным.

— Непредвзятость, — прогудел в ответ Карвер, — знаменитая американская беспристрастность. Мы никому не друзья, но в то же время и никому не враги. Мы всего лишь строим аэродромы и нефтепроводы. Непредвзятость, или равноудаленность, если так вам больше нравится. Завтра, например, мне предстоит деловой обед с Председателем Еврейского агентства.

— Таиф, — обращаясь к журналисту, громко сказала Руфь, — я прочитала ваше последнее творение.

— Ах, вот оно что, — произнес Таиф бесцветным, лишенным всяких эмоций голосом. — Ну и как, понравилась ли вам моя статья?

— На вас ляжет ответственность за смерть многих тысяч евреев, заявила Руфь.

— Благодарю вас, — с улыбкой ответил араб, — именно на это я и надеюсь. — Повернувшись к Митчеллу, он продолжил: — Как вы понимаете, лейтенант, наша маленькая очаровательная Руфь в данном вопросе объективной быть не может. Поэтому возникает необходимость представить и арабскую точку зрения. — Таиф стал говорить гораздо серьезнее, делая паузы и смысловые ораторские ударения. Этим он сразу стал чем-то напоминать евангельского проповедника. — Мир просто потрясен достижениями, которых в Палестине сумели добиться евреи. Прекрасные, чистые города с водопроводом. Промышленность. Там, где раньше была пустыня, произрастают оливы и благоухают розы. И так далее, и тому подобное.

— Старик, — сказал Карвер и потянул журналиста за рукав, — пойдем лучше к столу, а лекцию лейтенанту ты прочитаешь как-нибудь в другой раз.

— Нет, если позволишь. — Таиф весьма вежливо освободил свой рукав и продолжил: — Я не упускаю ни одной возможности побеседовать с нашими американскими друзьями. Понимаете, мой добрый лейтенант, вам вполне могут быть по душе фабрики и водопровод. Я готов согласиться, что с определенной точки зрения фабрики и водопровод — весьма полезные вещи. Но эти вещи не имеют никакого отношения к арабам. Возможно, что арабы предпочитают пустыню в её первозданном виде. У арабов своя культура…

— Когда я слышу слово «культура», моя рука тянется к пистолету, сказал Карвер и добавил: — Вы не помните, кто из великих американцев произнес эту фразу?[10]

— Европейцам и американцам, — продолжал журналист своим монотонным, бесцветным голосом, — арабская культура возможно представляется отсталой и ужасающей. Но арабы, простите, предпочитают именно её. Исключительно арабские ценности сохраняются лишь благодаря их примитивному образу жизни. Оказавшись в сети водопроводных труб, арабы просто вымрут.

— Итак, — сказала Руфь, — только что мы выслушали новую идею: «Убей еврея, так как он несет с собой ванну и душ».

Журналист снисходительно улыбнулся девушке так, как улыбаются милому, умному ребенку, и сказал:

— Лично я против евреев ничего не имею. Клянусь, что не желаю зла ни одному из живущих в Палестине евреев. Но я буду биться насмерть ради того, чтобы не допустить в эту страну ещё хотя бы одного еврея. Это арабское государство, арабским оно должно и остаться.

— Ганнисон, — вмешался Карвер, — неужели вы не рады тому, что здесь оказались?

— В Европе погибли шесть миллионов евреев, — резким, полным боли и страсти тоном, сказала Руфь, немало удивив этим Митчелла. — Куда вы хотите отправить тех, кто сумел выжить?

Девушка и журналист скрестили взгляды, совсем забыв о присутствующих.

Таиф пожал плечами, бросил короткий взгляд в темное небо над широкими листьями пальм и произнес:

— Пусть это решает мир. Почему, спрашивается, несчастные арабы должны в одиночку нести груз ответственности? Мы и так сделали больше, чем от нас по справедливости можно требовать. Если остальной мир действительно хочет того, чтобы еврейский народ продолжал существовать, пусть примет евреев у себя. Америка, Англия, Россия… Я почему-то не замечаю, что эти великие страны пускают к себе большие массы евреев.

— Больших масс уже нет, — заметила Руфь. — Их осталась лишь горстка.

— Пусть даже и так, — пожал плечами Таиф. — Истина, возможно, заключается в том… — журналист сделал паузу и сразу напомнил Митчеллу учителя латинского языка в колледже, который всегда держал паузу перед тем как сообщить ученикам, что данное слово стоит вовсе в творительном, а не в дательном падеже, — …истина заключается в том, — повторил он, — что остальной мир, возможно желает, чтобы еврейская раса вымерла. — Тепло улыбнувшись Митчеллу, он спросил: — Интересное допущение, лейтенант, не правда ли? Пожалуй, стоит его хорошенько продумать, прежде чем продолжить беседу о Палестине. — Таиф обошел вокруг стола, наклонился и легонько поцеловал девушку в лобик. — Спокойной ночи, маленькая Руфь, — сказал он и направился через патио в сопровождении своего поклонника — молодого араба.

— Если я тебя ещё хоть раз увижу с этим типом, — сказала Руфь, обращаясь к человеку, который первым представился Митчеллу и который остался стоять рядом с их столиком, — я с тобой навсегда перестану разговаривать.

Араб искоса посмотрел на Митчелла (это был короткий оценивающий взгляд) и что-то сказал по-арабски.

— Нет, — звонко и резко ответила Руфь. — Ни за что!

Араб слегка поклонился, протянул Митчеллу руку.

— Знакомство с вами, лейтенант, явилось для меня большой приятностью, — сказал он и пошел к приятелям.

— Танцы в древнем Тель-Авиве… Можно приводить детишек. Желаю приятно провести вечер, — пробормотал Карвер и нетвердой походкой направился к своему столику.

— Послушай, Руфь… — начал Митчелл.

— Лейтенант Ганнисон…

Митчелл обернулся. За его спиной стоял Шнейдер. Музыкант говорил негромким, извиняющимся голосом.

— Лейтенант Ганнисон. Я с нетерпением жду вашей оценки. Как вам понравилось моя аранжировка «Звездной пыли»?

Митчелл медленно повернулся в сторону Руфи, которая сидела на стуле, напряженно выпрямив спину.

— Замечательно, Шнейдер, — сказал он. — Просто фантастика.

— Вы очень снисходительны, — лучась счастьем, произнес музыкант. Теперь, специально для вас, я ещё раз сыграю «Саммертайм»

— Большое спасибо, — ответил Митчелл и прикрыл ладонью лежащую на столе руку Руфи. — С тобой все в порядке?

— Конечно, — улыбнувшись ему, ответила она. — Я большая поклонница абстрактных политических дискуссий. — Ты желаешь узнать, что сказал мне по-арабски Хазен? — спросила девушка, и её лицо вдруг стало очень серьезным.

— Нет, если ты сама не хочешь мне этого говорить.

— Я хочу тебе это сказать, — ответила Руфь, рассеянно поглаживая его пальцы. — Он спросил меня, не встречусь ли я с ним позже.

— Понимаю, — сказал Митчелл.

— Я заявила, что встречаться с ним не стану.

— Это я слышал, — ухмыльнулся Митчелл. — Думаю, что тебя услыхали даже в Каире.

— Я не хочу, чтобы тебя тревожили сомнения в наш последний вечер, сказала Руфь.

— Я чувствую себя превосходно.

— Я встречаюсь с ним вот уже четыре года, — некоторое время она молча ковыряла вилкой еду на тарелке, которую поставил перед ней официант. Когда я здесь появилась, я была страшно испугана и чувствовала себя ужасно одинокой, а Хазен вел себя очень достойно. Он выполняет подрядные работы для американцев и англичан и за время войны сумел сколотить большое состояние. Но когда Роммель подошел к Александрии, Хазен и его дружки тайно отпраздновали это событие. Теперь я его не выношу. Всегда сообщаю ему, когда у меня появляются другие мужчины. Но он от меня не отстает. Думаю, что в конце концов он доведет меня до того, что я выйду за него замуж. У меня уже нет тех сил, которые были раньше, — Руфь подняла глаза на Митчелла и, попытавшись выдавить улыбку, добавила: — Тебя не должно это шокировать, дорогой. Американцам не понять, как могут уставать целые народы. Пойдем потанцуем, — неожиданно сказала девушка и поднялась со стула.

Они вышли на площадку. Шнейдер заиграл «Саммертайм» и с одобрительной улыбкой следил за Митчеллом и Руфью все время, пока те танцевали. Руфь танцевала превосходно, легко и темпераментно, и Митчелл, танцуя, знал, что запомнит этот момент очень надолго. Возвращаясь под огнем зенитных орудий с очередной бомбардировки или бродя по заснеженным холмам родного штата (если он туда вернется) в его памяти будет вставать легкое светлое платье, смуглое, немного полное, нежное лицо, приглушенный шорох ног по старому полу под пальмами, сочное звучание рояля и каменные стены патио, залитые неярким синим светом. В его горле теснились слова, которые ему хотелось ей сказать, но он не знал, как их произнести. Когда музыка закончилась, Митчелл легонько поцеловал девушку в щеку. Руфь подняла на него глаза и улыбнулась.

— Вот так-то лучше, — сказала она.

К своему столику молодые люди вернулись, уже весело смеясь.

Митчелл заплатил по счету, и они вышли на улицу. По пути они пожелали доброй ночи Шнейдеру, а на столик, за которым сидели Карвер и три араба, даже не взглянули. Но до них долетел гулкий голос американца:

— Никто не желает, чтобы я построил аэропорт? — вопрошал он. — Если кто-то желает, то я его построю. Может быть, кто-нибудь желает получить терновый венец? Если кто-то желает, то я его сплету.

Рядом с рестораном стоял какой-то древний конный экипаж, возница дремал, фонари на коляске были притушены. Митчелл и Руфь забрались в древнее сооружение и сели, плотно прижавшись друг другу. Возница прищелкнул языком, и лошади неторопливо зацокали копытами в направлении города. Бриз стих в девять вечера, как это всегда бывает в этих краях, и со стороны Средиземного моря доносилось лишь теплое соленое дыхание. Иногда, поднимая американский ветер, мимо них проносился джип, с прищуренными в целях маскировки глазами фар. Полоски света из узких щелей чуть разрывали темноту. Митчелл и Руфь обняв друг друга, молча сидели на мягких подушках, а старинная, слегка потрескивающая пролетка, становился для них все дороже, ближе и роднее.

Не доехав одного квартала до дома Руфи, они вылезли из древнего экипажа, поскольку те, у кого она снимала комнату, были людьми чрезвычайно высоконравственными, и не одобряли её встреч с солдатами. Миновав угол, на который как-то утром в пятницу в прошлом году упала бомба с итальянского самолета, и убила сразу сто тридцать человек, они свернули на улицу, где жила Руфь. За затемненными окнами домов кто-то разучивал третью часть скрипичного концерта Брамса, и Митчелл улыбнулся, подумав, что одним из самых ярких воспоминаний о Тель-Авиве у него будет звучащая из множества распахнутых окон музыка Чайковского, Брамса и Бетховена. Неистово рвущиеся к культуре обитатели города с бесконечным и фанатичным упорством разучивали свои пассажи и каденции.

Окна всех домов были затемнены, и лишь в одном из окон третьего этажа, в той квартире, где жила Руфь, едва виднелась узенькая серебряная полоска. Увидев свет, они в замешательстве замерли на месте.

— Она не спит, — сказала Руфь.

— Неужели она все время бодрствует? — раздраженно спросил Митчелл.

Руфь хихикнула, поцеловала его в щеку и сказала шаловливо:

— Не спать вечно она не может. Давай пока прогуляемся и вернемся, когда она уснет.

Митчелл взял её за руку, и они медленно направились в сторону моря. Солдаты, проститутки и почтенные грузные пары неторопливо двигались вдоль пляжа по бетонному променаду. Средиземное море тихо дышало под серебряной луной, набегая на берег крошечными пенными языками с нежным шепотом, совсем не похожим на рев Атлантического океана дома, на северо-восточном побережье Америки. В кафе, в сотне метров от них, струнный квартет играл какой-то вальс Штрауса так, словно Вену не захватили нацисты и вальсы Штрауса не стали добычей врага.

Митчелл и Руфь спустились с променада на пляж. На ступенях лестницы им повстречался слабо держащийся на ногах младший капрал с девицей. Увидев лейтенанта, капрал замер и судорожно отдал честь. Встреча со столь высоким чином произвела на младшего капрала сильное впечатление, и его рука у козырька фуражки слегка дрожала. Митчелл небрежно козырнул в ответ, а Руфь засмеялась.

— Над чем ты потешаешься? — спросил Митчелл, когда они прошли мимо младшего капрала.

— Я смеюсь каждый раз, когда ты берешь под козырек, — ответила Руфь.

— Но почему?

— Сама не знаю. Смеюсь и все. Прости меня. — Она сбросила туфли и двинулась босиком по песку у самой кромки воды. Волны, побывавшие в Гибралтаре, Тунисе, Сиракузах и Александрии теперь нежно ласкали её маленькие ступни. — Средиземное море, — протянула она. — Как я ненавижу это Средиземное море.

— Что тебе в нем не нравится? — спросил Митчелл, любуясь чуть колеблющейся лунной дорожкой.

— Я провела в этом море тридцать три дня, — ответила Руфь. — В трюме греческого парохода, до этого перевозившего цемент. Наверное, мне не стоит тебе об этом рассказывать. Ведь ты — утомленный молодой человек, которого направили сюда, чтобы он мог отдохнуть и развлечься, а затем сражаться ещё отважнее…

— Можешь рассказывать все, что считаешь нужным, — ответил Митчелл. — Я все равно буду сражаться отважно.

— Могу ли я рассказать тебе и о Берлине? Может быть, ты хочешь послушать и о Берлине? — спросила Руфь жестко и холодно, хотя и с легкой иронией.

Сейчас она говорила совсем не тем тоном, к которому Митчелл успел привыкнуть за неделю знакомства. Встреча в ресторане с журналистом пробудила в девушке нечто такое, чего он раньше в ней не замечал, и лейтенант чувствовал, что до отъезда он должен узнать её и с этой стороны.

— Расскажи мне о Берлине, — сказал он.

— Я работала в газете даже после того, как к власти пришли нацисты, начала она, копая мокрый песок пальцами босых ног, — и любила молодого человека, работавшего в отделе экономики… Он тоже меня любил.

— Экономики? — изумился Митчелл.

— Да. В биржевом разделе. Делал научные предсказания, а затем столь же научно объяснял, почему его предсказания не сбылись.

— О… — протянул Митчелл, пытаясь представить, как мог выглядеть в 1934 году этот биржевой аналитик.

— Он был ужасно веселым, — продолжала Руфь, — очень юным и страшно элегантным. Носил клетчатые жилеты…монокль и просаживал заработанные деньги на бегах…Его звали Иоахим. Он водил меня на скачки и в кафе и доводил маму до безумия. Мама опасалась, что если власти узнают о встречах еврейской девицы с арийцем, эту девицу приговорят к смерти, дабы ей впредь было неповадно портить чистую кровь Германской нации. Если бы о нашей связи узнали, то его отправили бы в концентрационный лагерь, но он только смеялся, когда я ему об этом говорила. «Самое главное не показывать им, что боишься», повторял он, и я бывала во всех ночных клубах Берлина даже в то время, когда там находились Геринг и Геббельс.

Папу отправили в концентрационный лагерь, и мы решили, что мне пора уезжать. Иоахим собрал деньги — все что смог, — передал их мне, и я отправилась в Вену. Предполагалось, что я, если смогу, переберусь в Палестину, и после этого перевезу к себе маму и папу, если его выпустят из лагеря. В Вене существовал специальный центр, в котором ютились беглецы со всех концов Германии. Мы собрали деньги на проезд и на взятки чиновникам из тех стран, которые, как мы надеялись, могут пустить нас к себе. Спала я в то время в металлической ванне, а дневное время почти целиком посвящала переговорам с моряками, ворами, убийцами и жуликами-судовладельцами. В конечном итоге мы договорились с одним греком, чтобы тот взял нас на пароход в Генуе, если мы сможем туда добраться. Грек соглашался лишь на оплату авансом, мы дали ему 75000 долларов наличными. Каким-то непостижимым образом мы сумели добиться того, что власти Австрии и Италии на минутку отвернулись — за мзду, конечно — и мы, все восемьсот человек погрузились в товарные вагоны, где нас и заперли. В вагонах было так тесно, что мужчины, дети, женщины лежали вповалку друг на друге. Дорога заняла неделю, но когда мы прибыли в Геную, никакого парохода там не оказалось. Грек взял 75000 долларов и исчез. Я понимаю, что есть разные греки, и я в целом против них ничего не имею, но нам попался плохой грек. Итальянское правительство отправило нас обратно в Вену, и шесть человек покончили с собой, потому, что не вынесли издевательств, и у них не осталось сил все начать сызнова.

Митчелл посмотрел на море, на запад, где темная вода незаметно переходила в фиолетовую полоску неба, и пытался представить, что могло произойти с его сестрой и матерью, если бы их закрыли в товарном вагоне, в Рутленде и отправили, скажем, в Квебек, чтобы там дождаться нелегального парохода и отплыть в незнакомую страну. Его мать была седовласой, невозмутимой и весьма располагающей к себе дамой, а сестра — красивой, холодной и высокомерной девчонкой. Последние два качества появилось у неё после того, как родители имели глупость послать её на год для завершения образования в Мэриленд, в престижную частную школу для девочек.

— Пошли домой, — сказала Руфь. — Если хозяйка ещё не спит, мы её пристрелим.

— Подожди, — ответил Митчелл, — я хочу дослушать все до конца.

— Больше ты ничего не услышишь. И прости за то, что я тебе уже рассказала. Все это так ужасно.

— Я хочу услышать, — стоял на своем Митчелл.

Всю неделю Руфь держалась весело и легко, делая все для того, чтобы лейтенант мог выбросить из головы теряющие высоту и выходящие из-под контроля пилота самолеты, заледенелых мертвецов лежащих в лужах запекшейся крови на перепутанных проводах или дюралевых полах летающих крепостей. И теперь перед отъездом он чувствовал, что ради Руфи и самого себя он должен сохранить в своей памяти не только смех, шутки и легкомысленное веселье девушки, но также её боль и страдание. В этот вечер он понял, что Руфь стала для него бесконечно дорогим существом, и он несет полную ответственность за её будущее. Подобных чувств в отношении знакомых девушек Митчелл никогда ранее не испытывал.

— Рассказывай.

— Вернувшись в Вену, — пожав плечами, продолжила Руфь, — мы все начали заново. На это ушло два месяца, многих из нас арестовала полиция, и нам приходилось скрываться, постоянно перебегая с места на место. Одним словом, мы собрали деньги и нашли очередного грека, который на сей раз оказался человеком порядочным. По крайней мере, он был честным настолько, насколько можно было быть в то время честным в отношении беспаспортных евреев. Мы добрались до Генуи всего лишь за пять дней, погрузились на пароход, и над нами задраили крышки люков после того, как мы заплатили все деньги до последнего цента. На рассвете мы вышли в море. Надо сказать, что пароход был спущен на воду в 1887 году. — Они дошли до конца пляжа. Руфь оперлась на плечо Митчелла, надела туфли, после чего они направились к ведущим на променад ступеням. — До тех пор, пока нас не заперли в трюмах пятидесятилетнего греческого парохода, перевозившего раньше цемент, мы и понятия не имели о том, в каком положении можем оказаться, — продолжила Руфь. — Нас там было 700 человек, и мы провели в трюме больше месяца. Люди умирали ежедневно, и капитан позволял раввину и ещё троим подниматься на палубу для проведения похоронного ритуала перед тем, как бросить тело за борт. Питались мы лишь галетами и тушенкой: во всем, даже в питьевой воде завелись черви, а тела наши пошли нарывами. Старики ослабли настолько, что не могли двигаться. Дети орали день и ночь, потерявшие родственников люди то и дело начинали громко кричать, а запах, который установился в трюме, не поддается описанию. Человек, не побывавший там, просто не в силах понять, какая вонь может стоять в разгар средиземноморского лета в трюме парохода с вентиляционной системой, установленной в 1903 году в Салониках.

Митчелл и Руфь сошли с бетонной дорожки променада и медленно зашагали к центру города по круто идущей вверх улице. Они шли мимо ухоженных, белых и весьма современных по архитектуре жилых домов, с садами, фонтанами и обращенными к морю балконами.

— Предполагалось, что мы выгрузимся в Турции, — продолжала Руфь ровным, лишенным всяких эмоций голосом. Создавалось впечатление, что она вовсе не рассказывала о своей трагедии, а всего лишь читала деловой отчет экспортно-импортной фирмы за 1850 год. — Мы отдали греку все деньги, чтобы он передал их портовым властям, но что-то не сработало. Мы снова оказались в море и направились в Палестину, несмотря на то, что англичане поставили патрули по всему побережью. Расстояние между патрулями не превышало и мили. Но других мест для нас не было. От голода у людей начались галлюцинации, а матросы торговали сэндвичами по двадцать долларов за штуку. За золотой подсвечник можно было получить миску супа. Три девушки не выдержали этого и в обмен на регулярную еду стали каждую ночь навещать матросов в кубрике. Я не могла их осуждать, но пожилые люди посылали девушкам проклятия, когда те пробирались к трапу. А однажды какая-то женщина из Польши сбила одну из них с ног металлическим шкворнем, и пыталась заколоть ножом, который хранила в дорожной сумке.

Митчелл и Руфь свернули на улицу, где жила девушка, и посмотрели на окно. Узкая, пробивающаяся через затемнение полоска света вдруг исчезла прямо на их глазах. Решив немного выждать, они присели на невысокую ограду из искусственного мрамора. В палисаднике перед белоснежным домом произрастали кактусы и фиговые деревья.

— Мы провели на пароходе тридцать три дня, — сказала Руфь, — и наконец наступила ночь, когда мы подошли к побережью Палестины. Это случилось где-то между Хайфой и Акко. Возможно, что кого-то из властей удалось подкупить, или нам просто повезло, не знаю… Но нас уже встречали в весельных шлюпках, и через восемь часов мы все оказались на твердой земле. Вместе со мной в лодку села здоровая на вид, уверенная в себе, веселая и вполне здравомыслящая женщина. И эта женщина вдруг умерла, когда до берега оставалось какие-то десять футов. Там уже было так мелко, что даже маленький ребенок мог бы вброд добраться до пляжа. Ночь была очень темной, и по счастью рядом с местом высадки патрулей не оказалось. Нас посадили в машины, перевезли в маленький городок неподалеку от Хайфы и разместили в помещении кинотеатра. В то время там показывали музыкальную комедию «Университетские признания» с Бетти Грэбл в главной роли. Здание кинотеатра украшали плакаты, на которых сверкала Бетти Грэбл, затянутая в трико, и с ног до головы украшенная страусовыми перьями. На всех плакатах была надпись от руки: «Кинотеатр на неделю закрыт на ремонт».

— Я знаю эту картину, — сказал Митчелл, который видел фильм в Кембридже, и до сих пор не забыл, как некоторые мальчишки поднимали свист в тот момент, когда Бетти целовала главного героя.

— Нам велели сидеть совершенно тихо, — продолжала Руфь, — так как во всех городах расхаживали английские патрули. Англичанам, видимо, стало что-то известно, поскольку на той же неделе несколько высоких полицейских начальников были сняты с постов, и против них началось расследование. Взрослые могли без труда хранить тишину, но с детьми был просто ужас. Один мужчина вполне серьезно предложил задушить маленькую девочку, которая кричала день и ночь. «Убив её одну, мы спасем всех», твердил он. Там мы провели неделю, переговариваясь шепотом и производя легкий шум, словно тысячи забравшихся в кухонный шкаф мышей. Каждую ночь к кинотеатру подъезжали машины и увозили несколько человек в какой-нибудь далекий горный кибуц. Наконец настала и моя очередь. В кибуце я пробыла два года, работая в поле и обучая детей читать и писать по-немецки.

Через два года англичане выдали документы всем тем, кто сумел до этого избежать их внимания. Получив документы, я стала работать на консервной фабрике в Тель-Авиве. Папу освободили из концентрационного лагеря в 1938 году, но пароход, на котором он плыл, не пустили в Хайфу, и отец снова оказался в лагере в Германии. Насколько я знаю, он все ещё там, если, конечно, не умер.

Иоахим и мама писали мне из Берлина. После моего отъезда они подружились, и Иоахим приносил ей еду, а по пятницам даже навещал и наблюдал за тем, как она зажигает свечи. Мама писала, что он завел себе подружку, но был ею не очень доволен. Смеясь, он говорил маме, что после того, как он провел столько времени с еврейкой, другие девицы его не устраивают.

Руфь улыбнулась, припомнив молодого человека в клетчатом жилете и с моноклем, а Митчелл подумал: не бомбил ли он сам этого биржевого аналитика где-нибудь в Африке, на Сицилии или в Италии.

— Он помог маме выбраться из Германии, — говорила Руфь, вглядываясь в темное окно дома. — Мама плыла на португальском судне, и я, узнав о его приходе, приехала встретить её в порт Хайфы. Но англичане не позволили пароходу пришвартоваться и через шесть дней якорной стоянки вынудили его уйти. На берегу собрались тысячи родственников и друзей тех, кто находился на борту. Когда пароход стал уходить, многотысячная толпа издала такой ужасный вопль, которого мне слышать никогда не доводилось и думаю, что не доведется. Но судно так и не вышло за волнорез, — Руфь замолчала, облизала пересохшие губы и продолжила совершенно обыденным тоном: — Произошел взрыв. Мы увидели огромный выброс черного дыма, и значительно позже до нас долетел гул. Люди на берегу кричали, смеялись и плакали. Затем мы увидели огонь, и пароход стал тонуть. Мы захватили все, что может плавать, и устремились к тонущему судну. Некоторые бросились к нему вплавь, и никто не знает, сколько людей погибло, поскольку тела прибивало к берегу ещё три недели. Мама оказалось среди утонувших пассажиров. Как минимум, их было человек пятьсот. Но семьсот человек спаслись, и англичане были вынуждены позволить им остаться. Думаю, что заложившие бомбу люди именно на это и рассчитывали. Некоторые погибнут, рассуждали он, но большинство спасется; а если пароход вернется в Европу, то умрут все. У них, видимо, что-то не получилось. Во-первых, они не учли возможности пожара и, во-вторых, рассчитывали на то, что пароход станет тонуть не так быстро, и жертв будет немного. Но даже и в сложившихся обстоятельствах спаслось людей больше, чем погибло. — Руфь спокойно зажгла сигарету и протянула зажигалку Митчеллу. — Маму вынесло на берег через неделю, и её могила, по крайней мере, находится в Палестине. Я не решалась сообщить отцу о её смерти, и поэтому посылала ему в концентрационный лагерь поддельные письма, якобы от мамы. У меня хранилось множество маминых посланий, и я научилась имитировать её почерк. Даже сейчас я посылаю ему через Красный крест записки, как будто написанные мамой. Если он ещё жив, то думает, что мама работает в кибуце недалеко от Тель-Авива.

Руфь глубоко затянулась, красный огонек на кончике сигареты, став сразу ярче, осветил лицо девушки. Митчелл, глядя на это лицо, в который раз подумал: как хорошо и как в то же время ужасно то, что шрамы на душах людей со временем затягиваются и становятся совершенно незаметными. Руфь, видевшая страдания, смерти, издевательства, пожары и гибель матери в гавани Хайфы, внешне выглядела так же, как тысячи американских девушек, которые не видели и не знали ничего кроме еженедельных денег на карманные расходы от отца, да пары школьных вечеринок за сезон где-нибудь в Нью-Хейвене или Кембридже. Такая же яркая губная помада, такие же пышные, умело расчесанные волосы, такое же легкое хлопчатобумажное платье…

— Ну ладно, — сказала Руфь, отбрасывая сигарету, — думаю, что она уже уснула.

Девушка улыбнулась Митчеллу, взяла его за руку и они, стараясь шагать бесшумно, прошествовали через полутемный коридор к квартире, в которой она снимала комнату. Руфь, приложив палец к губам, осторожно открыла дверь. А когда они оказались в безопасности в её комнате, захихикала так, как хихикает ребенок, которому показалось, что ему удалось перехитрить взрослых.

Она жадно поцеловала его и прошептала:

— Митчелл, Митчелл…

Это было сказано с такой нежностью, что собственное имя прозвучало для него, как слово из незнакомого ему языка.

Офицер крепко прижал её к себе, но она освободилась от его объятий и сказала с улыбкой:

— Подождите, лейтенант. Еще не время.

Руфь зажгла свет, подошла к стоящему в углу комоду, выдвинула ящик и стала в нем рыться, разгребая многочисленные шарфы и платки.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказала она. — Поэтому сиди тихо и жди, как благовоспитанный мальчик.

Митчелл, помаргивая (настолько ярким показался ему свет) присел на низенькую кушетку. Комната, в которой жила Руфь, была небольшой и очень чистой. Над кроватью на белой стене висел египетский батик в красных и темно-зеленых тонах, а на туалетном столике стояли три фотографии. Митчелл внимательно посмотрел на снимки. На одном из них была изображена полная, улыбающаяся женщина с печатью здоровья на лице. Её мама, подумал Митчелл. Фотография была сделана задолго до того утра, когда в порту Хайфы затонул пароход. На двух других снимках были мужчины. Один из них, похожий на Руфь, очевидно был её отцом. Отец смотрел на Митчелла вдумчиво, чуть застенчиво и в то же время с юмором. У него было худощавое, немного болезненное лицо, в котором ощущалась какая-то детская незащищенность. На третьей фотографии был изображен молодой человек: высокий, изящный в клетчатом жилете и с моноклем в глазу. Молодой человек являл собой шарж на немецкого генерала или английского актера.

— Вот, — Руфь подошла к Митчеллу и села рядом. В руке она держала маленький мешочек из мягкой верблюжьей кожи. Руфь передала мешочек лейтенанту и сказала: — Возьми это с собой.

Митчелл неторопливо открыл мешочек, из которого при каждом движении доносилось нежное позвякивание, и извлек содержимое. На его ладони оказалась большая медаль на цепочке. Серебро тускло поблескивало в свете лампы. Руфь встала на колени на кушетке рядом с Митчеллом и вопросительно заглянула ему в глаза. Ей не терпелось узнать, понравился ли Митчеллу подарок. Лейтенант взглянул на обратную сторону медали. Там оказался Святой Христофор — древний и немного кособокий. Медаль была отлита из тяжелого серебра, и Святой — неуклюжий и угловатый — вызывал глубокие религиозные чувства, столько души вложил в него давно умерший серебряных дел мастер.

— Это для путешественников, — торопливо произнесла Руфь. — Штурману, подумала я, медаль может очень — очень помочь… — Кончено, это не моя вера, — продолжила она с застенчивой улыбкой, — но думаю, что вреда не будет, если покровителя путешествующих ты получишь из моих рук. Вот почему я ездила в Иерусалим. Мне хотелось найти для тебя что-то вроде этого, что-то святое. Ты не считаешь, что святой предмет из самого Иерусалима может иметь больше силы по сравнению с другими?

— Конечно, — согласился Митчелл. — Просто обязан иметь.

— Ты будешь её носить? — робко спросила Руфь, искоса посмотрев на лейтенанта, который держал медаль на весу за цепочку.

— Постоянно, — ответил Митчелл. — Днем и ночью, в каждом боевом вылете, в каждой поездке на джипе.

— Можно я её на тебя надену?

Митчелл расстегнул ворот рубашки и протянул медаль девушке. Та встала с кушетки, лейтенант склонил голову, и когда медаль скользнула под одежду на грудь, Руфь наклонилась и поцеловала Митчелла в шею, в то место, где цепочка касалась тела.

— Ну, а теперь, — деловито сказала она, — не будем терять времени. Свет нам ни к чему, — добавила девушка и выключила лампу.

Затем она подошла к окну и откинула в стороны тяжелые занавеси. Митчелл сразу ощутил прохладу, которую принес с собой легкий, чуть пахнущий солью и пропитанный запахами близлежащих садов легкий ветерок. Руфь стояла у окна, и лейтенант подошел к ней. Холодок серебряного украшения на груди был для него пока непривычен. Он встал у неё за спиной и, легонько обняв, посмотрел на ночной город. Белые здания — очень современные и в то же время какие-то библейские — сияли в ярком свете луны, а с запада доносился тихий шепот моря. Митчеллу хотелось сказать, что он будет помнить её и все то, что с ней связано. Он хотел сказать, что не забудет её утонувшую мать и томящегося в лагере отца, её прежнего возлюбленного, который не боялся пить с ней шампанское в нацистских кафе. Митчеллу хотелось, чтобы девушка знала, что в его памяти останутся сделка с жуликом греком, трюм парохода постройки 1887 года и евреи, перед смертью вымаливающие у матросов единственный лимон в обмен на золотой подсвечник. Лейтенанту хотелось сказать, что, пролетая над Германией или любуясь, как падает первый снег в его родном городке, он будет вспоминать об уткнувшейся носом в песок пляжа лодчонке, о неделе в здании кинотеатра и об английских патрулях на улицах. Одним словом, Митчелл страстно желал сказать Руфи, что пережитый ею ужас и её отвага не будут забыты, но не знал, как это сделать. Но, кроме того, лейтенант хотел быть до конца честным — хотя бы с самим собой. В глубине души он понимал, что дома в Вермонте, если ему суждено туда вернуться, эти события и люди постепенно начнут стираться в памяти, и все больше станут походить на рассказы из детской книжки, прочитанной много-много лет тому назад. Он крепче прижал девушку к себе, но так ничего и не сказал.

— Вон он, — небрежно бросила Руфь. — Видишь, как он стоит у соседнего дома. Приглядись… Рядом с калиткой.

Митчелл вытянул шею и посмотрел через плечо девушки. Внизу на улице, метрах в тридцати от дома, в котором жила Руфь, виднелась, почти совсем утонувшая в тени фигура человека.

— Али Хазен, — пояснила Руфь. — Он постоянно является сюда и торчит под окнами. Думаю, что этот тип меня когда-нибудь убьет, — с вздохом закончила она.

Руфь отвернулась от окна и повела Митчелла через полосу лунного света, делившую комнату на две части. Дойдя до кушетки, девушка мрачно взглянула лейтенанту в глаза, потом неожиданно толкнула его на узкое ложе и легла рядом.

— Ну, а теперь, лейтенант… — она поцеловала его в щеку, — … расскажите мне о Вермонте.

Ходячий раненый

Интересно, что случилось с гардинами?

Он лежал в постели, напряженно прислушиваясь, к дикому, постоянно выводящему его из себя, гвалту под окном, которое выходило на одну из каирских улиц. Его нервная система уже не могла выдерживать безумные вопли мальчишек-газетчиков, цокот копыт, чем-то похожий на нескончаемую металлическую капель, рыдающие завывания уличных торговцев. Лучи солнца, яркого и обжигающего, как раскаленная до бела монета, врывались в комнату через раскрытое окно. Растрепанные гардины валялись на полу, часть шнуров от них тянулись к верхней части оконной рамы, и Питеру казалось, что они похожи на разорванную паутину.

— Что случилось с занавесями? — спросил он хрипло. Горло у него пересохло, а голова с правой стороны словно раскалывалась.

Мак брился у умывальника, щетина под лезвием бритвы потрескивала, и в этом негромком звуке было нечто спартанское.

— Вчера вечером, — ответил Мак, не поворачивая головы, — в состоянии возбуждения…

— Какого ещё возбуждения?

— …ты сорвал гардины.

— С какой стати?

Мак неторопливо и очень аккуратно выбрил кожу вокруг своих коротких солдатских усиков щеткой и сказал:

— Точно не знаю. То ли ты хотел меня выкинуть из окна, то ли выпрыгнуть сам. Впрочем, возможно, тебе просто не понравились гардины.

— Боже мой!

Мак сполоснул лицо и добавил:

— Ну и надрался же ты вчера, Питер.

— Что я ещё натворил?

— Два лейтенанта и майор. Внизу в салоне. Десять минут оскорблений.

— Майор! Господи! — Питер закрыл глаза.

— Думаю, что лейтенанта ты ударил, — голос Мака из-за полотенца звучал приглушенно. — Во всяком случае, что-то ты ударил, можешь не сомневаться. Ты порезал руку.

Питер открыл глаза и посмотрел на руку. На тыльной стороне правой кисти зияла широкая, отвратительная рана, уже начинающая припухать по краям. Только взглянув на рану, он почувствовал, как болит рука.

— Я помазал её йодом, — сказал Мак. — Ты не умрешь.

— Спасибо, — Питер бессильно уронил руку и облизал сухие губы. — Что я говорил майору?

— Называл его «человеком из джунглей», «имперским пожирателем падали», «гезирским кровососом» и «штабным палачом».

— Достаточно, — прохрипел Питер, правая сторона его черепа болела невыносимо.

— Ты был к нему несправедлив, — спокойно сказал Мак. — Майор — парень вполне приличный. Три года воевал в пустыне. Доставлен из Сицилии с дизентерией. Дважды ранен. К штабу приписан всего четыре дня назад.

— Боже мой, — прошептал Питер. — Боже мой…

В комнате установилась тишина. Мак натянул рубашку и расчесал волосы.

— Ты его имени случайно не знаешь? — наконец спросил Питер.

— Майор Роберт Льюис. Было бы неплохо, если бы ты его нашел и пожелал доброго утра.

— А как насчет лейтенантов?

Мак достал записную книжку, сверился с записями и сказал:

— Макинтайр и Кларк. Ждут тебя с нетерпением.

— Очень скоро наступит день, — пробормотал Питер, — когда я вообще перестану пить.

— Небольшое количество виски, — мягко произнес Мак, — благотворно действует на душу. Чем я могу сейчас тебе помочь?

— Ничего не надо. Спасибо.

Мак направился к дверям.

— Мак…

— Слушаю вас, капитан… — звание Мак произнес очень серьезным тоном, в котором, однако, можно было уловить легкую насмешку.

— Мак, это случилось со мной первый раз в жизни.

— Знаю, — ответил Мак и вышел из комнаты.

Питер встал, доковылял до умывальника и посмотрел на себя в зеркало. Он увидел знакомое удлиненное лицо, зазубренный, со следами от шва шрам на лбу и странное темное пятно в глазу. Совсем недавно целых три недели он этим глазом ничего не видел. Отражение в зеркале слегка вибрировало, так, как оно вибрировало два последних месяца.

Питер тщательно побрился и вышел, чтобы принять душ. Вернулся он освеженным и чувствовал себя значительно лучше. Одевшись, он снял погоны с тремя звездочками со старой форменной рубашки и прикрепил к свежей, автоматически проверив, не осталось ли на них следов губной помады. Три с половиной года тому назад, когда он служил в Аррасе, на погонах сохранились такие следы, и он проходил весь день, не зная об этом и не переставая удивляться, почему с губ сержантов не сходит улыбка.

Покончив с туалетом, он вышел, чтобы принести извинения майору.

Он сидел за письменным столом и нещадно потел. В Египте стояла такая жара, что Питеру казалось, будто он пребывает внутри воздушного шара, в который непрерывно подавался горячий воздух, и давление в котором постоянно нарастало. Пропитанный жаром воздух был наполнен стрекотом пишущих машинок, а перед глазами роились подлинные хозяева Египта — хитрые и злобные мухи.

Приковылял сержант Браун (толстые стекла его очков затуманились от пота), положил перед Питером на стол толстенную пачку каких-то документов и столь же нелепой походкой удалился. Форменная рубашка сержанта Брауна пропиталась потом, а спинка стула, на которую опирался сержант, выжимала влагу из ткани, и по обнаженным ногам пехотинца текли струйки пота, теряясь в толстых шерстяных гетрах.

Питер уставился на стопку бумажных листков. Это были аккуратно расчерченные таблицы и графики с весьма сложной системой пояснений. Их следовало тщательно проверить, внести исправления и затем подписать.

На улице под окном заревел осел. Ревело животное чудовищно громко, и в реве этом слышалась боль. Создавалось впечатление, что два куска дерева с огромной силой трутся друг о друга, и поэтому ослиный крик напоминал Питеру стенания какой-то огромной деревянной машины. От этого звука в помещении стало ещё жарче.

Питер перечитал письмо из Италии, которое он получил утром: «…я взял на себя смелость ответить на письмо, направленное вами полковнику Сэнду, так как на прошлой неделе полковник был тяжело ранен. Боюсь, что мы не можем положительно решить вопрос о направлении вас в этот полк, поскольку в нашей части не предусмотрены должности для офицеров, имеющих ограничения по медицинским показаниям».

Осел издал ещё один вопль, и вопль этот был полон такой тоски, словно жаркое египетское утро сулило гибель всему животному миру.

Питер снова посмотрел на лежащие перед ним бумаги. Над документами кружились мухи, а пишущие машинки стрекотали все громче, и в раскаленном помещении этот обычный звук казался совершенно невыносимым. Он взял из стопки верхний листок и попытался разобрать, что на нем изображено. Цифры и буквы плавали и прыгали перед глазами, а двойка, семерка и восьмерка в одной из колонок стали почти неразличимыми, так как на них с его лба упала увесистая капля пота. Пальцы Питера поблескивали от выступившей на них влаги, и бумага казалась ему скользкой. Из коридора с мраморным полом доносился стук подковок военных ботинок. Среди мирных канцелярских шкафов, столов и изнывающих от жары клерков этот звук казался нарочито милитаристским и поэтому совершенно неуместным. От пятнадцатой утренней сигареты горло Питера пересохло и горело огнем.

Питер рывком поднялся со стула, схватил пилотку и выскочил из комнаты. В коридоре он встретил миссис Буро — высокую молодую даму, с довольно пышными формами. Миссис Буро носила яркие платья из набивной ткани и каким-то образом постоянно ухитрялась добывать себе шелковые чулки. Она собиралась домой в Англию, чтобы расторгнуть брак со служившим где-то в Индии мужем-лейтенантом. После этого она предполагала тут же вступить в брак с майором американских ВВС, которого недавно перевели из Каира в Лондон. Миссис Буро была дамой весьма миловидной, она обладала тихим, неуверенным голосом, а её обширный бюст под ярким нарядом почему-то всегда была особенно заметен.

Миссис Буро улыбнулась Питеру — улыбнулась мягко, несколько неуверенно и очень вежливо. Две розы украшали её темные волосы.

— Доброе утро, — произнесла она, остановившись. В унылом коридоре её голос прозвучал сухо, холодно, но в тот же время и призывно. При каждой встрече миссис Буро пыталась остановить Питера и поговорить с ним.

— Доброе утро, — холодно ответил Питер, глядя себе под ноги. Он почему-то не мог смотреть на эту женщину прямо.

Этим утром шелковых чулок на ней не оказалось, и ёё красивые, крепкие ноги, с кожей кремового оттенка были обнажены. Перед его мысленным взором вдруг предстала миссис Буро, выходящая из поезда на лондонском вокзале Ватерлоо. Он с ненавистью видел, как миссис Буро в толкучке перрона, истекая слезами любви и благодарности, попадает в железные объятия американского майора в то время, как её бывший и уже ненужный супруг гниет где-то в далекой Индии…

— Я направляюсь к «Гроппи», — с изумлением услышал он свой голос. Хочу выпить чаю. Не желаете ли составить мне компанию?

— Мне очень жаль, но я не смогу, — ответила миссис Буро, и в её тоне можно было уловить искреннее сожаление. — Очень много работы. Как-нибудь в другой раз. С огромным удовольствием…

Питер неловко кивнул и двинулся дальше. Он ненавидел миссис Буро.

Раскаленная, грязная улица кишела нищими оборванцами, детишками с изъязвленными мухами глазами и горластыми торговцами. По ней, раздвигая толпу, то и дело с ревом проезжали военные грузовики. Питер надел пилотку, чувствуя, как протестует против прикосновения сукна его горячий и влажный лоб. Какой-то новозеландец, успевший к одиннадцати часам утра набраться до бесчувствия, печально брел с непокрытой головой под палящим солнцем Каира, в семи тысячах милях от своего зеленого острова, с такой упорядоченной жизнью.

В зале «Гроппи» было чуть прохладнее, чем на воздухе, и совсем не было яркого света. Официанты с красными фесками на головах и в белых, длинных галабиях,[11] бесшумно передвигались в радующем глаз сумраке. Два американских сержанта, со знаками стрелков-радистов на форменных рубашках, с торжественным видом ели мороженное, запивая его содовой. Питер заказал чай и прочитал утреннюю газету. Из неё он узнал о том, что уровень рождаемости в Англии повысился, и, что согласно предсказанию какого-то американского журнала, принцесса Елизавета выйдет замуж за американца. «Иджипшн мейл» перепечатала статью целиком и от себя в редакционном комментарии добавила, что одобряет подобное углубление союза между США и Великобританией. В английском Парламенте кто-то сказал, что через шесть лет все солдаты вернутся домой. Русские форсировали Днепр и пошли дальше. Новости из России Питер всегда приберегал напоследок. Каждый новый шаг русских приближал его к дому, к суровой, по-настоящему мужской шотландской погоде и к Энни…

Питер попытался вспомнить, как выглядит жена и какие ощущение вызывает прикосновение к её коже. Он, полуприкрыв глаза, смотрел в потолок, полностью отключившись от заведения, в котором подавали чай и мороженное, от Египта, летней жары, двух сержантов, официантов в фесках и от армии. Он отключился от всего, кроме супруги. Однако несмотря на все старания, вспомнить, как выглядит Энни, Питер не мог. Он помнил, какое на ней было платье в день свадьбы, помнил маленькую гостиницу, в которой они останавливались после Дюнкерка, помнил, что играл оркестр на концерте в его последний лондонский вечер, помнил он и то, как её любил. Но лица жены, так же как и звук её голоса Питер вспомнить не мог… Она категорически отказывалась фотографироваться. Каприз это или женский предрассудок, Питер так до конца и не понял…

Расплатившись, он вышел на улицу и отправился назад в офис. Оказавшись перед облезлым, с вычурными балконами и укрытым мешками с песком зданием и вспомнив о крошечном кабинете, бесконечных бумагах, поте, стуке кованых армейских ботинок, он понял, что не сможет переступить через порог. Питер повернулся и медленно пошел по улице. Часы на руке показывали, что до открытия баров оставался ещё час. Он шагал по теневой стороне улицы, по-солдатски расправив плечи, шагал неторопливо и уверенно с видом человека, выполняющего ответственное задание. Ужасно грязная женщина со столь же грязным ребенком (такими чумазыми могли быть только египтяне) с завыванием тащилась следом за ним. Питер не ускорял шагов, хотя чувствовал, что его и без того до предела натянутые нервы могут не выдержать этого воя.

Протащившись примерно половину квартала, женщина отстала. И он решительно зашагал, останавливаясь время от времени, чтобы посмотреть витрины. Французская парфюмерия, женская одежда, манго, книги, снимки… машинально фиксировал его мозг. Питер зашел к фотографу и там сфотографировался, демонстративно отказавшись улыбаться. Он смотрел в объектив так сурово, что насмерть напугал фотографа. Я пошлю снимок Энн. Три года. Сколько времени женщина может помнить мужчину? Его мрачная физиономия будет таращиться на неё утром, днем и вечером, призывая: «Помни меня! Помни своего мужа…».

Выйдя на улицу, Питер возобновил свой марш по теневой стороне улицы. Пройдет ещё пятнадцать минут, и все бары откроются. Он криво улыбнулся, вспомнив, как позировал перед фотоаппаратом. Ведь этот снимок — не что иное, как его законсервированная шотландская страсть, которую он пытается демонстрировать, по пуритански уныло пялясь на жену через два океана и с расстояния в три года. Энни скорее всего захихикает, увидев эту нелепо угрюмую и обвиняющую её в чем-то физиономию.

— Офицер, хотеть леди? Хотеть леди?

Питер посмотрел вниз. Его тянул за рубашку, улыбаясь с видом заговорщика, чудовищно грязный и босоногий мальчонка не старше десяти лет, в похожем на мешок одеянии.

— Французский леди, — зловещим шепотом произнес мальчонка. — Очень хороший французский леди.

Питер, не веря своим глазам, молча смотрел на мальчишку, но через несколько секунд громко расхохотался. Юный сутенер смутился на мгновение, но потом тоже разразился смехом.

— Благодарю вас, сэр, французской леди мне не надо, — сказал Питер.

Мальчишка пожал плечами, ухмыльнулся и заявил:

— Тогда, офицер, сигарету!

Питер не только достал для него сигарету, но и зажег её, после чего мальчишка убежал, чтобы предложить «французскую леди» какому-то польскому капралу.

В баре стоял прекрасный пивной дух, там было темно и прохладно, а бармен одновременно наливал восемь кружек, оставляя в каждой из них пенную шапку.

— Два лейтенанта оказались чересчур обидчивыми, — говорил Питер, — но зато майор вел себя отлично.

— Я так и думал, — ответил Мак. — Вчера вечером мне удалось с ним потолковать.

— Я с ним позавтракал, — продолжал Питер, дав знак рукой официанту принести ещё два пива, — и он сказал, что, наверное, вел себя так же, если бы ему пришлось проторчать в этом городе пять месяцев.

Мак с явным удовольствием допил свое пиво.

— Темпы рождаемости в Англии возрастают, — сказал Питер. — Я вычитал это в «Мейл». Три миллиона английских мужчин воюют за пределами страны, а рождаемость стремительно растет… — он слышал свой громкий, раздраженный, лишенный всякого юмора голос, как бы со стороны, — Скажи мне, ради всего святого, как они только осмеливаются публиковать подобные вещи?! — Питер видел широкую ухмылку Мака, но удержаться уже не мог. — Кто их отцы, спрашивается? И где эти отцы? Проклятая газетенка!

— Ничего себе, — сказал Мак, — похоже, у тебя сегодня трудный день.

До Питера вдруг дошло, что Мак, всегда такой терпимый и спокойный, несет на своих плечах основной груз нервических выходок друга.

— Прости меня, Мак, — негромко произнес он.

— Ты о чем? — удивленно посмотрев на Питера, спросил Мак.

— «Стена плача», каирский филиал. Страдания. — Питер с отвращением потряс головой. — Я страдаю на твоем плече семь дней в неделю.

— Заткнись. Мне и не то приходилось терпеть.

— Как только я начинаю действовать тебе на нервы, говори сразу. Не стесняйся.

— Обязательно. А пока допивай свое пиво, — Мак был явно смущен.

— Я, наверное, слегка свихнулся, — Питер посмотрел на свои руки, которые последние несколько месяцев постоянно дрожали. Вот и сейчас сигарета между его пальцев дергалась в каком-то спазматическом ритме. — И все этот город. Там в полку…Проклятие!..

Истина заключалась в том, что в пустыне, под обстрелом, с одной пинтой воды в день и немецкими пикирующими бомбардировщиками в небе он чувствовал себя более счастливым. В пустыне не было женщин, и ничто не напоминало о мирной, цивилизованной жизни. Там были лишь стерильно чистый песок, грохот танков, тысячи веселых людей, сблизившихся перед лицом смерти, но самое главное — в той жизни был огромный смысл. Смысл этот заключался в том, что вначале они остановили напор Африканского корпуса, а затем и отогнали его. Каир во время двухдневных отпусков представлялся тогда прекрасным городом. Горячая ванна, неограниченное количество виски, благоухающие чистые простыни и отдых от пушек. Однако теперь, в бесконечном потоке бумаг, в обстановке мелкого штабного политиканства, при виде людей, которые три года отчаянно держались за легкую работу, и голоногих девиц на улицах… Теперь, когда война шла на ином континенте в тысяче миль от него…

Остатки его полка были расформированы. Большинство его друзей осталось лежать в могилах по пути в Тунис, часть оказалась в госпиталях, а остальных разбросали по разным частям. Из тех, с кем он четыре года назад начинал в Аррасе, остался лишь Мак. Четыре года тому назад Мак был сержантом и спокойно обучал неумелых солдат заряжать орудия и стрелять из них. Затем он выводил их на зеленые майские поля Франции, чтобы вылавливать немецких парашютистов. Сам же Питер на брюхе прополз через линию вражеских войск под Дюнкерком и одним из первых прибыл в Триполи… Его джип взлетел на воздух под Маретом, и сидевший рядом с ним водитель погиб… И вот теперь он и Мак — всего лишь мелкие конторские клерки, утонувшие в ненужных бумажках и окруженные гражданскими чиновниками.

— Шесть лет… — сказал он. — Какой-то вонючий член Палаты общин заявил, что нас отпустят домой через шесть лет. Как ты думаешь, что подумает чья-то жена, когда прочитает о том, что её муж вернется только через шесть лет?

— Всегда помни слова Монти,[12] — ухмыльнулся Мак. — Наш любимый вождь сказал, что война не может продолжаться семь лет, потому что в армии кончатся запасы писчей бумаги.

— Если бы я мог побывать в Англии, — сказал Питер, — и провести с женой две ночи, всё было бы в порядке. Всего лишь две ночи.

Мак вздохнул. Он был деловым, энергичным невысоким человеком, с заметной сединой в волосах, и вздох совсем не гармонировал с его обликом.

— Питер, могу ли я говорить откровенно? — спросил он.

Питер в ответ утвердительно кивнул.

— Тебе следует завести себе женщину.

После этого они долго сидели молча. Питер с мрачным видом поигрывал своим стаканом. Во Франции, несмотря на то, что недавно женился, он был веселым юным офицером. Красивый и обходительный, он бездумно развлекался с миловидными дамами как в городках, где стояла их часть, так и в Париже. В столице он провел целый месяц в обществе очаровательной и всегда модно одетой супруги какого-то французского капитана, служившего в Алжире.

Но когда он вернулся Англию с жалкими остатками своего вырвавшегося из окружения полка, когда молча обнял жену, легкомысленное поведение и мелкие измены стали казаться ему — на фоне гибели, крови и страданий — не только безнравственными, но и кощунственными. Уезжая из Англии в Африку, он чувствовал, что должен оставить в прошлом лучшую часть своей жизни, оставить спокойно и с достоинством.

— Наверное, — ответил Питер после довольно долгого молчания, наверное…

— Мужчина должен быть прагматиком, — сказал Мак. — Три года, Боже мой…

При виде красноречивой гримасы на лице прагматика, Питер не смог сдержать улыбки.

— Ты взорвешься, — продолжал Мак, — разлетишься на куски.

— Виски! — нервно и громко смеясь, заявил Питер. — Виски обеспечивает некоторую компенсацию.

— Виски отправит тебя домой в виде слабоумной развалины. Выпивкой делу не поможешь.

— Возможно. Возможно… — Питер пожал плечами и продолжил: — Но здешних женщин я просто ненавижу. Для них, похоже, наступила самая лучшая пора жизни. Уродливые, ничтожные существа, на которых в мирное время никто бы и не взглянул, пользуются вниманием только потому, что на одну бабу приходится сто мужиков… Все они здесь сучки. Снобизм и безмерная самоуверенность. Чтобы бегать за одной из этих шлюх, мужчина должен забыть о чувстве собственного достоинства и о всякой порядочности. — Он сыпал словами все быстрее и быстрее, словно хотел одним махом выплеснуть все те горькие наблюдения, которые успел накопить за последние годы. — Даже самые безобразные, самые отвратительные унижают нас и требуют почтения к себе. Женщины стали одной из самых страшных жертв этой войны. Они утратили человечность, забыли нормальные ценности, не знают, что такое дружба. Они жадно рвутся к мужчинам, наживаясь на войне так, как наживаются на ней ростовщики и производители вооружений. Разница лишь в том, что прибыль женщин выражается не в наличных деньгах, а в лейтенантах и генералах. После войны, — закончил он, — нам придется создавать реабилитационные центры для женщин, которым пришлось находиться в районах размещения войск, и госпитали для морально искалеченных мужчин, чтобы научить их снова вести нормальный образ жизни…

Мак безудержно хохотал, уткнувшись носом в свое пиво.

— Хватит, — промычал он, — Достаточно, мой дорогой Джон Нокс![13] Я всего лишь хотел сказать, что этим вечером у меня свидание, а к моей девице из Иерусалима приехала подружка. Я решил, что простой ужин с женщиной мог бы благоприятно отразиться на твоем здоровье. Ты хочешь составить нам компанию?

Питер залился краской, уставив взгляд в столешницу с круглыми следами, оставленными пивной посудой.

— Я теперь даже не знаю, как надо разговаривать с женщиной, — сказал он.

— Так ты пойдешь с нами или нет?

Питер открыл рот. Потом снова закрыл. Помолчал немного. И наконец выдавил:

— Хорошо, хорошо… Пойду.

* * *

— Иерусалим очень не плох…

Беседа шла на танцевальной площадке ресторана «Оберж де Пирамид» под звездным небом на фоне трех величественных, бросивших вызов времени гробниц. Место упокоения фараонов находилось за границей света и вдали от веселой музыки.

Питер не очень уверенно передвигался по площадке, а Джойс непрерывно болтала.

— …город довольно чистенький, а «Царь Давид» премилый отель, хотя люди, который там обитают, просто ужасные.

Говорила Джойс прерывисто и несколько манерно, однако достаточно громко для того, чтобы её слова могли расслышать окружающие.

— Вот так-то лучше, не так ли? — сказала она, после того как Питер ухитрился сделать почти полный поворот.

— Да, пожалуй, — согласился Питер, истекая потом от нещадной нильской жары и пытаясь двигаться в такт музыки. Болтовня Джойс ему мешала и сбивала с ритма, но девица никак не желала замолчать.

Она работала в консульской службе, и к половине десятого вечера Питер успел узнать обо всем, что случилось в консульстве за полтора года, которые прошли с того момента, когда Джойс прибыла в Иерусалим из Англии. За весь вечер Питер так и не произнес ничего внятного. Он заикался а, начав фразу, её не заканчивал. Боевой капитан страдал так, как страдает мальчишка-фермер, попавший из своей глухомани в высшее общество. Тем не менее, девушка оставалась для него красивой и желанной. На ней было светлое вечернее облачение («Мы одеваемся только в Иерусалиме»), и её белые, гладкие, обнаженные плечи в ярком свете танцевальной площадки выглядели весьма призывно, если не вызывающе.

— Ведь это Король Фарук, не так ли? — впервые за весь вечер чуть понизив голос, спросила Джойс.

— Да, — ответил Питер, покосившись в ту сторону, в какую смотрела она.

— Ну разве он ни душка? Какая оригинальная борода!

— Жирный, самодовольный мальчишка, — сказал Питер, глядя на Фарука, и это была его первая связная фраза за весь вечер. — А броду, насколько мне известно, он отрастил потому, что ужасно страдает от угрей.

— Ведите меня по краю площадки, — прошептала Джойс. — Я хочу, чтобы люди меня видели.

Питер повиновался и вел её в танце вдоль края площадки до тех пор, пока не кончилась музыка. По пути к столику Джойс успела послать радостную улыбку семи или восьми офицерам, сидевшими в разных концах заведения.

— Просто удивительно, — на весь зал и очень весело заявила она, сколько мужчин я знаю в Каире!

Они сели за столик, и воцарилось ужасающее молчание. Куда к дьяволу подевался Мак со своей девицей, думал Питер, а Джойс тем временем одарила улыбкой вначале один столик, а затем и другой.

— Вы замужем? — непонятно почему спросил Питер, услыхав как бы со стороны свой голос — скрипучий и угрюмый.

В первый раз за весь вечер Джойс обратила на него все свое внимание.

— Почему, — сказала она, глядя холодно и вопросительно, — вы задали такой странный вопрос?

— Просто потому, что в моей конторе работает молодая женщина, ответил Питер, не совсем понимая, что говорит. — Она замужем за лейтенантом, служащим в Индии. Сочетается браком с американским майором, направленным в Лондон… — лицо Джойс приобретало все более и более натянутое выражение. — Просто не знаю, что мне о ней думать, — неуклюже закончил Питер.

— Нет, — ледяным тоном произнесла Джойс, — я не замужем.

— А я женат, — в отчаянии сказал Питер.

— Неужели? — бросила Джойс и автоматически послала улыбку полковнику, расположившемуся через три столика от них.

— Моя жена… — продолжал Питер, совершенно не понимая, почему он все это говорит; алкоголь, который он поглощал с шести вечера, сделал его язык совершенно неуправляемым. — У моей жены восхитительный характер, хотя я не могу вспомнить, как она выглядит. Её зовут Энни и она работает в Манчестере на Министерство Авиации. После Дюнкерка мы пять месяцев стояли на побережье рядом с Дувром, и по уикендам я ухитрялся сбегать из части. Мы останавливались в одной комнате и просто смотрели друг на друга. А после Франции…Мне казалось, что жена исцелила меня от ужасной болезни. Она очистила меня от грязи, помогла выбросить из памяти смерть и избавиться от вида умирающих рядом друзей. Жена очень красива, но как точно она выглядит я сейчас не могу вспомнить. Энни очень спокойная и простая, и говорит негромко, хотя и голос я тоже не могу вспомнить. Сегодня я послал ей свою фотографию. Думаю, что мужчина не может рассчитывать на то, что женщина будет помнить его шесть долгих лет. Кто-то должен поставить вопрос в Парламенте… Что вы на это скажете?

Джойс смотрела на него, скривив рот.

— Да, — ответила она.

— Если бы я мог встретиться с ней хотя бы на два дня. Провести две ночи… — в этот момент он осознал, что его слушает всего лишь дама из Иерусалима. — Перед тем, как прибыть сюда, я служил ещё на одном побережье. Там все время шли дожди. Отвратительная осень, колючая проволока, знаки, указывающие высоту прилива, и мины на всех пляжах. Я позвонил ей по междугороднему телефону. Она сказала, что у неё выдалась свободная неделя, и спросила, не может ли она приехать ко мне. Я ответил отказом. Там было так ужасно. Жалкие лачуги под дождем, в которых мы ждали появления немцев. Я знал, что нашу часть перебрасывают в Африку, и не хотел, чтобы у Энни остались ужасные воспоминания о наших последних днях вместе. То место показалось бы ей настолько отвратительным, что по-иному быть не могло. Я запретил ей приезжать, но она сказала: «Жди меня там. Сегодня вечером я буду у тебя». — Совершенно неожиданно, заглушая гремевшую в долине Нила танцевальную музыку, в его ушах прозвучал голос Энни. Весело и уверенно она приказала ему сидеть на месте и ждать её появления на берегу Английского Канала. Несмотря на отвратительную связь, он услышал в голосе жены и любовную тоску. — Она приехала, и мы провели вместе целую неделю. Дождь и колючая проволока вовсе не оказались нам помехой. Так хорошо нам никогда раньше не было. Война началась недавно, у нас был уголь для камина, горячий ром и прекрасные завтраки в постели, за задернутыми гардинами. Уезжая, она не проронила ни единой слезинки, а когда я отбывал в Африку, сердце мое пело. — На фоне темного неба пустыни чернели глыбы древних пирамид, и Питер уже давно обращался к ним, а вовсе не к сидевшей напротив него глупой девчонке с заголенными плечами. — Вот уже два месяца от неё нет никаких вестей, — он пожал плечами и добавил: — После войны я займусь политикой. Буду баллотироваться в парламент. Ведь должен же там быть хотя бы один человек, который знает о войне не понаслышке и считает, что одной войны более чем достаточно, а шесть лет вдали от дома — это уж чересчур…

— О, Джойс, как славно! — рядом с их столом, склонившись в галантном полупоклоне, стоял полковник. — Потанцуем.

Джойс вопросительно взглянула на Питера. Питер поднялся и, не совсем твердо держась на ногах, произнес неопределенно:

— Безмерно счастлив…

Джойс, не глядя на Питера, вышла из-за стола. Полковник повел её в танце, а Джойс посылала улыбки одиноким офицерам, дюжинами сидевшим вокруг танцевальной площадки.

Питер лениво следил за тем, как среди бравых хаки и сверкающих нашивок мелькает её пышное белое платье. «Господи, неужели я схожу с ума?», подумал Питер вспомнив свою застольную речь. На танцевальный круг вышел капитан и принял Джойс из рук полковника. На смену капитану явился какой-то американский майор.

— Мир, — пробормотал Питер себе под нос, — просто кишит американскими майорами.

Негромко рассмеявшись, он встал из-за стола и вышел из ночного клуба. Музыка стала почти не слышной, а в тени ночи возвышались гигантские пирамиды, сооруженные когда-то, чтобы увековечить память ныне уже забытых мертвецов.

Он сел в такси и попросил доставить его в Каир.

Когда машина доехала до острова Гезира, Питер постучал по плечу водителя и распорядился:

— В «Спортивный клуб».

Древнее такси, скрипя всем, чем только можно скрипеть, совершило поворот.

— Мне надо выпить, — совершенно серьезно сказал самому себе Питер. Выпить мне просто необходимо.

Он подумал о старине Маке, оставшемся в обществе двух девиц наедине с грандиозным счетом. Последнее обстоятельство очень его мучило. Питер знал, что обязательно расплатится с Маком, хотя после этого ему до конца месяца, видимо, придется ограничивать себя в выпивке. Но у него не было сил оставаться с этой треклятой дурой. Однако, если быть честным до конца, то у него не было сил оставаться и с любой другой девицей. Энни, так и не сфотографировавшаяся в Манчестере… Писать, однако, она могла бы и почаще, чем один раз в два месяца…

Бар в «Спортивном клубе» был открыт. Там расслаблялись парни из Южной Африки и американские летчики. Один из пилотов распевал с мягким акцентом жителя южных штатов: «О, Сюзанна, не плачь ты обо мне…»

— Скотч, — сказал Питер, впервые за весь вечер перестав чувствовать себя одиноким.

— «…прискачу я в Алабаму с банджо на лихом коне». - приятным голосом пел американский пилот. Судя по его виду, он находился на вершине счастья.

— Джин с лаймом, — сделал заказ один из южноафриканцев, которого товарищи называли Ли. Это был верзила в чине капитана. Из высоко закатанных рукавов его форменной рубашки торчали мощные, голые до плеч ручищи. — Всем джин с лаймом! — распорядился он. — А ты что пьешь, кэптен?

— Я уже заказал, — улыбнулся Питер.

— Он нам сказал, что заказал… — пропел американский пилот. — Неужели вам не понятно? Английский капитан сказал, что уже заказал. А мы ему споем: «Кэптен, закажи еще, и еще, и еще…».

Бармен, улыбаясь от уха до уха, поставил перед Питером две порции шотландского виски, а гигант Ли слил их в одну посудину. После этого все подняли стаканы.

— За Южную Африку, — сказал один из американцев.

Они выпили.

— За сержантов, — сказал любивший петь американец, и улыбнулся усатому лейтенанту из Южной Африки.

— Потише, пожалуйста, — сказал лейтенант, тревожно оглядевшись по сторонам. — Я могу оказаться в тюрьме на пять лет.

— Не правда ли, что этот джентльмен выглядит, как настоящий джентльмен? — спросил Ли у Питера, обняв усатого лейтенанта за плечи.

— Ну конечно, — сказал Питер.

— Всё, — сказал лейтенант, — я уже за решеткой.

— А между тем, он вовсе и не джентльмен. Он — сержант. Проклятый сержант в моей треклятой роте!

— Десять лет, — произнес усатый лейтенант.

— Мы находимся в самоволке, — продолжал Ли. — Мы, это сержант Монк, произведенный мною на один вечер в лейтенанты, настоящий лейтенант Фредерикс… — он указал на невысокого рыжеволосого офицера, сидевшего чуть дальше за стойкой бара, — …и я собственной персоной. Мы — фермеры, люди независимые. И когда начальство, будь оно проклято, сказало «Никаких отпусков!», мы сказали начальству «Прощай». Три недели в песках в шестидесяти километрах от жилья… А этому жалкому пехотному сержанту я сказал: вот тебе лейтенантские нашивки, срывай свои лычки. Мы хотим показать тебе самые знаменитые места города, чтобы ты по возвращении мог потрясти бедняг солдат враками о красивой жизни в Каире.

— Весь день и вечер мне приходилось разговаривать с людьми не меньше, чем в чине бригадира, — заметил Монк. — Боялся, что у меня не выдержат нервы.

— Все продумано, — сказал Ли. — Если появляется патруль и начинается проверка документов, я хватаю Монка за одну руку, Фредди — за другую, и я докладываю: «Мы производим арест, сэр. Этот человек выдает себя за офицера».

— Десять лет тюрьмы, — вздохнул Монк и добавил: — Давайте ещё по одной, я плачу.

Питер рассмеялся.

— За всех сержантов, где бы те ни находились, — сказал он и поднял стакан.

Они выпили.

— Справа от меня располагаются Военно-воздушные силы Соединенных Штатов Америки, — заметил Ли.

Американцы, приветствуя Питера, подняли стаканы, а тот, который до этого пел «О, Сюзанна», затянул «Чаттанугу Чу-Чу». ВВС США были представлены парой лейтенантов и одним майором в возрасте двадцати четырех лет.

— Американская воздушная армада отправляется домой. Время их командировки истекло и они летят домой через Англию. Лишь у пехоты командировки никогда не кончаются. Бедная, вонючая пехтура, будь она проклята, постоянно находится в деле…

— Неквалифицированный труд, — спокойно заметил один из пилотов. — Мы же товар штучный. Механизм чувствительный и легко ранимый. Мы утомились от войны. Наш боевой дух столь же низок, как мораль египетской шлюхи. Мы бомбили слишком много целей и видели чересчур много взрывов зенитных снарядов. Нас все время обходили наградами. Теперь мы отправляемся домой учить молодых стрелять.

— Лично я лечу домой, чтобы заняться играми с женой, — мрачно заявил двадцатичетырехлетний майор.

— Пехота не испытывает такого напряжения, — заметил любитель пения. У пехотинца нет иных дел, кроме как шагать под обстрелом и быть убитым. И их нервы не находятся на пределе, как у воздушных асов. Капитан, продолжил он, обращаясь к Питеру, — у вас такой вид, будто вы тоже немного устал от войны.

— Я очень от неё устал, — ответил Питер.

— Он выглядит достаточно чувствительным и ранимым для того, чтобы быть у меня штурманом, — сказал майор. — У капитана такой вид, какой в критическую ночь имел Гамлет.

— Я воевал в танковых частях, — пояснил Питер.

— Вполне возможно, — глубокомысленно произнес майор, — что находясь в танке, от войны тоже можно устать.

— Да, такое вполне возможно, — улыбнулся Питер.

— …завтрак в Каролине… — пропел любитель музыки.

— Когда вы вылетаете домой? — поинтересовался Питер.

— Завтра в шесть утра, — ответил майор. — Или в шесть ноль — ноль, как говорят в армии.

— Пять-шесть славных дней в Лондоне среди отважных английских союзников и наших милых английских кузин, — сказал второй пилот, — а затем «Шторк Клуб», футбольный матч Гарвард — Йель и полногрудые, американские девицы — все как одна похотливые, и обожающие ребят с орденскими ленточкам блондинки…

— Лондон… — протянул Питер. — Если бы вы знали, как мне хочется полететь с вами.

— Ну так давай и полетим! — возопил майор. — В нашем распоряжении прекрасный, пустой бомбардировщик с названием «Либерейтор». Мы охотно тебя прихватим и тем самым ещё сильнее укрепим братские узы с нашими британскими товарищами по оружию. Не забудь лишь появиться на аэродроме в «шесть ноль-ноль», как говорят в армии.

— Вы видели сегодняшний номер «Мейл»? — спросил поющий пилот. Какой-то идиот предлагает выдать принцессу Елизавету замуж за американца.

— Блестящая идея, — восхитился майор. — Мы подыщем для неё какого-нибудь выдающегося гражданина нашей республики. Это называется послевоенное планирование на всех фронтах. Лично я на роль Принца-Эскорта предлагаю Макси Розенблюма.

Все с самым серьезным видом принялись обсуждать, предложенную майором кандидатуру.

— Ты сделал не самый худший выбор, — сказал один из пилотов.

— Вливание здоровой американской крови в жилы стареющей династии, ораторствовал майор. — Мы укрепим Империю его руками…

— Вы действительно сможете меня взять с собой? — спросил Питер.

— Будем только рады, — ответил майор.

Музыкально одаренный пилот затянул: «Одна, совсем одна» и все, кроме Питера, подхватили песню.

Питер невидящим взглядом смотрел на бокалы и бутылки на полках за стойкой бара. Через три дня он мог бы быть дома. Каких-то три дня, и он смог бы войти в комнату Энни, заранее не предупредив её о приезде. Он вошел бы тихо, с немного робкой улыбкой, а она, не подозревая, что это он, подняла бы на него спокойный взгляд. Может быть, это все же возможно? Если не считать двухнедельного пребывания в госпитале, то он не был в отпуске со времени прибытия в Африку. Надо немедленно отправиться на квартиру полковника Фостера и все ему объяснить. Полковник Фостер всегда относился к нему с большим сочувствием. Если бы полковник издал письменный приказ о его освобождении от обязанностей на двадцать одни сутки, то он, Питер, смог бы потом изыскать способ вернуться назад. Каким-нибудь образом… Он возьмет всю ответственность на себя. Питер не сомневался, что полковник Фостер добрая душа — пойдет ему навстречу.

Питер резко поднялся и, обращаясь к американскому майору, сказал:

— Не исключено, что в шесть ноль-ноль, мы встретимся.

— Здорово! — с жаром ответил майор. — Это будет тот ещё полет. Мы до предела загрузились шотландским виски.

«Одна, совсем одна у телефона…» чуть с издевкой ревели в ночи мужские голоса. Питер сел в такси и назвал водителю адрес полковника Фостера.

Питера била дрожь. Он закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Да, это вполне возможно. От Англии его отделяли всего три дня. Всего две недели дома, и пустыня, пушки, умирающие, графики, одиночество, жара, так же как и владеющее им безумное напряжение исчезнут. Оставшиеся дни войны он проведет спокойно, зная, что не сломается и не лишится рассудка. Да, это действительно возможно. Мужья должны возвращаться домой к женам. Взять, например, этого американского майора. Как весело и в то же время буднично он об этом говорил. Англия через три дня, после трех лет…

…Полковник Фостер почти наверняка скажет «да». Когда такси подкатило к темному зданию, в котором жил полковник, Питер в этом уже не сомневался. Расплатившись с водителем, Питер поднял глаза и взглянул на дом. В окне полковника был свет, и это было единственное освещенное окно во всем доме. Питер ощутил, как участилось его дыхание. Это был хороший знак, доброе предзнаменование. Полковник бодрствовал. Его друг, способный пятью движениями пера подарить ему Англию, не спал этой тихой ночью, в то время, когда весь город погрузился в глубокий сон. Да, это, конечно, будет нарушением правил, и полковник Фостер немного рискует, но его звание и положение позволяют ему пойти на этот риск…

* * *

Питер нажал на кнопку звонка рядом с запертой дверью. Откуда-то из глубины сонного здания из камня и кирпича до слуха Питера долетел слабый и почему-то печальный звук.

Ожидая, когда мальчишка-консьерж откроет ему дверь, Питер торопливо повторял в уме те, доводы, которые изложит полковнику Фостеру. Три года без отпуска. Нервное напряжение становится все сильнее и сильнее. Служба в боевых частях исключена по медицинским показаниям. Его родной полк расформирован. Работа становится все более отвратительной. Постоянные срывы говорят о том, что он находится в депрессивном состоянии, но доктора поверят в это тогда, когда уже будет поздно. Да, ему известно, что английская армия не может обеспечить его транспортировку, но это готовы сделать американцы на своем «Либерейторе». Обратно же он как-нибудь доберется.

Питер топтался в темноте перед закрытой дверью. До него откуда-то издалека долетал глухой звук колокола — казалось, что звук этот шел из морских глубин. Да, доводы неопровержимы, думал Питер, Фостер не сможет оказать.

Как только мальчишка консьерж открыл дверь, Питер, отодвинул его в сторону и помчался к лестнице; на то, чтобы ждать лифт у него не было терпения.

Когда Питер, задыхаясь, подбежал к дверям полковника, по его лицу текли ручьи пота. Он дважды резко нажал на кнопку звонка. Воздух со всхлипом вырывался из его легких, и Питер изо всех сил пытался успокоиться. С полковником необходимо говорить абсолютно спокойно, уверенно и внятно…

Дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели на фоне освещенной комнаты возник мужской силуэт.

— Полковник, — все ещё тяжело дыша, сказал Питер, — очень рад, что вы не спите. Мне необходимо с вами поговорить. Я понимаю, что не должен вас беспокоить, но…

— Входите, — дверь широко распахнулась, и Питер, не задерживаясь в прихожей, быстро прошел а гостиную.

— Я… — начал он и тут же умолк. Перед ним стоял не полковник Фостер, а какой-то совершенно незнакомый Питеру усач — высокий, плотный, краснолицый, в поношенном банном халате красного цвета. У незнакомца был очень усталый взгляд. В руке он держал книгу. Питер взглянул на корешок и прочитал: «Стихи Роберта Браунинга».

Человек затянул туже пояс халата и, ожидая продолжения, ободряюще улыбнулся Питеру.

— Я…увидел свет, сэр, — пролепетал Питер, — … и решил, что полковник Фостер ещё не спит, и взял на себя смелость… У меня важное дело к…

— Полковник Фостер здесь больше не живет, — сказал незнакомец, и Питер уловил в его по-военному резком голосе нотки усталости. — Он переехал неделю назад.

— О… — протянул Питер, вдруг перестав потеть. Он сглотнул, чтобы успокоиться, и продолжил: — Вам случайно не известно, сэр, где он поселился?

— К сожалению, нет. Может быть, я смогу помочь вам, капитан? Меня зовут полковник Гейнз, — он улыбнулся, и над воротником халата сверкнули два ряда искусственных зубов. Только сейчас Питер увидел, что полковник очень не молод. — Когда вы, стоя на пороге, обратились «полковник», я решил…

— Благодарю вас, сэр. Ничего не надо, сэр… Прошу меня извинить за то, что глубокой ночью…

— Все в порядке, — полковник несколько неуверенно махнул рукой. — Я почти не сплю, а сейчас я читал.

— Что же, сэр… Благодарю вас, сэр. Спокойной ночи.

— Хм… — неуверенно произнес полковник, которому, видимо казалось, что он должен хоть чем-нибудь помочь Питеру. — Может быть, выпьете что-нибудь? У меня есть виски, да я и сам намеревался…

— Нет, сэр. Благодарю вас, сэр, но мне, пожалуй, надо идти…

Через прихожую они шли рядом в неловком молчании. Хозяин жилья открыл дверь. Огромный, краснолицый, усталый и насквозь британский Гейнз, с томиком Роберта Браунинга в руках казался Питеру живым воплощением Полковника Блимпа.[14] Питер подумал о том одиночестве, которое ночами должен испытывать этот усталый человек в совершенно чуждой для него стране.

— Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи…

Дверь закрылась и Питер медленно зашагал вниз по темной лестнице.

Он направился, было, к себе в гостиницу, но представив себе крепко спящего и не громко, но упорно похрапывающего Мака на соседней постели, понял, что не сможет там пробыть ни минуты.

Питер неторопливо шел мимо стоящих на каждом углу вооруженных винтовками полицейских. Он шагал в слабом свете мерцающих уличных фонарей, и далекий стук копыт в ночи казался ему каким-то усталым и немного театральным.

Он вышел на «Английский мост» и долго смотрел на темную воду, бегущую на север к Средиземному морю. Чуть ниже по реке, в тени растущих вдоль набережной деревьев, раскинув огромный треугольник парусов, медленно плыла фелюга. На противоположном берегу реки тянулся к небу, слегка поблескивая в лунном свете, изящный, островерхий и преисполненный веры минарет.

Питер чувствовал себя совершенно опустошенным. Его раненый глаз вдруг запульсировал горячей болью, а в горле возник какой-то огромный ком.

Далеко в небе послышался гул самолета. Гул становился все ближе и ближе. Он прокатился через россыпь звезд над его головой и затих вдали.

Мешавший дышать комок вдруг с всхлипом вырвался из горла и превратился в рыдания.

Питер закрыл глаза.

Когда он снова их открыл, горячая пульсация в глазу уже исчезла, и дышать стало легче. Он вновь посмотрел на минарет. Теперь Питер не сомневался в том, что это, устремленное ввысь, прекрасное сооружение на берегу древней реки, действительно полно великой веры.

Завтра, подумал он, завтра, возможно, придет письмо из дома…

Ночь в Алжире

Была поздняя ночь, и стрекотня пишущих машинок в редакции армейской газеты уже давно смолкла. Большинство сотрудников отправились спать этажом выше, и помещение опустело. Остроумные замечания и неожиданные взрывы хохота смолкли, а удачные журналистские находки ждали наступления утра. В соседнем здании печатные машины неторопливо и безмятежно выдавали тираж завтрашнего номера.

В полутемном помещении красивые пышногрудые девицы на украшающих стены картинках выглядели слегка утомленно. Чуть дальше по улице, рядом со зданием Красного креста, загулявшие солдаты свистом пытались остановить проезжающий транспорт, а какой-то слегка перебравший воин затянул на английском языке «Марсельезу». Бравурная мелодия и воинственные, впрочем, несколько неуверенно пропетые слова плавали в ночной тишине до тех пор, пока какой-то армейский грузовик не притормозил и не забрал певца. Радиоприемник был включен, и из него негромко лилась печальная мелодия. Лондон транслировал Концерт Чайковского для фортепьяно с оркестром.

В комнату вошел помощник редактора с сержантскими нашивками на рукаве и уселся рядом с радио.

— Хочешь вина? — спросил репортер, уже сидевший у приемника. На рукавах репортера вообще не было никаких нашивок. Помощник редактора взял вино, но выпить забыл. Он просто сидел с бутылкой в руках.

— В Нью-Йорке есть один бар… — сказал помощник. — «У Ральфа». На Сорок пятой улице. Отвратительная крошечная забегаловка. Но я любил там выпить. Тебе приходилось навещать Ральфа?

— Угу… — ответил репортер.

— Шотландское виски, — мечтательно произнес помощник редактора, холодное пиво.

Концерт закончился мощным трагическим аккордом, и вежливый английский голос сообщил, что оркестром руководил Тосканини, а за роялем находился маэстро Горовиц. На ночном африканском побережье эти имена звучали как-то странно. Вежливый голос пожелал всем слушателям спокойной ночи, и репортер настроился на Берлин. В Берлине играли вальсы и играли превосходно. В небольшой, засыпанной бумагой комнате заискрилась радостная музыка. Вежливый немецкий голос называл очередной вальс, после чего в дело вступали трубы и скрипки.

— Немцы… — сказал помощник редактора. — Их надо на пятьдесят лет лишить права слушать музыку. Этот пункт следует специально включить в мирный договор.

Дверь приоткрылась и в образовавшейся щели возникла физиономия правщика рукописей. Правщик имел чин капрала, он отправлялся спать и в редакционное помещение заглянул по пути.

— Хотите леденцов? — спросил правщик, переступая через порог и протягивая коробку. — Я свой дневной рацион уже использовал.

Помощник редактора взяли несколько шариков и принялись их сосать, слушая вальс.

— Хорошая музыка, — заметил капрал.

— Пятьдесят лет, — повторил помощник редактора.

— Пора в постель, — сказал правщик. Он зевнул, потянулся и добавил: Вот проснусь завтра и узнаю, что война кончилась.

Капрал вышел, а помощник редактора запил пайковые леденцы глотком вина и спросил:

— Ты когда-нибудь ел леденцы на гражданке?

— Ни разу, — ответил репортер.

— Я тоже никогда не пробовал, — сказал помощник редактора и задумчиво покрутил перед глазами бутылку. — Боже, какая здесь скукота! Как мне хочется оказаться в Италии. — В Берлине заиграли веселые венгерские танцы, и помощник мрачно уставился на приемник. Отпив немного вина, он продолжил: — Вот в этом вся загвоздка. Произошла высадка, о ней пишут другие парни. Другие парни выдают сенсационные материалы, а я протираю задницу в Африке. Редактор. Помощник редактора… Да я восемь лет назад, едва кончив колледж, писал лучше, чем сейчас. Восемь лет назад, — он задумчиво потер зарождающуюся плешь, — я мог стать редактором. Наверное, мне стоило жениться, — закончил он, допив вино.

— Скорее всего, это ничего не изменило бы, — сказал репортер, который давно был женат.

— Скорее всего, нет, — согласился помощник, пожимая плечами. — Когда я учился на втором курсе, у меня была девушка — на год старше меня. Чтобы попасть на весенний выпускной бал, надо было встречаться с ней, начиная с октября. Там был один парень с машиной, и он отвозил её на завтрак, ленч и ужин. Он каждый день посылал ей цветы, но тем не менее, я иногда ходил с ней на ленч. Она сделала мне самый замечательный подарок. Такого подарка я ещё не получал ни от кого. Тогда я был совсем мальчишкой, и теперь подарок, видимо, не должен казаться мне чем-то особенным, но он все же таким для меня остается. Она перестала встречаться с другим парнем — тем, у которого была машина, — и на выпускном балу с ней был я. Я подарил ей орхидеи, и мы даже выпили с ней в паре подпольных забегаловок. Эту ночь я буду помнить всю жизнь, — он откинулся на спинку стула, вспоминая орхидеи и выпивку во время сухого закона. — Тем же летом я познакомил её со своим другом. У парня была куча бабок и он звонил ей по междугороднему телефону три раза в неделю. Одним словом, через полгода они поженились. Я не стал бы осуждать девушку. Хочешь взглянуть на её фотографию?

— Да, — ответил репортер.

Помощник редактора достал фото — пожелтевшее и потрепанное по краям. На нем была изображена красивая, изящная девушка в белом платье. Девушка сидела выпрямив спину и в её личике можно было увидеть как сильный характер, так извечную женскую кокетливость.

— Не знаю, почему я её храню, — сказал помощник редактора. — Видимо, на счастье.

Он осторожно спрятал фото в бумажник и вновь откинулся на спинку стула. Помощник редактора носил очки с толстыми линзами, а угловатое, простоватое лицо порядочного человека, едва видимое в полумраке комнаты, совершенно ясно говорило, что он обречен на то, чтобы девушек у него уводили его же лучшие друзья.

— У меня была ещё одна девушка. Датчанка, — продолжал помощник редактора. — Я познакомился с ней на вечеринке в Гринвич Виллидж. Она с подругой приехала из Бостона, чтобы стать актрисой. Когда мы встретились, она работала билетершей в кинотеатре «Фильм-арт». Конец «Великих иллюзий» я видел не менее двенадцати раз, — вспомнив знаменитое творение Ренуара, помощник редактора улыбнулся. — Я приходил на пару последних частей фильма, а затем мы отправлялись на улицу Саннисайд, где она обитала вместе с подругой. Я ей нравился, но ничего особенного между нами не было, хотя я ночевал на диване в их гостиной пять раз в неделю. Как-то мы разругались; она решила, что не хочет становиться актрисой и вернулась домой в Бостон. Думаю, что мы поженились бы, если бы так часто не ссорились, — он снял очки и уперся в них взглядом. — Примерно через полгода она навестила Нью-Йорк, и все пошло по-иному. Она сразу поселилась у меня, и наступило замечательное время. По уикендам мы отправлялись на природу. Просто ехали, куда глаза глядят, и останавливались выпить то там, то здесь. Мы купались в океане и все время смеялись Однажды мы уехали в Провинстаун и прожили там некоторое время в какой-то датской семье. Мы организовали там грандиозную вечеринку. Да… Провинстаун на полуострове Кейп-Код. Думаю, что времени лучше, нежели то, в моей жизни не было… Я до сих пор все помню в подробностях. Наверное, мне следовало жениться на ней… Не знаю.

Помощник редактора наклонился и поставил бутылку на пол. На улице три французских солдата орали на ходу какую-то песню.

— Мне тридцать лет, и я пишу хуже чем когда-либо. Не знаю, что буду делать после войны. Однажды, когда я проходил службу в Инженерном корпусе, я написал ей письмо. Она была замужем, но все же ответила. Семнадцатого мая у неё родился ребенок, и она собиралась назвать его Дейвидом в честь свекра. Она просила меня помолиться за ребенка. Я ей больше не писал. Помощник редактора вновь нацепил очки, — «Фильм-арт»… — протянул он и рассмеялся. — До чего же я устал. Уже поздно. Пошли спать. Завтра нас снова ждет война.

В радиоприемнике теперь гремел американский джаз. Родные американские трубы выдавали ритмы, знакомые всем дансингам и ночным клубам, и под которые на всех весенних выпускных балах танцевали американские девушки в белых платьях.

Помощник редактора, смежив веки под толстыми линзами очков, слушал музыку. Когда мелодия закончилась, он побрел в свою комнату. Его форменная рубашка была помята и пузырем вздувалась на спине. Но прежде, чем выйти из редакции и улечься спать, он задержался и ещё раз убедился в том, что все бумаги на его рабочем столе находятся в полном порядке.

Полеты воздушных стрелков

— В Бразилии, — говорил Уайтджек, — нашей головной болью было отсутствие девушек. Американских девушек, я хочу сказать.

Они лежали на удобных койках, а над их головами изящными складками свисали противомоскитные сетки. В Комнате кроме них не было ни души, и во всей полутемной казарме царили покой и тишина. Когда они вспоминали о стоящем в зените палящем африканском солнце, то им казалось, что в помещении даже прохладно.

— Три месяца в джунглях, на рисе и обезъянине. — Уайтджек зажег длинную пятицентовую сигару, глубоко затянулся и, глядя на железную крышу казармы, продолжил: — Вернувшись в Рио, мы чувствовали, что вполне заслужили американских девушек. Поэтому лейтенант, Джонни и я вооружились телефонным справочником посольства Соединенных Штатов Америки и принялись обзванивать по алфавиту, выбирая подходящие имена и профессии. В первую очередь мы звонили секретаршам, машинисткам, переводчицам и архивисткам…

Уайтджек ухмыльнулся, глядя в потолок. У него было большое, загорелое, чуть грубоватое лицо, которое сразу становилось красивым, когда на нем вспыхивала улыбка. Он говорил с южным акцентом — но это был совсем не тот говорок, который заставляет жителей северных штатов скрипеть зубами.

— Это была идея лейтенанта, и когда мы дошли до буквы «Кью», он уже был готов от неё отказаться. Однако на букве «Эс» мы наткнулись буквально на золотую жилу. — Уайтджек медленно выпустил длиннющую струйку сигарного дыма, и произнес — Да… — и, смежив веки, задумчиво продолжил: — Два месяца и одиннадцать дней сплошного меда и патоки. Три нежных и любящих американских девицы с отдельной квартирой. Ежедневно, с воскресенья до воскресенья, пиво со льда, бифштекс такого размера, что им можно оседлать мула, и полное безделье. Всю вторую половину дня мы валялись на пляже и отправлялись поплавать, когда возникало желание. И на все это нам хватало наших суточных.

— Ну, а как девушки? — поинтересовался Стаис. — Красивые?

— Что же, сержант, — Уайтджек помолчал немного, пожевал губами и честно сказал: — Если по правде, сержант, девицы лейтенанта и Джонни красотой и умом едва ли превосходили бурундуков. Моя же… — Он снова выдержал паузу. Моя же в обычных условиях вряд ли смогла бы найти себе мужчину даже в целой пехотной дивизии. Она была низкорослой, коренастой, а прелестных выпуклостей на ней было не больше, чем на орудийном стволе. И для полноты картины она носила очки. Но с самого начала она вела себя очень достойно. Поймав её первый взгляд, я сразу понял, что Джонни и лейтенант её совершенно не интересуют. Она смотрела на меня, и её глаза за толстыми стеклами очков показались мне нежным, скромным и в то же время умоляющими. — Уайтджек стряхнул пепел с сигары в стоящую на его груди крошечную консервную банку. — Временами мужчина оказывается ничтожеством, если думает только о своих интересах и отвергает подобную мольбу. Вот что я скажу тебе, сержант… Я провел в Рио два месяца и одиннадцать дней и за все это время даже не взглянул на другую женщину. На всех этих шоколадных красавиц, которые бродят по пляжу и трясут перед вами своими на три четверти выпирающими из купального костюма телесами… Я на них не смотрел. Эта очкастая коротышка оказалась таким любящим и порядочным существом, о котором каждый мужчина может только мечтать. Имея такую подругу, лишь люди, смотрящие на секс по-свински, могут обращать внимание на других женщин. Уайтджек загасил сигару, снял с груди банку, перевернулся на живот, аккуратно прикрыл голые ягодицы полотенцем и закончил: — А теперь, пожалуй, я немного вздремну…

Уже через несколько секунд Уайтджек негромко похрапывал, его обветренное лицо совсем по-детски покоилось на сгибе локтя. На воздухе в тени казармы туземный мальчишка гладил пару выгоревших на солнце брюк, мыча себе под нос какую-то диковатую мелодию. С расположенного в двухстах ярдах от казармы летного поля то и дело доносился рев моторов взмывающих в послеполуденное небо или совершающих посадку самолетов.

Стаис устало закрыл глаза. С того момента, как он оказался в Аккре, он только спал или просто валялся на койке, пребывая в мечтах. Иногда он с интересом слушал рассказы Уайтджека.

— Привет, — сказал Уайтджек два дня тому назад, когда Стаис первый раз вошел в казарму. — Куда направляешься?

— Домой, — ответил Стаис с застенчивой улыбкой. Он всегда очень смущался, когда говорил об этом. — Лечу домой. А ты куда?

— Только не домой, — ухмыльнулся Уайтджек. — Мне совсем в другую сторону.

Стаис очень любил слушать Уайтджека. Уайтджек говорил об Америке, о Голубых горах, где он когда-то служил в лесном ведомстве, рассказывал о том, как хорошо стряпает мама и о своих огромных псах, которые отлично брали и ещё лучше держали след. От сержанта он узнал, что охотиться на оленей с борта среднего бомбардировщика не стоит. Это слишком опасно, так как в долинах неожиданно возникают сильные нисходящие потоки. Уайтджек рассказал о приятных, спокойных, ни к чему не обязывающих пикниках с другом по имени Джонни Моффат и девушками с лесопильни в соседнем городке.

…Стаис не был в Америке вот уже девятнадцать месяцев, и повествования Уайтджека приближали его к дому, придавая тому живую реальность.

— В моем городе жил один человек по имени Томас Вулф, — сказал тем утром без всякой видимой связи Уайтджек. — Он был здоровенным парнем и однажды укатил в Нью-Йорк, чтобы стать писателем. Может быть, ты о нем слышал?

— Да, — ответил Стаис. — Я читал две его книги.

— Ну и я тоже читал его знаменитую книгу, — сказал Уайтджек. — А жители нашего города вопили, что его следует линчевать. Но прочитав книгу, я увидел, что он описал наш город точно и по справедливости. Когда его привезли к нам мертвым, я спустился с гор и пошел на его похороны. К нам приехало множество важных шишек из многих мест, начиная от Нью-Йорка и кончая Чапел-Хилл. День был страшно жарким, парня я никогда не видел, но, прочитав книгу, я считал обязательным для себя побывать на его похоронах. И на кладбище явился весь город. Все вели себя тихо и достойно, хотя всего за пять лет до этого что есть мочи требовали его линчевать. Это было очень впечатляющее зрелище, и я очень рад тому, что проводил его в последний путь.

А в другой раз, балансируя между сном и бодрствованием, он слушал, как низкий голос, слегка растягивая слова, говорил:

— …мама берет куропатку, освобождает её от костей, затем чистит большую, сладкую картофелину, кладет на неё ломтики бекона и помещает в куропатку. Куропатка запекается три часа, и при этом мама регулярно поливает её растопленным маслом… Тебе надо будет её, как-нибудь попробовать…

— Да, — согласился Стаис, — обязательно.

В списке пассажиров Стаис стоял далеко не первым. Поток устремившихся в Америку полковников оккупировал все места в летящих на запад «Си-54», и Стаису приходилось ждать. Но это было даже хорошо. Ему нравилось лежать, вытянувшись в удобной койке, и предаваться приятному ничегонеделанию. После Греции это был вполне заслуженный отпуск и, кроме того, он хотел явиться домой и предстать перед мамой лишь после того, как перестанет выглядеть старым, усталым человеком. В пустых казармах было тихо, и несмотря на транзитную неразбериху, жратва была хорошей, а в армейской лавчонке можно было прикупить не только кока-колу, но даже и шоколадный коктейль. Остальные члены экипажа, с которыми летал Уайтджек, были молоды и целыми днями торчали на пляже. По вечерам они ходили в кино или всю ночь резались в покер с такими же как они юнцами из других казарм, в то время как Уайтджек — отличный рассказчик — без всякой навязчивости развлекал Стаиса, когда тот обретался в пограничном пространстве между снами и явью. Уайтджек был специалистом в области аэрофотосъемки и в то же время являлся воздушным стрелком в эскадрилье, занятой разведкой и картографированием. Вместе со своей эскадрильей Уайтджек побывал на Аляске и в Бразилии, возвращаясь в США в промежутках между экспедициями. Сейчас сержант направлялся в Индию, и ему очень хотелось выговориться. Он летал на «Митчелле» и предполагалось, что вся эскадрилья вылетит из Натала одновременно. Однако в то время, когда его машина, ожидая построения, кружила над аэродромом, два «Митчелла» потерпели на взлете аварию и сгорели у него на глазах. Остатки эскадрильи задержали в Натале, и самолет Уайтджека летел через океан в Аккру в одиночестве.

Лежа в койке и слушая дикие завывания мальчишки-негра за стеной, Стаис размышлял о двух «Митчеллах», сгоревших в трех тысячах миль отсюда на узкой полоске земли между джунглями и океаном, и о других погибших в иных местах самолетах. Он мечтал о том, как дома, сидя в кресле, будет смотреть на маму. Он вспоминал о красивой девушке из Вены, с которой познакомился в Иерусалиме, и о самолете «ДиСи-3», планирующего в сумерках подобно небесному ангелу на неровное, затерянное в горах Пелопонесса, пастбище…

Стаис уснул. Тело его покоилось на удобной койке с чистыми простынями в тихой казарме, а дух снова витал над Афинами. На высоком холме сверкали белизной древние руины, в небе ревели истребители, а Латроп сообщал в шлемофон: «… сто ярдов…, пятьдесят…», после чего машина вздымала в синее небо Греции. Затем он вдруг оказывался в воздухе над Плоешти на высоте каких-то пятидесяти футов. Мимо них сыпались горящие обломки десятков «Либерейторов», а Латроп говорил: «Сегодня они оставили на земле всех новичков… Воюют только ветераны…»…

После этого Стаис оказался в воде неподалеку от белоснежного песчаного пляжа Бенгази. Ремни парашюта стягивали тело с такой силой, что болели все мышцы. Рядом с ним в ленивых волнах колыхались тела его товарищей… Но вот море исчезло, и Стаис оказался в сине-зеленых лесах Миннесоты. Его отец толстый коротышка — тихо спал на ковре из еловых игл. На смену лесу снова появились Афины. Афины…

— Не знаю, что случилось с лейтенантом, — услышал Стаис, пробуждаясь от сна. Голос был ему не знаком. — Он проходит мимо нас по полю с таким видом, будто мы вовсе не существуем.

Стаис открыл глаза и увидел Новака. Сын фермера из Оклахомы, присев на край койки Уайтджека, что-то втолковывал сержанту высоким, почти девичьем голосом.

— Все ребята начали жутко волноваться, — говорил он. — Я думал, что людей лучше, чем лейтенант не бывает… Но теперь… — Новак пожал плечами. — … теперь, если он вдруг тебя случайно замечает, то начинает рычать так, как будто он сам генерал Джордж Паттон.

— Возможно, это всё потому, — сказал Уайтджек, — что он видел как горел в Натале лейтенант Броган…Ведь он дружил с Броганом с того времени, когда им было всего десять лет. Со мной, наверное, случилось бы то же самое, если бы я вдруг увидел, как гибнет машина Джонни Моффата…

— Нет, дело не в этом, — Новак подошел к своей койке и извлек из тумбочки блокнот. — Всё началось в Майями четыре недели тому назад. Неужели вы этого не заметили?

— Заметил, — неохотно протянул Уайтджек.

— Вам следует с ним об этом поговорить, — сказал Новак, приступая к сочинению письма. — Вы с ним хорошие приятели. Ведь нам скоро предстоит драться, и нет ничего хорошего в том, что лейтенант отказывается замечать свой экипаж. Может быть, он просто все время пьян?

— Нет, лейтенант вовсе не пьян, — ответил Уайтджек.

— В таком случае, поговорите с ним, сержант.

— Может быть, я так и сделаю, — Уайтджек сел на койке, прикрыв нижнюю часть тела полотенцем. — Может быть, и поговорю… — повторил он, глядя с несчастным видом на свой плоский живот. — В армии я стал похож на жирную свинью, — сказал Уайтджек. — В тот день, когда я принимал присягу, окружность моей талии была всего двадцать восемь с половиной дюймов, Теперь же она — тридцать два и три четверти. Да, армия… Возможно, мне не стоило в неё вступать. Лица моей специальности от призыва освобождались, и кроме того я остался единственным кормильцем больной матери.

— Так почему же ты решил встать под знамена?

— А… — улыбнулся ему Уайтджек, — выходит ты проснулся? Ну и как, сержант? Самочувствие улучшилось?

— Чувствую себя отлично. Итак, почему ты решил вступить в армию?

— Что же… — Уайтджек в задумчивости поскреб подбородок. — Я долго ждал. Сидел в своей горной хижине и изо всех сил старался держаться подальше от радио. Я ждал…ждал и, наконец, не выдержал. Я спустился в город к маме и сказал: «Знаешь, мама, ждать я больше не могу и поэтому записываюсь в армию».

— И когда же это случилось?

— На восьмой день, — Уайтджек снова улегся, не забыв взбить подушку. Нам восьмой день после Пирл-Харбора.

— Сержант, — сказал Новак, — сержант Стаис, вы не будете возражать, если я напишу своей девушке, что вы — грек.

— Нет, возражать я не буду, — мрачно ответил Стаис. — Но родился я, для вашего сведения, в Миннесоте.

— Я это знаю, — сказал Новак, — усердно трудясь над письмом. — Но ведь ваши родители приехали из Греции. Моей девушке будет интересно узнать, что ваши родители греки, а вы бомбили Грецию, и ваш самолет там сбили.

— Как прикажешь понимать «моя девушка»? — спросил Уайтджек. — Разве ты не говорил, что она теперь гуляет во Флэшинге, что на Лонг-Айленде с сержантом из Технической службы?

— Да, это так, — виновато согласился Новак. — Но мне нравится думать, что она — все ещё моя девушка.

— Везет же ребятам, которые остались дома, — мрачно произнес Уайтджек, — они получают нашивки и подбирают всех девиц. Лично я придерживаюсь железного правила — не писать женщине, если расстояние между нами превышает ширину наволочки.

— А мне нравится писать девушке во Флэшинг на Лонг-Айленде, негромко, но упрямо заявил Новак и, обращаясь к Стаису, спросил: — Сколько дней вы провели в горах до того, как вас нашли греческие крестьяне?

— Четырнадцать, — ответил Стаис.

— И сколько человек из экипажа были ранены? Трое. Трое из семи. Остальные были убиты.

— Слушай, Чарли, — вмешался Уайтджек, — может быть, ему вовсе неохота об этом вспоминать.

— О, прошу прощения, — Новак поднял глаза, а на его юной физиономии появилось выражение озабоченности.

— Пусть спрашивает, — сказал Стаис, — я не против.

— А вы сказали им, что вы тоже грек? — спросил Новак.

— Сказал. Как только появился крестьянин, понимавший английский.

— Всё это страшно забавно, — задумчиво произнес Новак. — Грек, бомбивший Грецию, не говорит на греческом языке… Я могу написать девушке, что у них было радио, и что они радировали в Каир…?

— Но это девушка сержанта-техника, она гуляет с ним во Флэшинге, почему-то пропел Уайтджек, и спросил: — Почему ты отказываешься смотреть в лицо фактам?

— Мне так больше нравится, — с достоинством ответил Новак.

— Думаю, что ты можешь написать ей о радио, — сказал Стаис. — Всё это было довольно давно. Спустя три дня через разрывы в облаках к нам спустился «ДиСи-3». Дождь лил непрерывно и прекратился перед вечером минут на тридцать. В этот момент и приземлился самолет. Он вздымал фонтаны высотой футов в пятнадцать…Мы радостно приветствовали его сидя, потому что у нас не осталось сил на то, чтобы стоять.

— Я должен написать об этом своей девушке, — обрадовался Новак, «…не осталось сил на то, чтобы стоять».

— Затем снова полил дождь, грязь на поле была по колено, и когда мы забрались в «ДиСи-3», он просто не смог взлететь. — Стаис говорил медленно и задумчиво, так словно беседовал с самим собой. — Мы просто увязли в той греческой грязи. Затем пилот — его звание было капитан — вылез из машины и огляделся по сторонам. Дождь не прекращался, крестьяне, окружившие самолет, сочувственно смотрели на пилота, я тот был не в силах что-либо предпринять. Впрочем, кое-что он все же мог сделать… Капитан начал клясть все на свете и ругаться, и делал он это десять минут без остановки. Он был родом из Сан-Франциско, и по части сквернословия ему не было равных. Затем все принялись ломать ветви в окружающем пастбище лесу. В заготовке зелени приняли участие даже те, у кого за час до этого не было сил стоять на ногах. Одним словом, мы замаскировали «ДиСи-3» ветками и стали ждать, когда кончится дождь. Мы сидели в лесу и молили Бога, чтобы он внушил немецким патрулям мысль не высовываться из палаток в столь неприятную погоду. За эти дни я и выучил несколько слов по-гречески.

— Какие именно? — поинтересовался Новак.

— Vuono, — сказал Стаис, — что значит гора. Vrohi — дождь. Theos Бог. Avrion — завтра. И Yassov, что означает прощайте.

— Yassov, — повторил Новак.

— Затем появилось солнце, от земли повалил пар и никто больше не произнес ни слова. Мы молча сидели и смотрели на то, как с травы исчезает вода, как сплошной слой воды превращается в отдельные лужицы и как постепенно начинает подсыхать земля. Когда капитан решил, что можно рискнуть, мы влезли в «ДиСи-3», греки нас слегка подтолкнули, шасси освободились от грязи, и мы взлетели. Крестьяне стояли внизу и махали нам руками так, словно это были не горы Пелопонесса, в вокзал Гранд Сентрал. Пролетев миль десять, мы оказались точно над немецким лагерем. В нас оттуда пару раз выстрелили, но не попали. Самый лучший момент в своей жизни я пережил, оказавшись в Каире в госпитале. Я целую минуту не входил в палату — лишь стоял на пороге и пялился на белоснежные простыни. Затем медленно, очень медленно направился к кровати.

— Вы не узнавали, что потом случилось с теми греками? — спросил Новак.

— Нет, — ответил Стаис. — Думаю, что они все ещё там. Ждут дня, когда мы к ним снова придем.

В казарме воцарилась тишина, которую нарушал лишь скрип пера Новака. Стаис припомнил смуглые, худые лица греков. Крестьяне стояли внизу на низкорослой серебристой траве горного пастбища вблизи Эгейского моря и махали руками вслед улетающему самолету. Они были счастливы тем, что им удалось помочь летчикам, но у того, кто смотрел на их лица, возникала мысль, что этих людей, возможно, ждет смерть.

— В каком числе боевых вылетов вы участвовали? — задал очередной вопрос Новак.

— В двадцати одном с половиной, — ответил Стаис и с улыбкой добавил: Последний я считаю лишь половиной.

— Сколько вам лет? — поинтересовался Новак, видимо, вознамерившись сообщить девушке техника-сержанта обо всем, что могло её заинтересовать.

— Девятнадцать.

— Ты выглядишь старше, — заметил Уайтджек.

— Да, — согласился Стаис.

— Значительно старше.

— Да.

— Вам довелось сбивать самолеты? — смущенно спросил Новак. Он немного покраснел и смотрел на Стаиса застенчиво, так как смотрят мальчишки, задавая несколько сомнительный вопрос об отношениях с девочками. — Лично вам, я хочу сказать.

— Мне довелось сбить два самолета, — ответил Стаис. — И притом, как ты выразился, лично.

— И что вы при этом испытывали?

— И что ты к нему пристал? — вмешался Уйатджек. — Парень от усталости глаза открыть не можешь, а ты лезешь к нему с дурацкими вопросами.

— Я чувствовал… Я чувствовал облегчение, — сказал Стаис.

Он закрыл глаза и попытался восстановить в памяти те чувства, которые испытал, увидев, как трассеры ударили в Фокке-Фульф, как тот задымился и как немецкий пилот, прежде чем его машина вошла в штопор, пытался удержать управление. Для того чтобы описать свои ощущения, ему не хватало слов.

— Сам узнаешь, — сказал он. — И очень скоро. В небе полно немчуры.

— Япошек, — поправил его Уйтджек. — Мы летим в Индию.

— В небе полно и япошек, — сказал Стаис.

В казарме снова повисла тишина, и лишь слово «япошки» ещё долго неслышно витало под раскаленной крышей казармы и среди рядов пустых коек. У Стаиса вдруг закружилась голова — это состояние ему было хорошо знакомо, и стены казармы поплыли перед его глазами. Доктор в Каире сказал, что это всего лишь последствия перенапряжения, голода, холода и иных подобных вещей. Стаис лежал с открытыми глазами и мир вращался вокруг него со всё нарастающей скоростью. Однако после того, как он закрыл глаза, круговорот этот стал просто невыносимым.

— Еще один вопрос, — не унимался Новак. — Вы… Вы, ребята, очень боялись?

— Там есть чему испугаться, — ответил Стаис.

— Ты и об этом сообщишь девице из Флэшинга, что на Лонг-Айленде? язвительно поинтересовался Уайтджек.

— Нет, — тихо ответил Новак. — Это я хотел узнать для себя.

— Если ты хочешь вздремнуть, — сказал Уйтджек, — то я могу заткнуть этому фермеру пасть.

— Не надо, — ответил Стаис, — мне нравится говорить.

— Если ты потеряешь бдительность, то он начнет нудить о девице из Флэшинга.

— Но это же совершенно нормально, что я вспоминаю о ней, — довольно воинственно заявил Новак. — Она — самая лучшая из всех тех, которых я в своей жизни встречал. Я бы женился на ней, если бы мог.

— Мой девиз: «Никогда не женись на девице, которая ложится с тобой в постель после первой встречи», — подмигивая Стаису, сказал Уайтджек. Может оказаться, что она — не девственница. Совсем другое дело, если это произойдет после второго свидания…

— Я провел во Флэшинге, что на Лонг-Айленде, пять недель, обучаясь на курсах аэрофотосъемки, — сказал Новак. — Мы тогда обитали в общежитии ИМКА…[15]

— На этом моменте повествования я вас оставляю, — Уайтджек поднялся с койки и принялся натягивать штаны. — В ИМКА нам было очень хорошо. Там на каждые две комнаты были туалет и ванна, — очень серьезно продолжал Новак, обращаясь к Стаису, — но должен признаться, что во Флэшинге я чувствовал себя очень одиноким.

— Вернусь к девятой серии, — застегивая на рубашке пуговицы, сказал Уайтджек.

— Не могли бы вы поговорить с лейтенантом? — сказал Новак. — Я в и самом деле, проходя мимо него, чувствую себя очень плохо. Он смотрит сквозь меня, как сквозь оконное стекло.

— Может быть, и поговорю, — ответил Уайтджек. — А ты оставь сержанта в покое. Не забывай, что он был на войне, устал, и ему нужен отдых.

— С ним тоже что-то случилось, — заметил Новак, глядя вслед Уайтджеку. — Валяется десять дней подряд на койке. Спит или читает. Раньше он так себя не вел. Сержант был самым веселым парнем во всех военно-воздушных силах США. Но после того, как увидел те два горящих самолета… Чудно это всё… Ты летаешь с парнями по всему миру… Аляска, Бразилия, Америка… Следишь за тем, как они, тренируясь в стрельбе из пулемета над Гольфстримом, охотятся на акул. Четырнадцать парней жили с тобой бок о бок больше года… — Новак покачал головой и продолжил: — На одном из тех самолетов летал приятель Уайтджека. Его звали Фрэнк Слоан. Перед самым вылетом из Майами они крепко повздорили. Фрэнк вдруг взял и женился на девчонке, с которой целый год крутил любовь Уайтджек. В то время, когда приземлялся в Майами. Уайтджек сказал Слоану, что у того, наверное, поехала крыша, потому что с этой дамой спала половина ребят из эскадрильи. И чтобы преподать приятелю урок, он взял и переспал с ней уже после того, как она стала женой Фрэнка. Кроме того, он… — Новак вздохнул. — Одним словом, в армии происходит много странного, особенно после того, как ребята много времени прослужат бок о бок и хорошо друг друга узнают. И вот «Митчелл» терпит аварию… Наверное, Уайтджек страшно пережил, видя как горит его друг Фрэнки. Новак положил на койку блокнот, и, завертывая колпачок автоматической ручки, продолжил. — Скажу вам правду, мне не хватает уверенности в себе. Поэтому мне так хочется поговорить. Особенно с вами… Вы через это прошли. Вы такой молодой, но уже прошли через это. Но если я вам докучаю, то помолчу.

— Нисколько, — сказал Стаис, пытаясь установить, вращается ли окружающий его мир сильнее или начинает замедлять вращение. — Совсем не докучаешь.

— А что до этой девушки из Флэшинга на Лонг-Айленде… — медленно произнес Новак. — Сержанту легко надо мной потешаться. Женщины сами вешаются ему на шею и гуртом за ним бегают. Ему не дано понять, что чувствует парень вроде меня. Некрасивый. Безденежный. Не офицер. Без чувства юмора. И жутко застенчивый.

— В Индии тебе придется туго, — не сдержав улыбки, сказал Стаис.

— Знаю, — ответил Новак. — Я дал себе слово не заводить девушку вплоть до самого перемирия. А как обстояли дела с женщинами на Ближнем Востоке? вежливо поинтересовался он.

— Лично у меня в Иерусалиме была замечательная девушка из Вены. Но в остальном — полный ноль. Чтобы преуспеть в этом деле на Ближнем Востоке, надо быть либо офицером, либо поистине выдающейся личностью.

— Да, я уже слышал нечто подобное, — мрачно сказал Новак. — Впрочем, и в Оклахоме у меня было схожее положение. Знаете, что было самое хорошее в этой девушке из Флэшинга на Лонг-Айленде…? Она увидела меня, когда я вошел в ювелирный магазин, где она работала. На мне была рабочая одежда, и я сопровождал классного парня, который в тот вечер назначил ей свидание. Но она так улыбнулась мне, что я сразу понял — если мне хватит духу, я тоже смогу с ней встретиться. Но духу у меня, естественно, не хватило. Но позже в тот же вечер, когда я сидел в своей комнате в ИМКА, зазвонил телефон. Это была та самая девушка из магазина. Она сказала, что тот парень на свидание не пришел, и спросила, не хочу ли я с ней встретиться. — При воспоминании о славном, и даже отчасти героическом моменте своей биографии, Новак слегка улыбнулся. — В течение минуты я сбросил рабочий костюм, побрился, принял душ, и ещё через пару минут мы встретились. Мы отправились на Кони-Айленд.[16] Я и сам первый раз в жизни увидел Кони-Айленд. До конца учебы мне оставалось три с половиной недели, и я встречался с этой девушкой каждый вечер. Во всей моей жизни не было ничего подобного. У меня никогда не было знакомой девушки, которая хотела бы встречаться со мной все семь вечеров в неделю. Вечером, за сутки, когда я должен был вернуться в эскадрилью, она сказала, что её отпустят с работы, и что она хотела бы проводить меня, если я ей это позволю. В полдень я зашел в ювелирный магазин, её босс пожал мне руку, а у неё в руках была какая-то коробка в пакете. Мы сели в вагон подземки и отправились в Нью-Йорк Сити. Там мы зашли в кафетерий и замечательно перекусили. После этого она меня проводила и отдала мне коробку. Это были шоколадные конфеты Шрафта. На КПП она плакала и просила меня писать ей, чтобы не…

Новак замолчал, Стаис представил сцену у дверей проходной. Он видел торопящихся по своим делам прохожих, коробку шоколадных конфет Шрафта и рыдающую девушку так же ясно, как и залитого лучами вечернего африканского солнца Новака.

— Вот я продолжаю ей писать, — сказал Новак. — Она мне, сообщила, что сейчас у неё завелся сержант Технической службы, но я все едино ей пишу. Я не видел её полтора года, и как прикажете поступать девушке в таком положении? Вы её осуждаете?

— Нет, — ответил Стаис, — я её не осуждаю.

— Надеюсь, я вас не утомил? — спросил Новак.

— Нисколько, — улыбнулся Стаис, и вдруг до него дошло, что головокружение прекратилось, и что теперь можно закрыть глаза. Погружаясь в мир странного полусна, в котором он пребывал все последнее время, Стаис услышал слова Новака:

— А теперь я должен написать письмо маме.

За стеной казармы тянул свою песню мальчишка негр и слышался рев моторов. Машины совершали посадку, прилетев из-за океана, и взлетали, чтобы продолжить путь на север через Сахару.

К нему снова пришли сны. Завернувшиеся в лохмотья арабы гнали верблюдов по краю взлетного поля, на фоне ожидающих бомбовой загрузки «Либерейторов». Два «Митчелла» все ещё продолжали пылать на бразильском побережье. В них горел Фрэнк Слоан, а над этим погребальным костром все ещё кружил Уайтджек, который сказал своему другу, что спал и продолжает спать с его женой. Затем Стаис увидел островерхие холмы рядом с Иерусалимом и словно припудренную серебром, шелестящую под ветром пустыни листву оливковых рощ на их склонах. На смену оливковым рощам пришли Голубые горы. В их ущельях, стреляя из всех пулеметов по бегущим оленям и подрагивая в восходящих потоках воздуха, с ревом неслись «Митчеллы». Еще миг и он уже летел из Италии на базу в Александрию. Машина шла на предельной высоте, под ним было Средиземное море: подобной голубизны он в Америке не видел, а ребята что есть мочи орали в шлемофоны похабные песни. Похабщина вдруг смолкла, и Стаис увидел Новака, неторопливо шагающего летним вечером мимо аттракционов Кони-Айленда. Рядом с Новаком, держа его за руку, шла девушка из Флэшинга на Лонг-Айленде…

Разбудил Стаиса Уайтджек. Просыпался он тяжело. За окнами было темно, свет электрических ламп слепил глаза, а Уайтджек, склонившись над ним, несильно тряс его за плечо.

— Бужу только потому, что хочу тебя обрадовать, — говорил Уайтджек. Ты летишь уже этим вечером. Твое имя в списке на доске объявлений.

— Спасибо, — сказал Стаис, испытывая благодарность не только за известие, но и за то, что его вызволили из мира бессвязных, а порою и мрачных сновидений.

— Я взял на себя смелость поставить твои инициалы рядом с именем, продолжал Уайтджек. — Тебе не придется лишний раз таскаться на поле.

— Благодарю за заботу, — сказал Стаис.

— Кроме того, на ужин сегодня — жареная курица.

Стаис поразмыслил насчет курицы. Он был голоден, но не настолько, чтобы тратить силы на то, чтобы подниматься с кровати, одеваться и шагать сто ярдов до армейской столовой.

— Спасибо, но я, пожалуй, полежу, — ответил он, взвесив все за и против. — А от ваших ребят есть какие-нибудь вести?

— Да, — ответил Уайтджек. — Эскадрилья только что приземлилась.

— Это хорошо.

— Вся, кроме одной машины, — продолжал негромко и без всяких видимых эмоций Уайтджек, присаживаясь на край койки Стаиса. — Машины Джонни Моффата.

За многие месяцы, проведенные на аэродромах, Стаис понял, что при очередном известии о гибели самолета сказать просто нечего. Ему было всего девятнадцать, но он это все же сумел понять. Вот и на сей раз он промолчал.

— Они потерялись в облаках вскоре после взлета, и так не воссоединились. Но есть, надежда, — сказал Уайтджек, — что они приземлятся в любую минуту. И надежда эта, — добавил он глядя на часы, — сохранится ещё один час и сорок минут…

Сказать по-прежнему было нечего, и Стаис продолжал лежать молча.

— Одно время мне казалось, — продолжал Уайтджек, — что Джонни Моффатт женится на моей сестре. В некотором смысле даже хорошо, что он этого не сделал. Довольно сложно, будучи родственниками, совместно участвовать в вечерниках с девицами, которые Военно-воздушные силы США обожают устраивать на месте очередной дислокации. — Уайтджек замолчал, и бросив взгляд на живот, демонстративно ослабил ремень и потом затянул его резким рывком. Эта жареная курица была что надо! Ты по-прежнему уверен, что не хочешь её пожевать?

— Не хочу портить аппетит в предвкушении маминой стряпни, — сказал Стаис.

— Моя сестрица от Джнни без ума, — проговорил Уйтджек, — и у меня есть предчувствие, что как только он вернется с войны и осядет дома, она его заарканит. Перед моим уходом она явилась ко мне и спросила, не уступлю ли я ей десять акров на севере моих земель и три акра лесных угодий для строительства их будущего дома. Я сказал, что с моей стороны возражений не имеется. — Он помолчал, вспоминая о десяти акрах горных лугов на пологих склонах Северной Каролины и трех акрах дубов и сосен, из которых можно выстроить добротный деревенский дом. — Никому в мире я не позволил бы поселиться на своих землях. Никому, за исключением Джонни Моффата. Я знаю его двадцать лет. Я дрался с ним шесть раз, и все шесть раз здорово его измолотил. Нам пришлось провести вдвоем в глухом лесу два месяца, и я могу сказать… — он поднялся, подошел к своей койке, но, видимо передумав, тут же вернулся к Стаису. — Всё это строго между нами, сержант. Надеюсь ты понимаешь?

— Конечно, — ответил Стаис.

— Сестренка заявила, что спустит с меня шкуру, если я проговорюсь Джонни о том, что ему уготовано по возвращении. Женщины иногда бывают весьма уверены в себе, — усмехнулся он. — Но тем не менее, я ничего не сказал Джонни. Не проболтался даже тогда, когда, надравшись до бесчувствия, голышом распевал «Кейзи Джонс» в центре Тампы в три часа ночи. — Уайтджек подошел к своей койке, извлек из вещевого мешка сигару и тщательно её раскурил. — Просто удивительно, — сказал он, — насколько быстро привыкаешь в армии к пятицентовым сигарам.

— Я пробовал курить, — произнес Стаис, — но решил отложить это дело до тех пор, пока не стану чуть старше.

Уайтджек понимающе кивнул, затянулся сигарой, медленно выпустил струйку дыма и спросил, тяжело пустившись на койку.

— Думаешь, они тебя снова пошлют на войну?

— Ни капли не удивлюсь, если они это сделают, — глядя в потолок ответил Стаис. — Вообще-то со мной ничего такого не случилось. Я просто устал.

— Да, кстати, — сказал Уайтджек, — ведь ты слышал наш разговор о лейтенанте, не так ли?

— Да, — ответил Стаис.

— Я прошел на взлетное поле и перекинулся с ним парой слов. С тех пор, как мы сюда прибыли, он проторчал весь день и половину ночи у башни контроля и пялился в небо, ожидая прилета нашей эскадрильи. Он и сейчас там сидит. Мы с ним старинные друзья и спросил его прямо в лоб. «Фредди, сказал я, — ребята в последнее время только о тебе и толкуют». «В чем дело», — спросил он. «Ребята не перестают задавать вопрос, почему это ты вдруг изменился к худшему. Ты проходишь мимо них с таким видом, будто и не узнаешь вовсе. Неужели после года совместной службы ты решил стать настоящим солдафоном и поставить их на свое место?» — сказал я. Он посмотрел на меня, потом огляделся по сторонам, а затем молчал чуть ли ни целую минуту. «Прости меня, Арнольд, — наконец ответил он, — Это до меня просто не доходило». После этого он поделился со мной тем, что его мучило. — Уайтджек почти машинально посмотрел на часы, а затем, снова подняв голову, продолжил: — Оказывается, он начал волноваться с того самого момента, когда мы получили приказ лететь через океан. Его очень беспокоили наш хвостовой стрелок и штурман.

— Что именно его волновало? — спросил Стаис, мгновенно представив себе бесконечный список забот, способных обеспокоить командира экипажа.

— Он думает, что они никудышные бойцы, — медленно подбирая слова, ответил Уайтджек. — Они — отличные парни, лучших товарищей и пожелать нельзя, однако лейтенант долго присматривался к ним на земле, в воздухе, за пулеметом и пришел к убеждению, что в бою они не потянут. Командир всё время думает о том, как лучше привести «Митчелл» на базу целым, а нас по возможности живыми, и он очень опасается, что такой штурман и такой хвостовой стрелок на борту самолета таят в себе опасность. Он не знает, как поступить: требовать ли после прилета в Индию замену двух членов экипажа, или нет. И его гложет мысль о том, как он скажет стрелку и штурману, что им придется остаться на земле. Именно поэтому он сидит рядом с Башней контроля и не замечает, когда мы проходим мимо него… — Уайтджек вздохнул. — Ему двадцать два года, и он — лейтенант. Это большой напряг для любого человека в его возрасте. Если ты увидишь Новака, ты, надеюсь, ему ничего не скажешь?

— Нет, — ответил Стаис.

— Думаю, что в армии подобные вещи случаются постоянно.

— Постоянно, — согласился Стаис.

Уайтджек взглянул на часы. На взлетном поле то усиливался, то затихал рев моторов — звук, который постоянно сопровождал их обоих вот уже несколько месяцев.

— А вообще-то, — сказал Уайтджек, — им следовало направить меня в пехоту. Я могу попасть в кролика с расстояния в три сотни футов, а они сажают меня в самолет и суют в руки фотоаппарат… Что же, сержант, думаю, что тебе пора двигаться.

Стаис медленно поднялся с койки. Он зашнуровал ботинки, сунул в мешок бритвенный прибор и забросил мешок за спину.

— Ты уже готов?

— Да.

— Этот вещмешок и есть твой единственный багаж?

— Да, — ответил Стаис. — Я числился «пропавшим без вести, предположительно погибшим», и они отправили всё мое барахло вначале в каптёрку, а затем личные веще переслали домой маме.

Стаис оглядел казарму. В ярком свете электрических ламп она выглядела точно так, как выглядят все казармы во всем мире. Для всех прошедших через них людей они стали почти такими же знакомыми и близкими, как родной дом.

Они вышли в теплую, заполненную гулом моторов ночь. Прожекторный луч нервно плясал в небе, делая не мгновение невидимыми необыкновенно яркие южные звезды. Сержанты шагали медленно, стараясь не угодить в канавы, вырытые для стока ливневых вод Западной Африки.

Когда они проходили мимо контрольной башни, Стаис увидел юного лейтенанта. Лейтенант сидел на колченогом плетеном стуле и неотрывно смотрел в небо на противоположной стороне взлетного поля.

— Еще не приземлились? — спросил Уайтджек.

— Нет, — не глядя на него, ответил лейтенант.

Стаис, войдя в здание, проследовал в помещение, где хранились резиновый плот, пеленгаторы и ткань, выкрашенная с одной стороны в синий, а с другой — в зеленый цвет. Толстый капитан Технической службы уныло излагал порядок действий в случае аварии. В комнату набилось человек тридцать — все пассажиры самолета, на котором предстояло лететь Стаису. Среди них были пара китайцев, которых, как знал Стаис, обязательно в полете укачает, пяток возбужденных дам из Красного Креста, три сержанта ВВС, сплошь увешанных медалями за боевые заслуги, и изо всех сил пытавшихся скрыть восторг от предстоящего возвращения домой, и два полковника из Корпуса инженеров, которые выглядели чересчур старыми для того, чтобы участвовать в войне. Стаис вполуха слушал, объяснения капитана: как надуть плот, какие шнуры следует дергать, какие рычаги двигать и в каком месте на плоту спрятана непромокаемая Библия…

Уайтджек ждал Стаиса за дверью. Когда сержант вышел из здания, Уайтджек дал ему листок бумаги.

— Это мой домашний адрес, — сказал он. — Приезжай ко мне в северную Каролину после войны. Но обязательно в октябре, чтобы я мог вытащить тебя на охоту.

— Спасибо, — мрачно поблагодарил его Стаис, краем глаза он видел, что лейтенант по-прежнему сидит на шатком плетеном стуле и неотрывно смотрит в небо.

Уайтджек шагал рядом со Стаисом по испещренному масляными пятнами бетону взлетной полосы в направлении большого самолета. Вместе с ними шли китайцы, шумливые женщины из Красного Креста, молчаливые сержанты и престарелые полковники. Уайтджек и Стаис остановились у трапа, ведущего к входному люку самолета, и мимо них цепочкой потянулись пассажиры.

Они молча стояли у трапа. Их объединяли всего лишь два дня разговоров на случайные темы. Но это были не просто разговоры. За этими, казалось бы необязательными беседами, остались Бразилия и Афины, пять сотен вылетов, Иерусалим и Майами. И, конечно, девушки из Вены, Американского посольства и Флэшинга, что на Лонг-Айленде. За их спинами были греческие крестьяне с гор Пелопонесса, похороны Томаса Вулфа, друзья, пылающие словно факелы, собаки, облаивающие забравшихся на дерево енотов в Голубых горах и несчастный юный лейтенант, с отчаянием вглядывающийся в темное африканское небо. Их сблизили Средиземное море, госпитальная койка в Каире и блуждающий в небе над южной Атлантикой Джонни Моффатт, которого после войны ждали десять акров лугов, три акра леса и сестра сержанта Уайтджека. Однако их ожидало различное будущее. Сержанта Стаиса ждал дом и мать, которая уже успела отрыдать над вещами убитого сына, а Уайтджеку предстояло увидеть холодные горы Индии и Китая, а так же небо с множеством японских истребителей…

— Пора, сержант, — послышался голос принимающего пассажиров лейтенанта. — Поднимайтесь.

Стаис как-то неуверенно махнул рукой Уайтджеку и сказал:

— Увидимся в северной Каролине.

— В октябре, — с легкой улыбкой добавил Уайтджек.

Входной люк закрылся и Стаис занял кресло рядом парой китайцев.

— Я нахожу этот самолет просто очаровательным, — громко заявила одна из дам. — А вы?

Взревели моторы и большая машина пришла в движение. Стаис выглянул в иллюминатор и увидел, что какой-то самолет совершает посадку. Он медленно зашел на освещенную лампами посадочную полосу и приземлился, тяжело ударившись о бетон. Стаис напряг глаза и, увидев, что это «Митчелл», вздохнул. Пока громадный «Си-54» катился к точке старта, Стаис, обратив взгляд вниз, увидел, что все ещё держит в руке листок бумаги с адресом Уайтджека. Он прочитал написанный каким-то детским почерком адрес и спрятал записку в карман. Убедившись, что «Митчелл» замер рядом с контрольной башней, Стаис почувствовал себя менее виноватым за то, что летит домой.

notes

Примечания

1

Огюст Ренуар (1841–1919). Картина — «Завтрак после катанья на лодках». 1881 г.

2

«Двадцатый век Фокс» — одна из крупнейших кино-компаний Голливуда.

3

Уильям Суррей Харт (1870–1946) — американский актер театра и кино. Прославился в ролях героев «вестернов» эпохи немого кино.

4

Джон Мильтон (1608-74) — английский поэт, философ и политический деятель.

5

Вулф Томас Клейтон (1900-38) — американский писатель. Наиболее известны романы: «Обернись к дому, ангел» (1929) и «О времени и реке» (1935); два сборника рассказов.

6

Хедди Ламмар (Наст. имя Хедвиг Ева Мария Кизлер) — популярная киноактриса. Снималась с 1931 по 1958. Наибольший успех имела в фильмах «Алжир», 1938 г. «Самсон и Далила», 1949 г.

7

Буффало Билл (Наст имя — Уильям Фредерик Коди); 1846–1917; легендарный охотник и скаут. Славу ему принесло поставленное им «Шоу Дикого Запада», с которым он объехал весь мир.

8

Гуадалканал — остров в группе Соломоновых островов, на котором во время Второй мировой войны шли кровопролитные бои с японцами.

9

Эль-Аламейн — нас пункт в Египте. Место крупного сражения (23.10-4.11–42 г.), в котором немецкая армия потерпела поражение. Переломный момент в ходе кампании в С.-З. Африке.

10

Эта фраза была произнесена Альфредом Розенбергом (1893–1946) — одним из вождей Третьего Рейха и идеологов нацизма.

11

Галабия — свободное одеяние, обычно из домотканной материи, распространенное в арабских странах Средиземноморья.

12

Монтгомери (Аламейнский) Бернард Лоу (1887–1976) — британский фельдмаршал. Командовал армией в Сев. Африке(1942), Италии(1943) и группой армий в Нормандии, Бельгии и Германии.

13

Джон Нокс (?? — 1572) — Основатель шотландской пресвитерианской церкви и проповедник кальвинизма в Шотландии.

14

Полковник Блимп — персонаж, придуманный карикатуристом Дейвидом Лоу и олицетворяющий тупого, упрямого и реакционного солдафона.

15

Христианский союз молодых людей (Young Men`s Christian Association) — международная организация.

16

Кони-Айленд — островок в южной части Нью-Йорк Сити, на котором расположены парки аттракционов и развлечений.

Table of Contents

Шоу Ирвин Пестрая компания

Стенания мадам Решевски

Они возрыдают в годы грядущие

Город был погружен во тьму

Роды, ночь и дискуссия

Проповедь на пыльных дорогах

Эти всемирные гамлеты

Медаль из Иерусалима

Ходячий раненый

Ночь в Алжире

Полеты воздушных стрелков

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16