Annotation

В сборник включены романы И. Арамэ «Якорная улица» и М. Рэшикэ «SOS в Заливе бурь».

«Якорная улица» — увлекательный роман с интригующим сюжетом о военных моряках. В центре повествования жизнь и боевая учеба экипажа противолодочного корабля.

Роман «SOS в Заливе бурь» посвящается дальнему переходу румынского учебного корабля, во время которого морякам приходилось бороться с разбушевавшейся морской стихией.

Книга рассчитана на широкий круг читателей.

- Ион Арамэ, Михай Рэшикэ

- Ион Арамэ

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Михай Рэшикэ

- Зов моря

- Отплытие

- SOS в заливе бурь

- Эпилог

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

Ион Арамэ, Михай Рэшикэ

Рассвет над волнами

Сборник

Ион Арамэ

Якорная улица

Глава 1

В комнату проникал неясный напев скрипок. Он нарастал, взмывая к самым высоким нотам, а затем кто-то на старомодный манер запел тенором по-французски «Плэзир д'амур». Амалия приподнялась на локте, безжалостно примяв ярко-красную подушку. Она почувствовала, что сегодня не в состоянии выносить эту тоскливую мелодию. Ее напевал Алек в Снагове четыре года, а может, четыреста лет назад. Они сидели вдвоем в лодке, которая, казалось, застыла на гладкой, будто стеклянной, поверхности озера, а Алек смотрел на нее широко раскрытыми глазами, словно она ему позировала, и, макая палец в теплую воду, рисовал ее профиль на сиденье лодки.

— Когда ты собираешь волосы в пучок, ты похожа на Венеру Милосскую, — говорил он, растягивая слова. — Только Венера не носила бикини.

— Снять? — пошутила она, просовывая палец под тесемки купальника.

— Бесполезно: ты слишком загорела.

— Ну и что с того?

— А то, что части тела, нетронутые солнцем, будут контрастировать с остальными. Все равно ты остаешься продуктом двадцатого столетия. Цивилизация толкает искусство к гибели. Видишь ли, античные были ближе к природе. Античная модель — вот что мне необходимо.

— Ну, тогда советую обратиться в Лувр, — отрезала она, а он снова, закрыв глаза, замурлыкал себе под нос «Плэзир д'амур».

…Амалия порывисто вскочила с дивана — подушка медленно распрямилась, обретя первоначальную форму. Девушка нажала никелированную клавишу с латинскими буквами «STOP». В комнате воцарилась тишина. Не яркое освещение усиливало состояние подавленности. Амалия со злостью дернула шнур и резко его отпустила. Механизм послушно сработал, и штора с треском взвилась вверх. Шум вернул Амалии уверенность, помог прогнать воспоминания. Сумерки, заглянувшие в окно, уже не навевали меланхолии. Довольная результатом Амалия обвела взглядом комнату. Ее интерьер создавался постепенно, от зарплаты к зарплате, в соответствии с тем, как представлялось Амалии ее жилище несколько лет назад в студенческом общежитии. Оливкового цвета палас покрывал пол так, что не было видно ни сантиметра паркета. На низком столике стоял магнитофон. Над ним, на стене, висели стереофонические колонки. Напротив, над диваном, красовалась модернистская акварель. Это был проблемный пейзаж — желтые пятна на темно-зеленом фоне. Амалия припомнила, как они с Нуку покупали эту картину…

— Ничего не понимаю, — робко протестовал Нуку, стоя посреди галереи и разглядывая акварель.

— А здесь нечего понимать, — возражала Амалия. — Просто она будет хорошо смотреться на белой стене, — шепотом растолковывала она, кося взглядом на бородатого автора произведения, удобно устроившегося в кресле и профессионально рассматривавшего ее.

Амалия даже подумала, что этот болван уже представляет ее своей моделью. Еще студенткой она наслушалась о его привычках. Но как посмел он смотреть так на замужнюю женщину, которая пришла сюда, чтобы выбрать картину?

— Если тебе нравится, покупаем, — мужественно решился Нуку.

Амалия ответила кивком и еще раз искоса взглянула на бородатого «гения» в кресле. Он не узнал ее. Она же хорошо его помнила. Был культпоход на одну из коллективных выставок. Там этот художник с бородой и трубкой важно прохаживался среди завсегдатаев картинной галереи, не обращая внимания на застенчивых студенток, находившихся под впечатлением первого соприкосновения с миром искусства.

Нуку небрежно отсчитал новенькие сотенные банкноты, не пасуя перед ценой, — это была его маленькая месть за неприличный, плотоядный взгляд художника. Тот, казалось, вдруг проникся к нему уважением, но продолжал делать вид, что неохотно расстается со своим шедевром. Картину они купили вместе с рамой…

На календаре стояла цифра 30 — сегодня исполнялось три года их семейной жизни, а от Нуку ничего. Он даже не позвонил ей. А так не хочется вспоминать о том давнем событии в одиночку…

Амалия ходила по комнате из угла в угол, не находя себе места. Она шаркала босыми ногами по мягкому ворсистому паласу, и у нее вдруг появилось такое же странное ощущение, что и по дороге на Пояну Стыний [1], когда она дотрагивалась до густого мха, покрывавшего поваленное дерево. Она касалась мха пальцами ног, водила ими то вправо, то влево, разглаживая толстый натуральный «плюш». Это доставляло ей огромное удовольствие. Алек, всегда отличавшийся практичностью, сразу схватился за фотокамеру, чтобы запечатлеть на цветные диапозитивы, а затем детально изучить это незабываемое зрелище.

— Отдай мне хотя бы сандалии, — повелительно попросила она.

— Венера в сандалиях фирмы «Губан»! Неужели ты не понимаешь, что просто очаровательна? — напустился на нее Алек. — Ты вообще носишь слишком длинные платья. Создатели моды — враги прекрасного. Ради бога, оставь колено, не прикрывай его сумочкой, как делает это девочка-подросток, присевшая на скамейку в парке Чишмиджиу!

Тон его становился властным, грубым, безапелляционным, когда речь шла об искусстве. Однажды Алек вступил в спор с преподавателем эстетики из-за какого-то силуэта на одной из картин Хиеронимуса Босха. Остальные студенты с восхищением следили за спором, принимая то сторону одного, то сторону другого. Преподаватель предложил Алеку изложить свои мысли на бумаге, но тот был бескомпромиссен:

— Картину нельзя объяснить словами, иначе она превратится в обычную иллюстрацию текста.

…Амалия очнулась от воспоминаний и непроизвольно взглянула на часы на тумбочке. Попыталась успокоить себя: если он не позвонил до сих пор, это ничего не значит. И на здоровье!

Она вернулась к дивану, достала толстый том из серии «Роман XX века» с закладкой на сорок седьмой странице. В конце концов предвечерняя тишина начала ее успокаивать. Но чем больше тишины, тем больше одиночества.

«Какие визиты, какие переодевания? Ни у тебя, ни у меня на это нет времени, — с улыбкой говорил в такие минуты Нуку. — Давай лучше выпьем кофе. У нас с тобой совсем другие устремления…»

И она плясала под его дудку. Свободные вечера проходили в молчании. И суматоха школьных занятий не компенсировала ей одиночества…

Амалия открыла книгу и повернулась к окну — оттуда еще падал рассеянный свет. Она прочитала фразу вверху страницы один раз, другой, ничего не понимая и будучи не в силах сосредоточиться, и вдруг подумала, что в конце концов можно выйти подышать воздухом, пройтись по набережной, зайти в кафе «Сирень», заказать мороженое, чашечку кофе и тем самым скромно отметить свой юбилей. Она мечтала провести этот день весело, с шампанским и цветами, с шумными тостами и приятными пожеланиями гостей, но кто это организует? Кто переступил порог их дома за три года семейной жизни? Кто удивился абстрактной картине на стене? Кто обалдел от льющейся из развешанных Нуку стереоколонок музыки? Кто оценил ее торт-мороженое и вышел на балкон полюбоваться панорамой морского порта?

Амалия закрыла книгу, продолжая держать палец на сорок седьмой странице, и посмотрела в окно на лиловое небо. Нет, сегодня она дома не останется! У Нуку опять, наверное, дела — конец месяца, подведение итогов. Он позвонит и, как обычно, скажет:

— Вернусь попозже…

— Опять?

— Так каждый месяц, — слабо отшутится Нуку. — Думаешь, мне самому нравится сидеть до ночи среди этого бумажного хлама? Я моряк, а не бухгалтер.

— Тогда сделай что-нибудь и покончи с этим.

— Легко сказать! — вздохнет Нуку…

«Даже причесываться не буду, — решила Амалия. — Соберу волосы в пучок, и все». Она вскочила с дивана, все еще держа палец между страницами книги. Затем прошла в ванную и остановилась возле зеркала, разглядывая себя в профиль. Да, Алек был прав, она похожа на Венеру Милосскую. Где сейчас Алек? Что с ним? Исполнились ли его мечты?

«Дай мне несколько лет, и я потрясу европейскую живопись», — смеялся Алек, что-то рисуя острым, словно патефонная игла, карандашом. Только мастера Хорезма умели это делать…

Он поражал товарищей и преподавателей своим рисунком, навеянным искусством мастеров гончарной росписи, — контуры из тонких параллельных линий и десятки штрихов, причудливо змеящихся и неожиданно меняющих цвет. Для дипломной выставки Алек подготовил совсем скромную вещицу — юноша и девушка, бегущие по спелой ниве. Какая это была красота! Сколько грации таилось в их движениях и какая экспрессия скрывалась в этих тоненьких линиях, создающих ощущение реальности зеленовато-золотистой нивы! Люди останавливались у картины и шепотом выражали восхищение. Один японец даже пытался изучать картину с помощью лупы и попросил разрешения сфотографировать ее, а антиквар из Парижа поспешил пригласить автора на Монмартр, гарантируя, что картин в столь самобытной манере там никто не пишет.

Алек вышел из кабинета, в котором заседала государственная комиссия, и стал спускаться по ступенькам, не видя никого вокруг. Гордость остановила Амалию, и она не пошла за ним, не задержала его, не задала ему ни единого вопроса, даже не поинтересовалась, доволен ли он распределением и сбылась ли хоть одна его мечта. Некоторое время она еще надеялась, что он позвонит по телефону и все ей объяснит. Но нет, он не позвонил и ничего не объяснил, а затем уехал, и больше Амалия его не видела.

Роман с Алеком закончился так, словно захлопнули крышку ларца с воспоминаниями навсегда и бесповоротно.

Через оставленную раскрытой дверь она решительно отшвырнула книгу, пригвоздив ею ярко-красную подушку, распустила каштановые волосы и стала энергично их расчесывать, любуясь в зеркало, как они переливаются при каждом движении. Затем вновь собрала их в пучок на затылке и посмотрела на себя в профиль. Ну хорошо, Венера Милосская, тогда почему же он ушел? И неожиданно она ощутила злость на себя, на Алека, на молчание Нуку, на этот городок на берегу моря, который не спешил подарить ей то, чего она ждала от жизни.

Зазвонил телефон. Торопясь к нему, Амалия ударилась локтем о дверь ванной и, отчаянно забалансировав, приземлилась на марамурешском [2] коврике в углу комнаты, между диваном и балконом. «Надо все-таки приобрести столик для телефона», — подумала она, вспомнив, как настаивал на этом Нуку, а она сопротивлялась, утверждая, что это испортит интерьер. Глубоко вздохнув, она взяла трубку:

— Алло?

— Тетя Стелла? — невразумительно произнес подвыпивший голос — видимо, звонили из корчмы.

— Это ошибка.

— Ошибка? Извините.

С коврика на Амалию человеческим глазом смотрело стилизованное изображение птицы.

— Мог сказать хотя бы «добрый вечер», — проворчала она, бросив трубку. — Невежа!

Она все еще лежала на коврике лицом вниз. Припоминала, как хотелось ей купить этот коврик, как она с дрожью проходила мимо витрины, в которой он висел, — боялась, чтобы его кому-нибудь не продали. А как она радовалась, когда купила его! И тут Амалия почувствовала, что ей никуда не хочется идти. Она привыкла проводить свободное время здесь. Здесь был ее мир, ее скромное счастье, о котором она мечтала когда-то в комнате студенческого общежития, листая толстый журнал мод и разглядывая образцы фирмы «Некерман».

«Придется ссориться, — решила Амалия. — Я скажу ему: «Послушай, дорогой, что это за жизнь? Ради чего мы прозябаем здесь, на краю земли. Ты превратил меня в затворницу. Даже сегодня, в такой день, у тебя не нашлось для меня времени. Сделай что-нибудь, ради бога! Хоть попытайся что-нибудь сделать…»

Снова зазвонил телефон.

«Если это опять тот пьяница, я поставлю его на место», — накручивала себя Амалия.

— Алло…

— Амалия? Извини, что не смог позвонить вовремя…

Когда она услышала его голос, агрессивности у нее поубавилось, но она не отказалась от своей маленькой мести:

— Все наши разговоры начинаются с «извини».

— …Очень загружен. Послушай, это в последний раз…

— Я уже это слышала, и про последний раз тоже. Ты что, собираешься уволиться со службы?

— Амалия, перестань шутить, у меня важные новости…

— Я догадалась: ты поймал Белого Кита.

— Почти. С бюрократическими бумажками покончено: меня переводят на корабль, понимаешь? Пришел приказ! Победа! Победа!

Она на мгновение замолчала, чувствуя, как пульсирует кровь в висках. До сих пор он хоть поздно вечером приходил домой, а если перейдет на корабль, то они не будут видеться днями, неделями… Одиночество в квадрате. Амалия прикрыла ладонью глаз стилизованной птицы, вытканной на коврике.

— Ты почему молчишь? Ты не рада? — настойчиво спрашивал Нуку.

— Чему радоваться? — горько усмехнулась она. — Ну-ка скажи, какой сегодня день?

— Знаю, знаю, — оживился голос в трубке. — У меня для тебя даже сюрприз есть: я заказал столик в казино, шампанское, цветы и…

— Для меня или ради Белого Кита?

— Не будь такой злой.

— Ответь!

Амалия услышала, как Нуку засмеялся.

— Ответь! — требовательно повторила она.

Наступила пауза, а затем в трубке опять раздался смех.

— Ну хорошо, столик я заказал для нас обоих. Через полчаса я приду за тобой. Проверь, выглажена ли моя рубашка, и будь готова вовремя. Я иду на максимальной скорости, слышишь?

— Слышу. Жду тебя.

В телефонной трубке что-то щелкнуло и загудело. Нуку никогда не прощался. Он всегда так торопился, что считал недопустимым терять время на формальную вежливость.

Амалия машинально положила телефонную трубку.

Взгляд ее остановился на названии одной из книг — первой справа среди красиво расставленных на этажерке. «Моби Дик, или Белый Кит», — прочитала она. Однажды она раскрыла эту книгу и увидела страницы подчеркнутого текста, длинные фразы, изобилующие морскими терминами. Она споткнулась об эту непривычную для нее лексику и с досадой вернула книгу на место. Нуку же, наоборот, раскрывая эту книгу, забывал обо всем. Он с наслаждением погружался в мир экзотики и читал книгу, почта не шевелясь, затаив дыхание.

Впервые о Белом Ките он заговорил с ней перед женитьбой. С энтузиазмом влюбленного рассказывал он ей о самом сокровенном. Стоял тихий вечер конца лета. Она вернулась после каникул — месяц переписки и телефонных разговоров. Нуку встретил ее на вокзале и проводил до гостиницы «Али-Баба», где она снимала меблированную комнату вместе с Дойной Попеску, учительницей английского языка, которую нередко называли «мисс Попеску». Вечером они прогуливались по Нептуну [3]. Было прохладно. Со станции едва доносился приглушенный шум, да изредка врывались в тишину звуки электроинструментов — это играли в ресторанах второразрядные ансамбли. Репертуар у них сменился — на смену пушечным раскатам «тяжелого рока» пришли романсы. Легкая дымка обрамляла уличные фонари, предвещая осень.

Когда было уже совсем поздно, оркестры умолкли и лишь на летней веранде раздавался тихий смех влюбленных парочек, Нуку, заглянув ей в глаза, вдруг сказал:

— Знаешь, у меня есть сокровенная мечта — Белый Кит из романа Мелвилла. Я так давно жду морского приключения.

— Вынуждена разочаровать тебя, — прошептала она, — я не читала этого романа…

— О, это колоссальная книга! Я знаю наизусть целые куски из нее. Капитан китобойного судна, по имени Ахаб, — имя это символическое, навеянное библией, — всю жизнь преследует Белого Кита — этакое подобие морского дьявола, изувечившего капитана, когда тот попытался охотиться на него. И вот капитан поставил себе цель — загарпунить Белого Кита. Но за темой собственно охоты встает другая, более важная — величие человека в борьбе с силами природы, с судьбой, беспредельность его возможностей…

Тогда Амалия склонна была думать, что на откровенность Нуку в известной мере толкнуло десертное белое вино и луна, зацепившаяся за верхушку высокой березы.

— У тебя призвание борца, — смеялась она. — Людям твоего склада необходим конфликт, а если его нет, они сами его создают. Таким непременно нужен бой, из которого они призваны выходить победителями.

Нуку покачал головой, словно досадуя, что его не до конца поняли, и, рассекая воздух ладонью, возразил:

— Нет, речь идет не о гарантированной победе. Капитан Ахаб терпит поражение как раз тогда, когда надеется победить. Встреча с Белым Китом означает для него конец, а не победу. Но он ищет не победу, а схватку. Его волнует не результат, хотя он втайне его предвидит, а сама борьба, возможность померяться силами с беспощадным противником. Жажда схватки сильнее опасности, которую она в себе таит. В конце концов, когда садишься на мотоцикл и на полной скорости несешься в соседний городок, испытываешь нечто похожее.

— Я не знала, что бывают белые киты, — задумчиво сказала Амалия.

— Один, по крайней мере, существовал, — ответил Нуку. — Хотя бы в воображении писателя. Это заставляет и меня искать его. Надеюсь, ты понимаешь, что речь идет не конкретно о каком-то морском животном…

Амалия скользнула взглядом по его золотым лейтенантским нашивкам. Нуку в форме казался таким элегантным, будто ее сшили специально для него. Пепельно-серые глаза, обрамленные густыми ресницами, излучали энергию. Чувственные, четко очерченные губы, как и неглубокая, похожая на тень, ямочка на подбородке, свидетельствовали о сложном внутреннем мире. Амалия вспомнила лекции по физиономистике, на которых им рассказывали о связях, существующих между чертами лица и характером. Правда, не всегда можно было с уверенностью сказать, что внешний облик отражает внутреннее содержание, но, как утверждал профессор, природа не ошибается. Амалия смотрела на мужа и втайне радовалась, что та давняя банальная встреча состоялась, что судьба была к ней благосклонна и в качестве компенсации за Алека на спектакле по соседству с ней появился Нуку. Он совсем другой, но тоже хороший…

— Если речь идет не о морском животном, тогда что значит для тебя Белый Кит? — спросила Амалия, скорее, чтобы показать свою заинтересованность.

Нуку широким жестом показал в ту сторону, откуда из-за полоски темного кустарника доносился монотонный шум волн.

— Море… Разве этого мало?

Она представила, как он, стоя на юте величественной каравеллы, отправляется открывать новые миры, бороться с ураганами, побеждать пиратов, бороздящих моря на маленьких разбойничьих суденышках, какие она видела в кино. Амалия в каждой профессии искала то, что украшало ее, делало ее романтичной и привлекательной. Тогда же Нуку рассказал Амалии о постигшем его большом разочаровании — распределение он получил на берег, хотя работа была связана с его мечтой — с кораблями, с морем.

Она сказала ему:

— Когда я узнала, что ты моряк, то позавидовала тебе. В этой профессии столько необычайного.

— Необычайного! — горько усмехнулся он, играя бокалом. — Если б ты знала, как я расстроился, прочитав распределение. Работа ничего, но в ней нет главного — моря. Я написал рапорт: мол, хочу служить на корабле, но председатель комиссии заявил мне: «Поймите, мы не можем обеспечить каждому выпускнику место на корабле. Должность же, которая вам предоставляется, будет тесно связана с кораблями. А со временем, если освободится место, вас не забудут…»

— Надо ждать, — посоветовала Амалия.

— Что я и делаю — жду. Но ты подумай: служу в двух шагах от корабля, даже поднимаюсь на мостик, спускаюсь в пакгаузы, разговариваю с командирами, затем желаю им счастливого пути, схожу на берег и смотрю, как они уходят в море…

Она понимала его ностальгию по морю, ведь раньше она даже не представляла, что морской офицер может служить не на корабле.

— А работа у тебя достаточно интересная?

— Скучать некогда. На моем попечении центральное хранилище, куда входят склады горючего и смазочных материалов, боеприпасов, корабельного имущества и так далее. Не буду вдаваться в подробности, но забот достаточно. Надо поддерживать все это в хорошем состоянии, при определенном температурном режиме. Приходится побегать…

— Тогда я не понимаю, чего ты плачешься.

— А ты смогла бы жить без настоящего дела, если у тебя призвание?

Его вопрос сбил Амалию с толку. Ее призвание? Живопись.

Амалия написала несколько значительных работ в институте, но коллеги из ее выпуска были настолько одаренными, что она не решилась соперничать с ними. Поэтому она благоразумно рассчитывала начать с преподавательской работы. Так начинали многие, чтобы потом, позже, работая в спокойной обстановке, выставить работы, которые завоюют признание. Сначала будет групповая выставка, затем ежегодный салон избранных работ, специальная стипендия, международная премия… Но, как это часто бывает в жизни, все вышло иначе. По окончании института она перестала совершенствоваться, работать над собой, то есть поступила как заурядный выпускник лицея, который по окончании учебного заведения сразу откладывает в сторону логарифмические таблицы. Иногда ее охватывало смутное беспокойство, хотелось снова взяться за кисть, но уже не было ни прежней энергии, ни настоящей тяги души, которая равнозначна вдохновению.

— Призвание — это очень серьезное слово, — ушла она от ответа. — Я отправилась в дорогу с большими надеждами, изучала теорию искусства и анатомию, училась раскладывать движения балерины, комбинировать оттенки цветов, писала копии с полотен знаменитых мастеров в поисках их секретов. А сейчас вот учу других тому, что знаю. Я бы не рискнула назвать это призванием…

— А почему? — спросил Нуку взволнованно. — Слишком рано размагничиваться. Художественная жилка у тебя есть, может, просто надо побольше мужества…

Дискуссия так и осталась открытой, и они к ней больше не возвращались. Время от времени она доставала альбом студенческих лет, рисовала цветы, фрагменты городского пейзажа, чей-нибудь выразительный профиль, но ничего не доводила до конца. Ей не хватало терпения завершить цветовую гамму.

— Ничего, набьешь руку, и все восстановится, — подбадривал ее Нуку.

— Я пытаюсь, но все это скорее похоже на мазню, — отвечала Амалия.

— А по-моему, это очень мило, — утешал он ее. — Мне бы хотелось, чтобы у нас в квартире висело и твое произведение…

Однако произведение запаздывало с появлением на свет, а Нуку не выказывал по этому поводу нетерпения. И вот теперь его мечта, владевшая им все эти долгие годы, близка к осуществлению. Вскоре он переберется на корабль и станет тем, кем хотел стать, — морским офицером!

У Амалии еще звенел в ушах его триумфальный возглас: «…Меня переводят на корабль, понимаешь? Пришел приказ! Победа! Победа!» Но его победа таила угрозу для Амалии. Что-то шевельнулось у нее в душе, будто легкое дуновение ветра коснулось неподвижного воздуха их супружеской жизни. Как бы то ни было, а по вечерам Нуку бывал дома. Вместе они сидели у телевизора, вместе читали книги. Летом выходили из дому немного чаще — иногда в театр, иногда на рынок. Соседки ей завидовали: «Хорошо тебе, ты бываешь в театре, а я не могу сходить — у меня муж ушел в море…»

Нуку уже, наверное, на пути к дому — торопится еще раз рассказать о своей победе и отпраздновать ее заодно с годовщиной свадьбы.

Амалия представила, как он спешит домой, как, счастливый, распахивает дверь, как с порога произносит традиционное: «Ты еще не готова?» Она улыбнулась про себя — это была его обычная фраза, когда они собирались куда-нибудь, — и тут же спохватилась. Полчаса, которые дал ей на сборы Нуку, были на исходе. Однако молодая женщина решила еще минуту-другую побыть во власти собственного воображения. «Ты еще не готова?» — казалось, она уже слышит эту фразу наяву. Когда Амалия училась в институте, они выезжали в учебный лагерь для занятий по военной подготовке. Командиром у них там была женщина, лейтенант, которая очень часто задавала этот же вопрос. «Видимо, эти слова нравятся всем лейтенантам», — мысленно усмехнулась Амалия, представив, как капризно скажет мужу: «От тебя несет казенщиной. Подожди минутку, я никак не могу управиться с тушью для ресниц. Еще один, последний штрих…» А Нуку посмеется над ее мучениями и скажет: «Разве для такой красоты нужно еще какое-то оформление? А может, ты испытываешь на себе свои способности художника?»

Амалия стала торопливо причесываться, забыв о Венере Милосской, — Нуку терпеть не мог опозданий. Потом она вернулась в комнату, поправила декоративную подушку, передвинула телефонный аппарат поближе к глазу стилизованной птицы, подобрала с ковра красную нитку, подержала в раздумье книгу, так и оставшуюся раскрытой на сорок седьмой странице, — книги, подобные этой, обычно долго остаются раскрытыми на сорок седьмой или какой-либо другой странице.

Амалия решила было положить книгу на диван раскрытой, обложкой вверх, но передумала. Ей показалось, что это будет выглядеть слишком нарочито. Читать в такой день — значит, дать понять, что потеряна всякая надежда отметить семейный юбилей, и она благоразумно закрыла книгу, использовав вместо закладки поднятую с ковра красную нитку. Затем снова вернулась к зеркалу. «Если бы Нуку задержался на пару минут, я бы успела докрасить ресницы», — подумала Амалия и в этот момент услышала щелканье дверного замка.

— Ты еще не готова? — с порога вместо приветствия спросил Нуку.

Глава 2

Корабль есть корабль — объект, сумма объектов, рабочее место. И все же Нуку охватило чувство, похожее на то, которое испытываешь, когда поезд мчит тебя к дорогим сердцу местам. Однажды он уже испытал нечто подобное, когда впервые вышел в море, будучи курсантом. Небо тогда было голубое-голубое, а весь горизонт усыпан силуэтами кораблей. Вот портовый кран медленно поднял грузовой автомобиль и плавно перенес его на палубу ржавого грузового суденышка. Опершись о поручни, на пакетботе стояли два молодых брюнета с обнаженными торсами. Засмотревшись на суда, один из курсантов споткнулся.

— Смотри, куда идешь! — одернул зазевавшегося бесстрастный голос командира взвода.

И вот их взорам открылся во всем своем великолепии военный учебный корабль, сверкающий, выглядевший совсем иначе, чем грузовые суда, стоявшие на разгрузке у пирса. Он был голубовато-серого цвета. Эти орудия, морская форма помогали каждому моряку ощутить в себе личность и как бы выделяли их из среды других людей. У Нуку тогда, как сейчас, от радости перехватило дыхание — сбывалась мечта, которую он лелеял долгие годы.

Нуку остановился, чтобы перевести дух. У бетонного пирса застыл «морской охотник», «МО-7». Это был его корабль. Солнечные лучи играли на куполе сферической антенны, напоминавшем астрономическую обсерваторию. Возле антенны, которой проектировщик придал изысканную форму, мастерил что-то человек в комбинезоне. А вон и высокий капитанский мостик. Сколько раз Нуку поднимался туда по делам, когда корабль, как сейчас, швартовался в порту. Он пытался представить себя в плавании, в открытом море, борющимся со стихией, но не мог. Воображение отказывало. Взгляд Нуку скользил по мачтам соседних кораблей, крышам зданий. Нет, по-настоящему почувствовать себя моряком он мог только в плавании.

Нуку стоял на повороте шоссе и думал, что с сегодняшнего дня это его корабль. Там и исполнится его мечта. Сделав еще несколько шагов, он поравнялся с контрольно-пропускным пунктом, возле белой стены которого стоял капитан второго ранга Якоб. Безусловно, он оказался здесь не случайно — ждал Нуку, чтобы рассеять сомнения вновь прибывшего офицера. И это несмотря на то, что они были знакомы, а вчера, во второй половине дня, Нуку был представлен контр-адмиралу. Нуку показалось это излишним.

— Плавать будешь с ветераном бригады. Человек он опытный, двадцать лет на флоте и в профессию свою влюблен, — сказал ему контр-адмирал. — У него есть чему поучиться. Но это не исключает инициативы, — добавил он с улыбкой. — Мы за новые идеи, современные методы подготовки. Ждем от тебя многого. Ты офицер молодой, перспективный. Я с удовольствием подписал приказ о твоем назначении помощником командира «МО-7». Завтра будешь представлен команде корабля. Капитан второго ранга Якоб знает о твоем назначении. Конечно, представить тебя должен был бы кто-нибудь из штаба, но у нас завтра важное совещание, и я поручил сделать это командиру корабля.

Капитан второго ранга Якоб… Тогда, в кабинете контр-адмирала, Нуку подумал, что если бы у него спросили, где бы он хотел служить, то он непременно сказал бы: «У Якоба». Нуку знал его с тех пор, как прибыл в отделение технического обеспечения, и всегда восхищался выдержкой и мужеством Якоба.

Нуку глубоко вздохнул и еще раз взглянул на плотного офицера, ожидавшего его у похожего на куб строения. Заметив его, Якоб издали улыбнулся. Нуку давно знал эту улыбку — улыбку открытого, умеющего владеть собой, уравновешенного человека. Капитан второго ранга Якоб после подписи квитанций в отделении технического обеспечения всегда откидывался на спинку кресла, располагаясь поудобнее, по-хозяйски. Он никогда не торопился, даже если на электрокаре ждали ящики со снарядами. Казалось, он никогда не думал о времени. Якоб был само олицетворение спокойствия.

До шлагбаума контрольно-пропускного пункта, охраняемого статным матросом в белых перчатках, оставалось несколько метров. Нуку прошел их с таким чувством, какое испытывает человек, которому предстоит встретиться с кем-то из знакомых на длинной пустынной улице: слишком далеко, чтоб приветствовать вслух, поскольку тебя могут не услышать, и в то же время слишком близко, чтобы игнорировать его присутствие. Как показалось Нуку, Якоб не проявлял в этот момент никакого волнения — он просто стоял и ждал. Летняя рубашка смотрелась на нем тесной из-за атлетического телосложения. У него были прямые сильные плечи, но вся фигура была лишена округлостей, которых боятся хорошо сложенные мужчины после сорока лет. Волевой подбородок, лицо загорелое до густых бровей и чуть выше, до той отметки, где лоб у военных прикрывает обычно козырек фуражки. Маленький нос, как и выбивающиеся из-под фуражки вьющиеся черные волосы, придавал облику капитана второго ранга особую привлекательность. Он носил старомодный портфель из свиной кожи, набитый до того туго, что для другого он мог оказаться непосильной ношей. Однако капитан второго ранга Якоб легко перебросил его из правой руки в левую, чтобы ответить на приветствие проходившего мимо офицера. Даже этот обычный жест выдавал его спокойную скрытую силу.

Нуку замедлил шаг, пользуясь тем, что Якоб отвернулся, чтобы обменяться фразой с офицером. «Держись, дружище, — сказал он себе. — Надо выглядеть победителем, а не взволнованным мальчишкой. Что может быть там, на корабле, тебе неизвестно? Ты учился в Морском институте, проходил практику на корабле, работал, правда, на берегу». И все-таки волнение не покидало его, несмотря на то что разум приказывал сохранять спокойствие. Бывают в жизни минуты, когда сердце не подчиняется приказам. Итак, вперед без страха и сомнений, и даже если немножко страшно, не останавливайся!

Нуку принадлежал к категории людей с повышенной чувствительностью. Любое событие, приятное или неприятное, распаляло его воображение, заставляло учащенно биться пульс. «Ты как двигатель под напряжением, — смеялась над ним Зозо, с которой он дружил до встречи с Амалией. — Иногда я боюсь за тебя». Может, потому она и оставила его. Как он переживал, узнав о ее предательстве!

Безусловно, Якоб давно знал о его назначении, а может, даже сам попросил, чтобы Нуку направили к нему. Нуку отдал честь капитану второго ранга и сделал шаг ему навстречу. Есть в жизни мелочи, которые говорят о многом. Жест командира был доброжелательным и искренним, вселял спокойствие и уверенность.

— Добро пожаловать! — сказал Якоб, здороваясь с ним за руку. — Отдали тебя под мое начало.

— Я рад, что буду служить под вашим командованием, — ответил Нуку. — Рад, что встретил вас здесь. Приди я раньше, может, и не решился бы подняться на корабль.

— Я не формалист, — сказал Якоб внешне равнодушно. — Главное, все вышло так, как было задумано.

— Благодарю вас. Я и не мечтал стать вашим помощником…

— По-моему, это самое верное решение. Моего помощника, Никулеску, направили на учебу, а лейтенант Пэдурару, штурман, выпускник прошлого года. Как его назначишь помощником? Ему надо немного подучиться…

— И мне надо подучиться, — поспешно вставил Нуку.

— Не так это трудно, как ты думаешь. Пошли, время поднимать флаг.

Они предъявили пропуска дежурному офицеру, который знал их в лицо и улыбнулся в знак приветствия. Нуку шел рядом с командиром, не отводя глаз от высившегося слева корабля.

— Мне все еще не верится, — сказал он. — Я ведь после окончания учебы и не плавал вовсе.

— Все будет хорошо, — успокоил его Якоб. — Важно, что тебе нравится морская служба, морская жизнь. И с личным составом ты успел поработать. Никулеску хороший специалист, но для помощника командира слишком мягок. Он то позволял матросам многое, то заводился из-за пустяков. Матросы не знали, чего от него ждать. С техникой проще — один раз изучил, и все в порядке. А вот с людьми…

Он вдруг оборвал фразу и сделал рукой жест, значения которого Нуку не понял, — то ли это был вопрос, то ли приглашение к продолжению разговора.

— Понимаю, товарищ командир. — Улыбка Якоба придала Нуку храбрости. — Хочу заверить вас, что приложу все силы. Но сейчас очень нуждаюсь в вашей помощи и поддержке.

— Я тебя одного не оставлю, будь спокоен…

Нуку посмотрел направо. Там, за деревьями, виднелись военно-морские склады, там же размещалось отделение, где он работал. Три года просидел в том здании. Он вспомнил своего помощника — старшину, который в минуты усталости в конце месяца варил ароматный кофе. Как он гордился, что знал, где находится каждая торпеда и в каком она состоянии…

— Удивительное чувство я испытываю, — признался Нуку. — Все эти годы ходил по этому шоссе, по пирсу, поднимался на корабли подписывать акты. Иногда случалось задерживаться на борту до выхода корабля в море, и тогда приходил вахтенный офицер, чтобы вежливо проводить меня. Я спускался по трапу на берег и наблюдал, как поднимают якорь. Вам приходилось хоть раз стоять на берегу и смотреть, как уходит корабль? Знаете, как пусто и тяжело становится на душе…

— Ты — романтик, — рассмеялся Якоб.

— А вы нет?

— Ну, разве вот так сразу скажешь. Иногда полезно почувствовать под ногами землю. К примеру, сегодня. В десять часов выходим на рейд, погода ожидается скверная, а кое-кто из моих «львов» обладает повышенной чувствительностью. Гидролокаторщик в отпуске: что-то там у него с семьей, а его помощнику, матросу Драгомиру, я не очень-то доверяю.

— Что, не разбирается?

— Дело не в том, разбирается или нет. Боюсь, прослужи он на флоте не два года, а десять лет, результат будет тот же. В гидролокации необходимо концентрировать внимание на одной вещи — этом проклятом сигнале. А Драгомир по темпераменту холерик. И зачем его сделали гидролокаторщиком? Подумать только — холерик! Конечно, если его привязывать к стулу…

У Нуку возникло ощущение, что Якоб прощупывает, разбирается ли он в психологии. Порывшись в памяти, он припомнил традиционную классификацию основных типов темперамента и отыскал нужное определение: «Устойчивое, сосредоточенное внимание характерно для флегматиков».

— Думаю, на должность гидролокаторщика лучше подошел бы флегматик, — сказал Нуку с видом игрока, который в последнее мгновение выбивает мяч с линии ворот, спасая их от, казалось бы, неминуемого гола.

Командир искоса взглянул на него:

— Да, сюда бы больше подошел флегматик. Об этом должны думать те, кто комплектует курсы гидролокаторщиков. Хотя и их понять можно. Было бы смешно, если бы курсы запрашивали: столько-то холериков для пулеметных постов, столько-то флегматиков для радиопостов и столько-то меланхоликов для камбузов.

— Учтите, коки, как правило, не совсем меланхолики, — рассмеялся Нуку.

— Надо же куда-то девать и меланхоликов. Но, шутки в сторону, гидролокационный пост особый. Гидролокаторщик должен часами сосредоточенно слушать и смотреть на экран, а там часами ничего не происходит. Драгомир же через каждые десять минут вскакивает со стула. Использует любой повод, чтобы встать, что-то сделать, лишь бы не следить за экраном… Как говорят, терпения не хватает.

— Играет роль и воспитание.

— Я тоже так считаю. Стараюсь привить ему чувство ответственности и так далее. Я просто привел пример, какие проблемы ставит иногда жизнь. Но это не должно тебя пугать, — добавил он. — У нас хороший экипаж, только его надо держать в руках.

Нуку немного задумался. Ему импонировала искренность командира, который не стал приукрашивать действительность, не прибег к предостережениям типа: «Еще увидишь, с чем приходится сталкиваться на корабле», а в нескольких словах описал состояние дел, определил свое отношение к этому и в общем виде обрисовал программу действий для вновь прибывшего офицера. Когда Нуку поступал в Морской институт, у него сложилось кое-какое представление о будущей службе — представление, базирующееся на предположениях. А все, чем он занимался после окончания института, было слишком далеко от идеала.

— Осмелюсь заметить, что теперь у меня начнется настоящая жизнь моряка, и я постараюсь быть достойным этого звания…

— Я в этом уверен, — улыбнулся Якоб, когда они уже подходили к трапу.

Пуку непроизвольно замедлил шаг и поднял глаза. Палуба «морского охотника» почти не возвышалась над бетонным пирсом. Трап с латунными поручнями поднимался к флагштоку высотой в человеческий рост. На палубе, рядом с трапом, выстроились в шеренгу четверо матросов с автоматами. Около них стоял другой матрос и держал в руке аккуратно сложенный трехцветный флаг. Стало быть, близился момент подъема флага. И Нуку подумал: Якоб нарочно так рассчитал время, чтобы они подошли к кораблю именно сейчас и жизнь Нуку на корабле началась столь торжественно. Сотни раз из окна отделения технического обеспечения Нуку наблюдал за церемонией поднятия флага, и это всегда производило на него впечатление, а сегодня он уже чувствовал себя непосредственным участником этого древнего ритуала, повторяющегося изо дня в день на военных кораблях.

Якоб ступил на трап. Послышалась трель свистка, которой вахтенный приветствовал подъем командира на борт корабля. «Традиция… — подумал Нуку. — Как важно беречь традиции! Это вселяет гордость за свой труд». Он поймал взгляд командира, который приглашал следовать за ним. Трап слегка вибрировал под ногами. Когда Нуку ступил на палубу, то заметил установку с противолодочными бомбометами. По обе стороны платформы лицом друг к другу выстроились в две шеренги матросы.

— Экипаж, смирно!

Команду подал высокий лейтенант, блондин, с рельефно проступающим кадыком. Он сделал несколько шагов вперед, остановился перед командиром и отдал рапорт. Несмотря на то что это были общеизвестные слова, для Нуку, помощника командира «морского охотника», они прозвучали как-то по-особенному. Экипаж приготовился к подъему флага. Докладывал лейтенант Пэдурару. Якоб поздоровался с ним за руку, а затем поприветствовал экипаж. Команда бодро ответила на его приветствие. Словно эхо, с соседних кораблей послышался ответ экипажей на приветствия своих командиров — на всех кораблях эта церемония проходила одновременно. После ответов на приветствия все смолкло и воцарилась тишина. Казалось, и корабли, и люди, и даже трактор, трещавший где-то в поле, неподалеку от порта, замерли в ожидании. Но вот послышалась протяжная команда:

— Время вышло!

— Время… время… — вторило эхо на других кораблях.

— Флаг поднять!

Дважды мелодично прозвучал свисток вахтенного. Еще и еще раз повторился он на других кораблях. «Мой час настал», — подумал Нуку и почувствовал, как затуманиваются у него глаза. Он отдавал честь трехцветному флагу, который медленно поднимался вверх, переливаясь всеми цветами — голубым, ярко-желтым и, наконец, пурпурно-красным и отражаясь в утренних лучах солнца на лицах матросов, взявших оружие «на караул». И уже не было меня, тебя, его — был экипаж.

Торжественная минута прошла. По команде караул взял автоматы на плечо и занял место рядом с шеренгами. Якоб повернулся к Нуку и улыбнулся, удовлетворенный тем, что вступление нового офицера в должность прошло столь торжественно. Нуку сделал шаг вперед и приблизился к командиру. Он пытался уловить выражение лиц матросов, но они казались неподвижными, а сами матросы в одинаковых бескозырках напоминали ему близнецов. Это можно было сравнить разве что с трюками телеоператоров, которые ради зрительного эффекта заполняют телевизионный экран бесчисленными силуэтами одной и той же балерины.

— У меня для вас приятная новость, — сказал Якоб, обращаясь к экипажу. — На наш корабль прибыл новый помощник, старший лейтенант Нуку Думитреску. Думаю, многие его знают: он прибыл к нам не издалека, а из отделения технического обеспечения. Так что он для нас не чужой. Наша задача — сделать все, чтобы он как можно быстрее освоился в коллективе. — А затем обернулся к Нуку, сказал: — Товарищ помощник командира корабля, представляю вам экипаж «МО-7», борющийся за звание «передовой корабль». От имени всего экипажа добро пожаловать на борт корабля! — и крепко пожал ему руку, всем своим видом давая понять, что это выражение чувств всего экипажа.

Нуку улыбнулся. Надо было сказать несколько слов людям, стоящим перед ним. Он попытался прочесть что-нибудь на их лицах, будь то недоумение, радость или недоверие, но не смог. Лица матросов были бесстрастны.

Он почувствовал себя перед ними беззащитным и не смог выдавить ни единого слова. Лишь легким кивком поблагодарил командира. Якоб улыбнулся в ответ, очевидно, понимая состояние молодого офицера, и, чтобы снять смущение, сам обратился к экипажу:

— В десять часов, как вам известно, мы поднимаем якорь. Товарищ помощник командира вступает в свои обязанности тотчас же. Обдумайте свои действия, — добавил он с некоторой долей иронии, — и хотя бы ради первого знакомства постарайтесь соблюсти приличия. Вольно!

Лейтенант сделал шаг вперед, приложил руку к козырьку и, повернувшись, скомандовал:

— Экипаж, смирно! Вольно, разойдись!

Строй мгновенно, но без суматохи рассыпался. Матросы, с любопытством поглядывая на нового помощника командира, побежали кто к носовой части, кто к люку, ведущему в двигательный отсек. Несколько человек собрались возле орудийной платформы.

— Вот так, — произнес Якоб. — Не сердись, не люблю длинных церемоний.

— Это было бы обременительно и для меня, и для них.

— Да. Если бы ты знал, каким я застал корабль, когда впервые прибыл на него. Корабль был разукомплектован до последнего винтика, а экипаж работал на строительстве дороги, ведущей к порту, той, по которой мы шли.

— А я думал, что все здесь так и было.

— Ничего похожего, — запротестовал Якоб. — Каждый призыв ежегодно что-то строил: портовую дамбу, склад, стадион, здание радиостанции. Может, потому и люблю я этот порт, этот город. На Якорной улице во время ведения земляных работ по строительству жилого квартала нашли фракийскую статуэтку. Она прекрасно сохранилась, пролежав две тысячи лет в земле. Сколько нашествий пережила эта земля! Процветающие города сжигали дотла и стирали с ее лица завоеватели, уничтожали землетрясения, а вот эта статуэтка сохранилась. Не кажется тебе это символичным? Мне так кажется.

— Безусловно, это символично. И любопытно с точки зрения истории, но я раньше ничего не слышал об этой статуэтке.

— Некоторое время говорили, а затем внимание горожан привлекли новые открытия, сделанные археологами, например при строительстве портовой дамбы. Потом расширение порта, судоверфи… Многое связывает меня с этим городом… Я не могу представить тебя офицерам, — сменил вдруг тему Якоб, словно очнувшись от воспоминаний, — все на совещании в штабе. Только Пэдурару, штурман, остался на борту. Я поднимусь к себе еще раз посмотреть документы похода. Их подготовил Пэдурару. Обычно это делает помощник, но сейчас для помощника у меня есть другая задача. Осмотри боевые посты.

— Первая заповедь — знакомство с кораблем… — пробормотал Нуку.

— И с людьми. Боцман проводит тебя. — Якоб обернулся к молодому высокому военному мастеру [4] с пышными усами, которые делали его похожим на гайдука. — Панделе, подойдите поближе и представьтесь помощнику командира.

Военный мастер приблизился и остановился в двух шагах, вытянувшись по стойке «смирно». Нуку с улыбкой протянул ему руку:

— Мы достаточно хорошо знакомы. Надеюсь, вы не сердитесь на меня за то ружейное масло.

— Я уже забыл об этом случае, — ответил Панделе. — Правда, я тогда погорячился…

— И не впервые, — заметил командир.

Панделе покраснел. Усы не скрывали его смущенной улыбки.

— Случается, товарищ командир. Я иногда действительно вспыхиваю. Темперамент, знаете…

«Да на этом корабле все психологи», — подумал Нуку.

— Панделе, проводи товарища помощника сначала в каюту, затем на боевые посты, в кубрик и трюмы. Товарищ Думитреску, в девять тридцать жду вас в командной рубке.

— Понял.

— К этому времени возвратятся остальные офицеры. Тогда и познакомитесь. Вот так. — Якоб повернулся и твердой походкой направился в командную рубку.

Нуку обратился к Панделе:

— В лицо я тебя знаю давно. Сколько времени ты служишь на корабле?

— Два года. Пришел сразу после выпуска. Сначала старшиной рулевых, а этой осенью, когда военный мастер Гологан ушел на пенсию, меня назначили на его должность. Сначала я испугался. Экипаж довольно большой, проблем много… Во все приходится вмешиваться, всем интересоваться. Но если морская служба по душе, тогда все трудности преодолимы.

— Да, — ответил Нуку. — Очень важно, чтобы работа была по сердцу.

— А что касается той истории с маслом, товарищ старший лейтенант…

— Ты вовсе не был виноват. И я тоже. Просто на склады не поступили вовремя смазочные материалы, вот и все.

— Но я тогда вас не понял… и наговорил лишнего.

— Брось! Я напомнил об этом случае только потому, что сам чувствовал себя немного виноватым. Надо было тебе объяснить, что задержался вагон со смазочными материалами, что машина, которая должна была привезти их на склады, опоздала, что мичман… и так далее. А я торопился и просто сказал, что смазочных материалов нет. Это тебя и разозлило. Все позади, и не будем больше об этом вспоминать.

— Да, конечно, — согласился Панделе. — Сначала спустимся вниз… — Тут он на секунду замешкался: — Что это? — Он перегнулся через перила, разглядывая деталь: — Извините, товарищ старший лейтенант, мы только на минутку задержимся.

— Я не спешу, — сказал Нуку.

— Неделку! Где Неделку? — крикнул военный мастер властным голосом, резко отличавшимся от обычного тона.

— Неделку, — позвал матрос, стоявший у орудия, — тебя вызывает товарищ военный мастер.

Щуплый, похоже нестриженый, белобрысый матрос слетел, почти не касаясь трапа, со шлюпочной площадки:

— Прибыл по вашему приказанию!

— Ну-ка подойди сюда, Неделку. Что это такое?

Матрос приблизился и отдал честь:

— Товарищ старший лейтенант, матрос Неделку. Разрешите обратиться к товарищу военному мастеру?

— Пожалуйста, обращайтесь, — разрешил Нуку.

— Ну, что ты на это скажешь? — спросил военный мастер, поворачивая туда-сюда деталь из желтого металла.

Матрос молчал.

— Можешь не отвечать, я и сам вижу: выкрасил болт бронзовой краской и резьбу тоже. Ну-ка попробуй покрути, завинчивается?

— Разрешите доложить, товарищ военный мастер? Я подумал: когда выйдем в море, болт может заржаветь, а так даже красивее…

— Вы первый год служите? — вмешался в разговор Нуку, обращаясь к матросу.

— Второй, товарищ старший лейтенант. Разменял сотню, — торжествующе заявил матрос.

Нуку перехватил укоризненный взгляд военного мастера, адресованный матросу.

— Сто дней до окончания срока службы, — перевел Панделе. — Это, знаете ли, их шуточки. Будьте серьезнее, товарищ матрос. Возьмите сейчас же наждачную бумагу, хорошенько отчистите резьбу и смажьте ее вазелином. Это корабль, а не новогодняя елка.

Неделку отдал честь и повернулся на каблуках.

— Если увидишь парикмахера, передай ему от меня привет, — добавил военный мастер, нарочито растягивая слова.

— Ты требователен, — прокомментировал увиденное Нуку.

— Приходится. Этот матрос — мой помощник. Десять раз говорил ему, что болты красить нельзя… Впрочем, это мелочи. Теперь, если хотите, можем спуститься вниз. Я покажу вам вашу каюту.

Нуку вдруг почувствовал, что здесь, на корабле, жизнь течет гораздо быстрее. Еще вчера в это время он проклинал формуляры и бланки выдачи, а сегодня за четверть часа перед ним открылся новый мир во всей его сложности и многообразии, с многочисленными проблемами и препятствиями. А как звучат слова «Я покажу вам вашу каюту»! Да, каюта — это больше чем дом. Это — образ жизни, это — место, принадлежащее тебе по праву, отвоеванное у моря, это — вторжение человека в чужую, во многом опасную для него среду. Это — твое место на корабле…

Нуку шагал за военным мастером по узкому проходу, и стенки этого прохода слегка вибрировали в такт вспомогательному двигателю. Шумы долетали сюда приглушенно. Пахло парами масла. Вместе с военным мастером они спустились по трапу в маленький, тесный холл, где с трудом уместились вдвоем. Кругом — двери, отделанные под красное дерево, с латунными табличками номеров. Мастер открыл дверь с цифрой «2» — послышался легкий скрип.

— Черт побери! — проворчал он. — Забыли смазать.

Нуну с минуту колебался, хотел что-то сказать, но решил лучше промолчать и осмотреться. Может, это ознакомительная лекция, а может, таким образом военный мастер высказывает свое мнение. Понятно, на корабль прибыл новый человек, но он все-таки не новичок, который удивляется всему. Если военный мастер этого не понимает, то у Нуку будет достаточно времени расставить все по своим местам. Ну а пока лучше оставить его в покое.

— А вот и ваша каюта. Пожалуйста, — сказал мастер и широко раскрыл дверь, приглашая офицера войти, а сам остался в маленьком тесном коридоре.

Каюта оказалась продолговатой и низкой. Стены ее были наклонены к воде. Ветер развевал над иллюминатором вишневые занавески. Снаружи кто-то драил обшивку и пел: «Темнобровая любимая моя». Нуку ткнул кулаком в узкую длинную койку, покрытую плюшем вишневого же цвета. Военный мастер вошел в каюту. Он включил светильник у изголовья койки, и желтоватый свет разлился по вишневому покрывалу.

— Немного тесновато, но зато вы здесь один, — сказал Панделе. — По левому борту есть еще одна такая же каюта, там живет главный механик. Ближе к корме, в этом же проходе, есть каюта побольше — на троих. Там живут остальные офицеры: артиллерист, штурман и начальник связи. Ближе к носовой части расположена офицерская кают-компания. Кают-компания военных мастеров находится неподалеку от машинного отделения. Там попросторнее, зато слышен шум машин. Но мы же не на трансатлантическом лайнере…

— Хорошо, в топографии я разбираюсь. Мне приходилось здесь бывать, — ответил Нуку, сдержанно улыбаясь и давая понять, что время осмотра можно сократить. — Я постараюсь поскорее освоиться. Надо подписывать какие-нибудь документы?

— Приемный акт, — ответил военный мастер, торопливо доставая бумагу из выдвижного ящика. — Здесь все указано: ключи от бюро, личные карточки экипажа, журнал с увольнительными записками, схема с техническими характеристиками корабля…

— Спасибо, я все посмотрю.

— Есть еще секретные документы. Это по отдельному списку. Некоторые из них находятся у командира. Они в полном порядке. Я проверил, когда товарищ лейтенант Никулеску сдавал должность. Теперь вам осталось принести вещи…

— В море требуется минимум вещей, — задумчиво сказал Нуку. — А пока дай мне ключи. Я хочу посмотреть корабль, а потом вернусь сюда и займусь бумагами.

— Вас понял, — ответил военный мастер.

* * *

— Товарищ старший лейтенант, вас приглашают в офицерскую каюту.

Нуку аккуратно сложил схему корабля и положил ее в папку. Папку он спрятал в металлический выдвижной ящик бюро, который, по сути, был маленьким сейфом, а ключи сунул в карман. Каждое движение доставляло ему удовольствие. Он все больше чувствовал себя здесь как дома. Нуку уже успел узнать множество вещей: что гирокомпасист родом из Бухареста, что в артиллерийском посту есть еще один Думитреску, что фрунташ [5] Михай, номер зенитно-пулеметной установки с лоцманской рубки, поразил воздушную цель с первого выстрела, что кок — дипломированный гитарист и что никто из экипажа не имеет взысканий с начала учебного года. Он подписал бумаги, ознакомился с состоянием приборов, выслушал, как функционирует тот или иной механизм, а теперь готов был познакомиться с офицерами корабля. Выйдя в узкий проход между каютами, он услышал голоса в офицерской каюте и постучал.

Нуку на мгновение остановился в дверях с тем чувством беспокойства, какое обычно испытываешь, входя в помещение, где находятся незнакомые люди. В глаза ударил яркий солнечный свет, проникавший в открытые иллюминаторы. Солнечные лучи падали на красную плюшевую скатерть, отражаясь забавными бликами на лицах трех офицеров, которые встали, когда вошел Нуку. Нельзя утверждать, что они ему были совсем незнакомы. Он встречал их на пристани по утрам или на совещаниях. Один из них два года назад был его соседом за новогодним столиком, а с другим он жил в одном доме. Так что мир тесен.

— Добро пожаловать, товарищ помощник командира, — приветствовал Нуку смуглый капитан-лейтенант, сидевший во главе стола. — Как старшему по званию позвольте мне представить вам офицеров корабля. Я — капитан-лейтенант Албу, главный механик и партгрупорг.

— Мы ведь знакомы, — сказал Нуку, пожимая ему руку. — Мне приятно, что будем работать вместе.

— Он, — главный механик указал на невысокого круглолицего веселого офицера, сидевшего слева от него, — начальник артиллерии и противолодочного вооружения.

— Лейтенант Вэляну, — представился артиллерист, слегка наклонив голову. — Я тоже был вашим клиентом.

— Надеюсь, не было случая, чтобы я вам что-то недодал, — улыбнулся Нуку.

— Наоборот, у вас легкая рука. Снаряды, полученные от вас, принесли нам отличную оценку на стрельбах.

— Третий, кого я хочу вам представить, — начальник связи корабля старший лейтенант Стере.

— Мы соседи по дому, — заметил Нуку. — Однажды он помог мне настроить телевизионную антенну.

— И она работает? Это удивительно, — пошутил капитан-лейтенант Албу. — Присядьте, пожалуйста. Я хотел бы проинформировать вас о положении дел, товарищ помощник командира. Мы были на совещании в штабе по поводу планов. Каждый у соответствующего начальника. И что интересно, каждый из них считает, что выход в море планируется в целях выполнения учебно-боевых задач по его специальности. Масса планов, установок, задач. Если все это соединить, то получится, что для их выполнения потребуется не меньше недели, а мы выходим в море всего на один день.

— Дело в том, что мы должны использовать с максимальной отдачей каждую минуту, — добавил Стере.

Албу разложил перед собой бумаги и продолжал:

— Чтобы у вас не осталось недоуменных вопросов, постараюсь объяснить все по порядку с самого начала. На этот выход в море наслаиваются еще кое-какие занятия. Я должен провести занятие по борьбе за живучесть корабля. В нем участвует весь экипаж: вначале отрабатывается тушение пожара, а затем заделывание пробоины подручными средствами. Нашему комендору предлагают провести занятие по противовоздушной обороне, тоже с участием всего экипажа. Есть вводная и для Пэдурару: «Неисправность системы управления, маневр ручным управлением». И опять-таки привлекаются матросы других специальностей. Нам надо все хорошо рассчитать, чтобы правильно распорядиться временем. Люди одни и те же, а каждый из нас требует от них чего-то по своей специальности. Нагрузка большая, задачи многоцелевые и сложные, есть над чем подумать.

— Это значит, что выход в море будет полезным и плодотворным, — сделал вывод Нуку.

— Мы тоже на это надеемся. По служебной линии все. Что касается каждого из нас, остановлюсь лишь на некоторых особенностях. Начну с себя. У меня глупая привычка обыгрывать всех в шахматы.

— Всех, кроме командира, — съехидничал Вэляну.

— Естественно. Как я могу выиграть у командира? Это означало бы, что я посягаю на его авторитет. К тому же он неплохо соображает в этой игре. Вам нравятся шахматы? — обратился он к Нуку.

— Нравятся, но я не ахти какой игрок. Думаю, что для страстного любителя шахмат я несомненная жертва.

— Тогда мы пощадим вас, по крайней мере для начала. По правде говоря, мне есть с кем сражаться. Мой соперник здесь, перед вами. Это товарищ Стере. У нас паритет, который нарушается после каждой партии. Кроме того, у Стере есть недостаток — он играет на скрипке. Мы даже установили ему распорядок, чтобы он не мешал нам спать.

Нуку поймал на себе меланхоличный взгляд черноглазого связиста. Они иногда встречались по утрам. Тот приходил в порт раньше других, по пирсу шел не торопясь, размеренным шагом, заложив руки за спину, разглядывая корабли, спокойную водную гладь, розовеющие в лучах солнца облака.

— Мне нравится музыка, — просто сказал Стере.

— Да разве то, что он играет, музыка?! — возмутился Вэляну.

Албу взял на себя роль арбитра:

— Прошу успокоиться. Товарищ Вэляну кроме орудий и бомбосбрасывателей хорошо разбирается в кухне. Злые языки поговаривают, что он ошибся, выбирая профессию. Он готовит какие-то удивительно вкусные соленья.

— Серьезно? — удивился Нуку.

— Он холостяк, — уточнил Албу. — Остальным из нас не повезло, мы женаты.

— Я тоже отношусь к этой категории, — сказал Нуку, — только не считаю это невезением.

— А, как бы вы это ни называли… — начал Вэляну, и офицеры расхохотались.

Нуку вдруг почувствовал, как близки ему эти открытые, не лишенные юмора люди. Скованность первых минут улетучилась. Теперь настала его очередь отплатить им той же мерой искренности. Надо было нарисовать иронический автопортрет, как это сделали остальные.

— Что касается меня, — начал Нуку, — то распространяться не стану. Мне нравится что-нибудь мастерить, ремонтировать. Если у вас есть утюг — разберу его в два счета, а чтобы собрать — вызываю мастера.

— Это случается и с более крупными мастерами, — многозначительно заметил Вэляну. — На одном из кораблей, например, разобрали пожарную мотопомпу…

— Мстишь? — притворился рассерженным Албу.

— В прошлом году, — продолжал Нуку, — мне попала в руки пишущая машинка. После того как она побывала в моих руках, ей уже никто не смог помочь. Пришлось отправить в ремонт в Бухарест.

— Все в порядке, — сказал Албу. — Я когда услышал ваши разговоры о болтах и гайках, то у меня чуть было сердце из груди от радости не выпрыгнуло — наконец-то появился помощник! А пока прошу вас не заходить в машинное отделение. Если же вы все-таки туда зайдете, я прикажу механику спрятать все винтики и гайки.

— Пусть лучше водку спрячет, — вставил Вэляну.

Воцарилось странное молчание. Нуку понял, что было сказано то, о чем не принято говорить в присутствии новичка, и почувствовал, что попал в глупое положение.

Однако Албу, переглянувшись с Вэляну, попытался спасти положение:

— Как известно, употреблять спиртное на корабле запрещено. Но некоторые иногда нарушают это правило. Мы же вам обещаем, что даже если по возвращении пожелаем отпраздновать назначение нового помощника командира, то обойдемся без спиртного.

— Ну, тогда на вас можно положиться, — в тон им сказал Нуку, а после паузы добавил: — Если честно, то в данный момент меня волнует другое — выход в море. Я в море не выходил больше года. Да и раньше-то ходил на баркасе до входа в порт.

— Ну, на «морском охотнике» совсем другое дело, — подключился Стере. — Я уверен, вам понравится.

Албу посмотрел на часы:

— Прошу меня извинить, но приятную беседу придется прервать — близится время выхода. Товарищ помощник командира, еще раз говорим вам «Добро пожаловать» и обещаем всяческую поддержку с нашей стороны…

* * *

Поднявшись на командирский мостик, Нуку увидел возле штурвала Якоба, который сидел на стульчике, прикрепленном к фальшборту, и ел сандвич.

— Я приказал экипажу перекусить перед выходом, — сказал он. — Тут есть и для тебя порция.

Нуку взял сандвич с хромированного подноса, стоявшего на шкафчике для сигнальных флажков.

— Ну и как тебе у нас? — спросил командир, не переставая жевать и глядя куда-то мимо Нуку, словно заранее знал, что тот ответит.

— Корабль? Не хочу льстить — впечатление потрясающее. Всюду чистота, как в аптеке.

— Это до выхода в море. Посмотришь, что будет через несколько дней. Ожидается ухудшение погоды. Когда выйдем из порта, ребятам будет не до еды.

Нуку показалось, что он уловил в голосе командира нотки удовлетворения, — тот словно радовался тем испытаниям, которые поджидали экипаж в открытом море. А может, Нуку обманули интонации? И, чтобы разогнать сомнения, он стал подыскивать подходящую для продолжения разговора тему.

— Я ознакомился с планом выхода в море. Вы там многое предусмотрели.

— В первую очередь занятия по снятию с якоря. Это пока главная задача. Выходим, делаем два коротких перехода в направлении района выполнения учебно-боевых задач в целях выверки скорости, а затем бросаем якорь в двух милях отсюда. В следующем месяце у нас будут учения. Чтобы установить скорость корабля, нам бы понадобилось специально выходить в море. Но если уж мы выходим в море сегодня, то почему бы не провести заодно и эту операцию. Возьми-ка карандаш и посчитай, сколько мы горючего сэкономим, не сокращая время на подготовку к учениям. Понял, какая выгода? Если пораскинуть мозгами, всегда можно найти самое рациональное решение. — Якоб улыбнулся, довольный своими расчетами, и снова откусил сандвич, приглашая Нуку сделать то же самое.

Думитреску нехотя попробовал сандвич, давая понять, что делает это только из уважения к командиру, если это предусмотрено программой подготовки к выходу в море.

— Вижу, ты не очень голоден, — заметил командир. — Наверное, это синдром адаптации. Каждый, кто впервые попадает на корабль, проходит через это. Однако, к сожалению, времени на акклиматизацию не предусмотрено. Кстати, ты переговорил с офицерами?

— Да. Я только что от них. Времени на беседу было слишком мало, но, думаю, все офицеры люди стоящие.

— Это верно, — подтвердил Якоб. — У тебя будет достаточно времени, чтобы убедиться в этом. Албу, главный механик, блестяще окончил инженерно-технический факультет военной академии. Это первоклассный инженер. Он уже внес несколько рационализаторских предложений по усовершенствованию приборов контроля за работой двигателей. Вэляну увлекается лингвистикой и собирается составить словарь военно-морских терминов. Пэдурару занимает прикладная математика применительно к штурманскому делу. Как знать, может, из этого что и выйдет. А Стере…

— Знаю, его хобби — музыка.

— Это не все. Он еще и прекрасный педагог. У него очень способные и прилежные дети. Их двое, и оба проявляют склонности к музыке. В четыре-пять лет они уже неплохо играют на фортепиано. Ну, вот пока и все об офицерах корабля. Они — люди серьезные, на них можно положиться.

— Рад слышать это, — кивнул Нуку.

— Мне бы хотелось, чтобы ты ни на минуту не чувствовал себя у нас одиноким. Экипаж корабля — это одна семья, не то что на берегу или в части.

— Или в отделении технического обеспечения… — улыбнулся Нуку.

Подошел матрос в коротком белом халате и попросил разрешения унести поднос.

— Будь повнимательней, — сказал ему Якоб. — Погода портится. Обеспечь сохранность камбузного имущества.

— Есть! — коротко ответил матрос и ушел.

— Хороший парень, но немного мечтатель. В прошлый раз погода была скверной, а он не укрепил посуду. Десяток чайных чашек разбилось. Да и Никулеску забыл его проконтролировать… Этому в Морском институте не учат, а жизнь заставляет учитывать все.

На мостик поднялся капитан-лейтенант Албу. Он непринужденно отдал честь и доложил:

— Если время выхода осталось прежним, прошу добро на запуск машины.

— Да, пора, — согласился Якоб. — Спускайтесь вниз, товарищ Албу, и запускайте.

— Есть!

Когда Албу ушел, Якоб обратился к Нуку:

— Ну а ты, товарищ помощник, с этой минуты приступаешь к исполнению своих обязанностей…

Нуку вздрогнул. Он вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха. Это была неповторимая минута. Ему предстояло переступить некий рубеж и стать настоящим помощником командира «МО-7».

— Я готов, товарищ командир! — ответил Нуку, стараясь вложить в свои слова как можно больше твердости.

— Цорабль к бою и походу приготовить! — четко скомандовал капитан второго ранга.

— Есть, корабль к бою и походу приготовить!

Это была именно та команда, тот приказ, которого он так долго ждал там, на берегу, в стенах отделения технического обеспечения. Он много раз слышал, как эту команду, предназначавшуюся для других, произносили другие. Однако сейчас у него не оказалось времени, чтобы порадоваться. Напротив, на мгновение его охватило странное чувство — что-то вроде страха. В этот момент рядом с ним неожиданно вырос военный мастер Панделе. Он протянул Нуку микрофон, и тот медленно и четко повторил боевой приказ — свой первый приказ:

— Корабль к бою и походу приготовить!

Глава 3

Ион Джеорджеску-Салчия, учитель румынского языка и литературы и одновременно начинающий писатель, возвращался под вечер с работы домой.

— Я вас приветствую и желаю приятного ужина, товарищ учитель! — услышал он неожиданно слащавый голос.

Учитель, отвечая, почти театральным жестом чуть приподнял над головой шляпу. Он смутно помнил этого типа, который таким странным образом с ним поздоровался. Он был членом родительского комитета школы и изредка ремонтировал парту или вставлял выбитое стекло. Учитель в глубине души был возмущен его фамильярным пожеланием приятного ужина, тем более что есть ему совсем не хотелось. Что хотел сказать этот тип? На что намекал? Может, он начинает толстеть? В сорок пять, если ведешь сидячий образ жизни, хороший аппетит скорее беда, чем благо. Джеорджеску-Салчия непроизвольно распрямил плечи и слегка втянул живот. Где-то он читал, что такое упражнение, проделанное во время ходьбы, помогает поддерживать спортивную форму. А ему спортивная форма была очень нужна, особенно сейчас, когда он решился приступить к написанию своего первого романа.

Решение это пришло час назад, когда он с Адамом, преподавателем философии, сидел в летнем кафе за чашкой кофе по-турецки. Адам был лет на пять старше его и поэтому в разговорах с Джеорджеску-Салчией старался казаться скептиком, изображая окружающее в темных красках и делая мрачные прогнозы. И на этот раз он выступал в своем амплуа:

— Искусство, похоже, исчерпало свои возможности. Тысячелетия лучшие умы, несмотря на гонения, пытались привить людям любовь к прекрасному, духовному. А какая потребность в духовном сейчас? Посмотри, что читает народ: технические книги, учебники, труды, имеющие непосредственное отношение к их профессия, журналы по специальности.

— Есть все-таки и любители литературы, — возразил Джеорджеску-Салчия.

— Им ничего не остается, как взять с полки «Одиссею» Гомера, ведь все истории уже рассказаны. Современный роман заимствует сюжеты классических драм, причем одних и тех же — «Гамлета», «Отелло» или «Короля Лира». Когда передают симфонический концерт, народ разбегается от телевизоров. А что касается живописи, то она превратилась в никому не понятную мазню.

— Ты слишком все абсолютизируешь, — не согласился с ним Джеорджеску-Салчия. — Во все времена существовали посредственности, которых люди и предали забвению. Наоборот, великие произведения…

— Великие произведения, кратким изложением которых вы, преподаватели литературы, потчуете своих учеников? Скажи честно, сколько из них прочитывают произведение полностью, от первой до последней страницы?

Я отвечу тебе — единицы. Искусство, дружище, уходит. Кто из детей просит сейчас родителей купить им пианино или скрипку вместо магнитофона? Единицы. А все потому, что проще нажать на клавишу магнитофона и слушать что хочешь, чем изо дня в день неустанно заниматься сольфеджио.

Коллеги не впервые затрагивали эту тему. Адам обычно выдвигал самые неожиданные теории и с таким жаром отстаивал их, словно собирался по каждой из них защитить диссертацию. Диапазон его тем был широк — от весенних дождей до новой марки пылесоса. При этом он детально объяснял и комментировал каждую затрагиваемую тему. Иногда его выводы не совпадали с общепринятым мнением.

— Какая польза, — продолжал Адам, — терять целую учебную четверть, вбивая детям в голову различные рифмы, стихотворные размеры, разницу между хореем и анапестом, если уже многие годы поэты пишут вольным стихом! Кому в таком случае нужны классические правила?

— Читателям классической поэзии, — терпеливо пояснял Ион Джеорджеску-Салчия.

— А знаете ли вы, сколько любителей поэзии приходится на один сборник стихов?

Ион пожал плечами. Аргумент был серьезным. Он примерно знал, какими тиражами выпускаются поэтические сборники. Знакомая продавщица в книжном магазине сказала ему на днях, что на весь город получено три экземпляра нового сборника стихов… Но надо было защищать честь мундира.

— Дорогой мой, поэзия находит своего читателя не только посредством печатного слова. Есть еще радио, телевидение, театр, литературные кружки…

— В любом случае у нее уже нет той аудитории, что была раньше. В общем-то искусство свое отживает. Это не только мое мнение. Так думают и некоторые известные критики.

— Эта теория периодически возрождается на протяжении истории культуры. Случаются кризисные периоды, но они приходят и уходят…

— На этот раз кризис затянулся. Потребуются целые поколения людей искусства, чтобы восстановить прекрасное в его правах…

И далее все в том же духе. Джеорджеску-Салчия почувствовал, как откуда-то изнутри поднимается раздражение, словно ртутный столбик градусника, выставленного на июльское солнце. Он вслушивался в убедительный тон оппонента и мысленно бросал жесткие реплики: «Нет», «Искусство не умирает» — по крайней мере, он не верил в гибель искусства. Одну из последних реплик он произнес вслух. На том они с Адамом и расстались.

После спора у Иона Джеорджеску-Салчии заметно повысился тонус. Им овладела какая-то странная злость. Он решительно взял со стула свой скромный учительский портфель, словно собирался унести в нем воображаемый литературный шедевр, и торопливым шагом направился домой. К тому же начинала портиться погода. Похолодало. Тополя на Якорной улице угрожающе шелестели. Этот шелест перерастал в шум. С моря подул свежий ветер, предвещая, грозу. Где-то далеко в небе быстро затягивали солнце облака.

Когда учитель дошел до дверей своего подъезда, на улицу, фпгуры прохожих уже легла серая тень, предвещающая ухудшение погоды. Отдаленный раскат грома заставил жалобно задребезжать разбитое мячом неугомонных мальчишек стекло во входной двери. Но и это дребезжание, и надвигающаяся гроза нравились Иону Джеорджеску-Салчии, так как отражали состояние его духа. Он чувствовал себя сильным, владеющим собой. Ну конечно, он успеет написать свой роман, несомненно успеет — время еще не потеряно…

Учитель быстро поднимался по лестнице, переступая через две ступеньки, и удивлялся неожиданно родившейся в нем дополнительной энергии — перерыв длиной в долгие годы закончился. Наступил момент, когда надо действовать. Собрать воедино все силы и — вперед, только вперед! Блеснула молния и, разрезав нависшую тень, скользнула розовым светом по стенам, по лестнице. Ион Джеорджеску-Салчия представил в этот момент, что на голове у него волшебный шлем, а сам он идет в атаку против скептицизма, против тех, кто предсказывал смерть искусству, против тех писателей, которые еще не дали миру то, что могли дать.

Он стремительно вошел в свою двухкомнатную квартиру. Брошенная с ходу шляпа повисла точно на крючке вешалки. Ион Джеорджеску-Салчия разулся стоя, повесил пиджак, ослабил галстук и расстегнул манжеты рубашки. Затем он взглянул на себя в зеркало и еще раз убедился, что чем-то похож на одного из сотрудников НАСА [6] (он как-то видел по телевидению, как они сидели у телеэкранов и наблюдали за очередным запуском ракеты в космос). Для Иона Джеорджеску-Салчии начался обратный отсчет времени. Новый раскат грома вернул его к действительности.

Он подошел к книжному шкафу, где в глубине были свалены французские детективные романы, а на виду оставалась только серьезная литература — Аристотель, Хаксли, энциклопедические и языковые словари, произведения, которые он собирался перечитать. Ион вытер пыль со старинной мраморной чернильницы с бронзовым румынским солдатом, который, словно часовой, застыл над высохшими черными чернилами, сел за письменный стол и вытащил из ящика папку с защелкой. В ней лежала стопка белой бумаги. Он достал ручку и, попробовав, как пишет перо, решительным движением старательно и четко вывел на листе название своего будущего романа — «Следы на песке».

Ион Джеорджеску-Салчия обводил зеленым фломастером большие, прямые, как стволы пирамидальных тополей, буквы, когда раздался короткий звонок в дверь. По этому короткому, как будто всхлипывающему, сигналу он догадался, что пришел сосед по площадке Эдуард. В первые секунды Ион решил ее открывать, но вдруг почувствовал жалость к этому одинокому старику.

«У меня хоть книги есть, — подумал он, — а у него никаких утешений в долгие вечера». Он подошел к двери. Увидел в глазок голову с редкими, белыми как пух волосами и понял, что не ошибся, — это был Эдуард Пуйкэ, бывший лаборант, судя по табличке на двери его квартиры.

— Помешал? — с порога спросил шепотом бывший лаборант.

— Отнюдь. Я просто размышлял, и все.

— Извините, — сказал старик. — Я глубоко огорчен, что прервал ваш творческий процесс.

Он действительно казался огорченным и обескураженным.

— Входите, дедушка Эдуард.

Старик был печален, как локомотив, вышедший из эксплуатации. Он вошел на негнущихся ногах, шаркая домашними тапками по джутовому коврику. Ион Джеорджеску-Салчия указал ему на кресло, а сам сел за письменный стол, подаренный ему Паулой в их лучшие дни.

— Пишете? — догадался старик, скользнув взглядом по папке с бумагой.

— Пытаюсь писать, — скромно уточнил Джеорджеску-Салчия.

Ему показалось, что слова эти он произнес тоном ученика, которого застали за запрещенным занятием. Правила приличия, как он их понимал, не позволяли ему первому заговорить о своей работе, планах, с осуществлением которых он запаздывал. Дедушка Эдуард вытянул шею, чтобы получше разглядеть, что написано крупными буквами на одном из чистых листов. Его маленькие, когда-то голубые, а теперь выцветшие глазки сделались круглыми от любопытства.

— Роман? — спросил он, ткнув пальцем в объемистую стопку бумаги.

— Да так, пока только наброски. Хочу следовать строгой методе классиков — сначала создать образы, а затем поместить их в атмосферу реальной действительности.

Старик поудобнее устроился в кресле и уставился маленькими глазками в потолок. Это был явный признак, что он намеревается пуститься в теоретическую дискуссию. И Джеорджеску-Салчия не ошибся.

— Я не могу себе позволить вмешиваться в вашу профессию, ведь я был всего лишь скромным лаборантом, но думаю так… — витиевато начал старик. — Разве можно начинать с персонажей, с характеров? У романа прежде всего должен быть сюжет…

Джеорджеску-Салчия усмехнулся, еле сдерживаясь, чтобы не возразить гостю. Ему казались абсурдными рассуждения о примате сюжета в литературном произведении.

— Папаша Аристотель так учит, — спокойно произнес он. — Пройдя через эгоцентристские эксперименты, мы возвращаемся к солидному роману, выстроенному по всем классическим канонам.

— Так-то оно так, — согласился дедушка Эдуард, — но для меня роман — это повесть, только объемом побольше. Меня мало интересует, как будут развиваться характеры. Важнее, чем закончится действие. Если это детективный роман, то поймали ли истинного виновника, а если это книга про любовь, то мне нравится счастливый конец, когда главные герои женятся. Роман должен быть похож на жизнь — вот чего я хочу.

— А что, разве в жизни все влюбленные женятся? И даже если женятся, то разве навечно? Доходит и до размолвок, разводов, так как источниками их являются характеры героев. Но вернемся снова к папаше Аристотелю…

— Признаю себя побежденным, — тихо засмеялся старик. — Сыграем в преферанс? Сегодня вечером по телевизору концерт. Но он не в моем вкусе — современная музыка. Сначала невообразимый грохот, словно бьют горшки, потом в этот грохот вплетаются скрипки, и наконец все заканчивается многоголосым воем труб, которые стараются дуть в унисон. Покорнейше благодарю за такую музыку. Лично я предпочитаю Баха.

«И мне нравится Бах, — подумал начинающий писатель. — Если бы я был музыкантом, то играл бы только его произведения. В них столько музыки, что ничего другого уже не нужно».

— У вас нет такого чувства, — набрался храбрости бывший лаборант, — что искусство катится под гору? Музыка уже больше не музыка, живопись похожа на мазню, что же касается поэзии… — Тут старик глубоко вздохнул. Его маленькие, обрамленные сеточкой морщин глазки хитро прищурились. — А что, я не имею права любить преферанс?

От неожиданно заданного вопроса Джеорджеску-Салчия очнулся. «Отчего это сегодня все говорят о гибели искусства? — подумал он с удивлением. — Именно сегодня, когда что-то прояснилось с персонажами и сюжет будущего романа приобрел конкретные очертания, все почему-то твердят о гибели искусства. Будь что будет, но свой роман я все равно напишу. Недаром мысль о его написании жгла меня все каникулы».

— Дедушка Эдуард, разве можно выбирать между поэзией и преферансом?

Бывший лаборант сделал движение, будто хочет уйти. Вид у него был еще более жалкий, чем в тот момент, когда он пришел.

— Извините, я не хотел вас обидеть, — упавшим голосом сказал старик. — Я имел в виду поэзию вообще, а не ваши стихи…

Джеорджеску-Салчия сделал успокаивающий жест:

— Я давно порвал с поэзией. Она больше не приносит мне удовлетворения. Я хочу охватить самые значительные отрезки жизни, рассказать о том, что в ней происходит, показать судьбы людей, которые живут, любят, страдают и радуются, — словом, все как в жизни. Что касается разговоров о гибели искусства, я бы посоветовал вам не вторить модным теорийкам. — Джеорджеску-Салчии хотелось все наконец поставить на свои места. — Искусство будет жить, пока в человеке живет тяга к прекрасному. Если человек не понимает абстрактной живописи, это вовсе не значит, что он не разбирается ни в какой живописи.

— Почему же сейчас никто не рисует как Рафаэль? — спросил старик.

Ион Джеорджеску-Салчия вдруг почувствовал бесполезность этого спора. У Эдуарда Пуйкэ свои взгляды, ну и пусть он остается при них. Зачем ему что-то навязывать? А он, Джеорджеску-Салчия, едва покончил с одной дискуссией, высказал свою точку зрения, как тут же ввязался в другую, такую же бессмысленную. Нет, лучше пойти погулять на улицу, посмотреть на лица людей. Уже давно его любимым занятием стали литературные упражнения — рисовать несколькими словами психологический портрет…

Эдуарда Пуйкэ не расстроило, что вопрос его остался без ответа. Опираясь на подлокотники кресла, он наклонился к учителю!

— А как насчет моего предложения? Уж раз я оторвал вас от работы…

— Я бы с удовольствием, — улыбнулся Джеорджеску-Салчия, — только сегодня вечером…

— Знаю, вы заняты, — не дал ему договорить старик и просящим голосом продолжил: — Одну коротенькую партию, на мизерную ставку…

— Сожалею, но придется отложить до другого раза. У меня… назначена встреча. Через полчаса. — И чтобы придать убедительность своим словам, он затянул галстук и начал застегивать манжеты рубашки. — Дождь уже, наверное, перестал?

— Думаю, что да. Летний дождь короток. Вы идете в город?

— Да…

— А, сердечные дела! — понимающе закивал старик. — В таком случае не буду настаивать на своем предложении. Проведу вечер у телевизора. — И он маленькими шажками, шаркая домашними тапочками, направился к двери. Там старик остановился и, будто про себя, проговорил: — После концерта будет фильм. Сентиментальный.

— Очень жаль, что не смогу его посмотреть, — притворно посетовал учитель.

— Тогда… Еще раз тысячу извинений за беспокойство. До свидания.

— Всего доброго, дедушка Эдуард.

— Желаю вам успеха! — сказал старик, выйдя за порог и отрешенно глядя на лестницу в надежде увидеть кого-нибудь из соседей. Но лестница была пуста.

Джеорджеску-Салчия закрыл за Эдуардом дверь, вернулся в комнату и сел в кресло. Поступать так со стариком, наверное, было бессердечно, но ничего не поделаешь. Он вспомнил детскую сказку о Холодном Сердце — принце, на которого было ниспослано проклятие, чтобы он не смог влюбиться, чтобы не был способен на какое-либо чувство, пока… Пока что? Сказка как все сказки. Условие обычное: пока его не полюбит принцесса. И конечно же, все так и случилось. Тогда, в детстве, Ион не понял скрытой горечи этой сказки. В памяти остался лишь бой принца с драконом. Только бой, и больше ничего. Наградой за победу стала дочь императора, и все кончилось свадебным пиром, как всегда кончается в сказках. Вот и все. Ни тени грусти не запечатлелось в памяти.

Может, и он, Джеорджеску-Салчия, в какой-то степени Холодное Сердце? Тогда где же его принцесса? Кто согласится сыграть эту роль? Где та женщина, которая сможет понять его поэтическую натуру, причину вспышек и молчаливой задумчивости, сможет не обращать внимания на многие прозаические мелочи, из которых состоит жизнь? Тут Джеорджеску-Салчия вспомнил, что опять не заплатил за телефон. Где эта женщина? Для Паулы он безусловно был Холодное Сердце. Он для нее ничего не значил, и его кратковременные измены были отместкой за это. Конечно это аморально, но разве не более аморально заставлять себя слушать глупости и растрачивать свои порывы на ее холодное безразличие. А те, другие, что были у него за эти пятнадцать лет, ровесницы Паулы, — Мия, Мирелла, Миора, Нуци и Жени? Может, одна из них и была той женщиной? Нет, они оказались всего лишь промелькнувшими тенями на фоне его бесцветного существования.

А может, та чиновница, которая приехала на море по туристической путевке и видела в нем лишь партнера, чтобы по возвращении домой небрежно обронить: «Загорела, развлеклась, каждый вечер ходила на танцы, познакомилась с одним типом», была женщиной, способной постичь тайны души и разморозить сердце проклятого принца? Ну и что он выбрал? Задав себе этот вопрос, Джеорджеску-Салчия поднялся из кресла и подошел к окну.

Воспоминания. О некоторых говорят: «Живет воспоминаниями». Неправда. Воспоминания — это не более чем сожаление о прошедших годах, о том, что жизнь уходит, а ты не сумел выстроить ее так, как хотелось, — упустил однажды свой шанс, сделал неверный шаг, и жизнь утратила смысл. А теперь остается только сетовать: если бы тогда-то я был порешительнее, если бы из тех двух вариантов выбрал самый верный, если бы не терял времени на… Если… если… если… К чему все это? Какая с того польза?

Ион Джеорджеску-Салчия стоял у окна и, размышляя, машинально смотрел, как идут по улице люди. Дождь прекратился. Короткий летний дождь. Облака потянулись к югу и застыли там, освещенные лучами солнца, которое клонилось к закату. Надо бы в самом деле выйти из дому, затеряться среди людей, убежать от неприятных мыслей и попытаться нарисовать сцены будущего романа. Он надел пиджак и туфли, взял ключи и с силой захлопнул дверь. Это был знак для соседа, его недавнего гостя: да, он действительно уходит.

По лестнице он сбежал пружинистым шагом. Остановился только в вестибюле, перед выходом. Заглянул в почтовый ящик — он был пуст. Ион Джеорджеску-Салчия выглянул на улицу. На асфальте то здесь, то там виднелись небольшие лужицы. Какой-то ребенок забрался в лужу прямо в сандалиях и с восторгом топал ногами, разбрызгивая по сторонам теплую дождевую воду.

— Добрый вечер, товарищ учитель.

— Целую ручку, уважаемая, — живо ответил он на приветствие.

Это была соседка со второго этажа, из квартиры, расположенной как раз под ним, пухленькая дамочка, подстриженная под мальчика. Она участливо улыбалась:

— Прогулка после дождя или свидание?

— Это уже не для меня. Просто вышел подышать воздухом. А вы?

Эта женщина, еще недавно такая миленькая, заметно поблекла. Несколько лет назад у них чуть не завязался роман, но Джеорджеску-Салчия вынужден был уступить место более активному железнодорожнику, который впоследствии стал мужем этой женщины. Она кокетливо помахивала большой хозяйственной сумкой:

— Иду за продуктами для семьи. Вы холостяк, у вас подобных забот нет.

— Но у меня есть другие заботы, — пробормотал Ион Джеорджеску-Салчия.

— Знаю, знаю, — сказала она игривым тоном. — Я читала ваш рассказ. Он мне очень понравился.

— Какой рассказ?

— Да в каком мире вы живете? Я понимаю, поэты рассеянны, но не настолько, чтобы не знать о собственных публикациях… Разве вы не читали сегодняшнюю «Ромыния литерарэ» [7]? Там напечатан ваш рассказ…

— О! Я его послал в редакцию год назад и уже потерял всякую надежду.

— Надеяться никогда не поздно, — сказала она все тем же игривым тоном.

— Побегу в киоск куплю журнал. Спасибо за хорошую новость.

Учитель широко распахнул входную дверь с треснутым по диагонали стеклом и пропустил соседку, пожелав ей удачных покупок. Затем вышел из дому и быстро зашагал по улице, старательно огибая лужи. «Целый год! — вернулся он мыслями к рассказу. — Хорошо еще что не потеряли». Радость, приходящая с запозданием, не столь сильна. Он попытался припомнить, как и когда писал этот рассказ. Писал на одном дыхании, словно одержимый. Это была изощренная месть Пауле. Но она никогда об этом не узнает. Возможно, даже не прочтет рассказа. Однако писал он его, думая о ней.

Писал он о другой, воображаемой жизни — одном из возможных вариантов своей судьбы. Если бы вместо Паулы… С этими мыслями, изобретая и переставляя фрагменты собственной жизни в обратном порядке, писал он свой рассказ. Ион Джеорджеску-Салчия жил тогда по-другому. Чувствовал, что способен жить полнокровной жизнью. Ему казалось, что скоро появится та сказочная принцесса, которая вдохнет в него живительную силу, растопит лед холодеющего сердца. Но прошел год, а она не спешила появляться… Через некоторое время Джеорджеску-Салчия заметил, что начинает полнеть. В характере его укрепилось что-то от скептицизма Адама. Учитель снова вспомнил о недавнем споре. Откуда у Адама эти мысли — что искусство отжило свой век? Может, он имел в виду искусство мумифицированное, фальшивое, лишь имитирующее настоящие чувства, а не идущее от сердца, от жизни…

Джеорджеску-Салчия опять распрямил плечи и подтянул живот. Незаметно повторив это упражнение несколько раз, он обрадовался, что не забыл об экономичной гимнастике. Хотя бы о такой микрогимнастике. Дорога от дома до школы занимала у него самое большее десять минут. Это не требовало особых физических усилий. Затем вышагивание перед кафедрой. В голове роились обычные фразы, которые он говорил ученикам, например: «Возьмите лист бумаги и разберите стихотворение «Мама» или какое-нибудь другое», «Между подлежащим и сказуемым запятая не ставится», «Сейчас поговорим о довоенной прозе» — и так далее. Летом Джеорджеску-Салчия еще жил какими-то надеждами. После обеда, когда вода в море становилась теплее, он плавал. Плавание, как известно, хорошо тонизирует. А как он проводил это время года раньше! Когда Паула уезжала к родителям, он провожал ее на вокзал и сразу же заводил на несколько дней роман. Это почти всегда ему удавалось. Но с годами он потерял интерес к демонстративному, с умыслом плаванию и прогулкам по пляжу. «Неужели начинаю стареть? — испуганно спрашивал себя Джеорджеску-Салчия, замечая, что, приближаясь к киоску, непроизвольно ускорил шаг. — Значит, появление рассказа в печати мне не безразлично. Это уже кое-что, — думал он. — Завтра письменная работа в пятом классе. Надо бы сменить тему, найти что-нибудь подоступнее, чтобы оценки были более высокие. Класс, которому так посчастливилось с преподавателем румынского языка, ставшим писателем, должен быть только отличным».

— Приветствую, коллега! Рад вас видеть. Ну, когда выйдет ваш роман?

Заместитель директора школы, толстый и несколько высокомерный, на этот раз казался удивительно любезным.

— Пишу, — скромно ответил Джеорджеску-Салчия.

— Это хорошо, что и наш городишко будет иметь своего представителя в современной литературе. Желаю больших успехов!

Ион Джеорджеску-Салчия почувствовал к нему внезапную симпатию. Может, по сути своей заместитель директора был вовсе не плохим человеком. Как мы иногда заблуждаемся в людях! Нелегко быть заместителем директора, ломать голову над десятками проблем, разрабатывать планы, утверждать акты расходов и принимать решения. Как бы то ни было, теперь заместитель директора будет снисходительнее, пореже будет звучать критика на педагогических советах и язвительные замечания по поводу опозданий на уроки. Этот журнал с рассказом надо бы поместить в рамочку и использовать как тотем. Если бы он был опубликован два года назад! Именно два года назад Паула ушла от него. Неожиданно, без всяких объяснений, без предварительной ссоры. Однажды он вернулся из школы и увидел распахнутый шифоньер, туалетный столик был пуст и опрокинут. Бесчисленные флакончики и пузырьки, занимавшие столько места, бесследно исчезли. Все объяснение заняло несколько строчек, написанных на обратной стороне квитанции о расходах: «Я не могу подняться до твоего уровня. Предпочитаю жить в безвестности, как большинство людей. Желаю тебе стать знаменитым и счастливым».

Ион Джеорджеску-Салчия шел по вымытой дождем улице, и в его голове возникали свежие картинки, характерные сценки, образы. Сейчас, после дождя, город вновь ожил, улицы заполнились людьми. У мебельного магазина разгружали мебель. На крышах домов плясали красно-фиолетовые лучи заходящего солнца. В очистившейся после дождя атмосфере краски казались более свежими. «Желаю тебе стать знаменитым и счастливым», — жгли память строчки прощальной записки Паулы. Эти преувеличенные, может, иронические пожелания к настоящему моменту не сбылись. Он не стал ни знаменитым, ни счастливым. Но сегодня два события в его жизни пересеклись, как пересекаются однажды за много — кто знает за сколько! — лет траектории двух планет. Спор с Адамом и появление рассказа в журнале — это хорошее предзнаменование, свидетельствующее о том, что долгожданный момент в его судьбе наступил и назад пути уже нет. Он нажал наконец клавишу операции под кодовым названием «Будь знаменитым и счастливым».

У киоскерши дочь училась в шестом классе, поэтому для Джеорджеску-Салчии она всегда откладывала журнал. На этот раз она встретила его с такой улыбкой, будто у него был большой праздник:

— Что же это вы, товарищ учитель, печатаетесь в журналах и молчите об этом? Я оставила для вас два экземпляра — может, кому подарить захотите. Во всяком случае, примите мои поздравления.

— Благодарю, — произнес он с деланным безразличием. — Это моя старая работа…

— Оставьте вашу скромность! Все говорят, что вы приятно удивили наш город. Я читала рассказ и словно фильм смотрела. А правда, что девушка в рассказе… — облокотившись на «Программу радио», киоскерша почти наполовину высунулась в окошко, — это та барышня, что ведет лотерею?

— Ну что вы, уважаемая! — доброжелательно погасил он любопытство киоскерши. — Это персонаж вымышленный. Когда я задумал свой рассказ, эта барышня училась еще в двенадцатом классе. Имейте в виду, что литература…

— Знаю, — перебила его женщина, — это фантазия, игра воображения, образное отражение жизни… Я столько раз слышала это от своей дочери Филвиоры!

— Хорошая у вас дочь, — в свою очередь прервал киоскершу учитель. — У них класс очень сильный.

— Если б вы знали сколько она, маленькая, трудится! Все честолюбие…

Похоже, женщина собиралась перейти на семейную тему, поэтому Джеорджеску-Салчия безразличным тоном заметил:

— Девочки вообще более старательны, чем мальчишки.

— Да, но моя… Она такая впечатлительная, так все преувеличивает! Эту ночь почти не спала, а все из-за предстоящей письменной работы. Вы им сложные темы дадите?

— Нет, уважаемая, вполне доступные. Кое-что из классики. Так что не пугайтесь. Я хочу, чтобы мои ученики любили литературу, а не боялись ее.

— Как же может быть иначе, если их учитель — писатель?

«Да, это так, — согласился мысленно Джеорджеску-Салчия и нетерпеливо развернул журнал. — Вот он, рассказ. Почти на страницу. С иллюстрацией. Эстамп — несколько законченных линий, в которых угадываются два слившихся профиля. Художник схватил идею рассказа», — с удовлетворением подумал Ион.

— Пожалуйста, сдачу, — оказала киоскерша.

Джеорджеску-Салчия, звякнув однолеевыми [8] монетами, опустил их в карман и сложил пополам журналы.

— Пойду почитаю дома, в тиши, — словно оправдываясь, сказал он. — Кажется, они порядочно сократили рассказ.

— Как жаль, товарищ учитель! Такой правдивый, замечательный рассказ незачем было сокращать. У меня на чтение остается не так уж много времени, но я не лягу спать, пока не возьму в руки книгу, а если попадается такой рассказ, как ваш…

К киоску подошел парень:

— Добрый вечер. Открытки у вас есть?

«Слава богу, что появились покупатели», — обрадовался возможности отделаться от назойливой киоскерши учитель.

— Ну, я пошел. Всего доброго, уважаемая!

Шагая по улице, он держал журналы так, чтобы не было видно названия, и одновременно так, чтобы их нельзя было спутать с другой прессой. Его забавляла маленькая известность. Успех, запоздалый, но все-таки… Что делать со вторым журналом, он не знал. «Может, кому подарить захотите…» — звучали у него в голове слова киоскерши. А кому дарить? Директору? Тот подписался на журнал. Да и неудобно уподобляться мальчишке-лицеисту, написавшему стишок в лицейский рукописный журнал. Вот если б это был роман, тогда другое дело. Тогда можно было бы на весь титульный лист написать какой-нибудь скромный и в то же время запоминающийся автограф, отражающий значимость книги. Что-то вроде: «Моему другу такому-то… Эта попытка запечатлеть бурное течение жизни…» И так далее. А что такое журнал? Там помещен не один его рассказ. Он припомнил, что каждый раз, когда показывал Пауле журнал с интересным рассказом или очерком, та бегло пролистывала его в надежде найти иллюстрации или маленькую статейку о моде. Отсутствие у нее литературного интереса часто было причиной их ссор. А в последнее время на любой напечатанный рассказ или стихотворение Паула реагировала стереотипно: «Ну и сколько автору за это заплатят?»

Джеорджеску-Салчии эти воспоминания были неприятны. Как объяснить причины их с Паулой размолвки? Даже близкие не могли понять его. А мог ли понять чужой человек, который видел его впервые, что причиной семейной драмы было непонимание со стороны спутницы жизни?

Ну и хорошо, что она ушла. С ней он чувствовал себя более одиноким, чем сейчас. После ее ухода исчезли различные сплетни, сенсационные случаи, услышанные на базаре, рассказы о том, что говорил врач в больнице соседке, у которой муж пьяница, старший сын осужден за хулиганство, а младший дебил… и тому подобное. Эта бессмыслица не давала ему собраться с мыслями. Он где-то читал, что ограниченного человека можно узнать по точности, с которой он воспроизводит детали. Хорошо, что она ушла, но за все эти годы он так и не сделал желанного шага, чтобы преодолеть инерцию, разбудить в себе творческий порыв далекой молодости, когда он мечтал и только начинал писать. Так было до сегодняшнего дня. А теперь будто что-то толкнуло его к новой жизни, похожей на ту, о которой грезилось.

— Добрый вечер, маэстро.

Ион Джеорджеску-Салчия очнулся от воспоминаний и непроизвольно обернулся. Его приветствовала коллега по работе, учительница рисования. Он всегда ею восхищался — молодая, красивая, образованная. Об ее интеллекте он судил по репликам, бросаемым ею в учительской во время обсуждения какого-нибудь фильма или книги. Она выделялась среди других женщин в школе, представлялась Иону Джеорджеску-Салчия загадочной, случайно оказавшейся здесь, на периферии. Джеорджеску-Салчия всегда относился к ней с предельной вежливостью. В основе их отношений лежало взаимное уважение. Духовно роднила их тяга к искусству, но ни о какой близости Ион Джеорджеску-Салчия не помышлял. Они никогда не беседовали с глазу на глаз. Их дискуссии являлись частью общих разговоров в учительской во время коротких перемен.

Учитель приподнял шляпу над головой:

— Мое почтение, барышня Амалия. «Маэстро» — это, конечно, в ироническом смысле?

— В ироническом смысле? О писателе, который публикует рассказы в литературном журнале? Поздравляю тебя. Жаль, что мне не достался журнал. Я слышала, рассказ очень интересный.

— М-да… Он несколько психологического плана, повесть о настоящей любви. Но, учитывая, что ты оказала мне честь, назвав рассказ интересным, могу презентовать тебе экземпляр журнала. Киоскерша оставила мне два, — пояснил он.

Разговаривая, он незаметно оглядел ее. Амалия, как всегда, была одета строго и элегантно. На ней был туалет из легкого шелка — сиреневые листья, рассыпанные по палево-зеленоватому фону. Платье не слишком открытое, а потому и не приковывающее к себе внимание, блуза — с модными лацканами. На шее — нитка бус той же гаммы, что и туалет, подчеркивающая матовость слегка загорелой кожи.

— Я очень люблю читать, — призналась она.

Ион Джеорджеску-Салчия развернул сложенные журналы и один протянул ей. Амалия улыбнулась и, поигрывая еще влажным после прошедшего дождя зонтиком, спросила:

— Просто так, без автографа?

— Автограф на журнале? Я приберегу его для другого случая.

— А именно?

— Когда выйдет роман…

Амалия переложила зонтик из правой руки в левую, взяла журнал и, красиво вскинув подбородок, глядя Иону в глаза, сказала:

— Хочу надеяться, что случится это очень скоро.

— Принимаю пожелание за чистую монету, — ответил он.

У него не хватило храбрости признаться, что к написанию романа он только приступил, что в настоящий момент, кроме названия будущего романа и папки с чистой бумагой, ожидавшей его на письменном столе, у него ничего нет.

— Как он называется? — спросила Амалия.

— Рассказ? Вот он, на третьей странице…

— Прочту его сразу же, как только приду домой.

Она сложила журнал и опустила в большую летнюю сумку сиреневого цвета, в которой виднелись какие-то пакеты.

— Спрашивая о названии, я имела в виду роман. Говорят, писатели сразу отмежевываются от написанного и предпочитают говорить о будущих работах.

— Это правда. Именно сейчас меня мучает дилемма — каким сделать финал романа. Не знаю, как быть…

— Все зависит от названия. Вообще-то название произведения должно быть отражено в финале. По крайней мере, мне так кажется.

— Видимо, ты права, — согласился Джеорджеску-Салчия. — Любопытная мысль. По крупному счету ты права.

— И все же, как он называется?

— Название моего романа ни о чем не говорит — «Следы на песке».

Амалия повела плечами:

— Это замечательно. Оно говорит о многом…

— Нравится?

— Выразительное, печальное и интригующее. Буду с нетерпением ждать, когда смогу прочесть роман.

Он опять вспомнил о чистой бумаге на письменном столе, и ему стало стыдно.

— Придется подождать, — признался он, собрав всю свою волю, как факир, вонзающий иголки в собственные пальцы. — На настоящий момент я написал всего лишь… — Он заколебался, пытаясь преодолеть стыд: — Всего лишь половину. — И, чтобы перевести разговор на другую тему, протянул руку к ее сумке: — Ты идешь домой? Давай сумку, я помогу тебе. Нам же по пути.

— Не беспокойся. Я привыкла, тем более что она — принадлежность туалета хозяйки.

— Ну, тогда я тебя просто провожу, конечно, если ты не боишься общественного мнения.

Амалия отошла чуть-чуть в сторону от него и рассмеялась:

— У общественного мнения есть более важные темы. А если идешь по улице со знаменитостью, тебе скорее завидуют, чем осуждают и злословят…

— Ты льстишь мне или издеваешься, — скромно потупился Джеорджеску-Салчия. — О какой известности можно говорить, если опубликован всего один рассказ. В моем возрасте уже не строят иллюзий.

— Поговорим об этом, когда выйдет в свет роман, — шутливо пригрозила она. — Если ты не зазнаешься и еще будешь узнавать нас, простых смертных…

— Ей-богу, ты преувеличиваешь, — сказал он, польщенный. — Говорят, похвала — кислород для слабой души. Ты использовала комплимент для… — Он передумал развивать эту тему и, оборвав фразу на полуслове, задал вопрос: — Что касается других тем, что поделывает твой муж?

— Ушел в море.

— Он не боится оставлять тебя одну?

— Вопрос, по-видимому, надо поставить иначе — не боюсь ли я оставаться одна? Иногда я чувствую себя кем-то вроде мадам Бовари.

— Мадам Бовари на трудовом поприще! Ты педагог, ведешь кружок живописи, участвуешь в национальном фестивале искусств «Песнь Румынии» [9]. О какой мадам Бовари может идти речь?

— Я чувствую себя ею в душе, — сказала Амалия. — Это трудно компенсировать кружком живописи и подобными занятиями.

Он замедлил шаг, оглянулся и сказал:

— Удивительно! Живем оба на Якорной улице, а так редко беседуем. Изолированность современной жизни — об этом только и слышишь целыми днями. Я это чувствую на собственной шкуре.

— Никуда не денешься, — улыбнулась Амалия. — Есть люди, которые перестали ходить в кино с тех пор, как у них появился телевизор. Спектакль, который смотришь коллективно, сближает людей, не так ли? В селах люди выходят во дворы, что-то одалживают друг другу, сочувствуют, если у соседа лиса перетаскала кур.

— Я и не думал, что ты так хорошо знакома с деревенской жизнью, — удивился Джеорджеску-Салчия.

— Мы ничего не знаем друг о друге, — продолжала Амалия. — Это тоже свидетельство…

Ион Джеорджеску-Салчия уловил в тоне, каким она это сказала, какую-то покорность, но клокотавшее у него в душе упоение своей, пусть маленькой, известностью, не располагало к сочувствию. Чтобы отвлечь Амалию от грустных мыслей, он решил перейти на более прозаическую тему:

— Тебя застала гроза в городе?

— Да, я ходила за покупками.

— Какое неудачное стечение обстоятельств! У товарища Думитреску первый выход в море, а тут гроза. Возможно…

— Считается, что слово «моряк» автоматически ассоциируется со штормами и грозами, — пошутила Амалия. — Я. поняла, что ему это нравится. К тому же гроза была непродолжительной. Ну, вот мы и пришли.

— Так быстро! — с искренним сожалением сказал Джеорджеску-Салчия.

— Благодарю за журнал, и еще раз примите мои поздравления. До встречи в школе.

Иои Джеорджеску-Салчия остался стоять на месте, провожая взглядом удалявшуюся Амалию. Костюм подчеркивал стройность ее фигуры. «Я бы не сказал, что она очень страдает, — подумал он. — Такая энергичная, красивая… Сюжет для романа. Для пережитого в действительности романа», — добавил он про себя, почувствовав внезапный прилив вдохновения, но почему-то повернул не домой, а к тонувшей в голубом свете скале у набережной.

Ему не хотелось идти домой. И не потому, что он боялся утратить вдохновение. Он считал, по крайней мере так он объяснял это себе, что необходимо собрать энергию воедино для большого рывка. Надо аккумулировать мысли и впечатления, спрессовать эмоции реальные и вымышленные и, набравшись сил, изложить все на бумаге.

Как можно в такой вечер сидеть дома? Вечер, переполненный событиями, которые его волновали, освобождали от затянувшейся депрессии. За один-единственный день и впечатляющий спор с Адамом, и появление в журнале его рассказа, и эта красивая, интеллигентная, немного грустная женщина, которая ждет выхода его книги.

По пути к скале, обходя зеркальные островки воды на тротуаре, он думал о том, как посвятит книгу Амалии, как будет для нее писать главу за главой. Она станет не только первым читателем его романа, но и литературным персонажем, так много значащим в жизни писателя, женщиной, вдохновляющей его на творческий труд. Паула добровольно отказалась от этой роли, а может, была неспособна играть ее. Как жаль! Если бы Паула могла это понять, она была бы рядом с ним, вселяла в него уверенность, ждала с нетерпением каждую страницу его романа, чтобы сразу прочитать…

Нет, она не смогла бы. Роман для нее — это то, за что платят, и не больше. Хорошо, что все это позади. И глупо огорчаться по этому поводу, радоваться надо. Да, надо отпраздновать уход Паулы. Это лучше, чем смотреть на серебристую, словно одуванчик, голову дедушки Эдуарда. Почему он должен жертвовать своим временем, так необходимым ему сейчас, ради того, чтобы избавить кого-то от одиночества, хотя бы на время? Пусть его оставит в покое этот бывший лаборант. Ну а если оставит, что ждет его дома, в пустой двухкомнатной квартире? Джеорджеску-Салчия вспомнил, что читал когда-то роман одного знаменитого автора, в котором главный герой, писатель, жил на фешенебельной вилле. У него был просторный кабинет, мягкая мебель, обитая натуральной кожей, и так далее. Там же, в кабинете, размещался его сногсшибательный бар, чтобы в перерывах наливать виски со льдом… Джеорджеску-Салчии казалось, что он видит все это воочию. А вот и скала. Шум моря успокаивал. В маленьком летнем кафе, прислонившемся к скале, народу почти не было. Ион Джеорджеску-Салчия выбрал столик под навесом, где любил посидеть и выпить чашечку-другую турецкого кофе. «Побуду здесь, — решил он, — если у меня нет просторного рабочего кабинета с мягкой мебелью, обитой кожей…»

— Что желаете, товарищ учитель? — спросил подошедший официант.

— Виски со льдом! — бросил Джеорджеску-Салчия, не глядя на официанта, удивленного непривычным заказом, и стал задумчиво мять журнал с видом человека, ведущего скромный образ жизни, но изредка позволяющего себе небольшие шалости.

Глава 4

«МО-7» шел навстречу волнам на отработку учебно-боевых задач. Нуку стоял на мостике. Ветер бил прямо в лицо, вызывая удивительное чувство — радость плавания. Что это такое — радость плавания? Состояние души? Желание слышать учащенное биение сердца? Чувствовать себя свободным, ощущать уверенность, оставаясь один на один с этой изменчивой стихией — морем? Ищешь точку опоры, потому что палуба вдруг уходит из-под ног, цепляешься руками за холодный поручень и чувствуешь, как вибрирует машина в тысячу лошадиных сил. Волны, захлестывающие носовую часть, обдают тебя брызгами, оставляя на губах соленый привкус.

Корабль с математической точностью шел к цели, обозначенной на карте крохотной точкой. Лейтенант Пэдурару вышел из штурманской рубки и, с силой захлопнув дверь, поглубже надвинул фуражку. Он сделал два шага по командирскому мостику и хотел приложить руку к козырьку, как вдруг корабль резко накренился. Офицер едва успел ухватиться рукой за борт.

— Метеосводка сообщает, сила ветра возрастает, — неестественно громко доложил он.

Командир корабля капитан второго ранга Якоб стоял, держась одной рукой за хромированный поручень прикрепленный к высокому откидному стульчику справа от штурвального. Услышав сообщение лейтенанта, он улыбнулся и взял микрофон:

— Внимание всему экипажу! Принять необходимые меры в связи с ухудшением погоды. Проверить крепление палубных объектов и герметичность иллюминаторов.

Словно в подтверждение слов командира прямо по курсу поднялся высокий водяной вал, со всей своей исполинской силой обрушился на обшивку корабля, на палубные надстройки и, ударившись о них, рассыпался на холодные пенистые ручейки, стекающие по палубе.

— Принеси мне плащ с капюшоном, — приказал Якоб вахтенному, маленькому матросу с проницательным взглядом.

— Пойду и я что-нибудь поищу, — сказал Нуку.

Якоб усмехнулся:

— Придется. Кто же знал, что тебя ждет сегодня? Спустись вниз, там должна быть накидка.

Спускаясь по трапу, Нуку пожалел, что не взял с собой плащ-накидку. Но когда он выходил из дому, было ясно. Кто мог подумать, что начнется гроза, и море заштормит. Он открыл шкаф в своей каюте — утром у него не было времени заглянуть туда — и обнаружил там плащ с капюшоном из искусственной кожи. Примерил его — плащ оказался впору. Нуку сунул руки в карманы и нащупал там какую-то бумажку. Вынул ее. На бумажке было написано: «Диана. Отель «Палас». А еще номер телефона. Плащ, конечно, принадлежал бывшему помощнику командира корабля. Нуку усмехнулся: помощник оставил ему должность, каюту, плащ и… Диану из отеля «Палас». Положил бумажку обратно в карман, решив, что она тоже часть имущества помощника. Нуку попробовал угадать, кто такая Диана: блондинка или брюнетка, туристка или служащая Национального бюро по туризму? А может, это старая знакомая бывшего помощника, которой он должен был позвонить по делу? Будь Никулеску повесой, ухлестывающим за туристками на пляжах в свободное время, зачем бы ему тогда держать эту записку в кармане дождевика?

Небо стало пепельно-серым. Солнце исчезло, и море сразу приобрело суровый стальной цвет. Только далеко на горизонте сквозь маленькую брешь в густой облачности пробивался причудливый свет, отбрасывая желтоватые блики на волны.

Нуку поднялся по трапу, стараясь покрепче держаться за поручни. Мышцы его были напряжены, как и все тело, еще не успевшее привыкнуть к беспорядочной корабельной качке.

Наверху, на палубе, люди, похоже, не придавали большого значения испортившейся погоде. Штурвальный, военный мастер, порывистыми, но уверенными движениями (это было заметно по тому, как ходили лопатки под кожаной курткой) энергично крутил штурвал, не обращая внимания на бьющие в борт волны. Возле пулеметной площадки лейтенант Вэляну, наклонившись, что-то объяснял матросам, указывая левой рукой на ствол, а правой держась за здоровенный ящик с пулеметными лентами. Нуку не слышал, о чем говорил лейтенант, однако понял, что тот давал небольшой практический урок.

— Это антициклон с Адриатики, — сказал Якоб. — Вчера по телевидению объясняли. Медленно движется к северу.

— Это чувствуется и по рулевому колесу, — сказал военный мастер. — Стало сильнее бить по левому борту.

— Не страшно, берег уже далеко, — рассмеялся Якоб.

Нуку решил, что он в хорошем расположении духа, хотя на первый взгляд в надвинутой до бровей фуражке казался довольно мрачным. Низко нависший козырек фуражки, флотская куртка с поднятым воротником, широкие плечи, болтающийся на груди бинокль — все это делало его похожим на капитана шхуны, из тех, что плавают в теплых водах у берегов Австралии. Подставляя лицо соленому ветру, он щурил глаза, сосредоточенно глядя поверх вздыбившихся волн, исследуя распростершуюся перед ним безбрежность, временами наклоняясь, чтобы через плечо рулевого прочитать показания гирокомпаса.

— Я все думаю о спасательных шлюпках, — произнес Якоб. — В прошлый раз, когда была такая же плохая погода, ослаб узел и мы чуть не потеряли шлюпку. Возможно, личный состав извлек урок из этого случая, но все-таки лучше проверить.

— Я схожу проверю, — откликнулся Нуку, радуясь предоставившейся возможности сделать что-то конкретное.

— Посмотри еще, хорошо ли закрыт люк в носовой части. В случае надобности задвинь его поплотнее. Скоро на палубе будет вода.

Нуку торопливо спустился с мостика. Ему не хотелось оставаться только наблюдателем, хотя он вступил в должность помощника командира всего несколько часов назад и это был его первый выход в море после очень большого перерыва. Он, конечно, имел право на передышку, однако тщеславное чувство и желание быть полезным не позволили воспользоваться им. Он впервые чувствовал себя вступившим в единоборство с морем. В носовой части, у орудия главного калибра, он услышал голос старшего расчета, который что-то объяснял артиллеристам. Прислушался. Речь шла о том, как держать цель в поле зрения в плохую погоду. Нуку спустился на главную палубу. Из люка, ведущего в машинное отделение, появился вдруг механик. Шумно выдохнув, он вытер тыльной стороной ладони пот со лба и шеи и побежал к вентиляционной трубе.

— Простудишься, — предостерег его Нуку. — Ты же выбрался из парилки.

Матрос остановился и обернулся. Белобрысый, курносый, с лицом, усыпанным веснушками, он казался ребенком, который играет в матроса. Правую щеку перерезала черная полоса, которая, возможно, осталась после того, как он вытер лицо ладонью, выпачканной в мазуте.

— Я привык, товарищ старший лейтенант. Я был мотористом на грузовом судне, а там в машинном отделении температура еще выше… Разрешите повернуть вентиляционную трубу?

— Поверни, а то ветер поменял направление. Как вы там, внизу? Никто морской болезнью не страдает?

— Есть кое-кто, но держатся, — улыбнулся матрос. — Лекарства от этой болезни нет. Стоит ведро с водой. Они освежатся — и обратно к машинам…

Нуку одобрительно кивнул и пошел на нос корабля. Командир орудия, маленький круглолицый капрал с толстыми щеками и маленькими глазками с восточным разрезом, повернулся, чтобы приветствовать помощника командира.

— Как дела? — спросил Нуку.

— Прохладно, товарищ старший лейтенант. Здесь, на носу, всегда холоднее. Зато не бывает морской болезни, потому что воздуха много…

— Я прервал твой урок.

— Это был не урок. Просто я объяснял наводчикам, что, когда море штормит и большая качка, для наводки можно использовать один секрет. Надо подождать, пока корабль примет горизонтальное положение, и в этот момент открывать огонь. Сейчас мы перешли к упражнениям…

— Так держать! — похвалил его Нуку. — Настоящий артиллерист должен проявлять сообразительность…

По ту сторону орудия, прямо у стального гребня, предохраняющего палубу от волн, какой-то матрос пытался сложить большой серый чехол.

— Ты что здесь делаешь?

— Матрос Штефанеску, товарищ старший лейтенант. Докладываю, выполняю приказ товарища военного мастера — зашиваю капот якорной лебедки, так как он с одной стороны порвался.

— Смотри, чтобы тебя не смыло волной.

— Понял!

Об этом Штефанеску говорил командир. Внешне он был настоящий ангел, переодетый в матросскую форму. Кто бы мог подумать, что за этой простодушной мордашкой скрывается проказник первого класса? «Сообразительный юноша, только сообразительность его не туда направлена. За ним нужен глаз да глаз…» — вспомнил Нуку слова командира. Нуку нагнулся и подергал замок люка — толстое черное колесо, напоминающее небольшую баранку. Он не сдвинулся с места.

— Я затянул крепко, — весело пояснил Штефанеску. — Это мой участок. Внизу трюм…

— Знаю, — сказал Нуку. — Постарайся, чтобы у тебя все было в порядке. Как только бросим якорь, я специально спущусь туда и осмотрю твое хозяйство.

— Товарищ военный мастер уже все проверил и похвалил меня, — поспешил похвастаться матрос.

— Я тебя тоже похвалю, если найду, что все в порядке, — сказал Нуку, — а сейчас иди дошивай капот. И постарайся делать все на совесть.

Около спасательных шлюпок Нуку застал военного мастера Панделе — он натягивал буйрепы, которые фиксировали защитные чехлы. Военный мастер прервал работу и отдал честь помощнику капитана.

— Я хотел взглянуть, хорошо ли они закреплены, — объяснил свое появление Нуку, показывая на шлюпки.

— Пожалуйста, проверяйте, товарищ старший лейтенант. Я уже проверил, когда поступило сообщение, что погода портится. Но если хотите удостовериться… — Панделе сделал рукой приглашающий жест.

Нуку встал перед дилеммой: проверить — значит, обидеть военного мастера, выразить ему недоверие, пройти дальше — военный мастер может подумать, что помощник командира не разбирается в корабельной технике.

— И все-таки я проверю… — решился он.

Он подошел к лебедке, державшей шлюпку, и попытался прокрутить рукоятку механизма спуска — она не сдвинулась ни на миллиметр. Стоявший в шаге от него военный мастер Панделе торжествующе улыбнулся:

— Что я вам говорил!

— Да, с места не сдвинешь, хотя слишком уж хорошо смазана.

— Это правда, — признался военный мастер, подойдя к механизму. — Ребята не пожалели вазелина. Я скажу, чтобы они вытерли лишнее. Думали, надвигается гроза, и побоялись, что от влажности до завтра может появиться ржавчина…

Нуку молча кивнул и прошел дальше. «Даже в самых простых мелочах, — думал он, — истина где-то посередине. Но военный мастер все же понял, что работать надо более старательно, хотя и поспешил найти оправдание. Главное — не торопиться, начинать потихонечку и обстоятельно во всем разобраться…»

Прошлой ночью, получив назначение на корабль, Нуку строил планы, вырабатывал линию поведения, вел мысленно мини-дискуссии, беседы, которые помогли бы ему на первых порах. Но события развивались так, что воспользоваться этим опытом не пришлось. Ежечасно он с кем-то встречался и попадал в такое положение, когда надо было действовать без лишних слов.

* * *

— Ну, как там, внизу? — спросил капитан второго ранга Якоб, вкладывая таблицу в водонепроницаемые пластиковые корочки, когда на ходовом мостике появился Нуку.

— Все в порядке, товарищ командир. Я проверил и шлюпки, и замки люков…

— Что делают люди?

— Работают, им есть что делать.

— Ну, хорошо. Контроль при такой погоде необходим. Морская болезнь может иметь нежелательные последствия. Кстати, как вы себя чувствуете?

— Нормально, товарищ командир. За меня не беспокойтесь.

— Ты уже становишься похожим на морского волка, — усмехнулся Якоб. — Я рад, что ты не испугался. Год назад один журналист вышел с нами в море в такую же погоду. Фотографировал, беседовал с людьми — словом, все было в порядке. Но когда мы вернулись на базу, пришвартовались и пришло время прощаться, он поклялся, что ноги его на корабле больше в жизни не будет.

— Я все-таки выходил в море, — сказал Нуку.

— Знаю, я рассказал эту историю без всякого намека. Просто хотел сказать, что скверная погода влияет на душевное состояние. Важно всегда держать в руках нить, регулирующую состояние духа экипажа.

Командир снова поднес бинокль к глазам и, медленно поворачиваясь, осмотрел серый горизонт. На некоторое время задержал взгляд на какой-то точке:

— Мне показалось, я что-то вижу в море. Наблюдатель, ничего не замечаешь — десять градусов слева по борту?

— Что-то есть, товарищ командир, вам не показалось. Может, какая-нибудь доска болтается на волнах?

— Держи на всякий случай зону под наблюдением и докладывай обо всем, что видишь. Лучше лишний раз сыграть тревогу, чем…

— Понял, товарищ командир.

Лейтенант Пэдурару снова вышел из рубки. В руке он держал схему в такой же, как у командира, водонепроницаемой обложке из пластика. Он подошел к командиру и протянул ему ее:

— Докладываю, мы прибыли в квадрат шестнадцать. Надо доложить на базу и начать гидролокационную разведку.

— Хорошо, доложим немедленно. — Командир обернулся к старшему лейтенанту Стере, который ждал распоряжения, стоя в дверях штурманской рубки: — Гидролокационная станция готова?

— Готова, товарищ командир.

— Проследи за Драгомиром, чтобы не сделал нас посмешищем. Чтобы и глазами, и ушами был у приборов. Где-то в этом районе сброшен гидроакустический буй. Мы должны его обнаружить, в противном случае напрасно израсходуем тонну горючего.

— Я побуду рядом с Драгомиром, — сказал Стере. — В такую погоду тяжело уловить сигнал…

— Вспомните классическое выражение: воюют не только в хорошую погоду. Примите все меры, старший лейтенант Стере. Связь есть?

— Есть, товарищ командир.

Якоб взял микрофон и четко произнес:

— «Кашалот», я — «Дельфин-7». Если меня слышите, ответьте…

— «Кашалот» на связи. Прием, — послышался хриплый голос в динамике.

— Нахожусь в заданном районе. Веду поиск.

— Принято. Желаю успеха…

— А вот последние слова не по коду, — сказал Якоб, положив микрофон на место. — Это мой бывший командир, оператор. Следит за нашими действиями на расстоянии, как добрая мать. Не подвести бы его…

Нуку слушал командира, а сам думал: есть, несомненно, специальные параграфы уставов на все случаи жизни, на каждый момент выхода в море, но наряду с ними есть неписаные законы. Например, существует тот человек, голос которого они только что слышали в динамике, существуют установившиеся связи…

Он отказался от самоанализа, пытаясь разобраться в том, что происходит вокруг. Еще утром, перед выходом в море, командир доверил ему в какой-то части командование кораблем. Люди, докладывая, по очереди занимали свои посты. Обращал на себя внимание своим мрачным видом механик, военный мастер. Когда он садился за рычаги управления, Якоб смерил его быстрым взглядом:

— Пил вчера, Ионицэ?

— Бес попутал, товарищ командир. Поклялся, что ноги моей больше не будет в казино.

Якоб посмотрел в сторону носовой части, ожидая доклада, что якорь поднят. С этого момента, по сути, и начиналось плавание.

— Малый вперед! — приказал командир и предложил механику: — Прими аспирин.

— Малый вперед! — продублировал военный мастер. — Я уже принял, товарищ командир, но настоящее лекарство там, в море. Глоток морского воздуха, и все в порядке.

— Надеюсь, это в последний раз.

— Так точно, товарищ командир, с этим покончено.

— Я это от тебя уже слышал.

— На этот раз я действительно покончил…

Припомнив этот диалог, Нуку попытался связать его с намеком Вэляну, когда во время знакомства с офицерами корабля речь зашла о механике. Он действительно казался угрюмым. Даже сейчас, после нескольких часов марша, он не стал более коммуникабельным. «Видно, от природы такой», — подумал Нуку, глядя, как тот стоял на посту, положив руки на рычаги, и сосредоточенно вглядывался в приборы…

— Мостик, слабое эхо триста градусов слева по борту! — послышался искаженный переговорной трубой голос.

Капитан второго ранга Якоб откликнулся сразу:

— Хорошо, Драгомир! Поздравляю тебя. Выясни расстояние.

Из штурманской рубки вышел Стере, держа фуражку в руке. Волосы у него были всклокочены после поспешно снятых наушников:

— Поймал-таки цель, товарищ командир. Видите, на что способен наш Драгомир?

— Не оказалось бы это каким-нибудь судном…

— Откуда ему здесь взяться? От трассы торговых судов мы далеко, да и эхо постоянное.

— Тогда честь и хвала Драгомиру. Доложу на базу. — И, обернувшись к Нуку, командир продолжал: — А сейчас самая главная часть выхода — выполнение упражнения по атаке подводной лодки. Дайте сигнал «Тревога».

Нуку подошел к электрическому щиту, где находилась кнопка сигнала тревоги. Он нажал кнопку — и сразу подал голос ревун. Пулеметчик, сидевший верхом на откидном стульчике, как на сиденье мотоцикла, вздрогнул и вскочил, его руки автоматически выполняли заученные движения. Послышался отрывистый лязг металла. Пулеметчик надел каску и, наклонившись к прицелу, крикнул:

— Пулемет к бою готов!

Нуку подошел к леерам. Матросы разбегались по своим постам. Бомбосбрасыватель медленно повернулся вправо, влево. Люк погреба боеприпасов открылся.

Последовали рапорты:

— Бомбосбрасыватели к бою готовы!

— Кормовое орудие к бою готово!

— Носовое орудие…

Капитан Якоб с хронометром в руке засекал время и чего-то ждал. Нуку удивленно посмотрел на него:

— Кто-то еще не доложил?

— Сбрасыватель левого борта.

— Сбрасыватель левого борта к бою готов! — послышался торопливый голос.

— Теперь все, — сказал командир и остановил хронометр. — Не уложились в норматив на четыре секунды из-за какого-то «головастика».

Нуку с трудом сдержал улыбку: таким неподходящим для данного момента показалось ему определение командира. «Головастиком» оказался один из тех быстрых и ловких матросов, которые по сигналу тревоги надели на головы каски и стремглав разбежались по боевым постам.

— Вэляну, сходи-ка вниз, посмотри, кто там опоздал. Потом повторим все еще раз. Ну, что там с эхом?

— Эхо постоянное. Направление первоначальное. Координаты установлены.

— Передаем на базу, — принял решение Якоб. — Если подтвердят, задача по поиску выполнена. И дальше подготовка к атаке… минус просроченные четыре секунды. А вы что думаете по этому поводу, товарищ старший лейтенант?

Нуку вздрогнул. Вопрос оказался для него неожиданным. Он еще не мог оценить, насколько успешно действовал экипаж. Но отвечать все равно было надо. Он чувствовал на себе взгляды находившихся на мостике. Даже брюзга Ионицэ повернул в его сторону лицо в красных прожилках.

— Думаю, все идет нормально, — ответил Нуку. — Четыре секунды — это не так уж много, тем более если речь идет об одном человеке. К тому же я не знаю, как это выглядит по сравнению с нормативом.

Капитан Якоб улыбнулся, снял фуражку и провел рукой по волосам:

— Время неплохое. Даже с теми четырьмя секундами мы уложились в норматив. Но речь идет о другом — о нашем собственном нормативе, в который мы неоднократно укладывались. Досталось нам это нелегко, и отказываться от достигнутого мы не собираемся.

— Необходимо принимать во внимание и метеоусловия. В первые часы штормовой погоды коэффициент полезного действия, как вы знаете, падает.

— Да, так оно и есть, но это не повод, чтобы снизить требовательность к себе. Только в сложных условиях формируются необходимые качества настоящей тренировки. Я это и медикам объяснил. Надо поддерживать тонус, постоянно делать усилие над собой, в противном случае победит морская болезнь. Из-за нее даже бои проигрывались.

— Существует и физиологический аспект, — осторожно заметил Нуку.

— Никто этого не отрицает. Но должно существовать единство между физиологическим и психологическим. Надо рассматривать организм в целом, как говорили древние. Моральный дух помноженный на тренированность… Представляешь, как здорово все получится? Вот этого мы — я и все, кого ты видишь на этом корабле, — и добиваемся.

— Считайте и меня в их числе, — весело сказал Нуку. — Всеми фибрами души поддерживаю эту идею!

Из штурманской рубки опять вышел старший лейтенант Стере с какой-то бумагой:

— Докладываю, товарищ командир, база подтвердила координаты цели условной подводной лодки. Они полностью совпали с нашими.

— Поздравляю! — сказал Якоб. — Теперь можем продолжать поход. Пройдем через полигон на скорости. Посмотрим, на что способна наша «старушка». Рулевой, ложимся на старый курс. Полный вперед!

— Есть, полный вперед! — оживился механик. «МО-7» полетел как стрела, рассекая волны.

* * *

Облокотившись о леера, Нуку закурил сигарету и посмотрел на часы. Было почти полночь. Он удивился, как быстро идет время вахты. Третью ночь они стояли на якоре в районе, достаточно удаленном от берега. Привыкал к кораблю Нуку быстро. Вечерами, выполнив программу подготовки, офицеры задерживались на ходовом мостике, беседовали о том, о сем — не о важных проблемах, а о тех банальных вещах, из которых состоит жизнь человека. Воспоминания о школе, о семье, об общих знакомых, приятелях… Для Нуку этого было достаточно, чтобы не чувствовать одиночества, обособленности, чтобы преодолеть стеснительность новичка.

Сегодня он заступил на вахту вместе с капралом Вишою, парнем с размеренной речью, который был портным на гражданке. Нуку знал, что перед армией тот женился и сейчас ждал рождения ребенка.

— Ну ты и стараешься! — пошутил Нуку.

— Даже слишком. Это что-то вроде семейной традиции: у меня отец тоже рано женился. Сейчас, когда мы идем с ним по улице, он представляет меня своим друзьям как младшего брата и все смеются, потому что знают, что я его сын.

— Не скучаешь по дому?

— Плакаться было бы стыдно, я уже один раз был дома. Но меня мучает беспокойство. Жена живет сейчас с родителями. Все же тяжело, понимаете? Да и слабенькая она…

Нуку подумал об Амалии. Как-то ей там одной? Он и раньше, случалось, дежурил по ночам, однако обязательно звонил домой поздно вечером, когда она ложилась спать. Она рассказывала ему о разных событиях дня, а он желал ей спокойной ночи.

Он ушел из дому, не зная, что предстоит выход в море. Едва успел позвонить, перед тем как сняться с якоря.

— Вечером не приду.

— Вот, уже началось!

— Не волнуйся, меня не будет всего несколько дней.

— У тебя есть все необходимое? Может, успеешь забежать на пару минут домой?

— Ты хорошо знаешь, где у моряка дом, — отшутился он. — Не переживай, у меня есть все необходимое.

— Тогда… я буду ждать. Береги себя…

Нуку навязчиво преследовала реплика Амалии: «Вот, уже началось!» Она вызывала какое-то смутное беспокойство. Он вздохнул и принялся смотреть на черную воду за бортом. Там, за фальшбортом, время от времени отсвечивая мелкими искрами на гребне волн, рождал любопытные картинки якорный фонарь: на какое-то мгновение появлялось вдруг разноцветье трав, отливающих перламутром, мелькал постамент статуи, плавник загадочного морского животного… Конечно, глупо надеяться встретить здесь, в этих темных водах, Белого Кита. Да и стоять на якоре в море — это совсем не то, что находиться в плавании. Какое-то промежуточное состояние: никуда не плывешь, а от берега далеко, да и палуба постоянно качается…

В первый же день выхода в плавание море устроило экипажу хорошую проверку. Конечно, все члены экипажа стремглав бежали к своим постам и делали все, что от них требовалось, но было заметно, что дается им это нелегко. У некоторых началась морская болезнь, и они подходили к фальшборту и наклонялись над леерами, придерживая одной рукой пилотку, но когда возвращались, то делали вид, что все в порядке. Во время обеда в кают-компании офицеры из-за сильной килевой качки держали тарелки в руках. Только на второй день после продолжительного сна экипаж ожил. На палубе послышался смех, занятия вошли в привычное русло. Командир с хронометром в руке втайне радовался этим маленьким успехам… «Но неужели это все?» — спрашивал себя Нуку, глядя на черную бездну, окружавшую со всех сторон корабль.

— Надоело? Затосковал?

Нуку очнулся от своих мыслей. Неизвестно откуда рядом появился капитан второго ранга Якоб. Из-за постоянного воя ветра Нуку не услышал его шагов. Он повернулся к командиру, но при скудном освещении едва смог разглядеть его лицо.

— Затосковал? Это вы, товарищ командир, напрасно. Может, через несколько лет, а сейчас вряд ли. Три дня похода, тем более в таком темпе. Когда тут тосковать?

— Вечером, — подсказал командир. — Когда остаешься наедине с собой, когда освобождаешься от всех дневных забот и начинаешь задавать себе всякие вопросы.

— Откуда вы знаете, что я задаю себе вопросы?

— Незачем скрывать это. За прошедшие три дня я немного узнал тебя. Ты, выражаясь языком современной психологии, слишком замкнут. Иногда слишком мнителен и придирчив. В каждой фразе ищешь скрытые намеки, а потом, стиснув зубы, с отрешенным взглядом, обдумываешь все заново. Не сердись, но мой скромный жизненный опыт подсказывает, что ты ведешь один и тот же диалог, точнее, прокручиваешь его в своей памяти, как на магнитофонной ленте, возвращаешься к отдельным эпизодам разговора и упрекаешь себя: на эти слова надо было ответить по-другому, а вот здесь лучше бы промолчать и еще раз подумать… Вот таким ты мне кажешься…

— Так оно и есть, — торопливо согласился Нуку. — У вас отлично развита интуиция.

— Скорее опыт, — сказал командир. — Ты не первый с таким характером, кого я встретил. А если у тебя было уже девять подчиненных, действовавших почти одинаково, то, будь уверен, и десятый не станет исключением из общего правила.

— Это интересно, а что еще более важно, логично. Говорю вам это не из лести.

— А лесть мне была бы неприятна.

— Ветер снова усиливается, — заметил Нуку. — Странное какое-то лето. И все же ответьте мне на один вопрос: как, если это не секрет, проходило становление тех девяти, которые по складу характера и темпераменту были похожи на меня?

Якоб добродушно рассмеялся и положил ему руку на плечо!

— Ну как оно могло проходить? Оно длилось, пока не закончилась адаптация. Также задавали себе вопросы, также отвечали на них, пока не поняли главного: слишком важное дело мы здесь делаем, чтобы еще копаться в собственных душах. На корабле принято так: говори человеку открыто то, что хочешь ему сказать. Хочешь упрекнуть его в чем-то, сделай это сразу, а если будешь ждать удобного случая или общего собрания, то твой шаг поймут по-другому.

— Значит, собрания проходят недостаточно боевито?

— А ты думаешь в этом и заключается боевитость? Высказать в лицо то, что вынашиваешь в себе целый месяц? У собрания есть дела поважнее.

— Интересная мысль, — сказал Нуку.

— Стараемся, чтобы так было на деле. Ты сам сможешь в этом убедиться. Это не мое изобретение. Я все уже видел и все пережил. И результаты имел возможность сравнивать… Лет семь назад в бригаду для прохождения службы прибыл один очень жесткий товарищ, капитан первого ранга Строе, если ты его знаешь.

— Семь лет назад я только поступил в Морской институт.

— Ах да, откуда тебе его знать? Ну, хорошо. Пришел он к нам с какими-то странными взглядами на воинскую дисциплину. С людьми разговаривал грубо, унижал их в присутствии подчиненных, взыскания раздавал налево и направо. Ты даже не представляешь, как быстро изменились отношения на кораблях. Одни решили, что так и надо поступать. Другие подражали начальнику, чтобы доставить ему удовольствие или чтобы выслужиться перед ним, что-то вроде. «Видите, я стараюсь быть таким же требовательным, как вы…» Всюду слышались грубые окрики, упреки, ругательства. Аресты на гауптвахту стали нормой. Так продолжалось, пока один военный мастер из торпедной мастерской однажды вечером не напился и не заявил во всеуслышание, что он «покажет этому капитану первого ранга». Военного мастера судили судом чести и уволили в запас. Но о происшедшем узнали наверху. Из Министерства национальной обороны, из Высшего политического совета, к нам приехал политработник, чтобы выяснить, чем руководствовался осужденный и уволенный военный мастер, каковы причины его проступка. Чтобы разобраться во всем детально, полковник не ограничился беседой с военным мастером, а поговорил с десятками людей. Он изучил обстановку в гарнизоне, подсчитал, сколько за последние месяцы было наложено арестов, узнал, что матросов, совершивших нарушения по службе, стригли наголо. Нашел матроса, которого четыре месяца подряд лишали увольнений в город. Все это кое о чем говорило. И хотя дела в целом в бригаде шли нормально, методы, которыми насаждалась дисциплина, не имели ничего общего с нашими принципами. Полковник во всем разобрался и подготовил пространный доклад, подкрепив его рапортами и заявлениями лиц, с которыми беседовал. Вскоре вышеупомянутый капитан первого ранга был уволен в запас.

— Значит, правда все же восторжествовала.

— Восторжествовала, но какой ценой! Сколько незаслуженно обиженных потеряли веру в себя и в командиров? Сколько командиров уверовали в свою непогрешимость? А разве можно сбрасывать со счетов, что уволенный капитан первого ранга был прекрасно подготовлен в профессиональном отношении?

— Если бы он был хорошим специалистом, так бы не поступал.

— Я подчеркиваю, тот офицер был прекрасно подготовлен в профессиональном отношении. Хорошо разбирался в тактике, обладал, как принято говорить, профессиональным чутьем, умел находить наиболее оптимальные решения в трудных ситуациях. Но в нашем деле недостаточно быть хорошим специалистом. Надо еще иметь душу…

Нуку вспомнил, с какой твердостью Якоб при первой встрече сказал ему: «Держи личный состав в руках». Он видел, как скрупулезно хронометрировал командир тренировки подчиненных по выполнению учебно-боевых задач, как приказывал им повторить упражнения, несмотря на усталость. А сейчас вдруг пустился в рассуждения о гуманности…

— Вы правы, призывая к гуманности, к заботе о человеке, его душе и так далее, однако иногда…

— Слишком суров с экипажем — ты это хочешь сказать? Я не суров, а требователен. А требовательность и гуманность не исключают друг друга, наоборот, обучая человека умению воевать, бороться, ты заботишься о нем. Наша профессия обязывает нас воспитывать хороших защитников родины. В бою жизнь человека иногда зависит от нескольких секунд. Выиграешь эти несколько секунд — выиграешь жизнь, а если упустишь их — потеряешь жизнь. Допустить подобное я не могу.

— По-вашему, между требовательностью и гуманностью можно поставить знак равенства.

— Ставь без опаски. По крайней мере, в нашей профессии. В армии и на флоте дела обстоят именно так. Мы отвечаем за жизнь людей, поэтому должны учить их действовать умело, заботиться о том, чтобы исключить все, что может этому помешать. Кто не понимает этого, тот глубоко заблуждается. Когда речь идет о такой жизненно важной задаче, как защита родины, не может быть компромиссов. Так что не надо считать плохим человеком командира, который заставляет солдат бежать с полной выкладкой несколько километров. Он их тренирует, а не мучает.

— Так-то оно так, — сказал Нуку, — только солдаты не всегда это понимают.

— Если не понимают, значит, виноват командир, что не смог им этого объяснить.

— В этих условиях трудно заставить солдат любить себя…

— Вот мы и подошли к тому самому тесту, который мне когда-то очень нравился! — победоносно воскликнул Якоб. — Нарисуем портрет командира, любимого солдатами или матросами. Давай порассуждаем: это что, человек по натуре мягкий, склонный идти на уступки?

— Нет, не думаю, — нерешительно сказал Нуку.

— Конечно нет. Требовательность необходима. Нужен личный пример. Я слышал десятки рассказов о командирах, и каждый раз в памяти всплывала одна и та же фраза: «Строгий, но справедливый. Душу вымотает, но о нас заботится» — и так далее. — Он закурил и оперся о стульчик справа от румпеля. Рядом, на пулеметной площадке, кашлянул вахтенный матрос. — Кто там? — спросил Якоб.

— Капрал Вишою, товарищ командир.

— Как себя чувствуешь?

— Привык, товарищ командир. В первый день было тяжело, а сейчас даже признаков морской болезни нет.

— Мне будет жаль, когда ты закончишь службу, Вишою. Я бы хотел, чтобы у меня в экипаже все матросы были такие, как ты.

— Спасибо, товарищ командир. И мне будет тяжело расставаться с кораблем, с экипажем, с вами…

— Ну, смотри в оба! — Якоб повернулся к Нуку: — Не многовато ли теории на сегодня? В такие ночи, когда стоишь на якоре, всегда чувствуешь потребность поразмыслить. Ну, иди спать. Кто тебя меняет?

— Старший лейтенант Стере. Он вообще еще не ложился спать, читает.

— У него привычка такая. Видимо, не любит, когда его будят через час после того, как он уснет. Очень хороший и восприимчивый товарищ.

— И мне он таким показался. Правда, молчун.

— Думает много или мечтает… как ты.

Нуку в темноте улыбнулся. В этот момент он почувствовал близость к этому немолодому человеку, так откровенно делившемуся с ним самым сокровенным. А еще Нуку подумал, что с командиром ему здорово повезло.

— Я люблю иногда помечтать. Надеюсь, что когда-нибудь мне посчастливится увидеть Белого Кита…

Командир глубоко затянулся сигаретой. Огонек ее на мгновение высветил его профиль.

— Мда, старый символ… Меня в свое время тоже увлекла эта книга. В Черном море водятся китообразные, правда не белые киты, но какие-то их родственники. Но я полагаю, что твоя мечта не связана с увлечением морской фауной. У каждого моряка есть мечта. Мелвилл написал книгу, так? Что это — фантазия, реальность? Кто знает. Может, он услышал эту историю от моряков. А может, все это выдумка, сказка. Но не напиши он об этом, так кто-нибудь другой написал бы. Или появилась бы похожая история как выражение чаяний моряков, их своеобразного и мужественного восприятия жизни. И если Белый Кит существует в воображении, в мечтах, то хочется надеяться, что мы увидим его.

Якоб повернулся к фальшборту и бросил окурок в воду. Ветер понес маленький огонек вдоль борта. Якоб задумчиво смотрел на воду, словно силясь разглядеть на волнах контуры фантастического кита. Нуку, чтобы не мешать командиру, осторожно, на цыпочках отошел и стал спускаться по трапу. В каюте его ждала любимая книга, созданная скитальцем морей.

Глава 5

Амалия вошла в учительскую, бросила классный журнал на стол и, порывшись в сумочке, достала сигареты, но, оглядевшись, закурить не решилась.

— Кури без опаски, — сказала Дойна Попеску, поправляя съехавшие на нос очки, — директор уехал в инспекторат.

Все как будто только и ждали этого сигнала — сразу достали сигареты и закурили. Пьезоэлектрическая зажигалка Иона Джеорджеску-Салчии пошла по кругу. Несколько минут все сосредоточенно дымили. В тишине слышался лишь мерный стук маятника старинных часов в корпусе из мореного дуба. Размеренные колебания маятника напоминали о ходе времени.

— Все, сегодня курим в последний раз, — задумчиво сказал учитель философии Адам, педант с манерами, свидетельствующими об уравновешенности, и благородной сединой на висках. Благодаря элегантной внешности ему никто не давал его пятидесяти лет.

— Сплюнь через плечо и не говори больше таких слов: «в последний раз», — перебила его высокая пышнотелая учительница биологии.

— Ты что, суеверная? — съехидничал Адам.

— Не знаю. Я убеждена лишь в одном — что слова имеют скрытый смысл. Когда ты желаешь кому-то доброго здоровья, разве это не является выражением твоих искренних чувств?

— В таком случае и «добрый день» это, по существу, пожелание счастья, — улыбнулся Джеорджеску-Салчия. — Люди по природе в какой-то степени суеверны. Желая кому-то счастья, они апеллируют к сверхъестественным силам.

— Хватит теоретизировать, коллеги, — пробурчал учитель физкультуры. — Лучше скажите, во сколько сегодня футбольный матч.

— Хорошо, что напомнил, — спохватился Джеорджеску-Салчия.

— Наш писатель тоже футбольный болельщик? — раздался язвительный женский голос.

— Только в свободное время, мисс Попеску.

— А у меня телевизор испортился, — пожаловалась учительница биологии. — Что-то с кинескопом…

Амалия лишь краем уха слушала банальности, которыми обменивались коллеги в полной дыма учительской.

«Да, в последний раз, — думала она. — А потом домой — в пустоту и покой…»

Она опять вспомнила об Алеке. Где он сейчас? Может, прогуливается по бульварам какого-нибудь неизвестного города или проводит лето в одном из домов отдыха художников.

— Скорее бы каникулы! — сказал Адам, вытирая пот со лба большим носовым платком голубого цвета. — От этой жары не знаешь куда деться. Детьми все труднее управлять: то один ученик, то другой отсутствует на уроке без уважительной причины…

— Ну, допустим, не совсем без причины, — улыбнулась Дойна Попеску. — Причина есть — пляж. Так бывает каждый год. К тому же в этом году лето наступило раньше.

— Пора, — сказала учительница биологии. — Гасите сигареты. Я спешу, у меня практическая работа. Привет!

— И когда только дети смогут учиться дома, а учителя давать уроки по телевидению? — задал риторический вопрос Адам после того, как учительница биологии, прихватив какие-то колбы, отправилась в класс.

— А мы бы в это время занялись более серьезными делами, — иронически заметила Дойна Попеску.

— Я уже слишком стар, чтобы менять профессию. А вот вам это по плечу — хорошенькая, полиглот, работала гидом в Национальном бюро по туризму. Скажешь однажды какому-нибудь иностранному туристу аи лав ю [10] — и смотришь, мы уже получаем открытки из Кливленда или из Огайо [11].

— Откуда взяться Кливленду или Огайо? — рассмеялась Дойна Попеску, направляясь к двери. — У меня муж из Филиаши [12]. Амалия, пойдем после обеда на пляж?

— У меня дела. Сегодня обещали дать горячую воду, и я хотела заняться одним из видов водного спорта — стиркой белья…

— Жаль! — сказала Дойна и обернулась к Адаму: — Пошли, коллега?

Она ушла в сопровождении учителя философии. Амалия взяла классный журнал и тоже направилась к выходу. Шедший следом Джеорджеску-Салчия галантно распахнул перед ней дверь. Она остановилась на пороге:

— Маэстро, я прочитала твой рассказ. Как ты, наверное, счастлив, что умеешь так изображать жизнь. Это все равно что прожить ее дважды.

— Ты думаешь? — немного растерялся он.

Амалия, улыбаясь, утвердительно кивнула. Джеорджеску-Салчия продолжал держать руку на дверной ручке и даже сделал такое движение, будто хотел задержать Амалию:

— Про стирку… ты не выдумала? Или это каприз?

— Что за выражения, маэстро?

— А может, отложить этот вид водного спорта… то есть стирку, до другого раза? Я вполне серьезно.

— А что, есть что-нибудь поинтересней?

— Да, хочу тебя пригласить отпраздновать появление моего рассказа в печати. Известность, как ты говоришь, обязывает. Дружеская встреча накоротке. За бокалом вина или рюмкой лимонной можно и подискутировать на научные темы.

— Значит, приложением к бокалу вина будет семинар?

— Нет, просто дружеская беседа за круглым столом.

— Ну, стол понятно, это часть твоей мебели, — пошутила Амалия, — а стульев хватит?

— Думаю, что хватит. А не хватит — одолжу у соседей.

— Ты, очевидно, ждешь много гостей?

— Несколько друзей с женами. Вполне приличная публика. Между прочим, будет и мой добрый приятель Адам. Мне бы очень хотелось, чтобы и ты пришла. Тебе же ничего не стоит. Пусть это будет прозрачной цветной бусинкой в монотонной череде дней бегущих…

— Ты изъясняешься как настоящий поэт!

— Это один из видов моего секретного оружия. Пользуюсь им только в исключительных случаях.

— А я что, исключительный случай?

— Ну… такая артистичная натура… и уединяешься в типовой квартире. Иногда я удивляюсь, как ты можешь вести такой образ жизни.

— Я сама его выбрала, — бодро ответила Амалия, — и менять не собираюсь.

— А еще сомневаешься, что ты и есть тот исключительный случай!

— Нет, я не вписываюсь в это определение. Но если все-таки решусь прийти, то приду.

— Значит, придешь?

— Я не обещаю, — подчеркнула она, — но если… В котором часу все это начнется?

— В любом случае вечером. Сначала надо сходить на рынок. Такому холостяку, как я, непросто встретить гостей.

— Нужна помощь?

— Спасибо, обойдусь. Я сам классный повар.

— О! Это твое второе секретное оружие?

— Нет, просто аргумент для тех, кто сомневается, приходить или не приходить. Так ты придешь?

— Все зависит от того, в каком расположении духа буду. Не хотелось бы своим скучным видом омрачать праздник твоим гостям.

— Ты и скучный вид? Я же сказал — это будет обычная дружеская вечеринка.

— Коллега, мы заболтались, а наши ученики в классах уже сгорают от нетерпения, — прервала диалог Амалия и пошла вперед.

— Ах да! Извините меня, барышня Амалия, я совсем забыл о времени. Так я жду вас в восемь?

Амалия сдержанно улыбнулась, взяла журнал под мышку и, подойдя к двери пятого «А», решительно открыла ее. Шум в классе тотчас стих.

Когда Амалия садилась за кафедру, у нее мелькнула мысль, что она не сказала, почему ей понравился рассказ. Своеобразная атмосфера, персонажи с необычными именами и сюжет — любовь, вечная тема. Короткие диалоги, несущие максимум информации, мотивированное поведение героев. Что касается грустного финала, то мало ли шедевров мировой литературы заканчивались горькой фразой, несущей правду жизни?

— Дети, приближаются каникулы, — сказала она, оторвав взгляд от журнала. — Заканчивается учебная четверть, и я хочу дать вам задание — сделать рисунок на свободную тему: о том, что вам больше всего запомнилось в этом учебном году.

Одобрительный гул Амалия восприняла с удовольствием. Она дала некоторые пояснения. Улыбнулась ученику, который спросил, можно ли изобразить посещение конного завода. Одна девочка смущенно поинтересовалась, можно ли ей нарисовать сбор клубники, другая попросила разрешения подойти к окну, чтобы рисовать с натуры, как дети играют в мяч во дворе школы. Амалия ответила на все вопросы, подсказала, с чего лучше начать рисунок, и, когда дети приступили к работе, задумалась, глядя в открытый журнал.

Конечно, она примет приглашение и придет на вечеринку, где будут обсуждать рассказ Джеорджеску-Салчии, ведь интересно, что будут говорить о нем гости. И ей надо будет что-то сказать, но только не напыщенное, не банальное, вроде: «Это колоссально! Давно не читали ничего подобного…» Хочется сказать так, чтобы выразить суть рассказа, проникнуть в глубину, отметить, что скрывается за нехитрым на первый взгляд сюжетом. Встречаются он и она, между ними завязывается диалог. Они вспоминают прошедшие годы, хотят восстановить связи тех лет, но это невозможно. Что-то со временем изменилось, и они уже не те. Их расставание неизбежно, оно предопределено. И последнюю горькую фразу можно не читать. Весь ход событий, настрой рассказа ведет к ней. Таким образом автор готовит читателя к печальному финалу, избегая дешевой театральщины. Расстаются они просто. Обоим грустно, но и он, и она, и читатель понимают, что по-другому и быть не могло. Весь рассказ пронизан атмосферой горькой безысходности.

Но как удалось автору передать эту атмосферу, используя обычный диалог, без пояснений, без описаний душевного состояния героев? В этом и заключается его мастерство. Возможно, и сам автор об этом не догадывается, а делает это подсознательно. Он просто изливает душу, вспоминает о том, что когда-то пережили реальные люди, скрывающиеся за вымышленными именами персонажей рассказа. Искусство предполагает вторжение в область подсознательного, где скрыты драмы и…

— Товарищ учительница, я закончила… — перебила ход мыслей Амалии ученица.

Амалия жестом пригласила ее подойти к кафедре. Девочка поднялась из-за парты, осторожно взяла свой рисунок и бережно понесла его на ладонях, сопровождаемая любопытными взглядами одноклассников. На кафедру свой рисунок она положила как трофей, вздохнула и замерла в ожидании. Рисунок был очень колоритным, ярким, но ему не хватало перспективы. На поле, усыпанном большими красными точками, виднелись силуэты — дети собирали какие-то непропорционально большие ягоды. В левой части рисунка сияло такое же странное, как ягоды, красное солнце, заливавшее красным светом кроны деревьев, которые росли по краям клубничной поляны. Амалию удивили достоверность и притягательная сила рисунка.

Она вспомнила свои каникулы, которые проводила в селе на берегу Сирета, по соседству с Мирчешти — родиной писателя-классика Василе Александри. Вокруг насколько хватало глаз простирались сады с геометрически правильно посаженными деревьями. Амалия любила смотреть на них с разных точек и под разным углом зрения, каждый раз удивляясь ровным диагоналям. Ближе к реке сквозь зеленую листву яблонь проглядывали красные яблоки. В институте она изучала психологию искусства — как по-своему видят мир дети, с заметным нарушением законов перспективы и пропорций. Если нарисован человек высотой с дом — это проявление эффекта угла зрения, под каким ребенок смотрит на мир. Вот и эта девочка, рисуя клубнику, изобразила ягоды непропорционально большими — такими они запомнились ей с прошлого лета…

— Я ставлю тебе оценку десять [13], — сказала Амалия. — Рисунок тебе очень удался. Мы его прибережем для выставки, которая состоится в конце учебного года.

— Спасибо, — срывающимся от радости и волнения голосом прошептала девочка.

— Можешь взять ранец и идти домой, так как это последний урок сегодня. Твой рисунок останется в школе.

— Конечно, товарищ учительница, — кивнула польщенная девочка.

— И скажи своей маме, — добавила Амалия, — что в следующем году я тебя в покое не оставлю. С такими данными тебе надо ходить в кружок рисования. Жаль, если пропадет талант…

«Как пропал у меня, — подумалось ей. — Если б я начала заниматься еще с лицея, если бы рядом был преподаватель, который учил бы меня различным комбинациям цвета, тени, световых эффектов, то в институте я бы прогрессировала значительно быстрее и, может, оказалась бы на месте Алека. Это моя персональная выставка была бы устроена еще в студенческие годы, это меня считали бы начинающим гением, это меня просили бы поэты сделать иллюстрации к своим сборникам, это я, а не он, ушла бы после получения диплома, не заметив его…»

Она вспомнила один из диспутов во время посещения выставки скульптуры под открытым небом. Один из сокурсников, деревенский парень, утверждал, что воспринимает скульптуру только в сочетании с природой. Настоящее искусство рождается в окружении природы, людей, хранящих традиции патриархального быта. Он единственный ждал с нетерпением распределения, чтобы попроситься в деревню учителем рисования, где мог бы заниматься живописью и скульптурой. Алек тогда не выдержал и взорвался:

— Уж лучше заниматься озеленением в городе, чем учительствовать в деревне! О каких традициях идет речь? В селе в каждом доме телевизоры, в поле выходят с портативными радиоприемниками. Но зато ни спектаклей, ни кафе-баров, где можно встретиться с друзьями…

И рассерженный Алек демонстративно ушел к небольшому киоску из дерева, расположенному рядом со старой церквушкой, чтобы встать в очередь за теплым пивом. Весь его вид словно говорил: «Разве с этими людьми можно вести теоретические споры?» Амалия не делилась с Алеком своими детскими впечатлениями о жизни в селе. Они говорили о будущем как о чем-то абстрактном, где сбудутся все творческие мечты. В сравнении с этими мечтами распределение в школу казалось донельзя прозаичным.

Однако к последнему курсу Амалия поняла, что с ее скромными данными шансов у нее нет. В их выпуске было несколько знаменитостей, несколько самоутверждавшихся талантов, а она занимала место в почетной середине. Профессор педагогики деликатно живописал ей всю прелесть профессии учителя. Амалия восприняла распределение с облегчением, как избавление от тяжелой ноши. После этого она забросила мольберт и краски. Значит, так и должно было случиться. Каждый вступает в жизнь с багажом иллюзий, строит планы, гоняется за книгами, дрожит за оценку, чего-то добиваясь, гонит от себя прочь отчаяние в минуты неудач, летит сломя голову навстречу выпускному балу, а затем начинается жизнь — такая как она есть. Амалия вспомнила, что, отправляясь к месту работы, не смогла достать билета на скорый поезд до Констанцы. И приятное путешествие в скором поезде обернулось изнурительной поездкой — почти всю дорогу ей пришлось простоять в общем вагоне пассажирского поезда. Амалия радовалась, что покинула наконец надоевшую комнату в студенческом общежитии, но, приехав к месту работы, обнаружила, что ей негде жить.

— Если хочешь, можешь поселиться со мной в отеле «Али-Баба». Я снимаю там комнату, — предложила ей тогда новая приятельница Дойна Попеску, учительница английского языка, приехавшая на год раньше.

Амалия удивилась:

— Ты живешь в гостинице?

Отель «Али-Баба» стоял на узкой улочке и в окружении современных десятиэтажек казался аванпостом старого Востока. Вначале Амалия с упоением писала этюды — яркие пейзажи с синим морем, белыми стенами простоявших века домов, нарисовала портрет старого турка Али, бывшего владельца гостиницы. Но скоро вдохновение покинуло ее. Амалия вдруг обнаружила, что ее этюды очень смахивают на цветные фотоснимки, сделанные фотоаппаратом «Кодак-Колор». Единственным утешением было восхищение старика Али, повесившего свой портрет, нарисованный Амалией, в прихожей. На этот раз мольберт был заброшен окончательно и оказался среди старой рухляди в погребе у Али.

Вот тогда и появился Нуку. Появился вовремя, когда разочарованная Амалия готова была смириться с судьбой и плыть по воле волн. Она только вернулась из отпуска. Ездила в то село на берегу Сирета, где прошло ее детство. Там стало еще грустнее, а те, кто в нем жил, — еще более старыми и больными и все чаще думали о том, кто проводит их в последний путь на кладбище. Нуку заставил ее встряхнуться, избавил от депрессии, заразил своим энтузиазмом, назвал красавицей и увез из отеля «Али-Баба». Он доверил ей выбор мебели, покупку необходимых для молодоженов вещей. Все это придало ее жизни какой-то смысл. Она все реже вспоминала об Алеке. А потом были дети из кружка рисования, пляж, посещения спектаклей и концертов, прогулки, которые не оставляли времени предаваться меланхолии.

«Как хорошо, что у меня есть Нуку! — думала Амалия. — Пусть он сейчас в море, он все равно есть. А что касается приглашения Джеорджеску-Салчии нарушить монотонную череду дней бегущих за бокалом вина…» На какое-то мгновение Амалия задумалась, не будет ли это предательством по отношению к Нуку. Хотя не все ли равно, где состоится эта дискуссия. На квартиру Джеорджеску-Салчии придут ее коллеги, то есть обстановка будет почти такая же, как в школе, Просто научный диспут, и ничего более…

Ученики стали сдавать свои рисунки. Амалия о удивлением заметила, что перед этим они складывают в ранцы учебники. Тут она вспомнила, что отпустила домой девочку, нарисовавшую пейзаж с клубникой. Вот и остальные решили, что их тоже отпустят. Амалию рассмешила эта детская непосредственность, и она не стала им препятствовать. Несколько мальчишек, те, что посмелее, уже шли к кафедре, неся в одной руке рисунки, а в другой ранцы, говорили скороговоркой «До свидания» и, не дожидаясь разрешения, торопились покинуть класс.

— Все мысли ваши уже на море, — засмеялась она, почувствовав прилив необычайной доброты. — Ну идите, идите — оценки вам сообщит классный руководитель.

Амалия осталась в классе одна. Занятия на сегодня окончены. А пляжный сезон в разгаре. Надо бы, пока не начались каникулы, хоть по часу в день проводить на море, а то к отпуску будешь белой, как шведка в первый день пребывания на курорте Нептун. Сегодня как раз день подходящий, но у Джеорджеску-Салчии этот диспут за круглым столом…

Что же надеть? День довольно жаркий. Значит, надо надеть что-то легкое, но строгое. Не заявляться же в ярко-красных «бананах» и солнцезащитных очках, сдвинутых на макушку. Алек всегда смеялся над такой манерой носить очки. И как это ему удалось удержать в тайне свое распределение? Даже когда она сказала, что любит его, он воспринял ее признание со смехом, граничащим с цинизмом: «Любовь — чувство немодное в наш технический век, Амалия…»

«Надену, пожалуй, вечернее платье из тонкого бархата, — решила Амалия. — Не надевала его с Нового года, на людях в нем не появлялась, да и классический покрой всегда в моде. Прикинусь наивной и спрошу у Джеорджеску-Салчии напрямик, кто послужил прообразом героев его рассказа».

В классе, расположенном этажом выше, пели хором. Высокие детские голоса старательно выводили: «Высоко в горах, высоко в горах у ручья…» Амалия не спеша сложила рисунки учеников в голубой шкаф, стоявший в углу, взяла классный журнал и направилась в учительскую.

Она решила отыскать дома и прихватить в качестве маленького подарка к предстоящему торжеству у Джеорджеску-Салчии портрет старика Али, написанный пастелью. Этот оставшийся у нее рисунок выглядел даже свежее, чем портрет, написанный маслом и подаренный растроганному старику. На рисунке пастелью отчетливее и мягче был цвет лица, окружающий фон. «Интересно, понравится портрет виновнику торжества?» — спросила себя Амалия и вдруг увидела Иона Джеорджеску-Салчию в коридоре возле двери учительской.

— Как долго тянулся урок! — сказал он. — Я уж думал, ты решила провести дополнительные занятия.

— Я дала им классную работу. Извините, коллега, не знала, что вы меня ждете, не то поторопилась бы.

— Да нет, я не специально… Хотя вру — специально. Хотел еще раз сказать, что ты доставила бы мне большое удовольствие, если бы пришла.

— Я приду, — пообещала она.

— Думаю, тебе понравится. По крайней мере, мне хочется, чтобы тебе понравилось…

Она поблагодарила его улыбкой, а он галантно распахнул перед ней дверь в учительскую и сделал приглашающий жест. Учителя из второй смены еще не пришли. В учительской плавали облака сигаретного дыма. Кто-то курил здесь совсем недавно. Амалия положила классный журнал на место и бегло оглядела себя в зеркало, висевшее рядом с вешалкой. Когда она вышла в коридор, Джеорджеску-Салчии там уже не было. «Ну и хорошо, — подумала она. — Слишком много разговоров только все портят».

Глава 6

Волнение, которое он всегда испытывал в напряженные моменты, еще не улеглось. Выход удался. Нуку сработал безупречно. Ни одной ошибки в оценке расстояний, ни секунды сомнений. И все же ему было немного боязно чувствовать на себе взгляд Якоба, который неотрывно следил за его действиями, выжидательные взгляды матросов. Ему хотелось вести себя раскованно, непринужденно, а получалось наоборот — он был предельно собран, сосредоточен, нервы натянуты как струны, ладони от волнения стали влажными, временами даже казалось, что у него дрожит голос. Приходилось все время принуждать себя расслабиться, проявлять больше выдержки. А когда в одну минуту надо столько сделать, столько всего охватить… Спасибо, люди хорошо обучены и дело свое знают — они готовы были в любой момент принять к исполнению его команды.

Ни один трос не запутался, ни один механизм не отказал в ответственную минуту, никакие случайности не нарушили порядок отработки учебных задач. Якорь был спущен на соответствующем расстоянии, машинам был дан малый ход назад, пока наконец между кормой и причалом осталось несколько метров свободной воды. «Стоп, машина!» — скомандовал Нуку и украдкой взглянул на Якоба, который делал равнодушный вид, хотя на самом деле неусыпно следил за действиями помощника, готовый в любую секунду прийти на помощь. Один из матросов бросил швартов на пирс. И вот корабль медленно преодолел последние метры, отделяющие его от берега. Двигался он плавно, почти неощутимо.

— Все в порядке, — одобрил Якоб. — Теперь можешь расслабиться. Справился с задачей хорошо.

Нуку снял фуражку и с облегчением провел по влажным волосам:

— Я чувствовал себя как на дипломном экзамене.

— Не будь ребенком. В следующий раз я останусь в своей каюте до тех пор, пока не подадут трап. А я во время первой швартовки чуть не стукнул корабль. Спасибо нашему механику…

— Я плавал на тральщике почти двадцать лет, — пояснил военный мастер Ионицэ. — В тот раз, как увидел, что дела плохи, не ожидая команды, дал средний вперед. Корабль так и затрясся, корма подпрыгнула, и мы остановились в метре от берега.

— Какой там метр! — засмеялся Якоб. — Между пирсом и кораблем нельзя было просунуть даже лист бумаги. — И, обращаясь к Нуку, он сказал: — Ну вот, с этой минуты можешь считать себя помощником командира.

— В былые времена по такому случаю… — начал было военный мастер Ионицэ.

Командир бросил в его сторону испепеляющий взгляд:

— Нет у нас таких обычаев. Перед выходом в море у нас в корчму не ходят, — отрезал он, намекая на недавний разговор с механиком.

— Я просто так сказал, — стал оправдываться Ионицэ. — Морское крещение, как говорят.

Якоб погрозил ему пальцем и взглянул на часы:

— Так, посмотрим. У экипажа свободное время. Вахтенные назначены?

— Так точно, товарищ командир.

— Тогда до утра свободен. Команда корабля отдыхает, а после обеда культурная программа. Вахтенная служба на борту. Те матросы, кто не идет в увольнение, пойдут в клуб. Что же, пожелаем вахтенному офицеру легкой вахты, а сами по домам!

Нуку спустился в свою каюту, повесил плащ в шкафчик, взял портфель и вышел на палубу.

— Можешь идти, — сказал Якоб. — Я на полчасика задержусь: должен подойти специалист из бригады. Надо выяснить вопрос с горючим.

— Если надо, я могу задержаться.

— Нет, незачем. Здесь есть главный механик, горючее — это по его части. Иди домой. Увидимся завтра.

Нуку козырнул, немного смущенный тем, что вот он уходит, а другие офицеры еще остаются на борту. Ему казалось, что в его отсутствие могут решаться важные проблемы. Но командир решительно протянул ему руку:

— Иди и отдыхай. Для первого выхода достаточно.

Нуку ушел, помахивая портфелем, в котором хранились личные вещи, необходимые в походе. Прежде чем ступить на трап, он отдал честь флагу. Вахтенный, высоченный капрал, приветствовал его свистком дудки, затем приложил руку к головному убору и проводил Нуку взглядом, пока он не сошел на пирс. Нуку оглянулся на корабль. Да, теперь это был его корабль. Он все еще не верил в то, что всего несколько минут назад твердо управлял этой стальной махиной…

По пирсу, засунув руки в карманы дождевика, прохаживался мичман Панэ. Завидев Нуку, он вынул руки из карманов и поспешил ему навстречу, отдавая на ходу честь.

— Жду вас, — сказал мичман. — Я уж боялся, что вы о нас забыли.

Нуку засмеялся, с симпатией глядя на этого доброго человека, с которым он проработал более трех лет.

— Как же я могу вас забыть?

— Ну, кто его знает! — улыбнулся мичман. — В один прекрасный день вы ушли, и все. Я видел, как вы смотрели на корабля. Говорили, что однажды наступит день и… Как в море?

— Нормально. Со своими обязанностями справился. Как поживают ребята?

— Да знаете… немного огорчены. Как услышали, что на ваше место идет какой-то капитан из комендатуры… Посмотрели бы вы на их физиономии…

— Ничего, привыкнут, — успокоил его Нуку.

— Вы его, возможно, не знаете, а я так хорошо знаю. Он был командиром роты в учебном центре. Не покидал казарму от подъема до отбоя и не выпускал из рук дудку, словно футбольный судья. А он тогда был всего лишь лейтенантом.

— Со временем, наверное, успокоился.

— После стольких лет службы в комендатуре? — грустно усмехнулся мичман. — Да что это я пристаю к вам с нашими заботами! Я хотел доложить вам, что подготовил акт. Завтра придет комиссия. Может, вы пожелаете его прочитать…

— И заодно попрощаюсь с ребятами, — сказал Нуку.

— Это дело.

— Для меня это имеет большое значение.

— И для нас тоже, — тихо заметил мичман.

Нуку и мичман прошли в отделение технического обеспечения. Нуку окинул взглядом тесное здание со стеклянными стенами, отделявшими его от склада противолодочного вооружения, и почувствовал, что воспринимает все как-то по-иному. Три года изо дня в день приходил он сюда… Вот его стол, сделанный из пластика и алюминиевых трубок, алюминиевая, грубовато выполненная пепельница в виде фигурки лежащей девушки. Ее изготовил сержант Стойка. Он сделал несколько таких пепельниц и одну принес Нуку. Помнится, Нуку закатил из-за этой пепельницы целый скандал: обвинил сержанта в том, что он тратит время на безделушки… А сержант был человеком серьезным. Он даже разработал методику выпрямления стабилизаторов противолодочных бомб, которые нередко деформировались во время транспортировки. Рядом с пепельницей лежала видовая открытка с поздравлением.

— Папки разложены по порядку, — сказал мичман. — Мне помогал Кристя. Он пронумеровал все акты до сегодняшнего дня.

— А что он говорит о моем уходе?

— Расстроен, как и все. Помните, как пришла его мать и попросила: «Позаботьтесь о моем ребенке…»

— Он вначале и выглядел ребенком.

— С тех пор он очень изменился, — сказал мичман. — Стал настоящим мужчиной.

— Намекаете?

— Что вы! Не могу этого себе позволить, товарищ старший лейтенант.

— Вы думаете так, я же вижу. Да и я так думаю. Помню, как прибыл сюда свежеиспеченным лейтенантом с новехоньким чемоданчиком и растерялся, увидев горы имущества. Я тогда ничего не понимал в артикулах… И вы мне очень помогли.

— Спасибо, — сказал мичман, глядя куда-то в сторону.

Нуку вздохнул. Он снова увидел себя молоденьким лейтенантом. Мичман сопровождал его. Было начало осени. В помещении склада, куда они вошли, стояла духота. Он тогда поставил чемодан у двери и достал сигареты. А мичман вежливо объяснил ему, что курить здесь не следует, не то можно взлететь на воздух и превратиться в ангелочков. Нуку решил, что мичман конечно преувеличивает, чтобы произвести на него впечатление. Но тот пригласил его в кабинет и показал на массивную пепельницу, изготовленную из гильзы зенитного снаряда. Различать калибр и типы снарядов и имущества он научился позже. В толстых книгах учета он тоже не сразу научился ориентироваться…

— А вот и наш хлеб, — сказал ему мичман, извлекая из шкафа толстый, по формату напоминающий ватманский лист журнал учета в массивной обложке. Когда журнал открыли, он едва поместился на столе. — Сюда мы записываем все, что имеется в наличии. Ни один патрон, ни один снаряд нельзя выдать прежде, чем мы оформим на него акт и занесем в журнал.

Мичман научил Нуку содержать в порядке эти запутанные акты, фиксировать в основном журнале приход и расход материалов, разбираться в наименованиях, которые не имели ничего общего с военно-морскими терминами.

— Вот здесь опись, — сказал мичман, возвращая Нуку в сегодняшний день, и открыл третий журнал. — Мне жаль, что вы от нас ушли.

— И мне жаль расставаться с вами, — сказал Нуку.

— Подпишите здесь.

— Желаю вам хорошо сработаться с моим преемником…

— Я подчеркнул красным наличие на момент подписания акта, — пробормотал мичман, пропуская мимо ушей слова, сказанные Нуку, но через какое-то мгновение заметил: — Хоть бы он, ваш преемник, разбирался в работе…

— Можно подумать, что я в чем-то разбирался, когда пришел к вам. Научится. Имея такого опытного помощника, как вы, это нетрудно.

— Я думаю о ребятах. У нас здесь противопожарные средства. Помните, как вытек уайт-спирт из бидона?

— У меня тогда душа в пятки ушла. Если бы вы не выбили оконное стекло…

— Другого выхода не было. Достаточно было одной искры, и все взлетело бы на воздух. Странно, — заметил мичман, — столько разных случаев приходит на ум, а раньше я и не вспоминал о них. Помните, как вы вовремя подперли плечом ящик с динамитом, который чуть не соскользнул с электрокара. А тот водитель электрокара сразу и не понял, в чем дело.

— Плечо потом болело две недели.

— А помните тот ужасный ливень, когда вода попала в бункер. Мы целую ночь ведрами воду вычерпывали. Три года, товарищ старший лейтенант, и вот так внезапно уходите. Подпишите вот здесь. Это для отчетности: ведь завтра комиссия. Я бы попросил вас еще раз зайти, если позволят дела на корабле. А у нас все в порядке, поэтому никаких затруднений не будет, уверяю вас.

Пуку положил свою руку на руку мичмана, лежавшую на раскрытом журнале, и сказал:

— Я уверен, что никаких затруднений не будет.

* * *

Пуку пришел домой, когда Амалия должна была находиться в школе. Он сунул ключ в замочную скважину, но не успел повернуть его, как дверь распахнулась и Амалия, словно ребенок, бросилась ему на шею:

— Пуку, как хорошо, что ты вернулся!

Она обняла его как дорогого гостя, проводила в комнату, усадила в кресло и, опустившись на колени, принялась расшнуровывать ему ботинки.

— Амалия, ты что? — запротестовал Нуку.

Она на секунду подняла голову и, с нежностью заглядывая ему в глаза, сказала:

— Я имею на это право, мой любимый. Ты вернулся из плавания. Я так тосковала по тебе!

Она опять нагнулась, и он прижался губами к ее теплому; слегка загорелому, покрытому золотым пушком затылку.

— Не глупи. Имей терпение. Ох уж эти шнурки…

— Это потому, что ты не дала мне разуться в прихожей. Ты что, не идешь в школу? У тебя нет уроков?

— Почему нет? Есть. Я уже собиралась одеваться. Но теперь останусь с тобой. У Дойны Попеску окно, вот я и попрошу, чтобы она провела вместо моих уроков занятия по английскому. Сейчас позвоню директору и скажу, что у меня уважительная причина…

— Хорошо. Пока ты будешь звонить, я приму душ.

Он вошел в ванную и, раздеваясь, невольно услышал, как Амалия совершенно другим голосом разговаривала с директором школы. Нуку улыбнулся: «Ну и актриса она у меня!»

— …Да, товарищ директор. Прошу понять меня… Именно такое, что нельзя отложить…

Нуку включил душ. Холодные струи воды обрушились на грудь, на лицо, обгоревшее на солнце и пропитавшееся морской солью. На мгновение у него возникло ощущение, будто на него опрокинули бочку воды. Он зашатался в поисках точки опоры и вдруг осознал, что же такое морская служба.

Выйдя из ванной, он увидел, что Амалия сидит в кресле, ожидая его. Он опустил на окнах жалюзи. В комнате воцарился полумрак. Амалия протянула к нему руки, обняла его и прошептала:

— Я так соскучилась по тебе!

* * *

Нуку поднялся с дивана, включил магнитофон. Полифоничная оркестровая музыка, переходящая из одной тональности в другую, отгоняла сон. Нуку почувствовал себя бодрее. Он закурил и глубоко вздохнул, уловив в воздухе легкий аромат духов Амалии.

— Сделай потише! — крикнула она из ванной.

— Ты что там делаешь? — спросил он, выключив магнитофон.

Она появилась в дверях ванной уже одетая, готовая идти в школу — в голубом платье свободного покроя с короткими рукавами, стянутом в талии широким поясом. В руке она держала массажную щетку, которая у Нуку всегда вызывала смех.

— Пойду в школу. Я обещала провести два последних урока. Не хочу злоупотреблять добротой директора: он и так пошел навстречу…

Слегка наклоняя голову набок, она принялась расчесывать волосы.

— В твое отсутствие у меня было культурное мероприятие: мой коллега Джеорджеску-Салчия опубликовал рассказ и пригласил нас отпраздновать это событие.

— Серьезно? Заседание литературного кружка или вечеринка? А я-то думал, что тебя окружают лишь угрюмые учителя предпенсионного возраста.

— Разве для того, чтобы писать рассказы, нельзя быть угрюмым стариком предпенсионного возраста?

— Этот… Джеорджеску-Салчия… Я слышал в прошлом году, как он рассказывал о творчестве Эминеску и читал его стихи. Мне он не показался ни угрюмым, ни стариком предпенсионного возраста…

— Он, допустим, не такой, а учитель философии и старик, и угрюмый.

— Тогда извини. Ну и как же прошло мероприятие?

Амалия опять исчезла в ванной. Вернулась она с металлическим флаконом лака для волос и маленьким зеркалом с ручкой, еще раз осмотрела прическу.

— Это была не вечеринка, а скорее заседание литературного кружка. Ты что, обиделся?

— Я? А чего мне обижаться?

— Не говори так громко. Услышат соседи, подумают, что мы ссоримся.

Нуку глубоко вздохнул. Он хотел поговорить спокойно. На что ему обижаться? Не на что. Он сам говорил, чтобы она не сидела целыми днями дома, а чаще ходила в кино, к подругам…

Нуку надел халат и начал вышагивать по комнате, засунув руки в карманы.

— И много там было народу? — спросил он, стараясь казаться безразличным.

— Человек восемь. Да, точно восемь. Дойна Попеску с мужем, Адам, учитель философии, две дамы из театра и режиссер из Дома культуры. Все знакомые, тебе нечего бояться.

— Мне бояться? Мы же не в лесу живем. Я тебя спрашиваю не из боязни, а из любопытства: что за люди, о чем беседовали? А что, нельзя спросить?

Он подошел к Амалии, подержал зеркало, чтобы ей лучше было видно себя. Она поправила прическу и, нажав на колпачок, выпустила над головой легкое облачко лака для волос.

— Конечно можно. Я все тебе расскажу. Режиссер, тип с богатым воображением, предложил Джеорджеску-Салчии сделать из рассказа пьесу для уездного фестиваля «Песнь Румынии». Подал ему кое-какие идеи — как осовременить концовку, как сделать ее более драматичной… Вот тогда и завязался диспут о персонажах, о разрешении конфликта… Обычное заседание литературного кружка… Чего ты насупился?

— Это я просто от солнца щурюсь — оно отражается в зеркале. — Он положил руку ей на плечо: — Послушай, Амалия, я не хочу, чтобы ты меня неправильно поняла. Я не имею ничего против того, чтобы ты выходила из дому. Мы же цивилизованные люди, тем более у меня нет возможности создать для тебя атмосферу…

— У тебя что, комплексы? — перебила его Амалия. — Ты думаешь, я пошла туда от скуки? Потому что мне нечего делать?

Она вновь скрылась за дверью ванной. Слышно было, как она что-то там уронила. Потом она вышла в прихожую, надела туфли:

— Вот что, Нуку. Я описала тебе все как было — и людей, и обстановку. У тебя нет ни малейшего повода для ревности, уверяю тебя.

Он неестественно рассмеялся:

— Для ревности? С чего ты взяла?

— Вот, слышишь? Даже тон, каким ты это спрашиваешь, убеждает меня в том, что я не ошиблась. Знала бы, никуда бы не ходила.

— Ну, это уж слишком! Я тебе еще раз говорю, что не обиделся. Не расстраивай меня своими предположениями. Мы живем в обществе и должны жить общественной жизнью. Ты должна была пойти, вы же коллеги… Ей-богу, Амалия, будь серьезней и не думай больше о таких глупостях.

Амалия заглянула ему в глаза, немного нахмурилась, а затем улыбнулась:

— Мне не хотелось бы сделать что-то такое, что могло бы тебя обидеть. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я и так счастлив, — заверил ее Нуку. — Клянусь тебе, счастлив.

— Тогда все хорошо. Ну, я пошла. Успею точно к звонку.

Нуку поцеловал ее в щеку, уловив слегка сладковатый запах лака для волос, и хотел было обнять, но она выскользнула из его рук. На пороге обернулась и шепотом сказала:

— И я счастлива.

Нуку остался один. «Ну и черт с ним, с этим рассказом. Я слишком склонен к преувеличениям. Надо сдерживать себя. Невольно заставил ее сердиться. Нет, я не ревнив, — пытался он убедить себя. — Да и она серьезная женщина. У меня нет никаких оснований подозревать ее…»

Он лег на диван, чувствуя себя виноватым перед Амалией, и дал себе обещание не возвращаться к этой теме. С этой мыслью он и заснул.

Глава 7

Якоб отложил в сторону ручку. Перечитал еще раз последнюю страницу. Там было все, что нужно: общекорабельные занятия, тренировки каждой боевой части, стрельбы, противолодочное бомбометание. Он позаботился о том, чтобы в плане нашли отражение и общие для всего дивизиона мероприятия. Выделил те участки, где дела шли похуже. Учел предложения, высказанные на собрании партийной группы. Подсчитал часы — все у него получалось, должно было получиться… Нет, не у него, а у них. Получиться могло только у всех вместе.

Он поднес к губам трубку внутренней переговорной связи. Ему немедленно ответили. Якоб остался доволен: бодрый ответ означал, что люди находятся на своих местах и готовы выполнить любой приказ командира. Немного боязно, но надо бороться, чтобы на подведении итогов за год можно было сидеть с высоко поднятой головой.

— Помощника ко мне! — бросил он в трубку.

Дожидаясь, пока явится помощник, Якоб мысленно попытался дать оценку его работе за ту неделю с небольшим, что он на корабле. Старается показать все, на что способен. Якоб не ошибся в нем. Это одно из условий морской профессии — не ошибаться в людях.

Якоб обратил внимание на Нуку за много месяцев до его назначения на корабль. Еще тогда, когда прежний помощник, неряшливый, рассеянный, вызывал у него беспокойство. Якоб видел, как начальник отделения технического обеспечения подписывал документы, руководил разгрузкой транспорта, кого-то подгоняя, кого-то подбадривая, когда тот ошибался. Молодой офицер был оперативен, решителен, иногда даже слишком. Он был внимателен и достаточно собран. «Вот бы такого к нам на корабль!» — думал Якоб, и, когда представился удачный момент, он осуществил свое желание. С каждым днем он все больше убеждался, что не ошибся в выборе. Старший лейтенант Муку Думитреску быстро окунулся с головой в работу, доказал, что умеет находить общий язык с командой. Да, Нуку с первого дня влился в коллектив, трудности встречает без трепета, сблизился с людьми, пользуется авторитетом в рамках уставных требований, умеет вести себя в зависимости от обстановки.

В дверь постучали.

— Войдите!

Вошел помощник. Он отдал честь и снял фуражку. Якоб показал ему на уютное кресло перед письменным столом, обитое голубым плюшем:

— Садись, Нуку. Я тебя от срочных дел не оторвал?

— Мы проверяли с Панделе трюм. Нужна антикоррозийная жидкость. После выхода в море на обшивке появились небольшие пятна ржавчины.

— Ну так принимай меры! Наверняка знаешь кого-нибудь из отделения технического обеспечения, — лукаво улыбнулся Якоб. — Перейдем к делу, ради которого я тебя вызвал. Я набросал план на следующий выход. Прочитай, проанализируй, может, появятся интересные идеи…

Пока Нуку пробегал глазами исписанные четким почерком листы, капитан второго ранга Якоб подумал, что вряд ли помощник сможет дать какие-либо советы. Времени, чтобы оценить степень подготовки личного состава в различных областях, у него было явно недостаточно. Не было его на борту корабля и в подготовительный период. Он не знает, что уже сделано и что предстоит сделать. Но, предлагая помощнику ознакомиться с планом, Якоб надеялся таким образом стимулировать его инициативу на будущее. За долгие годы командир убедился: если человек заранее сориентирован, он больше внимания уделяет тому, что происходит, оперативно реагирует на все и находит удачные решения.

— Мне кажется, план хороший, — сказал Нуку. — Не знаю, что бы можно было сюда добавить. Даже расчет горючего сделан абсолютно точно.

— Что поделаешь! Будь моя воля, я бы целыми днями мотался в море. Но можно подготовиться к выходу и без запуска машин.

— Если бы главный механик слышал, о чем мы говорим…

— Ему бы это не понравилось, хотя по логике вещей он должен был бы радоваться — сокращаем износ двигателей, продлеваем межремонтное время.

Нуку возвратил командиру план и добавил:

— Может, дополнить что-нибудь в общевойсковую подготовку. Например, ночные стрельбы на тактическом поле. И еще. Только не знаю, согласитесь ли вы…

— Говори, обсудим.

— Я подумал о занятиях по стрельбе с метанием боевых гранат.

Якоб откинулся на спинку стула и, сдерживая улыбку, сказал:

— А знаешь, мне твоя идея нравится! Но боюсь, что кое-кто в штабе бригады не захочет и слышать об этом.

— Я знаю, о ком идет речь. И причину знаю — боязнь, как бы чего не вышло. Он сторонник того, чтобы матросы метали учебные гранаты, а это совсем не одно и то же. Держу пари, что человек бросает гранату дальше и точнее, когда знает, что она через несколько секунд взорвется. Мне известно это по опыту работы на прежнем месте. Например, в хранилище я то и дело в течение дня предупреждал матросов не бросать ящики с имуществом. Но когда дело касалось ящиков с настоящими боеприпасами, то тут они сами проявляли предельную осторожность.

— Значит, ты не боишься происшествий?

— Я боюсь другого: уйдут матросы на гражданку по окончании службы, ни разу не подержав в руке боевой гранаты. Откуда в таком случае им знать, как ею пользоваться? Вот тогда и пойдут происшествия. Об этом бы подумал товарищ из штаба бригады.

Якоб одобрительно кивнул. Ему нравилось, что у помощника свой взгляд на вещи. Он ценил инициативу, смелую мысль.

— Ну, хорошо. Перейдем к плану. Я рад, что мой помощник знает службу в береговых частях… На флоте не придают особого значения общевойсковой подготовке, в то время как в частях…

— Дело не в том, где служишь, — краснея, перебил командира Нуку. — Воин независимо от специальности и принадлежности к виду вооруженных сил должен быть в первую очередь хорошим бойцом.

— Ну, не обижайся: насчет береговых частей я пошутил. Я и сам знаю, что общевойсковая подготовка нужна всем. Матрос, отслуживший срочную службу на корабле, возвращается домой, в свой город, на свой завод. И в случае необходимости, если над родиной нависнет опасность, ему придется защищать завод как пехотинцу. Ты прав, надо найти время для подготовки к стрельбам, тактическим занятиям… Давай подумаем, может, проведем их, пока корабль стоит на контрольном осмотре.

— Именно это я и хотел сказать.

— Хорошо. А теперь перейдем к текущим делам. Обслуживание техники закончено?

— Да. Я все проверил. Через пять минут начнутся занятия по специальностям.

— Ладно. Я подожду водолазов — вызвал их осмотреть винты и рули. А ты проверь, как организованы занятия по специальности. Проследи, чтобы время использовалось с максимальной пользой, чтобы, где возможно, проводился практический показ. Я всегда об этом напоминаю. Если давать только теоретические объяснения и не уделять внимания практической работе на технике, можно считать время потерянным напрасно. Без практики теория мертва.

— Понял, товарищ командир.

— Что касается общевойсковой подготовки, то у нас дела обстоят не так уж плохо. У нас лучшие в бригаде стрелки. Спроси у Вишою, как мы стреляли прошлой весной. Он все показатели записал в учетные карточки.

После того как ушел Нуку, командир еще раз прошелся карандашом по плану, сделал несколько изменений, наметил стрельбы в одну из сред и вспомнил о прошлых занятиях по стрельбе из личного оружия.

…Погода была мерзкая. Моросило. Лейтенант Вэляну бурчал про себя, что в такую погоду даже цель не разглядишь. Ботинки хлюпали по пропитанной влагой траве полигона. Потом подул ветерок и немного подсохло. Матросы тихо переговаривались между собой. Откуда-то из темноты вынырнул начальник полигона и в целях предупреждения происшествий еще раз напомнил правила стрельб, а затем скомандовал:

— Первая смена, на огневой рубеж — шагом марш!

После первых выстрелов все успокоились — мишени падали одна за другой. По окончании стрельб начальник полигона поздравил с успехом:

— Вот это, я понимаю, стрельбы! Не напрасно месили грязь.

— Если так, может, мы и завтра придем сюда? — пошутил Якоб…

Завершив доработку плана, капитан второго ранга Якоб закрыл его в металлический сейф и вышел на палубу. Непроизвольно заинтересовался, что здесь происходит. Прислуга сбрасывателей противолодочных бомб упражнялась в загрузке аппарели. Слышно было жужжание подъемника, доставлявшего из погреба боеприпасы. На пирсе капрал Вишою, вооружившись портативным прожектором, передавал сигналы на ходовой мостик. Через открытую дверь радиорубки слышалась прерывистая дробь радиотелеграфа. Поднимаясь по трапу на мостик, Якоб услышал доклады наводчиков носового орудия. Он посмотрел в сторону носовой части корабля и увидел, что за орудием, у люка носового трюма, военный мастер Панделе в окружении нескольких матросов возится с какими-то тросами. Наверху капитан второго ранга Якоб увидел возле пулемета лейтенанта Вэляну с хронометром в руке. Заметив командира, он поприветствовал его. Тот жестом разрешил продолжать занятие.

— Сбита чека. Устраните неисправность! — бросил вводную лейтенант Вэляну и засек время.

Старший матрос Михай соскочил с сиденья, быстро открыл ящичек с инструментом, достал отвертку и выверенными движениями принялся демонтировать пулемет. Капитан второго ранга Якоб следил за его действиями. Наконец лейтенант Вэляну остановил хронометр и удовлетворенно сказал:

— На этот раз ты уложился в норматив. Ну, что я тебе говорил? Все дело в том, в каком порядке выполнять операции. А сейчас продолжай сам. Я схожу в носовую часть, посмотрю, как они там управляются. — И обернулся к капитану второго ранга: — Разрешите идти, товарищ командир?

— Идите, — ответил Якоб. — Обратите внимание, там, на носу, многовато разговоров. Занятия не должны превращаться в дискуссию.

— Ясно, — ответил офицер.

У румпеля возился с системой реле, включающей вспомогательный двигатель, электрик.

— Что случилось?

— Какое-то реле во время выхода срабатывало раньше, — объяснил военный мастер-рулевой. — Обнаружили, что несколько контактов окислилось.

— Заканчивай побыстрее, а то должны прийти водолазы для выверки рулей. Надо будет поработать рулевым колесом.

— Через несколько минут все будет готово, товарищ командир.

Якоб с удовлетворением следил за ловкими движениями электрика, высокорослого, с большими огрубелыми руками, легко разбиравшегося в десятках разноцветных проводков. Военный мастер помогал ему. Понимали они друг друга без слов. Капитан второго ранга Якоб знал, что матрос окончил технический лицей и имел высокую квалификацию. И Якоб почему-то подумал о том, каков был уровень образования матросов во времена его молодости. Были даже такие, кто только после призыва на службу выучился читать и писать. Сейчас все по-другому — у большинства матросов среднее образование. И все эти изменения произошли у него на глазах, на протяжении одной человеческой жизни…

Капитану второго ранга Якобу вспомнилось начало его военной карьеры. Военный лицей, где он учился, располагался в старой австрийской казарме на берегу Дуная. Мичман Куку говорил, что казарма эта построена еще до первой мировой войны, Отопление было печное. Бытовые условия тяжелые. Всего пять лет прошло после окончания второй мировой войны. Радиоприемник, который включали, чтобы послушать последние известия, представлял собой громоздкое сооружение. Радиотелеграфисты учились работать на аппаратуре, похожей на большой чемодан. Военная форма тех лет теперь бы показалась смешной и старомодной. И все же они осваивали военную профессию с большим энтузиазмом. Завтрак — хлеб, мармелад, кружка суррогатного кофе и — на занятия по судовождению, астрономии, математике. Тогда требования были гораздо строже. Возникало целое дело, если обнаруживалось, что курсант во время занятий читал роман или писал письмо девушке. А сегодняшняя молодежь совсем другая, более образованная, но и более избалованная, привыкшая к комфорту. Поэтому и служба в армии и на флоте не всем дается легко. Взять хотя бы его сына Кэтэлина…

Сын капитана второго ранга Якоба служил первый год срочную службу. Шел начальный период обучения.

Мать, увидев его впервые в больших начищенных ботинках пехотинца, расплакалась. Она стала настойчиво требовать от Якоба через знакомых сослуживцев устроить так, чтобы сына положили в госпиталь, пока «мальчик не ослаб окончательно». Чего только не сделают любящие мамы! И его жена добилась своего: Кэтэлина положили в госпиталь. Но там он не смог привыкнуть к диетическому питанию и быстро выписался.

Однажды Якоб поделился с женой, что отпустил матроса в краткосрочный отпуск. Она сразу запричитала:

— Как хорошо было бы, если бы и Кэтэлину попался такой сердобольный командир, как ты…

— Да вовсе я не сердобольный, — разозлился Якоб. — Не из жалости я его отпустил: у него сестра замуж выходит.

Раз в две недели, по воскресеньям, он ездил к сыну в Плоешти, где тот служил. Вез с собой целый чемодан бисквитов, шоколада, ананасового сока, книги, носки. В последний приезд дежурным по части был лейтенант, командир его сына. Увидев перед собой капитана второго ранга, лейтенант вытянулся, но, вспомнив, что перед ним отец одного из подчиненных, поприветствовал Якоба с явным налетом фамильярности. «Тебе потребуется не менее двенадцати лет, чтоб дорасти до моего звания», — подумал тогда Якоб. И все же, здороваясь с лейтенантом за руку, улыбнулся, ведь лейтенант был командиром взвода у его сына и от него кое-что зависело.

— Как дела?

— Какие дела? Служба, — пошутил лейтенант. — Вы приехали навестить сына? Парень хороший, пока никаких недоразумений…

— Приятно слышать, — сказал Якоб, стараясь пропустить мимо ушей это «пока».

— Подождите немного, я пошлю за ним дневального. Пожалуйста, посидите…

Якоб отказался от приглашения посидеть на деревянной скамье в маленькой комнатушке КПП. Он предпочел ждать на свежем воздухе, в нескольких шагах от входа, стараясь держаться подальше от проходивших солдат, которые, завидев капитана второго ранга, становились навытяжку, отдавая ему честь. Ждать пришлось около четверти часа. Раздутый чемодан он прислонил к стенке проходной. Потом он увидел, как по длинной аллее между казармами к контрольно-пропускному пункту бежит Кэтэлин в мешковатой гимнастерке, топая тяжелыми ботинками. Кэтэлин отдал честь, но не отцу, а лейтенанту, который был занят другими посетителями и не обратил на него внимания. Якоб обнял сына. От его одежды исходил легкий запах нафталина, пота и одеколона «Табак». Кэтэлин же смотрел не на отца, а на объемистый чемодан. Наконец он с нетерпением спросил:

— Привез все, что было в списке? И гантели?

— Я думал, этот чемодан меня доконает, — пожаловался Якоб. — Мама здорова, сожалеет, что не смогла сегодня приехать.

— Приедет в следующее воскресенье, если мне не удастся вырваться на трое суток… Хорошо, что сегодня дежурит наш. Сбегаю освобожу чемодан, а ты пока поговори с ним, — кивнул Кэтэлин в сторону лейтенанта, который в это время проверял содержимое сумки у старичка. — И вытащи меня отсюда на два-три часа в город.

Слова прозвучали не как просьба, а как настойчивое требование. «Во всем виновата мать, — подумал с досадой Якоб, — так воспитала… И я должен был как-то влиять на него…»

Он подошел к лейтенанту в тот момент, когда тот с удивлением рассматривал содержимое сумки старика.

— Одну минуту, извините, — бросил лейтенант через плечо Якобу, продолжая разговор со стариком: — Разве так можно, дедуля? Для чего мы здесь находимся, как вы думаете? Какое воспитание вы даете внуку? Оставьте ваши бутылки здесь. Поговорите с внуком в комнате для посетителей, а когда будете уходить — заберете их с собой.

Старичок ушел пристыженный. Лейтенант повернулся к Якобу:

— Теперь слушаю вас.

— У меня просьба. Если можно, отпустите сына на пару часов прогуляться со мной по городу.

— Сейчас все хотят в увольнение, — вздохнул лейтенант. — Хорошо, выпишу увольнительную. Только прошу без спиртных напитков…

— А что, похоже, что я собираюсь напоить собственного сына? — спросил, с трудом сдерживаясь, Якоб.

— Разное случается, — миролюбиво ответил лейтенант. — Я имел в виду не вас лично. Видели, что принес этот дедуля внуку? Вот, полюбуйтесь.

Он взял с подоконника бутылку пепси-колы и поднял ее к свету. Жидкость оказалась чуть светлее обычного.

— Пожалуйста, каберне в бутылках из-под пепси-колы! На какие только хитрости не идут!

Лейтенант тут же на подоконнике выписал увольнительную и протянул ее капитану второго ранга, держа двумя пальцами, как троллейбусный билет:

— Только подождите, пока ваш сын переоденется. Целый день солдаты идут через эти ворота. В военном училище порядки намного строже…

Якоб опять уловил намеки на свою просьбу, но, увидев спешившего к нему Кэтэлина в начищенных ботинках и тщательно выглаженных брюках, забыл обо всем.

— Успел нагладиться? — с иронией спросил лейтенант.

Возможно, в ту минуту лейтенант пожалел, что разрешил увольнение, но это уже не имело значения. Кэтэлин так и сиял от радости.

По дороге он рассказывал, как плохо обстоят дела в соседнем взводе.

— А вот в нашем взводе совсем другое дело!

Только тогда Якоб облегченно вздохнул. «Наш» взвод — это означало, что кризис прошел, что парень привыкает к армейской жизни. Можно успокоить мать…

— Поговори с лейтенантом. Скажи, что ты однокашник нашего полковника, пусть перетрухнет, тогда с него хоть немного слетит гонор.

— Кэтэлин, перестань учить меня, — перебил его отец. — Ну чего ты хочешь? Он — твой командир, и ты обязан ему подчиняться.

— Даже если он отдает бессмысленные приказы? Позавчера я простудился. Врач выписал мне освобождение, и я не пошел на занятия. А лейтенант, уходя, сказал: «Чтобы не сидеть без дела, наведи порядок в канцелярии». Но если я освобожден, то зачем заставлять меня наводить порядок…

— Ну и как, навел?

— Разве мог я не выполнить приказ?

— Тогда все в порядке.

— Нет, не все в порядке. Если освобожден, то освобожден.

— Что, эта работа как-то повлияла на твое здоровье?

— Ты с ними заодно, — обиделся Кэтэлин. — Разве ты не понимаешь, что это дело принципа?

— А ты на самом деле был болен? Признайся честно.

— Другие целыми днями торчат у дверей санчасти.

— Ты хочешь составить им конкуренцию?

Сын замолчал. Молчал и Якоб. Они шли в ногу. Изредка Кэтэлин, как спортсмен, глубоко вдыхал и произносил:

— Как хочется свободы… Как я мечтаю об этой минуте!

— Перестань паясничать, — наконец сухо перебил его Якоб.

Когда, возвращаясь, они подходили к контрольно-пропускному пункту, Кэтэлин взмолился:

— Не можешь что-нибудь придумать на субботу? Ну, например, семейное торжество, свадьбу, юбилей, чтобы меня отпустили домой на трое суток.

— Послушай, это же…

— Все едут по телеграммам, телефонным звонкам, у кого-то дядя в штабе. Ну, ей-богу, что тебе стоит, папа?

И Якоб сдался. Дрогнуло отцовское сердце. Но чего ему стоила та минута, когда лейтенант окинул его, выступившего в роли просителя, холодным взглядом!

— Я хотел вас кое о чем попросить…

Лейтенант начал жаловаться, что все просят увольнение, но не думают, что казарма с субботы до понедельника не должна оставаться пустой. Капитан второго ранга Якоб в душе с ним соглашался, но знал, что его сын этого не поймет, и сказал лейтенанту, что в следующую субботу у них семейное торжество и потому он просит отпустить сына на три дня.

Он с трудом сдержался, чтобы прямо в глаза не сказать лейтенанту все, что о нем думает, протянул ему руку, которую тот небрежно пожал, пропуская смазливую бабенку с обесцвеченными перекисью волосами в синих джинсах и терракотовом свитере. Лейтенант с елейной улыбкой поздоровался с ней:

— Целую ручку. Приехали повидать братишку? Секундочку, сейчас я его вызову… — Затем он обернулся к помрачневшему Якобу и сказал: — Так и решим, товарищ капитан второго ранга…

Якоб скользнул взглядом по черному раздутому чемодану бабенки, закрытому только на один замок, из которого выглядывали голубые этикетки банок с ананасовым компотом. Лейтенант помог женщине оттащить чемодан в сторону, Якоб же круто повернулся и ушел, стиснув зубы и поклявшись, что с этого момента его сын будет сам зарабатывать себе увольнения…

Его воспоминания прервал голос матроса:

— Товарищ командир, разрешите доложить…

— Ты что, Бачуле, уже закончил?

Электрик, переминаясь с ноги на ногу и продолжая непроизвольно вертеть отвертку, смущенно ответил:

— Закончил. Все в порядке. Но я хотел о другом доложить. Ко мне невеста приехала… Здесь рядом курортный комплекс «Эфория»… Вот я и хотел попросить у вас, если можно, увольнение на субботу…

Матрос замолчал. Лицо его стало красным от напряжения. Он был хорошим парнем, надежным, на чье слово можно положиться. Капитан второго ранга часто видел, как он что-то исправляет в контурных блоках, один вид которых мог вызвать страх у дилетанта.

— Хорошо, Бачуле, напомни мне об этом в субботу утром. Я отпущу тебя до понедельника, если ничто не помешает.

— Благодарю вас, товарищ командир.

Капитан второго ранга Якоб опять почему-то вспомнил лейтенанта из того батальона, где служил его сын. В этот момент он заметил, как подъехал автофургон с надписью: «Огнеопасно» — и остановился прямо против трапа. Из него вышли двое в комбинезонах и выгрузили несколько баллонов с кислородом. Вахтенный матрос подбежал к вентиляционному люку машинного отделения и что-то крикнул в него. Через некоторое время показался главный механик, застегивая на ходу синюю рабочую куртку. Открылась дверь штурманской рубки, и в проеме появилась фигура лейтенанта Пэдурару:

— Товарищ командир, я закончил расчеты. Два часа тридцать минут на экономичной скорости плюс тридцать минут резервных на случай плохой погоды, чтобы не перенапрягать двигатели… Итого три часа.

— Очень хорошо. Подготовь мне данные для включения в план. О твоем предложении я доложу в штаб бригады. Раньше нам требовался целый день, чтобы дойти до полигона.

— Все за счет эффективности, — храбро заявил лейтенант. — Да и район полигона перенесли ближе. Тот же результат, но экономия горючего двадцать процентов. Автор этой идеи — мой однокашник.

— Что ты говоришь? И у лейтенантов бывают такие идеи?

— А почему бы и нет? У меня есть еще одна интересная, на мой взгляд, мысль, касающаяся нашего корабля. Вот посмотрите, если на нашем корабле…

— Прошу тебя, — шутливо прервал его капитан второго ранга, — только не за счет программы боевой подготовки.

— Нет, речь совсем о другом. Я о тренажере для рулевых… С системой шестерен, имитирующей движение корабля на управлении рулями… Один лейтенант из мастерских сказал, что это можно сделать…

— Что бы делал флот без лейтенантов! — засмеялся капитан второго ранга Якоб. — Идея неплохая. Этот твой лейтенант по специальности инженер, не так ли? Он бывал в море? Знает, что на корабль оказывают воздействие боковой ветер, течения, что пять баллов по левому борту это не то же самое, что пять баллов по правому борту?

— Он и это предусмотрел! — победоносно воскликнул лейтенант. — Рассказывал о таблице, по которой можно вычислить влияние ветра. Расчеты точные.

— Скажи своему другу, пусть попробует рассчитать влияние морской болезни на личный состав. Скажи, что рулевой приглашен на свадьбу именно накануне выхода в плавание, а не отпустить его я не могу. Что рулевой думает о свадьбе, а я требую от него идти точно по курсу. Как все это рассчитаешь? С помощью каких таблиц?

— Да, слишком много проблем. Извините, товарищ командир, мой друг — лейтенант, а не компьютер.

В это время за спиной у них неожиданно появился высокий худой офицер с продолговатым лицом:

— Здравия желаю! Я слышал, кому-то нужен компьютер?

— А вот и академия прибыла, — оживленно пояснил сопровождавший офицера капитан-лейтенант Албу, главный механик.

— Не академия, а всего лишь скромный филиал. Я прибыл со своими лучшими водолазами. Мы должны осмотреть рули и винты — приказ технической службы.

— Это я просил прислать вас к нам, — сказал капитан второго ранга Якоб. — Дня три назад появился какой-то странный шум. Боюсь, как бы трещина в лопасти винта не обнаружилась, товарищ Костя.

— Мне уже об этом сказал главный механик. Трещина, говорите? Это по нашей части, — со странным удовлетворением сказал начальник водолазной команды. — Хотелось бы поскорее на нее посмотреть.

— В прошлый раз во время медосмотра я слышал, как один рентгенолог, осматривая пациента, сказал своему коллеге: «Ты посмотри, какая красивая язва желудка!» Ты, товарищ Костя, сейчас похож на него.

— Все зависит от того, по какую сторону рентгеновского аппарата находиться. Я уверен, что рентгенолог рассматривал не свою язву. В противном случае она вряд ли бы ему понравилась, — отшутился начальник водолазной команды. — Прошу дать «добро» водолазам.

— Даю с удовольствием, это в наших интересах.

— Ну что ж, пока вы закончите дискуссию о компьютерах, ребята наденут скафандры и будут готовы к работе.

— Мы говорили не о компьютерах, а о новых идеях. У одного лейтенанта, коллеги Пэдурару, есть интересная идея…

— Бедняга!

— Почему?

— Потому что не подумал, чем это ему грозит. Он же рискует.

— Чем бы ни пришлось рисковать, он от своего не отступится. Он фанатик, — сказал, покраснев, Пэдурару.

— Тогда он дважды бедняга. Вы, товарищ лейтенант, еще молоды и вряд ли помните меня. А те, кто постарше, знают, что мне пришлось испытать. И все из-за изобретения. С того времени много лет прошло. Вот ваш командир эту историю знает.

— Частично, — усмехнулся Якоб. — Существует несколько вариантов этой истории, причем один противоречит другому. В таком случае самое мудрое — не верить ни одному из них.

— Правильно, — согласился Костя.

— Ну а нам повезло, — улыбнулся Якоб, — герой этой истории сам нам обо всем расскажет.

— Сейчас-то я могу себе это позволить. Дело давно решилось. Многие герои драмы уже не у дел… А в те времена, когда я рассказывал о сути своего изобретения, мне смеялись в лицо, говорили, что это бред сумасшедшего.

— Но бред принес пользу, — задумчиво произнес Якоб.

— Я и тогда был убежден в практической пользе идеи, которую вынашивал, иначе бы так за нее не цеплялся. А началось все с подводной телевизионной камеры. Однажды я прочитал статью известного французского исследователя морских глубин Жака Кусто. Подробно разобрался, по какому принципу работают его съемочные камеры под водой, и пришел к выводу, что в нашей работе они принесли бы большую пользу. Стал стучаться во все двери. Тогда я был лейтенантом примерно вашего возраста, — сказал он, обращаясь к Пэдурару. — У меня было много энтузиазма и еще не было радикулита. Сейчас все наоборот — есть радикулит, а энтузиазм почти иссяк…

— Не прибедняйтесь, — перебил его Якоб. — Недавно опять была ваша статья в академическом журнале, причем с резюме на французском языке.

— Резюме, допустим, написал не я, ну да ладно. Что касается моей истории… Был в штабе специалист, который воевал вместе с начальником водолазной группы. После войны у водолазов было особенно много работы. То и дело обнаруживали мины, оторвавшиеся от минных заграждений. Обследовался каждый метр моря, тщательно прокладывались навигационные пути. В те времена и в тех условиях водолаз был заметной фигурой. В последующие годы приходилось выполнять и, другие задачи. Помню, когда я, еще курсант, был на практике в пятьдесят шестом году. Драга очищала от ила и грязи канал, примыкавший к порту. Как-то раз вместе с илом она всосала и снаряд, который взорвался, продырявив ее дно в семи местах. В пробоины хлынула вода. Драга стала тонуть, что грозило прекращением движения судов по каналу. Тотчас вызвали водолазов. Их возглавлял начальник водолазной группы, военный мастер, у которого фронтовой друг был главным специалистом в штабе. Так вот этот мастер сам спустился под корабль — другого выхода не было — и забил пробки в пробоины. В любую секунду вта посудина могла затонуть и придавить водолаза.

— Слышал я об этом случае, — сказал Якоб. — Водолаза тогда наградили.

— И уверяю вас, заслуженно, — заявил Костя. — Трудно даже представить, как бы вышли из этого сложного положения, если бы не он.

— Вы тоже были тогда в его группе?

— Да, стоял у воздушной помпы. Наш плашкоут был привязан к драге, и в случае чего перевернулись бы и мы. Но это не шло ни в какое сравнение с тем риском, которому подвергался военный мастер. Как видите, бывают моменты, когда человек показывает все, на что он способен.

— Вы тоже неоднократно показывали, на что способны.

— Профессия, а может, и беда, кто знает? В этом есть своя прелесть. Я всегда знал, на что иду, как тот мастер. Он был очень смелый человек. Обезвреживал акустические мины с пятнами ржавчины, готовые взорваться от первого прикосновения, очищал всасывающие сетки драг, которые освобождали от мин канал от Сулины [14], проверял плотины гидроэлектростанций. Он не знал, что такое усталость. Извините, я отвлекся от темы. Одно время корабли стали терять винты в открытом море. Капитаны судов давали точные координаты, где произошла авария. Но как можно рассчитать траекторию, по которой винт опустился на дно? Винт грузового судна — это целая тонна высококачественной бронзы плюс обработка… По всем статьям убыток немалый. А как отыскать винт под водой на площадях, исчисляемых гектарами? На это нужны люди и время. А у того мастера было особое чутье. Он, видимо, раскрыл закономерность движения сорванных винтов и умел точно вычислить траекторию их падения. Искали и другие водолазы. Шаг за шагом они обследовали указанное место аварии, обозначали границы буями… Но когда под воду опускался он, все верили, что поиск будет успешным. Вот тогда-то мне и пришла в голову мысль о подводной камере. Этого мастера моя идея задела за живое. Он ведь был героем газетных сообщений, получал премии и благодарности от адмирала… А новая идея в какой-то степени умаляла его заслуги и почет, к которому он привык. Не знаю, понимаете ли вы меня.

— Бывает, что личные интересы мешают увидеть преимущество нового… — согласился Якоб.

— Да, что-то в этом роде. Откуда мне было знать, что у него в голове. Он стал критиковать мой проект на всех перекрестках. Я пошел к адмиралу. Адмирал спросил мнение специалиста штаба, который в свою очередь обратился за консультацией к фронтовому другу, то есть к этому военному мастеру, начальнику водолазной группы. Тот изложил недостатки проекта. Ошибки безусловно были: проект содержал лишь принципиальные решения, без точного расчета. Мой труд представили как фантазию дилетанта. Короче говоря, были отвергнуты и проект, и сама идея.

— Но все же опытный образец камеры был выполнен, — вступил в разговор главный механик капитан-лейтенант Албу.

— Да, образец был выполнен. Меня тогда охватило какое-то неистовство. Я был уверен, что все должно получиться. Первым делом я продал мебель. У одного капитана дальнего плавания, кинолюбителя, купил кинокамеру. Потом начал ходить попрошайничать по разным мастерским. Все жалованье тратил на детали. Простите, вру, не все. Часть денег уходила на специальные технические книги и журналы. Нужна была теоретическая подготовка — в этом я убедился после первых неудач. Кое-чему из области электроники, оптики, сопротивления материалов я подучился. Видите ли, камера под водой подвергается давлению, ударам… Когда казалось, что работа близка к завершению, появлялось что-то такое, что мешало это сделать. Я разбирал все заново, выполнял новые расчеты, переделывал. Ночи, воскресенья, отпуска уходили на это. От меня чуть жена не ушла. Я одичал, забыл, что такое кино, друзья. Все это продолжалось три года.

— Хорошо, но вознаграждение за труд…

— Вознаграждение иногда получаешь слишком поздно. Когда тебе приходится сражаться с ветряными мельницами, радость улетучивается от осознания бесполезности собственных усилий. Изнуряет не столько исследовательская работа, сколько усилия, затраченные на то, чтобы заставить людей тебя выслушать. По сравнению с этим все остальное кажется простым.

— Вы, наверное, счастливый человек.

— Очевидно, так оно и есть. Но чаще мне просто смешно. Например, мне очень хотелось рассмеяться, когда я услышал хвалебные оды из уст одного ответственного лица, которое еще вчера считало меня сумасшедшим. Правда, некоторые думали обо мне еще хуже. Для чего я все это говорю? Чтобы на собственном примере показать — когда борешься за идею, подумай и о риске…

— А без риска нельзя?

— Думаю, что нет. Проблема была совсем новая. За рубежом подобные аппараты тоже на дорогах не валялись. Многие вообще не верили, что это возможно. Вообразите — у корабля появится подводный глаз!

— А сейчас вы над чем работаете?

— Сказать? Злободневная проблема. Закрытая циркуляция воздуха в автономном скафандре. На эту мысль меня натолкнули полеты в космос. Есть способ вторичной очистки воздуха. Используя обычные баллоны с небольшим приспособлением, можно увеличить продолжительность работы скафандра в автономном состоянии.

— Теперь ясно, — сказал Якоб. — Надеюсь, вместо проданной старой мебели вы приобрели новую.

— Чтобы опять продать ее и начать изготовление аппарата кустарным способом? — рассмеялся офицер. — Нет, сейчас дела обстоят по-другому. Я зарегистрировал эту идею в научно-исследовательском институте. Разработка ее включена в план. Химики изучают наиболее эффективные пути очистки и обогащения воздуха кислородом. Механическая лаборатория занимается системой насосов. Я не могу начинать все сначала — изучать газовую механику, неорганическую химию и так далее. Теперь настал черед лейтенантов. Чтобы в наши дни что-то изобрести, должны трудиться десятки людей, а не одиночки.

— Но идея все-таки ваша. Надеюсь, вы ее успеете осуществить…

— Пока что я должен успеть проверить винты вашего корабля, — спохватился вдруг начальник водолазной команды. — Мои парни уже, наверное, изжарились в неопреновых костюмах. Схожу дам им указания. Без меня они не спустятся под воду.

— Вы рассуждаете, как тот мастер, о котором рассказывали, — пошутил Якоб.

— В какой-то степени да. Он был специалист высокой квалификации, и ему была небезразлична жизнь людей, находившихся в его подчинении. Если он спорил с адмиралом, то нередко говорил: «Если хотите, я сам пойду. Я знаю, что такое опасность и риск, и могу правильно оценить свои силы. Но не заставляйте меня посылать человека, если я не уверен в том, что он может и знает. Это значило бы, что я умышленно толкаю его на риск, будучи не уверен в исходе…»

Он откозырял, надел фуражку, которая никак не хотела сидеть на его голове по-уставному, и спустился по трапу вниз. Якоб проводил его долгим взглядом.

— Без таких людей, как он, не возможен прогресс, — сказал лейтенант Пэдурару. — Любая идея вначале кажется смешной, непонятной и даже неосуществимой.

— Ты имеешь в виду тренажер? — уточнил капитан второго ранга Якоб. — Я не считаю, что эта идея неосуществима. Если без шуток, то она может оказаться очень полезной… Рассказ начальника водолазной команды меня в этом еще раз убедил. По возвращении из плавания я пойду в штаб бригады и поговорю со штурманом. Обсудим, что можно предпринять. Материалы, люди, время…

Фронт работ немалый, но и обстановка сейчас другая. Мы стали более восприимчивы к разного рода экспериментам. Да и штурман бригады не консерватор, я его хорошо знаю. Договорись с этим лейтенантом из мастерских и подготовь подробный доклад: предполагаемая конструкция, примерная стоимость, необходимые материалы…

— Мы уже подумали об этом.

— Да ну? Это снабженцам понравится. Нам понадобится побольше союзников в этом деле…

— Я так понимаю, что вы полностью на нашей стороне, — обрадовался лейтенант Пэдурару. — Шансы наши увеличиваются.

— Ну а пока сходи подготовь метеосводку. Мы еще потренируем рулевых в естественных условиях — в море.

Глава 8

Стопка белой бумаги, лежавшая на краю письменного стола, казалась ему холодной, недружелюбной. Ион Джеорджеску-Салчия однажды читал интервью собрата по перу, который жаловался, что при виде чистых листов бумаги его охватывает страх. На одном и том же листе можно написать начальные фразы шедевра и банальную заявку на ремонт сантехнического оборудования в квартире. На столе Джеорджеску-Салчию ждали триста листов чистой бумаги. Чем он их заполнит? И сколько на это потребуется времени? Если писать по две страницы в день, потребуется полгода. «Неплохо для непрофессионального автора, — с удовлетворением подумал он, — который целый день занимается общественно полезным трудом — тщетно пытается привить ученикам интерес к языку, научить правильно употреблять герундий, проверяет эти ужасные письменные задания…»

Джеорджеску-Салчия со вздохом поднялся из-за стола: он решил прибрать в квартире, где повсюду были видны следы вечеринки, посвященной выходу в свет его рассказа. С тех пор прошло два дня, но Джеорджеску-Салчия разделил уборку квартиры на несколько этапов. В первый день он перемыл тарелки и фужеры, выбросил остатки сандвичей и вынес пустые бутылки на балкон. В столовой, под столом, валялись грязные льняные салфетки, хлебные корки, на голубом коврике виднелись горки сигаретного пепла. Беспорядочно раскиданные стулья занимали много места. Неполитая земля в цветочных горшочках с махровой геранью, которую так любила Паула, превратилась в сухие, покрытые белым налетом комочки. Иллюстрированный альбом «Боттичелли» торчал из-под энциклопедического словаря на кровати спальни. Пластинку с записями Ромики Пучяну кто-то прислонил к правому подлокотнику кресла, а по журналу с его рассказом провел длинную черту зеленым фломастером.

Джеорджеску-Салчия принялся ходить по квартире, наводя порядок, и с иронией подумал, что за известность надо расплачиваться. Расставляя все по местам, он невольно припоминал, как проходило торжество. Прикроватный коврик сдвинут за дверь — это режиссер Дома культуры захотел вдруг танцевать. Это был тип, о которых говорят, что он «весь из себя». Он носил длинные волосы, как подобало глубоко творческим натурам. На нем был темно-кирпичный пуловер, надетый поверх красной рубашки с расстегнутым воротником. Пришедшие раньше остальных гостей две актрисы из его труппы, пользовавшиеся популярностью в городке, Лия и Мия, встретив своего шефа, долго восторгались его вкусом, удачным цветовым сочетанием пуловера и рубашки.

— Ах, как это выдает в вас человека искусства! — говорила Мия.

— Ах, как это вас молодит! — добавляла Лия.

Джеорджеску-Салчия едва успел разложить стол, как где-то около семи часов явились гости. Он знал их по спектаклю, к которому по просьбе режиссера написал что-то вроде пролога и несколько наивных стишков. По уверению режиссера, это придало спектаклю неординарность. Пока Лия и Мия, стоя по разные стороны сцены с микрофонами в руках перед закрытым занавесом, читали стихи, артисты использовали паузу, чтобы переставить декорации. На репетициях, куда приглашали Джеорджеску-Салчию, он просил Лию и Мию поработать над декламацией, учил передавать смысл стиха, хотя с такими стихами, как эти, по правде говоря, трудно было что-либо сделать. Но Лия и Мия десятки раз в различных тональностях повторяли эти рифмованные банальности и на премьере были вознаграждены за свой труд аплодисментами. Хорошо сложенные, так удачно выступавшие на сцене, они и в жизни были неразлучны, работали служащими в одном жилищно-хозяйственном учреждении. В концертах они часто разыгрывали сатирические сценки на актуальные темы из жизни города: об опоздании автобусов, которые ходили не по расписанию, о вывесках «Закрыто на учет», о том, как в парикмахерских берут чаевые, о нарушении правил уличного движения и так далее. Девушкам нравилось, когда публика с энтузиазмом аплодировала им за острые куплеты и задорное исполнение. Это заставляло их проникнуться еще большим уважением к Джеорджеску-Салчии, потому что, как правило, автором всех этих сценок и стишков был он. Они все чаще приставали к нему с просьбой написать специально для них небольшую пьеску, с которой связывали надежды осуществить свое заветное желание — стать профессиональными артистками.

Так вот, придя раньше остальных гостей, они оказали Джеорджеску-Салчии неоценимую помощь — расставили стулья, накрыли на стол, красиво разложили сандвичи и печенье на подносах.

Когда появился режиссер, Джеорджеску-Салчия встретил его с фужером аперитива. Режиссер некоторое время чинно прогуливался с фужером из комнаты на балкон, затем в столовую, где хозяйничали барышни, а в конце концов занял очень удобную позицию возле книжного шкафа, откуда хорошо просматривалась входная дверь, и с любопытством взирал на входящих гостей.

Раздался звонок, и хозяин квартиры пошел открывать. Пришел его коллега Адам, в черном костюме, при галстуке. В руках он держал бутылку шампанского, которую с помпой вручил виновнику торжества:

— Это вместо букета. Поставь в холодильник, мало ли как сложатся обстоятельства.

— Спасибо, но напитков у меня достаточно.

— Никогда не смей так говорить. О, я слышу знакомые голоса! — И он направился на кухню поприветствовать девушек: — Целую ручки, какой сюрприз! Очевидно, все мастера искусств нашего города собрались сегодня здесь.

— Кроме мастеров кулинарного искусства, — поправила его преувеличенно веселым тоном Мия.

Снова зазвонил звонок — пришла Дойна Попеску с мужем, невысоким, пухленьким, лысоватым, с толстыми губами, понимавшим толк в еде. За вечер он съел изрядное количество сандвичей, обильно запивая их вином, и в кульминационный момент литературного диспута вдруг вдохновенно запел:

— «Прощай, дорогая Нела. Уж вечер, я иду домой…»

Острый, словно кинжал, взгляд жены заставил его умолкнуть на полуслове.

А пока гости обменивались ничего не значащими фразами о погоде, о туристах, наводнивших город с началом курортного сезона.

Хозяин поддерживал беседу, и казалось, что он специально тянет время. В воздухе витал немой вопрос: «Кого ждем?» Но вот вновь зазвенел звонок, и на пороге появилась Амалия. На ней было тонкое вечернее платье и туфли золотистого цвета. В руке она держала маленький ридикюль и плоский сверток, упакованный в белую бумагу.

— Добрый вечер, — сказала она, останавливаясь в холле.

Джеорджеску-Салчия поцеловал ей с признательностью руку и прошептал:

— Спасибо, что пришла. Я уже начал терять надежду.

— Вот, небольшой подарок от меня, собственной работы…

Ион Джеорджеску-Салчия проводил ее в столовую и громко возвестил гостям:

— Вот теперь все музы искусства в сборе. Прибыла и живопись! Амалия, познакомься, это Лия и Мия — представительницы драматического искусства, а это режиссер Джео Стамате.

— Очень рад, — поклонился Джео, глядя на белый сверток.

— Это подарок коллеги… Я могу показать его гостям? — обратился Джеорджеску-Салчия к Амалии.

Она согласно кивнула. Он стал нетерпеливо освобождать сверток от белой оберточной бумаги, скрепленной липкой лентой, и под восхищенные восклицания гостей извлек портрет старика Али.

— Удивительно! — сказал Адам. — Настоящее произведение искусства. Вы нас шокировали, Амалия. Сожалею, что раньше не довелось увидеть ни одной из ваших работ. Примите мои поздравления.

Режиссер подошел к портрету поближе, долго его рассматривал, потом отступил на шаг и, скрестив руки на груди, еще раз окинул портрет оценивающим взглядом:

— Законченное произведение искусства! Завидую тебе, маэстро, — обратился он к Джеорджеску-Салчии. — Получить такой подарок…

— Это твое право, — сказал Джеорджеску-Салчия, сжимая в руках портрет. — Ты еще больше мне позавидуешь, когда увидишь завтра этот портрет в раме на стене. Он передает атмосферу старого города. Тысячу благодарностей, барышня Амалия, вы сделали очень ценный для меня подарок.

— Это в благодарность за ваш рассказ, который вы подарили читателям…

Реплика Амалии напомнила присутствующим, ради чего они здесь собрались. Завязалась непринужденная дискуссия, которую прервало чье-то предложение выпить. После бокала вина и нескольких сандвичей обсуждение рассказа возобновилось.

— Мне этот рассказ уже видится одноактной пьесой, — заявил режиссер, жестикулируя рукой, в которой держал фужер. — Как я себе это представляю? Тему ведет он. Вначале это вроде монолога о старой любви, не знающей преград, приятных воспоминаниях, в которых исчезают прозаические подробности, мелочи… Затем на сцене появляются двое влюбленных — они попадают под дождь на берегу озера…

— Почему бы не дать слово женщине? — перебила его Мия, ставя на стол поднос с фаршированными яйцами под майонезом. — Я бы начала не так. Пусть оба главных героя расскажут о себе, о своих переживаниях на авансцене перед закрытым занавесом, и только после этого занавес откроется и произойдет их встреча.

— Неплохая идея, — вежливо кивнул Джеорджеску-Салчия.

Возникла небольшая пауза. В тишине жалобно зазвенел хрусталь — это муж Дойны Попеску налил себе вина.

— Я все думаю о муже героини, — продолжил режиссер после нескольких минут молчания. — Это человек, не понимающий и терроризирующий ее, остающийся в плену старых концепций… Какой контраст по сравнению с душевным благородством главного героя!..

— Жаль, что у рассказа грустный конец, — опять перебила его Мия и покраснела. — Мне бы хотелось, чтобы главные герои остались вместе…

— О, только не хеппи энд! — изобразив на лице ужас, запротестовал режиссер. — Ни в коем случае, барышня. Во-первых, это нереалистично. Люди давным-давно не разводятся только из-за того, что повстречали старую любовь. У них дета, хозяйство, чувство ответственности. Старая любовь должна остаться такой, как она есть, а именно красивым воспоминанием — грустным и неповторимым. Во-вторых…

Завязался настоящий диспут по его рассказу, и Ион Джеорджеску-Салчия очень этим гордился. Более двух часов обсуждали концовку рассказа. Вопросы Мии, навеянные французскими романами, стимулировали дискуссию. Мие так хотелось привлечь к себе внимание — наивная девушка! А Ион не сводил глаз с Амалии.

Да, это был успех. И Джеорджеску-Салчия решил, что в следующий раз надо будет вынести на обсуждение первую главу будущего романа. Оттолкнуться можно от того же — попытки возродить любовь. Преграды на ее пути возникают всевозможные — социальные, моральные и даже профессиональные. В конце концов тема эта общечеловеческая, здесь может произойти что угодно. Главное — не переступить этические нормы. Есть ли у прежней любви шансы возродиться? Это зависит от характера персонажей, от их личных качеств. Женщина, разочаровавшись в первой любви, через некоторое время встречает порядочного на первый взгляд человека, привязывается к нему и остается с ним. Со временем она обнаруживает у мужа целый ряд недостатков: он корыстен, жесток, эгоистичен, ревнив. Но они продолжают жить вместе, не испытывая любви друг к другу. Их связывают дом, дети. Они покупают машину и уезжают в отпуск. Сослуживцы уверены, что это крепкая семья, никому и в голову не приходит, что супруги давно не испытывают нежных чувств друг к другу, что их взаимная предупредительность на людях — показная, она призвана скрывать взаимную отчужденность.

Вот тогда-то и появляется Он, ее первая любовь, и фальшивое благополучие рушится. По семейному кодексу надо бы воспротивиться этому, защитить семью от кризисных ситуаций. Однако есть и другой кодекс, неписаный, — право человека быть счастливым. По этим законам муж, грубиян и эгоист, должен быть наказан, а женщина — проявить независимость и порвать узы, которые, откровенно говоря, уже ничего не связывают… Критики-пуритане наверняка запротестуют. Очень хорошо. А что они предложат взамен? Приговорить женщину к монотонному существованию даже без проблесков счастья?

Но роман есть роман. Сколько планов и сюжетных линий в нем переплетается, сколько по мере развития действия возникает и разрешается конфликтов, сколько проходит эпизодических персонажей! Охваченный творческим порывом, учитель решил, что ему не следует размениваться на мелочи, отвлекаться на уборку квартиры, проще пригласить для этого сотрудницу из бюро услуг.

Название романа — «Следы на песке» — призвано символизировать растраченные впустую душевные силы, напрасно потерянные годы, несостоявшееся семейное счастье… А персонажи? Надо поменять их отправные данные, отрицательными чертами наделить женщину… Пусть это будет Паула с ее равнодушием и непониманием. Правда, у них с Джеорджеску-Салчией все вышло как раз наоборот — она ушла, она поступила как сочла нужным, она во всем виновата. Какая несправедливость судьбы! Подлинная жизнь не вписывается в литературные рамки, где все должно развиваться по законам логики. Впрочем, жизнь не всегда подчиняется этим законам. В течение пятнадцати лет Паула отравляла ему жизнь своим безразличием, а потом ушла. Если он расскажет о своих жизненных перипетиях, никто ни о чем не догадается. Однако он не собирается навязывать читателю свою философию, читать нравоучения молодым влюбленным, предостерегать тех, кто уже немолод. Цель его романа — сделать читателя благороднее, возвышеннее. Он вспомнил слова одного социолога, который заявил, что видит ценность книги в том, насколько она заставляет его быть лучше… Таким образом, если посмотреть на Паулу под другим ракурсом, наделить отрицательными качествами не ее, а мужа главной героини… Пусть он будет безразличен к героине и не она его оставит, а он ее… Запоздалая расплата… Однако в жизни все произошло совсем не так…

Ион Джеорджеску-Салчия сел за письменный стол, взял лист бумаги и крупно вывел посередине цифру «1». Он начал писать первую главу с середины листа, потому что первую страницу писать всегда очень тяжело, а так он быстрее преодолеет этот психологический барьер и перейдет ко второй странице.

К полуночи он собрал исписанные и разбросанные по столу листы бумаги и тщательно, даже любовно, сложил их по порядку. Перечитав написанное, он вдруг обнаружил, что в портрете главной героини можно без особого труда узнать Амалию. Конечно, сюжет романа — это не ее история. В конечном счете это история автора произведения.

Однако, ложась спать, он все же задал себе вопрос: а какова она, судьба Амалии?

Глава 9

В бездонной черноте неба звезды казались необычайно большими. На море легла удивительная тишина. Время от времени до борта корабля бесшумно докатывалась невысокая волна и таяла бесследно. Корабль, молчаливо повинуясь призывам моря, покачивался в такт волнам.

Нуку снял фуражку и вытер ладонью лоб. Дул едва ощутимый бриз. Море дышало теплом и влагой. Сейчас, с наступлением ночи, оно отдавало накопленную за день солнечную энергию. Стоять на вахте на корабле, вышедшем на выполнение учебно-боевых задач и бросившем якорь далеко от берега, — это же замечательно! Нуку считал, что это своего рода компенсация за напряженные часы похода. Все приборы и механизмы надо проверить, людей проинструктировать. В морской службе много такого, что скрыто от посторонних глаз, но требует постоянного внимания. Волны, ветер пытаются сбить корабль с точного курса. Ложная тревога из-за какого-то неведомо откуда взявшегося среди волн ящика и взволнованный крик впередсмотрящего: «Неизвестный предмет справа по носу!» Минуты напряженного ожидания, собранные в кулак нервы, готовность принять решение в невообразимо короткий промежуток времени, потому что море жестоко, оно не прощает ошибок…

Нуку посмотрел в сторону вахтенного матроса. Тот, держась одной рукой за леера, свесился за борт и напряженно вглядывался в густую тьму, где слышался лишь легкий всплеск волн. Матрос выглядел довольно комично, пытаясь хоть на полкорпуса приблизиться к рассматриваемому предмету. Казалось, он вот-вот вывалится за борт.

— Что там у тебя, Штефанеску? — спросил он вахтенного.

— Ничего, товарищ старший лейтенант. Мне показалось, что впереди какой-то огонек. В темноте, вы знаете, глаза устают. Все в порядке. Это во время первого выхода в море, когда я стоял на вахте, было страшно. За всю свою жизнь я не припомню такой темени. Я чувствовал за бортом угрожающую пустоту, хотя, скорее всего, это была игра воображения. От ощущения этой черной безмолвной пустоты волосы вставали дыбом.

— Ну, это ты преувеличиваешь. Чего бояться-то?

— Не знаю. Это трудно объяснить, но мне было тогда до такой степени страшно, что я хотел нажать кнопку сигнала тревоги, чтобы услышать голос вахтенного офицера. Просто услышать его голос. — Матрос замолчал, еще раз посмотрел в бинокль туда, где ночь сливалась с морем, и обратился к Нуку: — Знаете, иногда хочется, чтобы хоть что-нибудь произошло, пустяк какой-нибудь, но дающий ощущение, что ты находишься среди людей, что все идет нормально. В противном случае морская пучина преследует тебя как дурной сон.

— Ты откуда родом? — спросил Нуку.

— Из Бухареста. Коренной столичный житель. Живу на знаменитой Каля Викторией, где, как поется в песне, никогда не бывает ночи. Когда я ложился спать и гасил свет, в комнате все равно было светло от уличных фонарей. Их мягкий серебристый свет проникал в комнату, и все предметы были хорошо различимы. Одним словом, настоящей темноты я никогда раньше не видел.

— Разве ты ни разу не был в селе? Разве тебя не заставала ночь в поле?

— Вроде бы нет. Да и что я забыл ночью в поле? Правда, в начале службы проводились ночные стрельбы, но я тогда был часовым, а пост мой освещался фонарем, поэтому там было светло как днем. Честное слово, товарищ старший лейтенант, до этой ночи на море я не знал, что такое темнота. Поэтому мне было страшно.

Нуку попытался представить этого матроса на гражданке. Наверное, одевался по последней моде, носил длинные волосы, ходил в обнимку с такой же, как сам, модной девчонкой. Но на большее у Нуку не хватило воображения. Да и парень выглядел сейчас как настоящий матрос.

— А теперь, когда стал моряком?

— Привык. Иногда вижу вдалеке теплоходы, направляющиеся в Констанцу. Огоньки еле видны. Пытаюсь представить пассажиров, которые наверняка смотрят в нашу сторону, но вряд ли нас видят. Наш корабль — не пассажирское судно с открытыми иллюминаторами, где на борту звучит музыка, а по палубе прогуливаются…

Тут вахтенный к чему-то прислушался и замолчал.

— Показалось, что-то стукнуло о борт, — сказал он немного погодя.

— Может, ослабло крепление у шлюпки. Спустись посмотри, а я постою за тебя.

— Понял. Пожалуйста, бинокль.

Пуку слышал, как легко, почти беззвучно спустился по металлическому трапу матрос. Оставшись один, Нуку посмотрел туда, где должно было находиться море. Действительно, тьма казалась непроглядной. Только у носа корабля в волнах смутно отражался свет якорного фонаря. На какое-то мгновение Нуку почувствовал себя страшно одиноким, затерянным между небом и водой. Он попытался представить, как несли вахту моряки в прежние времена, например китобои. Они урывали несколько часов сна после сумасшедшей гонки по морям, чтобы на следующий день начать все сызнова. Нуку вообразил легендарного капитана Ахаба с горящим взором, неукротимого, не знающего устали, решившего снарядить новую экспедицию в безбрежные морские просторы в поисках Белого Кита.

Открылась дверь штурманской рубки. На секунду контрастирующий с темнотой свет ослепил. Только когда дверь закрылась, Нуку разглядел командира корабля капитана второго ранга Якоба. На мгновение темнота показалась еще более плотной. Нуку поприветствовал командира и подошел поближе.

— Ты почему не разбудил меня? — упрекнул его Якоб.

— Вы мало спали в последние ночи… А мне спать не хотелось…

— Служба службой, но мне все-таки не хочется, чтобы завтра утром, когда придем в порт, ты выглядел мучеником. Или ты намерен произвести на жену впечатление, вызвать у нее сострадание?

Нуку вспомнил, какой грустной выглядела Амалия, когда собирала его чемодан.

— Я и без того произведу на нее впечатление.

— Не скажи. Когда я в первый раз, сразу после свадьбы, выходил в море, жена была очень недовольна и с завистью мне сказала: «Тебе хорошо. У тебя морская прогулка». Ну я и решил продемонстрировать ей трудности флотской жизни — вернулся из похода осунувшийся, небритый. Она, как увидела меня, так, бедняжка, и прослезилась. С тех пор я строго придерживаюсь правила настоящих моряков: перед заходом в родной порт готовлюсь, как на бал. Не желаю выглядеть усталым, вызывать к себе сочувствие.

— Я тоже не желаю, — поспешил вставить Нуку.

— А что говорит жена? Уже свыклась с мыслью, что она жена моряка?

Нуку ответил не сразу. Перед уходом Амалия у двери шепотом сказала ему: «Я очень за тебя волнуюсь. Будь осторожен. Не стой долго на солнце, берегись ветра…» Наивность этих советов ошеломила Нуку. На вопрос Якоба он решил ответить шуткой:

— Я всего второй раз выхожу в море. Поэтому мою жену надо еще тренировать. Со временем она привыкнет, а пока ей не очень легко.

— Думаю, ее можно понять, — кивнул Якоб. — Нелегко оставаться одной в четырех стенах, когда все хозяйство на ней… Говоришь, надо тренировать? Как сказать! Моя жена привыкала долго и трудно. Как-то раз возвращаюсь из похода домой и вижу, в квартире темно. Сначала подумал: дома никого нет. А оказалось, она сидела в темноте, потому что перегорели пробки. Спрашиваю ее: «Ты почему ее вызвала электрика?» А она мне в ответ: «В квартире я одна, и мне не очень хотелось, чтобы приходил чужой человек…» Я научил ее менять пробки. Потом сын пошел в школу и появились новые проблемы. Родительские собрания в школе назначались именно тогда, когда я уходил в море. Даже на торжественном вечере по случаю окончания учебного года, на котором сына премировали за чтение стихов и родители фотографировали своих детей, я не смог присутствовать. Я уже не говорю о том, что в течение года не имел возможности помочь сыну выучить таблицу умножения, научить его ездить на велосипеде. Когда всем этим заниматься? В перерывах между выходами в море? Жена моряка должна быть верной и терпеливой, должна уметь многое делать сама. Есть девушки романтического склада, которые без ума от флотской формы, но после замужества пасуют перед первыми же трудностями…

— Этого я не боюсь, — тихо заметил Нуку. — Три года уже как женат. Говорят, если семья не развалилась в первые три года, то потом устоит.

— Я это просто так сказал. У тебя этой проблемы не должно быть. Сколько раз ты просился на корабль? Следовательно, успел все уладить на семейном фронте. Жена наверняка знала, к чему ты стремишься.

— Да, она всегда меня понимала и не возражала, когда я получил назначение на корабль.

— И все же это не причина возвращаться домой невыспавшимся и небритым.

— Намек понял, — улыбнулся Нуку. — Иду спать, товарищ командир.

— Иди поспи часика три.

Нуку козырнул и спустился вниз по трапу. На секунду он задержался во внутреннем коридоре, чтобы глаза могли привыкнуть к свету, затем вошел в свою каюту. Включил светильник в изголовье и лег. Заснул он раньше, чем успел о чем-либо подумать.

…Разбудил его ритмичный, похожий на пыхтенье, шум главного двигателя. Нуку вскочил как ужаленный, но, уяснив, что обороты нарастают — значит, корабль только что снялся с якоря, вздохнул с облегчением. Вспомнив совет командира, он тщательно побрился. По правде говоря, ему вначале хотелось возвратиться из плавания если не морским волком, то хотя бы бывалым мореходом. Но совет Якоба несколько поколебал его первоначальные намерения. Нуку достал белую накрахмаленную, наглаженную рубашку с воротником на стойке, которая больше подходила к праздничному торжеству. Но разве возвращение домой не праздник?

* * *

Повернув за угол и выйдя на Якорную улицу, Нуку увидел выкрашенную в темно-зеленый цвет повозку с колесами, одетыми в автомобильные шины. На ней гордо восседал толстый и небритый возница, тот самый, который три года назад перевозил вещи Амалии на теперешнюю квартиру. Нуку невольно представил, как все это было. Он тогда решил бесповоротно перевезти Амалию к себе. Спешно остановил на улице эту повозку и, несмотря на сопротивление хозяина, уговорил его перевезти вещи. Когда повозка остановилась у отеля «Али-Баба», он забежал за Амалией, которая в это время собиралась развешивать стираное белье.

— Бросай все и собирайся.

— Куда?

— Домой, — сказал он с какой-то особой интонацией. — Я помогу тебе уложить вещи. Раздумывать некогда: на улице ждет транспортное средство. Счетчик включен, за простой придется платить, — засмеялся Нуку, показывая пальцем на коня, пощипывающего припорошенную пылью траву на обочине.

Амалия выглядела растерянной, по нескольку раз переставляла вещи с места на место. Нуку, не давая ей опомниться, торопил, шумел, помогал, одновременно разглядывая вещи. Вот вуаль, вот шляпа, которую она никогда не надевала, вот кукла, чайник, черное пальто, пропахшее нафталином, жакеты, платья, сапожки «аля мушкетер», пояса, платки, книги, флакончики с духами и лосьонами, будильник, альбом с фотографиями, который не закрывался, мольберт, коробки с красками, плед, кастрюльки, бигуди, открытки. Когда все это было разложено по чемоданам, сумкам, целлофановым мешкам, Нуку схватился за голову:

— Я за тобой должен был приехать не с этой несчастной повозкой, а с караваном верблюдов.

Амалии даже некогда было причесаться, и она повязала голову белой, в красных розах косынкой. Когда она шла к повозке с сумкой и целлофановым мешком, в который упаковала горшочки с цветами, а затем, приподнявшись на носках, подавала их вознице, было что-то очень трогательное в ее фигуре. Черную, раздувшуюся сумку она никому не доверила — туда она сложила, наспех завернув в бумагу, чайный сервиз.

— Я понесу ее сама, тем более что здесь недалеко… Иначе от сервиза останутся одни черепки.

Они шли рядом, едва поспевая за повозкой.

— Ты похожа на марафонца, — пошутил Нуку.

— А ты передвигаешься вразвалку, как пьяный докер, — не осталась она в долгу.

Вот здесь, на этом углу, она останавливалась, чтобы перевести дух. Свитер в обтяжку подчеркивал, как тяжело вздымалась ее грудь. Амалия устало приблизилась к Нуку и прижалась к нему, как ребенок. Его охватило тогда волнующее, дурманящее голову, неповторимое чувство — они были вместе, начиналась новая страница их жизни. Судя по тому, как Амалия, глубоко дыша, прижалась к нему и оперлась о его плечо, она испытывала также же чувства… Три года прошло с тех пор. Три года безмятежной жизни, в течение которых они вили свое гнездышко. Практически с того момента начался отсчет их совместной жизни. Потом он отобрал у Амалии сумку с сервизом и направился к зданию под номером 35 — их дому…

Очнувшись от воспоминаний, Нуку непроизвольно, как обычно на этом участке пути, прибавил шаг. Подойдя к дому, озабоченно посмотрел на часы. Успеть бы застать ее, пока она не ушла в школу. Как хорошо, когда знаешь, что тебя ждут после стольких дней плавания! Он нетерпеливо открыл дверь, и Амалия с радостным криком бросилась ему на шею:

— Нуку, наконец-то вернулся!

Каким сладким показался ему ее поцелуй после разлуки! Дверь на площадку он закрыть за собой не успел, и проходившая мимо соседка сказала им: «Доброе утро». Они, смеясь, отпрянули друг от друга, покраснев, ответили на приветствие и закрыли дверь.

— Я собиралась пойти на рынок, — объяснила Амалия. — Сегодня у меня уроки начинаются позже… Но все не решалась переступить порог: как будто чувствовала, что кто-то должен прийти. Как хорошо, что ты вернулся!

Нуку отставил в сторону чемодан и снова обнял ее. На этот раз она легко высвободилась из его объятий и, отступив на полшага, сказала:

— Для моряка, вернувшегося из плавания, ты выглядишь довольно прилично. Трудно было?

— Нет, но я очень тосковал по тебе.

— Значит, есть кое-что и хорошее в твоих выходах в море, — засмеялась она. — Они меняют тебя. Выпьешь чаю?

— Успею. Расскажи лучше, как ты здесь жила в мое отсутствие?

— Плохо. Без тебя плохо… — Она подошла, расстегнула ему китель и, приподнявшись на носках, нежно поцеловала в щеку: — Не люблю одиночества.

— И я не люблю… — Он хотел обнять ее за талию, но Амалия увернулась и убежала на кухню.

— Слышишь, — донесся оттуда ее голос, — у нас испортился кран горячей воды. Пришлось перекрыть нижний вентиль.

— А почему ты не вызвала мастера?

— Не хотелось видеть чужого человека в доме… А для тебя повозиться с краном и проявить свое умение одно удовольствие.

Он прошел в спальню, снял рубашку, бросив беглый взгляд на манжеты.

— Стирать не надо? — спросила она, появляясь в дверях.

— Я только утром надел ее. Ты думаешь, я на корабле хожу в нарядной рубашке?

— Ты сегодня пойдешь в порт?

— Нет, на сегодня достаточно. Экипаж свободен до завтрашнего утра. Если подсчитать, сколько времени мне удалось поспать в плавании, то едва ли наберется ночь, так что имею полное право расслабиться. Прогуляемся в Констанцу — это почти рядом.

— Мне бы тоже хотелось, но у меня уроки. Поезжай один.

— Ехать одному нет смысла. Кто меня будет ругать за то, что трачу деньги на пустяки? Кто будет останавливать у витрин с дамским бельем? — Он попытался обнять ее, но Амалия опять ускользнула на кухню:

— Пока я здесь с тобой болтаю, чайник уже закипел и залил плиту. Если хочешь поговорить со мной, иди сюда.

Пуку покорно пошел вслед за ней.

— Который час? — спросила она.

— Без четверти.

— Есть еще немного времени. Скорей бы наступили каникулы! Три недели осталось…

Он достал из кухонного шкафчика сахарницу, поставил ее на стол. Открыл дверцу холодильника. Все это он делал, чтоб скрыть охватившую его вдруг тревогу. Амалия неуловимо изменилась. В прошлый раз, когда он возвратился из плавания, она так не суетилась, но сделала все, чтобы побыть с ним.

— Тебе обязательно надо идти?

— Директор сейчас — не подступись: его пропесочили в уезде за дисциплину в школе и прочее. Я ненадолго, через три часа вернусь.

— Мне эти три часа будут казаться вечностью, — вздохнул Нуку.

— Не преувеличивай! — возразила Амалия, разливая чай в чашки. — Поспи, послушай музыку… Вот, кстати, пластинка Хулио Иглезиаса.

— Откуда она у тебя?

— Джеорджеску-Салчия одолжил. Он кроме всего прочего большой любитель музыки. У него ужас сколько пластинок, и он к ним так бережно относится.

— И тем не менее рискнул одолжить свое сокровище тобе? — сыронизировал Нуку.

— Зачем ты так, Нуку? Он мой коллега и очень порядочный человек.

— Зачем оправдываться? Ты что, уловила какой-то намек в моих словах?

— Мне надо идти, — сказала Амалия. — Извини, что не могу составить тебе компанию. В час буду дома.

Она поднялась, взяла сумочку и направилась к двери, но возле нее остановилась и вернулась, чтоб поцеловать его в щеку.

— К моему возвращению ты, надеюсь, перестанешь дуться.

— А я и не дуюсь, — пожал он плечами. — Буду ждать тебя.

Когда она уходила, он посмотрел ей вслед и сразу почувствовал себя грустным и одиноким. Настроение у него резко испортилось. Попробовал чай — он показался почему-то горьким. Наверное, от усталости. Надо бы немного вздремнуть… под музыку одной из песен Хулио Иглезиаса…

Глава 10

— Вставай, Бебе, на вахту пора, — раздался в кубрике громкий шепот вахтенного матроса.

— Ох…

— Да успокойтесь вы наконец! Кто там шумит?

— Это я, Пантази. Он не хочет вставать, товарищ сержант.

— Кто не хочет? Ты, Штефанеску?

— Встаю, встаю. Уже одеваюсь.

— Хорошо, я жду наверху. Не заставляй меня еще раз спускаться…

— Иди ты к черту! — сердито пробурчал Бебе, вскакивая с постели.

Когда его призвали в армию, он сам попросился на флот. Все были удивлены, что он вызвался служить два года на флоте вместо одного года и четырех месяцев в сухопутных войсках, однако Бебе спокойно отвечал, что два года службы его не смущают, лишь бы попасть на флот. Корина, увидев его после первых месяцев службы, чуть в обморок не упала. А дело было так. Вызвали его на контрольно-пропускной пункт. Он думал, что приехали родители, а тут она: длинные волосы распущены по плечам, плащ распахнут, а под ним голубое платье.

— Привет, Бебе!

— Ты как сюда добралась? — удивился он.

— С трудом. Но главное — добралась. Заработала два дня отгулов, дома сказала, что еду с подругами в горы. Денег одолжила у начальницы… Тебе очень к лицу морская форма. Сфотографируйся в ней…

Вспоминая об этом, Бебе стал быстро одеваться. Делал он это почти на ощупь, так как сине-фиолетовый ночной фонарь давал слишком мало света. Нечаянно уронил ботинок на пол. Его сосед Драгомир повернулся на другой бок, ткнул кулаком в подушку и недовольно проворчал:

— Что ты там делаешь? Чего спать не даешь?

— Баю-бай, цыпленочек, — успокоил его Бебе. — Зачем волноваться? У тебя впереди еще полночи.

— Да замолчи же наконец и убирайся наверх! — послышался злой шепот сержанта.

Бебе взял пилотку, накрыл койку одеялом и, покачиваясь спросонья, вышел на палубу. Прохладный ночной воздух сразу привел его в чувство, развеяв остатки сна. Он осмотрелся вокруг. Порт спал спокойно. Небо было звездное. Рядом вырисовывались черные силуэты стоящих на якорной стоянке кораблей. При свете звезд они казались гораздо крупнее. До Бебе донесся голос Пантази, шедшего навстречу:

— Ты что, забыл дорогу? Я уже подумал, что ты не придешь и придется снова спускаться в кубрик и будить тебя. Прошло уже почти четверть часа, а ты…

— Все, хватит меня отчитывать. Я уже здесь. Пошли, товарищу военному мастеру доложим!

Пантази зашагал вперед. Затем, обернувшись, предупредил Бебе:

— Будь внимателен, не споткнись на ступеньках, похоже, ты еще не совсем проснулся…

— Нет, сон уже улетучился. А вот пока не поднялся с постели, я никак не мог проснуться…

— Что правда, то правда. Когда будят среди ночи, всегда так.

Внизу, в каюте военных мастеров, горел свет. Когда Штефанеску открыл дверь, мастер вскочил с постели, быстро сунул ноги в ботинки и взглянул на наручные часы:

— На пять минут опоздали, голубчики.

— Товарищ военный мастер, матрос Пантази вахту сдал.

— Товарищ военный мастер, матрос Штефанеску вахту принял.

— Хорошо, — прервал доклад военный мастер и, обращаясь к новому вахтенному, сказал: — Смотри в оба.

Не засни, чего доброго. В четыре утра разбудишь кока, а без четверти пять спустишься сюда и разбудишь меня. Смотри не забудь и ничего не перепутай. Если кто-нибудь придет…

— Знаю, товарищ военный мастер. На борт пущу только в вашем присутствии.

— Правильно, — кивнул военный мастер.

Матросы отдали честь и вышли. Когда они подымались по трапу, Пантази сказал:

— Повезло тебе с третьей сменой. Никаких подъемов. Мне всегда третья смена нравилась. А тут не успеешь заснуть, как уже подъем: ревун звенит.

— Может, сунуть гвоздь в трансформатор…

— Ну ты и орел! Надо иметь голову на плечах. На следующий день поставят другой ревун, еще громче. Да и капралу много времени не потребуется, чтобы выяснить, кто это сделал.

— Согласен. Даже если я не виноват, он все равно смотрит в мою сторону: не может простить той истории с треугольником.

— Ну и ты тогда повел себя не лучшим образом. Человек сказал, что окончил техникум. Зачем задавать ему такие вопросы? Хорошо, что он справился с задачей. У него второй класс, парень он толковый. Заметил, как он вернул тебе задачку, которую решил по-своему: «Я не помню этой теоремы, в техникуме мы ее не проходили. Будь добр объясни сам, ты же, кажется, окончил лицей с физико-математическим уклоном».

— А я что, не объяснил?

— Объяснить-то объяснил, но утопить его не смог. Ты же ведь этого хотел? Вот что я тебе скажу: капрал наш — парень толковый и порядочный. Ну, всего, приятной вахты!

— А тебе спокойной ночи и сладких снов! — с иронией пожелал Бебе. — Надеюсь, ты не страдаешь бессонницей.

Некоторое время еще слышались шаги Пантази, а затем все стихло. Бебе поглядел в сторону левого борта. Там, за полоской темной воды, просматривался силуэт соседнего корабля. В синеватом свете фонаря у трапа взад-вперед неторопливо и бесшумно ходил вахтенный матрос. Вокруг стояла какая-то удивительная, умиротворяющая тишина. Лишь иногда со стороны моря доносился короткий крик невидимой птицы, и снова становилось тихо. У носа корабля раздался всплеск — Бебе посмотрел туда. На темной воде расходились концентрические круги — очевидно, рыба. Все казалось удивительным в этот час. Беззвучно роились в синеватом свете фонаря ночные мотыльки. Откуда-то издалека, со стороны города, время от времени доносился гудок тепловоза, лай собак. Желтоватая гирлянда фонарей тянулась далеко вдоль набережной и терялась где-то в конце бульвара.

Бебе стал думать о доме. Дом — это прежде всего отец с матерью. Отец часто ездил в загранкомандировки и не очень контролировал сына. Как глупо все получилось: он переоценил свою подготовку и провалился на вступительных экзаменах в институт. После службы опять придется поступать. Его товарищи уже будут на втором курсе. Да еще надо поступить… С вступительных экзаменов он переключился на Корину, с которой дружил с пятого класса, свою единственную любовь. Они с Кориной выросли, и пробудившаяся у них любовь воспринималась знакомыми как что-то естественное. Все говорили, что они идеальная пара. На дискотеке, когда они вдвоем выходили на площадку, вокруг образовывалось пустое пространство — на них смотрели как на пару, умеющую танцевать и показать себя. Где сейчас его шикарный японский магнитофон с кассетами, идеально воспроизводящими звук? Здесь, на корабле, даже карманный радиоприемник иметь запрещается. Да и что бы он стал с ним делать, ведь корпус корабля металлический, все экранирует. Так что ни одной станции не поймаешь. Корина пишет все реже. Любовь любовью, но когда столько месяцев находишься в разлуке и только в письмах посылаешь тысячу поцелуев или говоришь по телефону «Целую тебя», то в голове появляются разные мысли. Вчера, например, когда они говорили по телефону, Корина торопливо объяснила, что в субботу у нее день рождения. Бебе запасся жетонами для междугородних разговоров и, вытаскивая по нескольку штук из кармана, раскладывал на серой коробке телефона-автомата, а потом опускал в прорезь, когда зажигалась сигнальная лампочка.

Корина нетерпеливо спрашивала в трубку:

— Ну, как ты решил? Отпросись. Ты приедешь в субботу, правда? Я буду тебя ждать.

— Если смогу… если успею… — отвечал он.

— Ты должен, — настаивала она. — Какой праздник без тебя? Сделай все возможное — и приезжай.

Что она понимает в службе? «Тебе очень к лицу морская форма», — вспомнил он слова, сказанные ею, когда Корина неожиданно приехала навестить его. Тогда они вышли прогуляться по городу. На улице Корина хотела взять его под руку, но он отстранился:

— Не сердись, но это запрещено. Тем более что мне дали увольнительную в дневное время, когда все на занятиях.

— Большое дело — несколько часов! Ты же не каждый день отпрашиваешься. Или у тебя здесь уже появилась подружка?

— Корина, как ты можешь так думать? Я только тебя люблю…

— А взять тебя под руку не разрешаешь.

— Ну ладно, — решился он.

— А если тебе запишут замечание?

— Это будет потом. А сейчас главное — ты со мной.

А на следующий день на поверке военный мастер Панделе, глядя в сторону и вроде бы ни к кому не обращаясь, сказал:

— Не нравится мне, когда военнослужащий, не успев выйти за ворота части, забывает о воинской дисциплине, об уставах. Прогуливается с девушкой под руку, старших не приветствует… Надеюсь, тот, о ком я говорю, понимает это?

— Да, товарищ военный мастер. Вчера только я ходил в увольнение. Но, честное слово, я не нарушал уставных требований.

— Твое «честное слово»…

Ирония в голосе военного мастера задела Бебе, но он нашел в себе силы признать: да, он шел с Кориной под руку, но что касается приветствия… Хотя, когда идешь с девушкой, случается, не замечаешь старших…

Если бы сейчас приехала Корина! В субботу у нее день рождения. Как весело праздновали они его в прошлом году! Квартира Корины на Каля Гривицей не могла вместить всех гостей. Магнитофон на полную мощность, всюду цветы, на кухне две подружки Корины готовили сандвичи.

— Что это у тебя творится? — спросил он, войдя в квартиру. — Родители не обидятся?

— А я их выпроводила, — рассмеялась Корина, обнимая его. — Какие красивые розы! Подожди, сейчас вазу принесу. Папа не терпит современную музыку, а мама пошла к соседке на чашку кофе. Они придут, когда я погашу свечки и начну резать торт.

Корина была самой миленькой среди девушек. И Бебе, пришедший на торжество в вечернем костюме, при галстуке, ловил на себе восхищенные взгляды. Потом, когда начались танцы, он снял пиджак и засучил рукава рубашки, вызвав тем самым неодобрение Корины. И вот в субботу все опять повторится. У Корины сейчас, наверное, столько забот — портниха, парикмахер, торт из ресторана «Амбасадор»…

Бебе сделал несколько шагов по направлению к корме и подумал, что не составило бы большого труда тихо спуститься по трапу, пройти мимо мастерских к проходной. На контрольно-пропускном пункте можно придумать какую-нибудь историю: «Больна родственница, спешу на поезд. Документы есть, конечно, по мне, братец, сейчас страшно некогда, покажу, когда вернусь…»

Нет, этот номер не пройдет. Не пропустят. Более того, доложат командиру, а командир не из тех, кто верит таким басням. Лучше завтра честно обратиться с рапортом к командиру: «Прошу понять меня. У меня семейные обстоятельства. Неотложные дела…» «А где телеграмма?» — спросит он. «Телеграммы нет, я разговаривал со своими по телефону. Очень вас прошу…» Самое главное — придумать причину.

Мысль о том, что он сможет получить разрешение, придала Бебе сил. Он подошел к пульту старшего вахты и посмотрел на часы. Прошло всего пятнадцать минут, времени еще предостаточно. А как быстро пролетали часы дома, когда он бродил с друзьями по родному Бухаресту, по парку Чишмиджиу. Аромат цветов, люди, не спеша прогуливающиеся по тенистым аллеям. Бебе вспомнил, как перед выпускным вечером преподаватель музыки репетировал с хором выпускников программу. А какой получился выпускной бал! Какой красивой была Корина в белом праздничном платье! Словно принцесса из сказки.

Конечно, в эту субботу на дне рождения обязательно будет Джео. Он студент первого курса, живет рядом и наверняка приглашает Корину к себе слушать новые записи «Бонни М». А Бебе в это время… Вот почему она так спешила, когда разговаривала с ним по телефону. Ясно, зачем ей такой дурачок, как Бебе? Много ума не надо, чтобы сообразить, что у нее свидание с Джео. Он только что вернулся из армии — отслужил всего восемь месяцев, как и полагается поступившему в высшее учебное заведение, а сейчас продолжает учебу. Джео уже через три месяца службы стал капралом. Но посмотреть бы, как бы он повел себя здесь, на море. Может, из него даже кок не получился бы. Он, наверное, теперь хвастает своим званием. В сухопутных войсках проще. А здесь, на корабле, четыре капрала на весь экипаж. Надо трудиться в поте лица, чтобы стать старшим матросом. А Джео раз-два — и капрал, и уже дома, а тут такая красивая девушка, как Корина. Почему бы ему не пригласить ее? И почему бы ей не согласиться пойти послушать новые записи? У Джео сейчас масса свободного времени, он в полном распоряжении Корины. Прогулки на катере, пение под гитару, кафе «Дойна»… Он, глупец, набивает карманы жетонами, чтобы подольше поговорить с Кориной по телефону, а ей не до него…

Все, завтра, как только он увидит командира корабля, обратится к нему…

Светало. Но наступающий день не радовал Бебе. По его мнению, ситуация складывалась сложнейшая. Если он не приедет на день рождения Корины, то произойдет трагедия в его личной жизни: Джео уведет девушку. Бебе пытался сочинить фразу, которая бы разжалобила сердце командира. Все матросы знали, что командир человечный. У него и у самого сын солдат, так что он должен понять Бебе…

Погрустневший, но не потерявший окончательно надежд, Бебе в назначенное время разбудил кока, а затем военного мастера Панделе. Вначале его так и подмывало разбудить сначала Панделе, а потом кока, но он вспомнил, что уже имел с военным мастером небольшой конфликт, а это могло сыграть свою роль. Бебе разбудил военного мастера подчеркнуто вежливо, обратив внимание последнего, насколько точно он, Штефанеску, выполняет его распоряжение.

— Хорошо-хорошо, — хмурясь, как всякий невыспавшийся человек, прервал его Панделе. — Теперь иди наверх, на палубу, вдруг там что-нибудь произойдет.

Бебе ушел недовольный своей краткой речью, не убедившей военного мастера в его служебном рвении. На палубе кок в спортивном костюме, держась за леера, делал приседания. На берегу в кронах акаций уже подняли предрассветный галдеж птицы. Штефанеску глубоко вдохнул свежего воздуха и подставил лицо первым лучам солнца. Он не чувствовал усталости. Распустившийся напротив штаба большой розовый куст вселял в него уверенность, что скоро и он с букетом самых красивых роз отправится к Корине на день рождения. Он подумал, что если все будет хорошо, то уже вечером, часов в девять, он прибудет в Бухарест, на Северный вокзал. Надо будет позвонить Корине прямо с вокзала. Девять вечера — самое подходящее время…

На палубе появился военный мастер. Он был свежевыбрит и поправлял повязку на рукаве. Бебе строго по уставу доложил о себе, назвав звание, фамилию, имя, что заставило кока, делавшего зарядку, вытаращить от удивления глаза.

— День сегодня ты начал хорошо, — ободрил Бебе Панделе.

Матрос Штефанеску хотел ответить бодро, что-нибудь вроде: «Постараюсь так же хорошо и завершить его», но в это время с пирса донесся треск мотоцикла. Приехал старшина-снабженец, и Панделе сбежал по трапу переговорить с ним. Затем привезли хлеб. Военный мастер сверил свои электронные часы с корабельным хронометром. День начался.

Раньше других офицеров на корабль поднялся помощник командира. Военный мастер Панделе отдал ему рапорт.

Бебе, снедаемый желанием побыстрее высказать свою просьбу, забыл, что он вахтенный. Экипаж делал на палубе утреннюю зарядку. Бебе услышал, как помощник командира сказал мастеру:

— Командира срочно вызвали в Бухарест на совещание. Он мне звонил вечером.

У Бебе от этих слов екнуло сердце. Хотелось расплакаться. Как же так? Именно сегодня, когда ему понадобился командир… Хотя кто его знает, может, оно и лучше. Помощник командира — парень что надо, может, отпустит без лишних объяснений…

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?

— Что случилось, Штефанеску?

— У меня неприятности. Я очень расстроился. Дома что-то произошло, разрешите отлучиться на пару дней…

— Так что же случилось?

— Я разговаривал вчера по телефону… — Бебе вдруг запнулся под испытующим взглядом офицера и с отчаянием махнул рукой. — Не хочу вас обманывать, товарищ старший лейтенант. Это сентиментальная история. Понимаете, у меня есть девушка… И я боюсь ее потерять. Отпустите меня домой на субботу разобраться, в чем там дело…

— У нас очень много дел, Штефанеску. Потерпи несколько дней, пока закончится эта горячка. После допуска механизмов к маневрам я отпущу тебя, а сейчас не могу.

— Очень прошу вас, товарищ старший лейтенант. Поймите, если меня не будет там в субботу… Есть такие вещи, которые не терпят отлагательств.

Помощник командира пожал плечами:

— Ничем не могу помочь. В уставе предусмотрены случаи, когда дается краткосрочный отпуск: несчастье в семье, болезнь и другие исключительные ситуации…

— Это и есть исключительная ситуация, — уже ни на что не надеясь, сказал Бебе.

— Матрос остается матросом, только об отпуске и думает, — послышался за его спиной голос военного мастера.

Штефанеску резко обернулся. Ему хотелось сказать что-то грубое, обидное, но в последний момент он сдержал себя, сообразив, что может лишиться всякой надежды на отпуск.

— Докладываю, товарищ военный мастер… дело серьезное.

— Настолько серьезное, что ты нарушил устав? Товарищ старший лейтенант, матрос Штефанеску мне по команде не докладывал.

«Подумать только, вместо того чтобы сказать доброе слово, поддержать меня, он топит», — мелькнуло в голове у Бебе.

— Не доложил? Очень плохо, Штефанеску, — сказал старший лейтенант Пуку Думитреску. — Надо было вначале обратиться к своему непосредственному командиру.

— Непосредственный начальник не отпустил бы меня, даже если бы…

— Разрешение съездить домой надо сначала заслужить, — сухо оборвал его мастер.

Нуку посмотрел на часы:

— Хватит дискуссий. Я уже сказал: отпустить не могу.

— Ясно, — упавшим голосом произнес Штефанеску и, отдав честь, повернулся кругом.

Он думал о том, что ему крупно не повезло. Именно сегодня появилась возможность отпроситься в отсутствие командира, и вот… Что теперь подумает Корина?..

Бебе отправился на нос, где его товарищи уже драили палубу. Из-за якорной лебедки вышел капрал Вишою с проволочной щеткой.

— Где гуляете, достопочтенный? — ехидно поинтересовался он. — Думаешь, если стоял ночью на вахте, то не должен принимать участия в уборке?

— Оставьте меня в покое, товарищ капрал, — душа плачет.

— Ну-ка возьми эту проволочную щетку! Увидишь, как все у тебя сразу пройдет, — спокойно сказал капрал. — Ты что, хочешь, чтобы твою часть работы за тебя сделали другие?

— Об этом и речи быть не может. Не думайте, что я хочу увильнуть. Просто у меня действительно на душе тревожно.

— Давай берись за работу и забудь про свои душевные тревоги. Или ты думаешь, они бывают у тебя одного?

Штефанеску ничего не ответил. Он взял щетку и со злостью принялся драить указанное пятно на палубе. С каждым движением обида угасала, а пятно на палубе становилось все менее заметным.

— Смотри-ка, когда у тебя тревожно на душе, ты лучше работаешь, — заулыбался капрал.

Глава 11

Амалия открыла глаза и взглянула на часы. Проснулась она на четверть часа раньше, чем обычно. Посмотрела на несмятую подушку Нуку — третью ночь он не приходит домой. Она несколько раз просыпалась ночью. В первый раз ей приснилось, что вернулся Нуку. Во второй раз она действительно услышала шаги на лестнице, но это был всего-навсего сосед, живший на той же площадке, в квартире напротив. Он пил и иногда, возвращаясь домой за полночь, громко топал и ударялся о стены…

Сколько еще ночей придется вот так ждать, вздрагивая от чужих шагов на площадке? Амалию охватила злоба на свою судьбу, на Нуку за его любовь к морю, на этого аллегорического Белого Кита, который постепенно заглатывал ее мужа. Радостная весть о назначении на корабль, торжествующие нотки в его голосе в тот день ознаменовали начало тревожной жизни, смутных предчувствий угрозы спокойствию, которым она жила до сих пор. А еще раньше было общежитие, мелкие радости будней, затушевывавшие печали. Вопросы, которые она задавала себе, постоянно преследовали ее. И самым навязчивым в последние годы был один: как бы сложилась ее жизнь, если бы…

Если бы Алек был в жизни так же постоянен, как в искусстве! Стоило ему тогда, когда после получения диплома он спускался по лестнице, ни на кого не глядя, только посмотреть на нее и сказать: «Поехали со мной», — она бы ни минуту не раздумывала. Она была готова ехать с ним куда угодно — в город, в то село с белым монастырем, в какое-нибудь селение, расположенное в дельте Дуная, или в старинный городок с потемневшими от времени зданиями. Она бы поехала с ним куда угодно.

Повседневные радости и заботы, школа, покупка понравившихся вещей, небольшие вечеринки с друзьями, отпуска — все пополам, все на двоих. Как бы здорово это было! Но этого не случилось. Потом появился Нуку. Он вернул ей уверенность в себе и душевное спокойствие. Она чувствовала себя хорошо с Нуку, в школе, с подругой Дориной. Сложился круг знакомых. Продавщица из магазина «Текстильные товары» по первому слову выкладывала перед ней десятки рулонов тканей. Посещение пляжа, экскурсии во время отпуска. Но вот Нуку овладела страсть к морским путешествиям. В его жизнь ворвался Белый Кит, эта фикция, и увлек его в море. Неужели так будет продолжаться всегда?

В конце концов, это его дело, если для него море — это все, если половину всех ночей ему приятнее проводить на тесной койке в каюте на корабле. Но зачем же приносить ее в жертву своему призраку, который тянет его в море, этому абстрактному существу, плоду писательской фантазии, родившей его много лет назад? Не надо делить свою любовь между ею и морем!

Амалия встала, оделась и прошла на кухню. Вскипятила чай. Достала машинально две чашки: одну — для себя, другую — для Нуку, словно он был дома, поставила их на стол. Налила в одну чашку чаю, потом опомнилась и другую чашку убрала. Села за стол и, медленно размешивая ложечкой сахар, стала думать о своем. Чай давно остыл. Завтракать не хотелось. Мучило отсутствие Нуку. И вдруг она услышала, как он открывает дверь.

Амалия вскочила и почувствовала радость и необычайное облегчение. Он вернулся, он был здесь, вот он поставил чемодан под вешалку. Амалия подбежала к Нуку, хотела его обнять и остановилась как вкопанная:

— Что с тобой? Ты на себя не похож, тебе плохо?

— Нет, все в порядке, — устало ответил Нуку. — Просто я тридцать часов не спал.

Она сняла с его головы фуражку, помогла расстегнуть китель как нежная, любящая жена.

— Ну что, Белый Кит показался своим преследователям? — шутливо спросила она, провожая Нуку на кухню.

— Какой там Кит! — рассмеялся он. — Пеленгаторная станция. Ну и доставила же она нам хлопот. Понимаешь, полетел конденсатор усилителя…

Амалия протестующим жестом остановила его:

— Не объясняй мне, я все равно ничего не пойму. Ты же знаешь, что я в технике ни бум-бум. И не это главное. Я испугалась, увидев тебя таким усталым. Хочешь есть? Может, выпьешь чашку чая, хотя он, наверное, уже остыл.

— Тем лучше, — улыбнулся Нуку, — но вначале я приму душ. Есть не хочется. Всю ночь курил. Я тебе по телефону сказал, что выхожу в море. Все произошло неожиданно. И командира на борту не было — уехал в Бухарест на совещание. Пришлось выкручиваться самому.

— Ты же об этом мечтал.

— Да, но все выглядело не так, как в книгах. Тысячи мелочей, которые надо учесть, надо помнить. Плюс неотступно преследовавший меня вопрос: не забыл ли что-либо важное? А если я опростоволошусь?

— Такой рационалистичный человек, как ты…

— Выкрутился, — сказал Нуку.

Амалия подтолкнула его к ванной, провожая озабоченным взглядом; под глазами черные круги, щеки ввалились.

Она вернулась на кухню, приготовила завтрак и стала ждать, когда он вымоется.

Вернулся он посвежевшим.

— Не переживай, такое случается нечасто. Нагрянула внезапно инспекция из Министерства национальной обороны, только и всего. Тридцать часов быть командиром корабля в походе — знаешь, что это такое? — сказал он, застегивая банный халат вишневого цвета и садясь на стул.

— Это принесло тебе по крайней мере удовлетворение?

— Конечно! Это же у меня впервые, понимаешь? Притом специалист контролировал каждое мое действие, каждую команду, каждый маневр — как на экзамене! Это трудно объяснить словами…

Усталость как рукой сняло. Он с вдохновением рассказывал обо всем — как забыл поднять сигнальный флажок на мачте, как встретился с рыбацким судном, как у кока подгорело жаркое, а в полночь, когда появилась возможность вздремнуть часика два-три, вышла из строя пеленгаторная станция.

— А ты как тут без меня? — спросил он Амалию, рассказав о своем выходе в море.

В его вопросе Амалия уловила безразличие. Она подумала, что после такого ответственного выхода в море семейные проблемы кажутся совсем незначительными, и пожала плечами:

— Справляюсь со всякими делами. Ничего особенного, никаких примечательных событий.

— Я не о событиях спрашиваю. Я имел в виду твое настроение.

И вновь ей показалось, что он спрашивает для проформы. Так бывает, когда встречаешь знакомого, которого долго не видел, и задаешь вопрос: «Ну, как дела?», не ожидая на него ответа.

— Спрашиваешь так, из вежливости или тебя оно на самом деле интересует?

— Амалия, — произнес он укоризненно, — что значит из «вежливости»? Случилось что-нибудь?

Она вдруг почувствовала, что должна выговориться, высказать все, что наболело:

— Ты хочешь знать правду? Хорошо. Да, мне трудно. Я было отвыкла от одиночества, а сейчас чувствую себя, как никогда, одинокой. Ужасно тяжело. Особенно вечерами, когда выключаю телевизор… Пытаюсь читать, а сама все прислушиваюсь, не щелкнет ли замок в двери. Мне кажется, что я слышу, как ты возвращаешься. Думаю, что случится чудо и ты вернешься. Поздно засыпаю, вижу страшные сны. Вот так.

— Понятно, — сказал он, приблизившись к Амалии. — Тебе надо свыкнуться с мыслью, что ты не единственная из жен, которым время от времени приходится скучать. Я постараюсь компенсировать эти дни твоего одиночества.

— Оставь свои заверения и ложись спать.

— Ты права, а я, кажется, уже сплю, — устало улыбнулся Нуку.

— И так будет всегда?

— Что ты! Я же говорил тебе, что это особый случай: пришлось демонтировать станцию. Хорошо, что у меня отличные электронщики. Я больше вертелся возле них, чем помогал. По правде говоря, едва дождался, когда они разберутся в своих схемах, чтобы пойти прилечь. Мне еще не хватает тренировки. Другие после нескольких дней пребывания в море привыкают к режиму.

— Сколько секретов в морской профессии!

— Такова ее специфика, — засмеялся Нуку. — В каждой профессии есть что-то присущее именно ей…

— Я покину тебя на пару часов. Ты не обидишься, что я не остаюсь с тобой?

— А зачем тебе оставаться? Смотреть, как я сплю?

— Мне надо в школу. Коллега попросила заменить ее на два урока: она покупает мебель. Всего два часа, а потом я весь день буду с тобой.

— Я очень по тебе соскучился…

— И только сейчас мне об этом говоришь? — улыбнулась Амалия и чмокнула его в щеку.

Нуку обнял ее за талию:

— Я буду ждать тебя.

Амалия легко подтолкнула его к двери в спальню, а сама пошла в ванную привести себя в порядок. Посмотрев на часы, с удивлением подумала: «Он здесь, он вернулся, я так тосковала по нему, но, вместо того чтобы сказать ему об этом, подтруниваю над ним».

Ей вдруг захотелось сказать ему добрые, теплые слова о тех чувствах, которые переполняли ее в течение стольких дней. Торопливо, потому что уже опаздывала на уроки, она вошла в спальню. Нуку лежал прямо на покрывале лицом вниз и спал. Амалия сложила вдвое простыню и заботливо укрыла его. Этот почти материнский жест тоже стал своеобразным выражением чувств. Сколько любви она вложила в него! Так мать целует во сне ребенка и укрывает его, чтобы он не простыл. «Проявление чувств и должно быть бессознательным, в противном случае это обычная предусмотрительность», — подумала Амалия, и ей стало смешно от этой мысли. Разве мать, после того как ребенок проснется, рассказывает ему, как заботливо укрывала она его, спящего? Нелепо. Есть в жизни такие поступки, которые надо скрывать, ни в коем случае не афишируя их, в противном случае они предстанут как опошленная сентиментальность.

Амалия тихо прикрыла за собой дверь и вышла на улицу. Утро было прохладное. На траве, пробивавшейся сквозь трещинки в асфальте, блестели в утренних лучах солнца капельки росы. Солнце как-то неожиданно выплыло над крышами зданий и, отражаясь в стеклах открытых окон, залило живительным светом улицу. «Такое утро — дар природы», — подумала Амалия.

Прошел рейсовый автобус на Констанцу и исчез за поворотом, там, где заканчивался бульвар. Пробежали мимо несколько ребятишек, за спиной у которых смешно подпрыгивали ранцы. Они поздоровались с Амалией не замедляя бега. «Наверное, опаздываю», — догадалась Амалия. На душе у нее было светло, она думала о Нуку: хорошо, что он вернулся, что ей теперь есть зачем торопиться. Она прибавила шаг и, улыбаясь прохожим, часто застучала каблучками по влажному асфальту.

На углу бульвара она услышала, как ее кто-то окликнул. Она повернула голову, остановилась и рассмеялась:

— И вы опаздываете, мисс Попеску? Это прекрасно, вдвоем легче будет оправдаться перед завучем.

— У моей малютки температура, — объяснила Дойна Попеску, — пришлось вызвать врача. Хорошо, что муж был дома — он и сходил за врачом. Девочке сделали укол, ей полегчало, но она не спала всю ночь. Разве это объяснишь нашему завучу? Я будто вижу, как он приходит ко мне на урок, чтобы послушать, как я даю модальные глаголы.

— Бедняжка, как мне тебя жаль! — посочувствовала Амалия.

— Бедняжка? Ты что, жалеешь меня? Из-за одной-то ночи! Ты бы видела, как она ходит. Какая она смешная и миленькая! Когда я прихожу домой, открываю дверь и слышу ее вопросительное «Мама?», забываю обо всех невзгодах.

— А если бы твоего мужа дома не было?

Дойна Попеску повернула к ней усталое лицо, в ее покрасневших от бессонницы глазах стояло удивление.

— Ну и что? Уж как-нибудь справилась бы. В прошлом месяце он ездил в командировку в Тульчу по делам стройки. Я обратила внимание, что ребенок кашляет. Тут же позвала соседку, попросила посидеть с девочкой, а сама сбегала за врачом. Ко всему привыкаешь. Но счастье иметь ребенка с лихвой возмещает все неприятности. Да ты и сама в этом убедишься.

— Я? — рассмеялась Амалия. — Пока передо мной такой вопрос не стоит…

— А когда он перед тобой встанет? — спросила Дойна Попеску, — В сорок лет? Ребенок тебе нужен сейчас, когда на все хватит сил — и на стирку пеленок, и на бессонные ночи возле кроватки…

Амалия промолчала. Некоторое время они шли ускоренным шагом.

— У нас еще пять минут в запасе, — обрадовалась Амалия, взглянув на часы, когда они подошли к школе. — Если бы я не встретилась с тобой, наверняка опоздала бы. За тобой не угонишься.

— Тренировка. Не успеваю вовремя выходить из дому, поэтому часто приходится наверстывать по дороге. Заботы способствуют быстрой ходьбе.

— Удивительно, откуда в тебе столько энергии? — смеялась Амалия, шагая вслед за подругой через две ступеньки.

В учительской завуч, как всегда при галстуке, поправлял маятник кабинетных часов. Молодые учительницы поздоровались с ним, и он, улыбнувшись, вежливо им поклонился.

* * *

После первого урока Джеорджеску-Салчия в учительской с загадочным видом подошел к Амалии. Перед ней лежал на столе раскрытый классный журнал.

— Извини, я хотел бы взглянуть на оценки некоторых учеников… Да, кстати, в субботу у меня соберется та же компания, что и в прошлый раз. Я бы хотел пригласить тебя с мужем, если, конечно, он пожелает…

Амалии стало смешно. Она представила, как подскочит Нуку от наивных вопросов Лии и Мии.

— Почему же? Я думаю, это доставит ему удовольствие. Заодно хоть немного сменит обстановку — он только что вернулся из плавания.

— Вот и прекрасно. Я позабочусь, чтобы было хорошее красное вино…

— Он не пьет.

— Ну хотя бы чуть-чуть. Нельзя же ограничивать гостей.

— По какому случаю на сей раз? Опять празднуете какое-нибудь событие?

Джеорджеску-Салчия посмотрел в сторону двери. Учителя задерживались, и, пока у него еще оставалась минута-другая, он принялся торопливо объяснять:

— Ну, не то чтобы событие… Я собираюсь прочитать первую главу романа. По секрету скажу, что ею я обязан тебе.

— Мне? Но я же ни строчки в эту главу не вписала.

— Это не так. Ты вдохновила меня на ее написание, оказала моральную поддержку.

В этот момент в учительскую стремительно вошел Адам и так искусно швырнул на полированный стол классный журнал, что тот, скользнув по гладкой поверхности, остановился перед Джеорджеску-Салчией:

— Забирай, коллега. Я немного задержался. Ученики виноваты, но я не в претензии. Десятый класс, а как зрело мыслят! Знаешь, какие вопросы они мне задавали? Еле-еле справился… Ах, простите, я не помешал? Мне кажется, что я прервал интересную беседу.

— Я рассказывал коллеге, что обязан ей написанием первой главы романа, — объяснил Джеорджеску-Салчия.

— Полагаю, что да, — многозначительно произнес Адам. — Все так и есть, могу подтвердить. В ней есть несколько фраз, которые ты, Амалия, обронила на вечеринке у нашего коллеги. Конечно, в другом контексте.

— Не собираетесь ли вы убедить меня, что я являюсь соавтором? — усмехнулась Амалия.

— А в самом деле, почему бы тебе не попробовать писать? — спросил Адам. — Ты наблюдательна, обладаешь фантазией и хорошим вкусом…

— Это то, что осталось от живописи. Все это необходимо в искусстве. Умение наблюдать, подмечать типичное необходимо в любом виде искусства.

— Вот именно, — обрадовался Адам. — Как раз это я и старался объяснить десятиклассникам.

В учительскую вошла преподавательница биологии:

— Клянусь, что больше не буду затягивать уроки за счет перемен. Где журнал седьмого «А»? Идемте, коллеги. Звонок на урок уже звонил.

* * *

Амалия замещала заболевшую учительницу в третьем классе. «Интересно, как я справлюсь с этими малышами?» — думала она, рассматривая любознательные, с широко раскрытыми глазами мордашки приветствующих ее учеников. Амалия улыбнулась и разрешила всем сесть. Затем нарисовала на классной доске незамысловатую, но выразительную сценку — девочка играет в мяч. До учительницы донесся восхищенный шепот детей. Тогда она нарисовала щенка, прыгающего за мячом. Появившийся в картинке новый персонаж вызвал у детей бурю восторга. Амалия почувствовала, что заинтересовала детей. Она повернулась к классу и сказала:

— А сейчас перерисуйте эту сценку в свои альбомы.

Дав задание детям, Амалия задумалась. Как отнесется к приглашению Джеорджеску-Салчии Нуку? Понравится ли ему круг гостей? Не надоедят ли нравоучительные тирады Адама? Как он воспримет наивных Лию и Мию, которые боготворят своих кумиров и готовы верить каждому их слову?

Перед глазами Амалии опять всплыли эпизоды первой вечеринки на квартире Иона Джеорджеску-Салчии. Как цветисто, пафосно, многое гиперболизируя, говорил режиссер Дома культуры!

— У нас, интеллектуалов, — произносил он, будто взвешивая слова и картинно вышагивая вокруг стола, — специфический круг интересов: спектакли, редкие книги… — Он взял с книжной полки альбом с репродукциями Боттичелли и, помахав им над головой, продолжал вещать: — Такие вот, как эта, радующая глаз полиграфическим исполнением. Я хочу привести один пример. Год назад пришла в театральную труппу Дома культуры девушка. Возможно, вы ее знаете… У нее отец разводит нутрий.

— Знаю я этого отца. Он нажил на шкурках нутрий целое состояние, — иронически заметил Адам. — Купил себе автомобиль «Дачия», облицевал дом керамической плиткой…

— Ну и что с того, что у него есть деньги? Он столького не понимает. Дочери запретил играть в спектакле. Сказал, что не для того ее растил и воспитывал, чтобы она стала артисткой. Вы бы слышали, каким тоном он произнес это слово — «артистка»!

— Тогда почему мы не принимаем героя, которого предложил в своем рассказе Ион? Как ни совершенствуй, не модернизируй общество, людей с отсталыми взглядами еще хватает. Только если раньше ретроград ходил в традиционной одежде — шароварах и каракулевой шапке, то сегодня он восседает за рулем собственного автомобиля и запрещает дочери появляться на сцене. И не стоит надеяться, что этот человек со временем изменится. Внешне — может быть, но внутренне он останется таким же ограниченным, испытывающим страх перед прогрессом. На мой взгляд, это разновидность паразита: они пользуются благами прогресса, но не дают ему ничего взамен. Хорошо, что ты, Ион, не попытался показать эволюцию своего героя. Такие люди, как он, не развиваются, их косность является своего рода символом…

— Я об этом не думал, когда писал, — признался улыбаясь Ион Джеорджеску-Салчия. — Просто понадобился антипод главному герою.

— Удачно, весьма удачно получилось, — подтвердил режиссер. — Я, дорогие мои друзья, вижу его словно наяву: корректный, но сухой, неспособный глубоко чувствовать, переживать, в то время как главный герой — человек спортивного склада, современный, разносторонне развитый…

— Не надо увлекаться, — остановил его Адам, — мы и так ушли от основной мысли. Я считаю, что любой персонаж литературного произведения есть нечто большее, чем просто человек. Он олицетворяет собой идею, отражает в какой-то мере действительность.

— Две действительности, если принимать во внимание и антипод…

— В таком случае писатель должен уметь раздваиваться, перевоплощаться то в одного, то в другого?

Джеорджеску-Салчия улыбнулся:

— Я с этим не согласен. Когда я создаю отрицательный персонаж, я не отождествляю себя с ним. Сначала надо добавить черной краски, представить его читателю в самом невыгодном свете, сделать его противным. А в конце необходимо сделать так, чтобы он понес за все наказание, хотя в жизни не всегда так получается.

— Литература должна создавать образцы для подражания, — заключил Адам, — помнить об этической стороне.

— А как же с нашими героями? — спросила не то Лия, не то Мия (Амалия не могла припомнить, кто из них). — Если задачей литературы является утверждение справедливости, то зачем им расставаться?

— Иначе нельзя, — ответил Джеорджеску-Салчия. — Для другого финала потребуются другие герои.

Амалия внимательно следила за ходом дискуссии и слышала отголоски тех горячих споров, которые они вели когда-то в институте. Как правило, эти споры начинались на лекциях по теории искусства и продолжались во время перерывов в институтских коридорах, где воздух становился сизым от сигаретного дыма, а после лекций — в сквере, расположенном рядом. Алек обычно в споры не вступал, и все к этому привыкли, поскольку знали, что он претендует на роль судьи, подводящего итог, словно именно он владел истиной в последней инстанции. Амалия припомнила его любимую фразу: «Художник вкладывает частичку своей души, даже если рисует ломтик арбуза на блюде».

Решив взять на вооружение тактический прием Алека, Амалия изложила свою точку зрения в конце дискуссии.

— Я не хочу спорить с автором, — не спеша, словно взвешивая каждое слово, заговорила она, — но думаю, что даже самый отрицательный персонаж несет в себе частицу личности автора. Когда наделяешь персонаж какими-то чертами, пытаешься объяснить его суть, невольно одалживаешь ему что-то из своих взглядов на жизнь, оценок, чувств, даже если образ мыслей и чувства персонажа носят откровенно негативный характер. Вспомните, как выглядят августейшие особы на полотнах классиков. В первую очередь бросается в глаза надменное выражение лица, так как заказчик обычно требовал придать ему горделивый вид. Однако художник, нередко чересчур акцентируя эту черту, невольно делал ее негативной. Недаром говорят, что слишком хорошо — враг хорошего. Если преувеличить в стиле орнаментальность, то получается слишком высокопарно, что способно вызвать лишь усмешку. Но попробуем в равной степени реалистично отразить все, в том числе и детали, не выделяя ни одну из них, и мы получим всего-навсего фотографическое изображение, то есть именно то, чего панически боится настоящий художник.

— Ну, коллега, вы меня изумляете! — воскликнул Адам. — Умозаключение более чем достойное внимания. Вы, наверное, увлекаетесь теорией искусства.

— Почитываю иногда, — скромно ответила Амалия.

— Не только читаешь, но и здорово разбираешься, — вступил в разговор Джеорджеску-Салчия. — Надо бы почаще проводить такие дискуссии.

— Товарищеские дискуссии оттачивают ум и обостряют чувства, — подхватил преувеличенно эмоциональным тоном режиссер. — Нас заедает повседневность, и мы не находим времени для общения…

Сейчас, сидя за кафедрой и наблюдая, как вдохновенно трудятся, срисовывая картинку с доски, третьеклашки, Амалия размышляла, понравятся ли Нуку такие дискуссии. Ей хотелось, чтобы все повторилось, как на предыдущей встрече. Как отличался этот интересный обмен мнениями от пустых разговоров в учительской о непослушных учениках, о ценах на мебель, о недостатках директора… Что ж, приглашение на субботу поступило ко времени. Нуку сам поймет, почему ей понравилась вечеринка…

* * *

Когда Амалия вернулась домой, то увидела, что Нуку сидит в пижаме на коврике, сложив ноги по-турецки, а рядом лежит разобранный торшер, который давно не работал. Нуку был поглощен ремонтом. Похоже, ему доставляло удовольствие собирать эти винтики, соединять обрывки проводов.

— Ты уже проснулся? — удивилась она.

— И даже успел сделать кое-что полезное. Когда еще представится случай целый день побыть дома? А этот торшер меня уже давно раздражает.

— Ну и как, исправил?

— Для такого специалиста, как я, это не составило труда, — пошутил Нуку, поднимаясь с ковра. — Если бы ты пришла минут на десять попозже, торшер был бы уже собран.

Она подошла к нему, обняла и погладила по голове, как маленького:

— Наш домашний мастер, умница. А я принесла тебе приятную весть: на субботу мы приглашены к Джеорджеску-Салчии.

Однако на лице Нуку не отразилось сколько-нибудь заметного удовлетворения, что не ускользнуло от взгляда Амалии.

— Приглашены или ты приглашена? — переспросил Нуку.

— Я сказала «мы приглашены». Ну а если точнее, то Джеорджеску-Салчия приглашал в первую очередь тебя.

— Тогда другое дело. Мне не хотелось бы оказаться приглашенным туда, где проявляют благосклонность к моей жене. Помнишь, был фильм «Муж своей жены»? Ну ладно, это дело сложное. Будем справедливы — приглашен не я персонально, а мы с тобой. И все же, если быть точным, я приглашен, потому что являюсь твоим мужем.

— Что ж, придется попросить, чтобы он направил тебе официальное приглашение, раз ты такой формалист, — отшутилась Амалия, но затем сделала вид, что обиделась.

— Подожди, не уходи.

— Я схожу переоденусь. Утром было свежо, а сейчас стало жарко.

Она отправилась в спальню с легким сердцем. Нуку не отверг приглашения, а это уже кое-что. Он ведь мог воспротивиться встрече с интеллектуалами или сослаться на дела по службе. Амалия раздевалась, думая о предстоящем вечере, о спорах по вопросам искусства.

— Все, исправил! — услышала она радостный крик Нуку.

Она вошла в комнату, застегивая на ходу халат. Нуку поставил торшер на место возле магнитофона, опустил жалюзи и включил торшер. Теплый желтый свет, заливший угол, создавал обстановку уюта.

— Я позвал тебя принять работу.

— Прекрасно. И сколько это будет стоить? — спросила Амалия с улыбкой и обняла мужа.

Глава 12

Нуку встречал командира у трапа. Капитан второго ранга Якоб отдал честь флагу и наметанным инспектирующим взглядом окинул палубу. Все вроде в порядке. Застыли в неподвижности шеренги матросов. На правом фланге офицеры. Палуба чистая.

— Добро пожаловать на корабль, товарищ командир, — сказал Нуку после обмена уставными приветствиями. — У меня словно камень с души упал…

Якоб улыбнулся и дружески похлопал его по плечу:

— Преувеличиваешь все. Насколько мне известно, ты прекрасно справился и без меня.

— Я вам доложу подробности.

— Хорошо. Организуй занятия, потом поговорим.

Нуку вернулся к экипажу, отдал необходимые распоряжения. Все разошлись по боевым постам. Офицеры собрались вокруг командира. Якоб с каждым поздоровался за руку, обменялся несколькими словами, затем сказал:

— Поздравляю вас всех: за выход в море вы получили оценку «отлично». После проверки механизмов прошу каждого доложить, как он действовал во время похода.

В каюте командира было прохладно. С моря дул легкий бриз, колыхая голубые занавески, на которых играли лучи солнца.

— Духами пахнет, — сказал Якоб принюхиваясь. — Тебе не кажется?

— Мы здесь без вас делали генеральную уборку, — пояснил Нуку. — Я принес аэрозоль от комаров. Это у него такой запах.

— Я думаю, этот запах здесь долго не продержится. Ну ладно, Нуку, садись и рассказывай все по порядку.

— Вечером, когда вы позвонили и сообщили, что уезжаете в Бухарест, я еще не знал, что меня ждет. Думал, обычный день с занятиями по программе боевой подготовки, с мелкими повседневными задачами. Вдруг утром раздался телефонный звонок из штаба. Предупредили, что едет комиссия из Министерства национальной обороны с целью проверить действия экипажа в непредвиденных ситуациях.

— Ну, раз тебя предупредили, не такая уж она неожиданная.

— Комиссия была уже в пути, когда мне позвонили. Приехали трое офицеров с командиром бригады. По одному офицеру на корабль. К нам пришел немолодой капитан первого ранга Маринеску. Он представился. Я отдал ему рапорт и доложил, что вас на корабле нет. «Ничего страшного, — сказал Маринеску, — предположим, что-то произошло, когда командир уехал. Ну, как экипаж, справится?» «Думаю, справится, — ответил я, — хотя в подобных ситуациях он еще не бывал…» «Хорошо, организуем короткий выход в море без какой-либо подготовки. Как с горючим?» На корабле все было в порядке. Горючего хватало, воды и провианта тоже. Я пригласил офицера из министерства в командную рубку. Доложил оперативному дежурному, получил разрешение и вышел в море. Было это перед обедом. Во время марша получил несколько вводных. Одна из них — «Вышел из строя гребной винт». Мы отработали на одном винте. Потом — «Авария с рулевым управлением». Мы перешли на ручное управление. Ребята действовали на удивление слаженно. Около полуночи Пэдурару доложил, что пеленгаторная станция замолчала. Это, к сожалению, была уже не вводная, а реальная действительность. «Немедленно устраните неисправность», — приказал я. И пробыл вместе с ними, пока станцию не отремонтировали. Утром мы возвратились в порт…

— И все?

— Вроде все.

— А как действовали люди?

— Я ждал этого вопроса. Теперь начинается самая приятная часть моего доклада. Хочу доложить вам, товарищ командир, что экипаж — я не шучу — первоклассный. Он действовал как хорошо сыгранный оркестр. Никто не взял ни одной фальшивой ноты, никто ни разу не сбился с ритма.

— Ладно, брось свои метафоры. Как справились артиллеристы?

— Безукоризненно. И они, и все остальные. Когда я услышал приказ проверяющего выйти в море, меня на какое-то мгновение охватила паника. Но после того как подняли якорь, думать о постороннем было некогда. Капитан первого ранга спросил меня: «Справишься без командира?» Я ответил: «Думаю, что справлюсь. Да и офицеры помогут…» И они действительно мне помогли, особенно Пэдурару. Он находился при мне как бы в роли помощника и все успевал. Короче, мне повезло. А после того как мы причалили к берегу, капитан первого ранга Маринеску сказал: «Я доволен действиями экипажа. Предложу поставить вам оценку «отлично».

— И он сдержал слово, — тихо сказал Якоб. — Благодарю тебя. От тебя многое зависело: достаточно было растеряться на секунду… Я знал, кого беру себе помощником, и рад, что не ошибся в выборе.

— Да я ничего особенного не сделал, товарищ командир, — покраснев, ответил Нуку. — Был один сложный момент со станцией, но старший лейтенант Стере не подкачал. Он великолепный электронщик. Я не слышал, как он играет на скрипке, но станцию он знает прекрасно. Он заставил меня поверить, что электроника сродни искусству. А капрал Бачиу, кажется, всю жизнь только и делал, что ремонтировал пеленгаторные станции.

Якоб закурил и предложил сигарету Нуку.

— Я все-таки очень рад, — признался он. — По правде сказать, меня не покидало волнение с того момента, как я узнал об инспекции. Но я верил, что могу положиться на своих людей, в том числе на помощника командира корабля, — добавил он с улыбкой.

Раздался стук в дверь, и на пороге появился военный мастер Панделе:

— Прошу разрешения, товарищ командир. Я только на секунду.

— Что там у тебя, Панделе?

— Нужен трехфазный ток для проверки подъемника артиллерийского погреба.

— Хорошо. Пусть запустят генератор, но только в допустимых пределах. Передай это главному механику.

— Ясно. За час управимся, — бодро отрапортовал военный мастер Панделе, приложив руку к козырьку.

Капитан второго ранга Якоб кивком разрешил ему выйти и снова обернулся к Нуку:

— Как обстоят дела с горючим, знаешь? Мы должны перейти на режим строгой экономии. Об этом нам говорили на совещании в Бухаресте. Один инженер-танкист представил подсчеты. Только в одном полку без ущерба для программы боевой подготовки было сэкономлено более ста тонн дизельного топлива. Нам надо будет обсудить это на партийном собрании. А еще вопрос — поведение личного состава, не во время последнего выхода в море, а в более широком аспекте.

— Жаловаться не на что. Все в порядке. Правда, был один случай. Перед выходом в море матрос Штефанеску обратился ко мне с просьбой дать ему краткосрочный отпуск на пару дней. Мотивировал свою просьбу необходимостью уладить отношения с девушкой. Я не разрешил: не нашел причину уважительной.

Якоб непроизвольно подался к нему и, глядя в глаза, переспросил:

— Взаимоотношения молодого человека с любимой девушкой ты считаешь неуважительной причиной?

На лице Нуку появилась растерянная улыбка, он отвел взгляд и сказал:

— Раз уж зашла речь об этом, у каждого матроса есть в запасе история о девушке. Если разрешить одному, то завтра выстроится целая очередь с просьбами предоставить увольнение или краткосрочный отпуск. А в уставе ясно сказано…

— Что сказано? Сказано, что истории с девушками не являются уважительной причиной? Дорогой Нуку, бывают ситуации, когда такие причины становятся более чем уважительными. Правда, такое случается нечасто, но по крайней мере раз в жизни у каждого наступает такой момент, когда ему кажется, что решается его судьба. Не такой ли момент переживал Штефанеску?

Нуку промолчал. Сигарета у него погасла. Он попытался мысленно воспроизвести разговор с матросом. Запомнился его умоляющий взгляд и просительные нотки в голосе.

— Я сказал ему, что отпустить не могу. А сейчас, когда вы вернулись, можете его отпустить на ваше усмотрение.

— Так вопросы не решаются, — возразил капитан второго ранга Якоб. — Ты уже принял решение. Если я отменю его, это будет подрыв твоего авторитета. Ты отдаешь распоряжения от имени командира. У тебя есть право принимать решения, но решения должны быть справедливыми.

— Я об этом не подумал.

— А я подумал. Думать — наша обязанность. И потом, сейчас, вероятно, необходимость в отпуске уже отпала — время упущено.

— За три-то дня? — проворчал Нуку.

— Когда речь идет о девушке, иногда достаточно письма, телефонного звонка или просто нескольких часов раздумий. Ладно, давай оставим его в покое. Если что-нибудь серьезное, он попросит отпустить его еще раз. Наверное, придет прямо ко мне. Это его право…

Нуку молчал, терзаемый противоречивыми мыслями. Он обдумывал то, что спокойным тоном говорил ему командир, восхищался его умением ориентироваться в любой обстановке, без видимых усилий решать сложные проблемы. И пришел к выводу, что за прошедшие годы у командира, очевидно, было много подобных случаев. К тому же он обладал педагогическим даром.

— Когда я прибыл на корабль, вы дали мне некоторые рекомендации, касающиеся работы с людьми. Каюсь, я вас тогда не совсем понял, но сейчас, кажется, начинаю понимать…

— Легко сказать «начинаю понимать»! — прервал его Якоб. — Когда ты наконец поймешь, эти матросы уже уволятся и придут новые. Армия — динамичный механизм, а состоит этот механизм из очень не похожих друг на друга людей. Я приведу тебе один лишь пример. За три дня, в течение которых длилось совещание, в моем распоряжении было только полдня. После обеда я попросил товарища подбросить меня до Плоешти — там у меня сын служит. «Папа, я в отчаянии», — сказал он, когда мы встретились. К ним пришел новый командир взвода, человек жесткий и сухой. За несколько дней нараздавал кучу взысканий. Я попытался поговорить с лейтенантом, хотел объяснить ему, что такое живые люди. Но он меня не понял, твердил, что действует строго по уставу и не намерен давать послаблений. «Но речь идет не о послаблениях, а о недостатке человечности», — сказал я ему. Все было напрасно. Уехал я с тяжелым сердцем, поскольку не сумел объяснить ему, что он имеет дело с мальчишками, многие из которых впервые уехали от родителей, А превосходство мое перед лейтенантом заключается не в звании, не в опыте, а в том, что я не утратил способности понимать людей. Как повсюду, в армии надо давать людям то, что желал бы получить сам…

— Я вас понял, — сказал Нуку. — Сейчас пойду и подготовлю отпускной билет матросу Штефанеску.

Капитан второго ранга Якоб тихо засмеялся:

— Подожди, не торопись. Я же тебе сказал: может, у него была минутная слабость. Может, парню захотелось съездить домой, вот он и выдумал историю с девушкой. Если действительно что-то серьезное, он придет ко мне. Во всяком случае, не спускай с него глаз, чтобы не ушел в самовольную отлучку. Всего можно ожидать. Неосуществленное желание у одних вызывает апатию, других заставляет трудиться с удвоенной энергией, чтобы доказать, что они заслуживают поощрения. Проследи, как поведет себя Штефанеску, выясни, что творится у него в душе.

На этом разговор с командиром закончился. Нуку тихо прикрыл дверь командирской каюты и пошел в штурманскую рубку, где Пэдурару наносил на карту сложную схему. Увидев помощника командира, лейтенант отложил карандаш и встал, вытянув руки по швам.

— У тебя получилось произведение искусства, — похвалил его Нуку. — Не забудь о минном заграждении в северном фарватере.

— Я нанес, — с гордостью произнес Пэдурару.

— Так, вот оно. Командир будет доволен.

Нуку увидел, как краска залила бледные щеки лейтенанта. Как много, оказывается, значит доброе слово!

— Я подготовил и дополнительный вариант, — торопливо добавил Пэдурару. — Кое-что непредусмотренное планом. Атака в сложных погодных условиях, когда точность гидролокационного обнаружения падает. Я рассчитал другие интервалы сброса противолодочных бомб…

— Интересно, — сказал Нуку. — Очевидно, это новый метод.

— В тактике он не применяется, но в институте в порядке информации нам о нем рассказывали. Правда, преподаватель говорил, что все зависит от командиров. Нужны дополнительные расчеты и практика. Если наш командир согласится…

— В моем лице ты уже обрел союзника, — поддержал лейтенанта Нуку. — Талантливый штурман на учениях просто находка.

Лейтенант снова покраснел, ощутив радость от оценки его труда. «Интересно, что он обо мне сейчас думает? — спросил себя Нуку, выйдя из рубки. — Что я правильно оценил ситуацию или что я слишком молод для должности помощника командира?» Нуку подошел к якорной лебедке, проверил состояние зубчатой передачи: достаточно ли в барабане вазелина, нет ли ржавчины на звеньях якорной цепи.

— Ну, как дела, Штефанеску?

— Докладываю, проверил якорный фонарь. Искрили контакты.

— Наверное, окислились.

— Да, окислились. Я зачистил, и теперь все в порядке.

— Отлично. Хочу поручить тебе проверить проводку с самого низа до верхушки мачты. Боюсь, как бы в некоторых местах не потерлась изоляция.

— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Ты все еще обижаешься на меня?

— А я и не обижался вовсе, — ответил Штефанеску, отводя в сторону взгляд.

— Это ты мне можешь не рассказывать. Ты обиделся на меня из-за того, что я не предоставил тебе отпуск по семейным обстоятельствам. Но, если помнишь, я объяснил почему…

— Можно было и не объяснять. Армия есть армия, приказы здесь не обсуждаются.

Нуку вспыхнул, но сдержался. Ему не понравился тон матроса. Он хотел снять известную напряженность в отношениях с матросом, но не в ущерб своему авторитету, чтобы это не выглядело как проявление слабости. Об этом говорил ему командир. «Хорошо, если бы Штефанеску еще раз попросился в отпуск», — подумал Нуку, а вслух сказал:

— Послушай, Штефанеску, если справишься с заданием, заработаешь пять суток отпуска.

— Но вы же говорили, не положено.

— Это когда было. Сейчас другое дело…

— Сейчас уже поздно, — мрачно заявил Штефанеску. — Моя подруга уехала в отпуск.

— Поедешь вслед за ней.

— Это невозможно. Она сообщила моим родителям, что уезжает в туристическую поездку… Если бы вы отпустили меня тогда, когда я просил, я бы еще застал.

Тон, каким произнес все это матрос, разозлил Нуку. Но он сознавал, что матрос в сущности прав, и решил оставить его в покое.

— Все-таки проверь кабели, а я свое слово сдержу. Раз обещал отпуск, то попрошу об этом командира.

Ощущение, что он проявил слабость, пошел на уступку, еще больше разозлило Нуку. Легко говорить с преподавательской кафедры о том, что надо быть ближе к людям! А вот как найти общий язык с матросом, который выставляет колючки, словно еж? Нуку прошел на корму, заглянул в ходовую часть. Он хотел отвлечься, но разговор с матросом Штефанеску не выходил у него из головы. В конце концов он решил снова обратиться к командиру.

Капитана второго ранга Якоба он нашел в штурманской рубке. Тот проверял расчеты лейтенанта Пэдурару. Лейтенант стоял рядом и, затаив дыхание, следил за командиром. Когда вошел Нуку, Якоб с воодушевлением спросил:

— Ты видел творчество нашего штурмана?

— Я уже оценил его, — сказал Нуку. — Можно считать, что он уже заработал «отлично» по специальной подготовке.

— Готов подписаться под этой оценкой. Первоклассная работа. Доложу о ней в штаб дивизиона.

— Благодарю вас, — растроганно произнес Пэдурару. — Ты ко мне? — спросил Якоб у Нуку.

— Это не срочно…

— Разрешите выйти? — обратился к командиру Пэдурару и взял со стола фуражку. — Схожу проверю сигнальные флажки.

Якоб одобрительно кивнул и, глядя ему вслед, сказал:

— Замечательный парень. Стесняется похвал. Ты обратил внимание, насколько он тактичен? Почувствовал, что ты хочешь поговорить со мной наедине, и нашел повод покинуть рубку. Ну, так что случилось?

— Все Штефанеску…

Нуку подробно передал содержание разговора, чтобы у командира сложилось более полное представление. Командир, выслушав помощника, спросил:

— Послушай, тебе не кажется, что ты затеял что-то вроде торга?

— Какого торга, товарищ командир?

— Давай порассуждаем вместе. Ты сказал матросу: если сделаешь то-то, получишь отпуск. А если он не выполнит задания?

— Тогда не получит отпуск.

— Как у тебя все просто! — рассмеялся Якоб. — И это все? Подумай, не оставил ли ты матросу лазейку для невыполнения поставленной задачи. Одно дело, когда ты отдаешь приказ, и совсем другое — когда ставишь условие: выполнишь — поедешь домой, не выполнишь — не поедешь. Разве это не торг?

— Опять я ошибся, — огорчился Пуку.

— Ладно, не делай из этого трагедию, хотя напрасно ты не послушался моего совета: надо было, чтобы матрос сам попросил разрешения съездить домой.

— Я хотел успокоить его, — вздохнул Пуку.

— Один французский генерал говорил, что с помощью жесткости можно управлять человеком, но нельзя приблизить его к себе. Жесткость и требовательность — не одно и то же. Можно быть твердым и взыскательным, но при этом не повышать голоса, не подавлять человека. Иногда я задумываюсь, правильно ли веду себя с сыном. Бывает, ругаю, даже кричу на него, но в такие минуты стараюсь одернуть себя, сдержать, понимая, что это неверный путь. Мы забываем об особенностях психологии подростка, юноши. Молодым людям свойственно обостренное чувство независимости, и всякое грубое давление расценивается ими как посягательство на личное достоинство, вызывая внутренний, а порой не только внутренний, протест. Иногда они не желают следовать даже добрым советам из ложного страха показаться несамостоятельными. А кто такие наши солдаты? Это юноши, только что вышедшие из детства. Им еще нет и двадцати, а они думают, что все уже знают, не сознавая, как много предстоит им еще постичь в жизни…

— Так что же делать с отпуском Штефанеску?

— Сделай вид, что забыл об этом. И не надо смешивать отпуск с заданием, которое ты ему дал. Это разные вещи. После того как он закончит осмотр кабелей, тщательно проверь его работу. Если он выполнит ее добросовестно — похвали, но не заговаривай об отпуске, пока матрос сам не напомнит тебе об этом. Это должно немного сбить с него спесь. Он уже однажды отказался от твоего предложения, пусть пеняет на себя. За амбициозность всегда приходится расплачиваться, она ничего, кроме вреда, не приносит.

Якоб успокаивающе улыбнулся, давая понять, что разговор окончен. Нуку тоже попытался изобразить на лице улыбку, однако на душе у него было невесело.

— И помни, что на корабле не один Штефанеску, — добавил командир. — Все матросы должны в равной степени чувствовать твою заботу о себе.

— Понял, — чуть слышно проговорил Нуку. — Я не забуду об этом, товарищ командир.

Глава 13

Ион Джеорджеску-Салчия сидел за письменным столом и работал над новым рассказом. Кроме мира его героев, для Джеорджеску-Салчии сейчас ничего не существовало. Он не замечал привычно окружавших его вещей. Будто не было ни этой чернильницы с высохшими чернилами и фигуркой румынского солдата, ни портрета Хемингуэя, вырезанного из журнала «Пари-Матч» и вставленного в рамку, ни пледа с длинными кистями, небрежно брошенного на кресло и придающего комнате художественный беспорядок, ни желтого пятна в углу потолка, оставшегося после проливных дождей еще с прошлого года.

Ион Джеорджеску-Салчия в эти минуты ощущал себя штабным капитаном, находящимся в походной палатке. Где-то вдалеке бухали орудия. Раненые просили воды. Кто-то красным карандашом нарисовал на топографической карте две жирные линии, напоминающие контуры сердца. Вошел обессиленный нарочный, размахивая пакетом с пометкой: «Командиру. Лично. Срочно». А вокруг запах дыма и горелой травы… Капитан, отпивая из фляги солоноватую теплую воду, писал в блокноте, лежавшем у него на коленях, письмо невесте…

Фразы получались красивые, но неубедительные, и Джеорджеску-Салчия в сердцах отбросил ручку. Исчезла палатка, запах дыма… В углу комнаты на потолке опять проступило желтое пятно, а Хемингуэй смотрел с портрета сурово и насмешливо. Ничего не получалось. Чтобы написать трогательное письмо, надо любить, иначе он не сможет подыскать сокровенных и убедительных слов для своего персонажа. Кто же подходит на роль невесты? Паула? Но она теперь его не волновала. Только ли теперь? Так кого же считать прототипом невесты, любимой, желанной, которая где-то далеко ждет его? Где та единственная, за возможность увидеть которую хотелось бы отдать все? Да, не испытав любви, писать о ней нельзя. Без нее литература погибнет. Если самому испытать, что такое настоящая любовь, то эти переживания станут ценным документом для воссоздания душевного состояния героя. А что может написать о взаимоотношениях любящих человек, не познавший любви?

Творческие муки учителя прервал короткий робкий звонок в дверь. Не оставалось сомнения, что это дедушка Эдуард Пуйкэ. «Черт бы его побрал! — разочарованно вздохнул Джеорджеску-Салчия. — Не открою дверь. Хоть раз пусть оставит меня в покое… Дописать бы пару фраз. А если он видит свет в щель под дверью?» Джеорджеску-Салчия недовольно поднялся из-за стола и направился к двери:

— Добрый день, дедушка Эдуард.

— Не помешал я вам? Работаете?

— Нет, ничего. У меня как раз перерыв. Пожалуйста, проходите.

— Мне очень жаль, если я нарушил минуты вдохновения.

Старик любил прикинуться побитой собачкой, чтобы вызвать жалость к себе. Правила приличия, конечно, заставляют людей скрывать свои чувства, следовать определенным нормам поведения. Но почему ему понадобилось прийти именно сегодня?

— Ладно, приду в следующий раз, когда у вас будет время… — продолжал извиняться старик.

— Что вы, дедушка Эдуард! Проходите в комнату. Я же сказал, что мне надо немного отвлечься. Только извините за беспорядок. Я когда сажусь за работу…

— Не объясняйте. Я вас понимаю: в молодости я тоже баловался стихами, — заверил бывший лаборант, быстро прошмыгнув в комнату. — Клянусь, я не стал бы вас беспокоить, если бы знал, что вы…

Учителя раздражало упорное стремление старика казаться скромным. Он, очевидно, не понимал, что излишество и здесь, как во всем другом, лишь портит дело. И в этот миг Джеорджеску-Салчия наконец понял, как надо завершить рассказ. Вероятно, момент переключения внимания действительно пошел ему на пользу…

В ответ на свое письмо капитан получает весточку, в которой невеста сообщает, что приедет навестить его через пару дней. Однако ночью, во время атаки, его ранят. И вот — ирония судьбы! — на вокзале встречаются два поезда: в одном капитан эвакуируется в госпиталь, в другом его невеста едет к нему на фронт. Но ни тот, ни другая об этом не догадываются. Девушка возвращается, так и не встретив любимого. А капитан задается вопросом: кому же нужны эти войны? Джеорджеску-Салчия решил закончить рассказ сегодня же, чтобы завтра отправить его в журнал. Вот только уйдет этот надоедливый дедушка Эдуард…

— Все один, все один, — понимающе кивал старик, окидывая взглядом комнату, которую Паула называла гостиной.

— Что поделаешь! Не искать же мне невесту. На роль молодого жениха я уже не гожусь.

— О чем вы говорите! В вашем-то возрасте? Было бы мне сейчас сорок лет…

— Не сорок, а сорок пять, — поправил сквозь зубы Джеорджеску-Салчия.

— В былые времена мужчина, который на что-то в жизни рассчитывал, раньше сорока лет о женитьбе и не помышлял, — продолжал дедушка Эдуард. — Сначала надо было завоевать имя, положение в адвокатуре, в коммерческом деле или купить участок земли, и только после этого можно было подыскивать себе невесту — молодую, красивую, из хорошей семьи, с приличным приданым…

— Те времена давно прошли, — усмехнулся Джеорджеску-Салчия. — В наши дни люди по-другому смотрят на подобные вещи. Когда мне исполнилось двадцать пять лет, моя мать стала давить на меня: что, мол, я думаю, так можно и холостяком остаться, а какого положения может добиться в обществе неженатый человек, да и внуков ей, как всякой матери, хочется понянчить… Вот и познакомила меня с Паулой.

— О, барышня Паула! — с восхищением произнес старик. — Жаль, что… мда… Вот это, брат, женщина! От нее всегда пахло духами, и выглядела она так, словно на бал собралась. Мне ни разу не доводилось видеть, чтобы она вышла в подъезд в халате…

— Я всегда сожалел, что она не работала.

— Какая глупость! — воскликнул бывший лаборант. — Настоящая хозяйка должна вести дом, растить детей — так было издавна заведено в румынских семьях.

— А если у нее не было детей?

Джеорджеску-Салчия позабавило, что своим вопросом он поставил старика в затруднительное положение, хотя вовсе не испытывал желания вступать с ним в спор, убеждать, доказывать, что предназначение современной женщины не может быть ограничено рамками дома с неизменным штопаньем носков и изготовлением розового шербета.

— Если нет детей, — нашелся наконец старик, — значит, она не выполнила свою священную миссию. Однако история свидетельствует, что известные королевские семьи из-за этого не распадались, не так ли? Возьмем, например, Наполеона…

— Одну минуточку! — встревоженно прервал его Джеорджеску-Салчия, понимая, что ему грозит, если дедушка Эдуард сядет на своего любимого конька — историю Наполеона. — Оставим на завтра разговоры о Наполеоне. Я как раз дочитываю одну документальную книгу о нем, вот тогда и поговорим.

— Прекрасно! О, уже восемь часов. Потороплюсь, чтобы не пропустить прогноз погоды.

— Вы куда-нибудь завтра собираетесь, дедушка Эдуард?

— Нет. Просто мне нравится проверять, насколько данные прогноза сбываются. Спокойной ночи и вдохновенного труда!

— Спасибо. Спокойной ночи, дедушка Эдуард.

Как только дверь за стариком захлопнулась, Ион Джеорджеску-Салчия вернулся в комнату и, заложив руки за спину, стал расхаживать перед письменным столом. С рассказом на сегодня все. Мысленно он уже написал его. Два часа вдохновенного труда — и можно ставить точку. А теперь надо вернуться к роману, к многообещающим эпизодам первой главы… «Следы на песке» — придется объяснить столь символичное название. Когда идешь по влажному песку, то остаются четкие следы. Точно так же и в жизни — какие-то черты твоей личности оставляют след в душе другого… Но вот, бурля и пенясь, накатывается волна и мгновенно стирает все следы, и песок опять становится чистым, как лист бумаги, на котором можно начать новую повесть… И в душе остается пустота, чувство горького разочарования…

Он и она в различные периоды жизни. Случайные обстоятельства высвечивают их характеры, приводят к изменениям их духовного мира…

Джеорджеску-Салчия сел за стол, придвинул поближе керамический стакан с цветными карандашами и стал делать наброски различных эпизодов. Красным карандашом — эпизоды, касающиеся его, голубым — эпизоды, касающиеся ее. Диалог двух сердец, а между одной и другой частью — как разграничительная линия — взаимные обиды… Эпизоды располагались около этой линии словно крупинки, притянутые магнитом. Джеорджеску-Салчия вспомнил учителя физики и лабораторное занятие в восьмом классе. Учитель рассыпал на листе бумаги железные опилки, а снизу поднес к ним магнит, и черная тяжелая пыль мгновенно ожила, располагаясь концентрическими кругами вокруг точек, обозначавших полюса магнита.

Вот и персонажи размежевывались между двумя полюсами. Два периода жизни, которые разделяют десять лет. Они включают ситуации, в которые попадают герои, их поступки, размышления. Десять лет для любви слишком много. За это время меняется восприятие окружающего мира, иным становится подход к духовным ценностям. Сейчас бы он и гроша ломаного не дал за элегантную гусыню, которая производила впечатление только благодаря умению имитировать поступки, чувства, слова. Именно такой представлялась ему сейчас Паула…

Он познакомился с ней в Бухаресте. Все организовала его мать. Она устроила так, чтобы Иона пригласили на свадьбу. Ему отвели роль шафера, а его подругой стала дочь одного торгового работника, старавшаяся казаться гораздо более серьезной, чем она была на самом деле. На ней было пышное платье в розах, сшитое специально к свадьбе, а на голове сногсшибательная шляпка, поля которой прикрывали один глаз, что придавало лицу загадочное выражение. Только много лет спустя Ион Джеорджеску-Салчия понял, что она была достаточно умна, чтобы сознавать: лучше молчать, чем говорить глупости. Молчание и загадочная улыбка придавали ей таинственность, а миленькое личико и красивая фигурка заставляли забывать о внутренней пустоте. Он быстро увлекся ею и женился, слишком поздно сообразив, что представляла собой Паула. Чувствуя себя обязанным перед торговым работником, человеком порядочным, к тому же оплатившим их свадьбу и первые шаги супружеской жизни, Ион годами терпел глупость жены, которая компенсировалась ее эффектной внешностью. Когда летними вечерами они прогуливались по улицам города, для Паулы самым большим удовольствием было ловить на себе восхищенные взгляды прохожих. Они не оставляли без внимания ее красоту, и ей этого было достаточно. А тоскливыми зимними вечерами, когда Джеорджеску-Салчия, читая вслух, пытался привить ей любовь к литературе, она засыпала в самых драматических местах. Иногда при чтении Ион останавливался, удивляясь ее безразличию, и шутливо спрашивал:

— Паула, ты опять ничего не поняла?

— Ну и что, — отвечала она спокойно. — Хорошо, что ты все понимаешь. А мне достаточно того, что я слушаю, и все…

Вот Амалия — совсем другое дело. Они — как противоположные полюса магнита. Амалия — натура артистическая, образованна, умница, умеет видеть даже то, что остается за кадром, обладает хорошо развитым абстрактным мышлением, непринужденно чувствует себя во время бесед на интеллектуальные темы, имеет собственный взгляд на вещи. Эта молодая привлекательная женщина вызывала у него восхищение. А как она умеет дискутировать! Ее отточенные, эмоционально насыщенные фразы побуждают и других участников дискуссии активнее отстаивать свою точку зрения.

— Ты, дружище, влюблен, — поддел его сегодня Адам.

— С чего ты взял?

— Да не слепой я. Видел вчера в учительской, как ты на нее смотришь.

— Она умная женщина, — пытался защищаться Джеорджеску-Салчия, — вот я и восхищаюсь ею, но не более того.

— С этого и начинаются любовные истории. Иногда с самого искреннего восхищения интеллектом. Берегись!

От этих слов Джеорджеску-Салчия вспыхнул:

— Перестань говорить глупости! Если мои разговоры с ней дают основания полагать, что я увлечен, то я перестану вести эти разговоры.

— Ну вот видишь! Своим поведением ты еще раз доказал мою правоту. Если бы речь шла только о восхищении интеллектом, ты бы так не реагировал. Никто тебя ни в чем не обвиняет, по крайней мере пока. Просто я в качестве старого друга хочу предостеречь тебя. Смотри, как бы не стать объектом сплетен. Придется потом защищать свою честь…

Именно тогда Джеорджеску-Салчия почувствовал, что Адам прав, и понял, в чем таится опасность. Амалия была для него не одной из многих. Мысль о романе он исключал. Она была олицетворением его мечты. Его мучила мысль, что он встретил ее слишком поздно. Если бы они встретились раньше, много лет назад, когда у него было больше сил, когда идеи бурлили, а речь лилась как река, Амалия стала бы для него источником вдохновения. Она бы помогла ему наполнить любовью каждую фразу романа, а главное — она бы его любила.

Было бы справедливо завоевать ее расположение сейчас, исправить ошибки прошлых лет. Ему хотелось, чтобы она хотя бы изредка бывала рядом, но в другой обстановке, а не там, где много гостей, как на вечере. Джеорджеску-Салчия хотел, чтобы они могли побыть вдвоем, разговаривать о серьезном, сокровенном. Ему нравилось в ней все — лицо, фигура, жесты, манера держаться, умение вести беседу. Но попробуй прогуляйся он с ней в парке под старыми акациями или по набережной, хранящей тепло жаркого дня, как злые языки немедленно разнесут, что, мол, уважаемый учитель увлекся своей коллегой, женщиной замужней. В таких случаях люди не стесняются в выражениях, находят в подобных отношениях только самое низменное. И никакие устремления высшего порядка оправданием тебе послужить не смогут.

И все это надо тоже вложить в книгу, книгу, которая еще только пишется для читателя. Надо показать прилив и отлив в отношениях между главными героями, показать, как начинают биться в унисон их сердца и как происходит непредвиденное — появляется третий, который нарушает установившееся было равновесие…

Джеорджеску-Салчия задумался на мгновение, а потом стал решительно собирать со стола листы бумаги: начнет завтра утром. Почему не сегодня? Потому что все несделанное сегодня можно начать завтра. Рассказ почти закончен, осталось совсем немного. С романом дело тоже продвинулось… Так что он имеет право на короткую передышку. А может, поговорка «не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня» явилась плодом горького опыта безымянного писателя? Но эта мысль не повлияла на решение учителя. Нет, все равно надо отложить до завтра. Он педантично собрал цветные карандаши со стола, потом переоделся и решил пройтись по набережной, надеясь встретить там кого-нибудь из друзей, посмотреть на гуляющих, остановить взгляд на девушке с броской внешностью или на молодой женщине с романтически грустным лицом, скучающей в одиночестве.

С моря подул прохладный ветер. Как обычно по вечерам, на набережной было многолюдно, но особенно нарядных сегодня он не увидел. Похолодало, и многие надели немодных расцветок свитера, спортивные костюмы, плащи, от которых веяло осенью, накинули на легкие летние платья жакеты, шали; пожилые мужчины прикрыли лысины беретами.

— Учитель — вот так встреча! — услышал вдруг Джеорджеску-Салчия сочный женский голос.

Перед ним стояла улыбающаяся невысокая полноватая блондинка с легкомысленными кудельками, выглядывающими из-под широкополой панамы, которые обычно носят приезжие и туристы.

— Только не прикидывайся, что забыл меня!

— Разве можно тебя забыть? Я еще говорил, что ты похожа на Катарину Валенте, — выпалил Джеорджеску-Салчия тоном пляжного повесы.

— Точно. И обещал написать специально для меня сценарий.

«Прекрасно! Хоть подала наводящую мысль. Еще бы припомнить, как ее зовут… — лихорадочно рылся в памяти Джеорджеску-Салчия. — Хотя бы имя…»

— Ну, как твои дела?

— Старею понемногу, — сказал он, подойдя поближе.

— Точно так же говорит моя подружка Лили: «Мирелла, я чувствую, что начинаю стареть», но это чистое кокетство. Ты в этом похож на нее. По правде говоря, ты не изменился, кажется, только чуть-чуть пополнел, но это тебе идет.

— А чем можешь похвастаться ты, Мирелла? «Как хорошо, что она назвала себя! Это сразу прояснило ситуацию», — с облегчением вздохнул учитель.

Мирелла взяла его под руку и, положив голову на плечо, заглянула ему в глаза, кокетливо щурясь из-под полей панамы:

— Все жду гениального сценария. Режиссеры финтят, как трактирщица из известного фильма. Время от времени пою на концертах в провинции. Афиши большими буквами, аплодисменты — все это есть, но моя мечта сняться в кино остается несбыточной… И все же когда будет готов сценарий?

Она сжала его руку у локтя, и они пошли на виду у всех, словно всегда ходили парой. Вот он, еще один персонаж, который нужен для его романа. Второразрядная актрисочка, питающая иллюзии добиться славы, пока не встретит мужчину, который развеет ее легкомысленные грезы и превратит в обыкновенную хорошую жену.

— Ты что делаешь сегодня вечером?

— Наслаждаюсь природой, морским воздухом, вечером, — нараспев сказала Мирелла. — Лили неважно себя чувствует, а так обычно мы гуляем по вечерам. Одиночества я не люблю.

— И давно ты здесь?

— Уже четыре дня. Я ходила к скалам в надежде встретить тебя, но все напрасно.

— У меня сейчас много работы. Мучаюсь над тем сценарием, который обещал тебе…

— Три года — и все над одним сценарием? — недоверчиво переспросила она.

— О господи, как бежит время! Уже три года прошло, — притворно расстроился Джеорджеску-Салчия.

— Мы не встречались три года. Я два года не ездила к морю. В прошлом году хотела приехать, но пришлось отправиться с фольклорным ансамблем в Португалию.

— О, твои мечты стать звездой, известной за рубежом, сбываются, не так ли?

— Нет дорогой, со звездами и в мире звезд дела обстоят туго, но я не теряю надежд. У режиссера, отобравшего меня для поездки в Португалию, возникли некоторые трудности. Понимаешь, он набрал каких-то лезвий и спрятал их на дне чемодана, а таможенники его застукали… И это должно было случиться именно тогда, когда мои надежды, казалось, начали сбываться. Но ничего, по пути сюда, к морю, я познакомилась с ответственным работником, имеющим отношение к телевидению. Может, он чем-нибудь поможет.

Джеорджеску-Салчия прислушивался к ее словам, которые уносил ветер, одновременно сметая соринки с набережной, и старался запомнить ее жесты, манеру говорить. Это было очень нужно для одного из его персонажей. Казалось, сама судьба смилостивилась над ним и послала ему эту встречу. Она вытащила его из четырех стен, сковывающих полет фантазии, и привела сюда, на эту набережную, чтобы он нашел здесь живое воплощение своего персонажа. И как раз сегодня, когда он чувствовал себя особенно одиноким, а фантазия его иссякала…

— Пойдем послушаем музыку?

Мирелла с признательностью посмотрела на него и прижалась к его плечу:

— Если хочешь…

— Тогда придется вернуться назад — может, в казино найдется свободный столик…

Прохладный ветер с моря сделал свое дело: на летней террасе людей было меньше, чем обычно, и потому оркестр играл с большим воодушевлением, а официанты казались более приветливыми.

— А я как раз сегодня гадала, как бы прошла наша встреча, если бы нас свела судьба, — сказала Мирелла, отпив из фужера глоток «Каберне».

— Как это мило с твоей стороны! — улыбнулся Джеорджеску-Салчия.

— А после обеда Лили нагадала мне на кофейной гуще, что я встречу знакомого…

«Надо иметь богатую фантазию, — с сарказмом подумал Джеорджеску-Салчия, — чтобы нагадать встречу с кем-либо из знакомых в разгар лета в этом городке».

Вино улучшило его настроение, вызвало у него прилив чувств, и Джеорджеску-Салчия стал забывать, что еще недавно видел в Мирелле лишь персонаж для своего романа. Теперь он смотрел на нее немного другими глазами. В конце концов, она прежде всего хорошенькая женщина. Может, даже небесталанная. Во всяком случае, в этот вечер с ней ему было гораздо лучше, чем одному. Он почувствовал вдруг потребность выговориться.

— Я работаю сейчас над романом…

— Как он будет называться?

— «Следы на песке», — произнес он, и название показалось ему вдруг глупым.

— Красиво, — деликатно, но с нотками равнодушия в голосе отозвалась Мирелла. — Что-то детективное?

— Нет, психологический роман.

— А-а-а!

Это непроизвольно вырвавшееся восклицание выдало истинные мысли Миреллы. Джеорджеску-Салчия вспомнил, как оживилась Амалия, впервые услышав название его будущего романа, и охарактеризовала так: «Образно, немного грустно и, занимательно». Она, пожалуй, права. Название произведения очень много значит. Если оно подобрано верно, если в какой-то степени отражает развязку, считай, полдела сделано.

— Ты читал «Преступление в скором поезде»? — спросила Мирелла, слегка наклонившись над столиком.

Он оценил ее декольте, а заодно и талант портного.

Загорелая матовая кожа подчеркивала изящество глубокого выреза.

— «Преступление в скором поезде»? — переспросил он, не отводя глаз от декольте. — А кто автор?

— Я забыла. Не запоминаю фамилий… Кажется, на «М» или на «С»… В общем, не помню, но это не играет роли. А книга захватывающая. Я не могла от нее оторваться, понимаешь? Мои подруги без ума от детективной литературы. Почему бы и тебе не написать что-нибудь в этом роде? Ты бы мог за ночь стать знаменитым…

— Девочка, известность — это такая зыбкая вещь. Критика полностью игнорирует детективную литературу, а читатели, хоть и увлекаются сюжетом… Ты вот даже имени автора не помнишь. У меня другие планы. Хочу показать жизнь, человека в драматической ситуации со всеми его порывами души…

— А преступление, по-твоему, не драматическая ситуация? — воскликнула она, глядя на него с превосходством.

— Мда… Хочешь потанцевать?

Она сразу оживилась и поднялась. Он пошел следом за ней, думая, что проще обнять ее на танцевальном пятачке, чем объяснять ей теоретические азы психологического романа. Оркестр заиграл танго. Джеорджеску-Салчия положил руку на талию партнерши, и она послушно прижалась к нему, двигаясь в такт медленному танцу. Он чувствовал близость ее тела и в эти минуты готов был простить ей отсутствие литературного вкуса.

* * *

Ион Джеорджеску-Салчия проснулся от стука двери ванной. Он с удивлением приподнялся на локтях, так как давно отвык от чьего-либо присутствия в своей квартире. Он увидел одежду, брошенную на мягком, кубической формы пуфе перед туалетным столиком, улыбнулся и откинулся на подушку. Из ванной вышла Мирелла. На ней была его пижамная блуза, надетая поверх короткой ажурной рубашки. Она юркнула к нему под одеяло:

— Умираю от холода, будто зимой.

Джеорджеску-Салчия почувствовал, как она прижалась к нему, и ему стало приятно от этих прохладных рук. Он тоже обнял ее и посмотрел в окно:

— Уже светло. Часа через два будем изнывать от жары.

— Ты думаешь? Значит, можно будет пойти на пляж. Прошло четыре дня, а я совсем не загорела.

— Не скромничай, я видел вчера, как ты не загорела…

— Бессовестный, — закрыла ему рот ладошкой Мирелла, а его обожгла мысль: «Суббота… Вечером придут гости… Что делать?»

— Который час? — спросил он Миреллу.

Она вытащила руку из-под одеяла и повернула будильник, стоявший на ночном столике, циферблатом к Иону:

— Четверть девятого.

— Боже мой, я забыл его завести! Теперь не знаю, смогу ли поймать такси…

— Какое такси? Вчера вечером ты говорил, что располагаешь временем.

— У меня совещание в Констанце. Я не хотел говорить, чтобы не портить тебе настроение.

— А ты бы не испортил… Мне было хорошо.

— Наверное, вино ударило в голову. Я не слишком…

— Совсем нет. Правда, ты был немного нетерпелив. Вот, порвал бретельку.

Он равнодушно наблюдал, как она старается воспроизвести интимную атмосферу вчерашнего вечера. Мирелла вскоре поняла его состояние и решительно поднялась:

— Я успею приготовить кофе?

Джеорджеску-Салчия сделал притворный жест, словно пытаясь удержать ее:

— Куда ты так торопишься?

— Я? Это ты торопишься, — сказала она, завязывая пижаму на талии, словно передник.

— Очень сожалею, что мы не сможем и сегодня провести день вместе…

— И мне жаль, но бедняжка Лили не простит меня, если я и сегодня не появлюсь. Она хорошая добрая девушка, и мне бы не хотелось ее обижать. Ну, так как с кофе?

— Думаю, что успеешь, тем более что ты сама вызвалась его варить. А я пойду пока побреюсь. Все необходимое на кухне. Поставь кофейник на большую конфорку — быстрее сварится.

— Приложу все усилия, — засмеялась она и, грациозно покачивая бедрами, пошла на кухню.

Джеорджеску-Салчия резким движением сбросил одеяло, решительно поднялся и подошел к туалетному столику. Посмотрел в зеркало — на шее выделялся красновато-синий след. На кухне Мирелла профессионально пела «О, соле мио». Нет, не такая женщина ему нужна.

Глава 14

Старший лейтенант Стере держал в ладонях чашку, пытаясь согреть руки.

— Пью чай пополам с дождевой водой, — засмеялся он. — Третий выход в море, и третий раз скверная погода. Вам не везет. Боюсь, как бы это не испортило ваших впечатлений о жизни на корабле.

Нуку отмахнулся, продолжая смотреть вперед. Он сидел справа на откидном стуле командира. Сквозило здесь сильнее, а потоки воды, стекавшие по ветровому стеклу, затрудняли обзор, да и глаза уставали быстрее.

— Плохой погодой меня не испугаешь, — ответил он. — Во время первого выхода в море на учебном бриге «Мирча» мы попали в такой шторм, что я думал, мачты сорвет.

— Слышал я об этом шторме, — кивнул Стере. — Мы через год после вас выходили на этом паруснике в море, и члены экипажа нам о том шторме рассказывали.

— Фантастический шторм! — улыбнулся рулевой, военный мастер Бурча. — Я испытал его на себе. Хотел даже написать заметку в газету, но не получилось. Настоящий шторм описать невозможно.

Нуку согласно кивнул. Это были спокойные минуты похода, когда люди находят время поговорить, рассказать друг другу о своих увлечениях, разных случаях из жизни. Так он узнал, что Бурча увлекается литературой. Нуку об этом и не догадывался, ведь рулевой был заядлым спортсменом. По воскресеньям Нуку не раз видел, как азартно играет он в волейбол, игнорируя начертанное на больших голубых щитах предупреждение о том, что игры в мяч на песке запрещены.

— Держитесь крепче! — крикнул военный мастер. Огромная волна выросла прямо перед носом корабля.

Ловкий маневр рулевого — и корабль отскочил влево. Водяной вал с силой обрушился на правый борт и перекатился через палубу. Волны, дробясь, достигли ходового мостика, и брызги смешались с дождем. Нуку почувствовал привкус соленой морской воды на губах. Он взглянул на главную палубу и увидел, как широкие языки гены устремляются в сторону кормы.

— Добавить десять оборотов двигателю! — приказал Нуку механику. — Волны снижают скорость.

— Десять оборотов плюс! — продублировал механик.

Ветер то рвал на клочья, то вновь сбивал в кучу свинцовые тучи, перекрывая мощный гул двигателей, многоголосо завывал в мачтовых опорах. Нуку посмотрел на тахометры, на гирокомпас. «Существуют какие-то пределы, какая-то граница между тем, что можно сделать, и тем, что нужно сделать», — подумал он. Он мог, например, скомандовать: «Полные обороты» — и механик выполнил бы его приказ не задумываясь и ни о чем не спрашивая. Воля командира и исполнение его команд подчиненными — все это объединено одной целью и взаимосвязано как в математической формуле, которую раз и навсегда объяснили и заучили, чтобы не тратить время и силы на абстрактные рассуждения. Но никакие теории не помогут, если командир сделает ошибочный шаг. Ты можешь что-то забыть, чему-то не придать значения, но когда командуешь людьми, то не имеешь права на ошибку, иначе она, распространившись на подчиненных, сделает их соучастниками твоей неудачи.

— Достигли южной границы квадрата Е-4! — крикнул лейтенант Пэдурару из двери штурманской рубки. — Через минуту надо менять курс.

— Хорошо, — сказал Нуку. — Ты учел в расчетах ветер?

— Безусловно. Курс — сто сорок два градуса, и мы выйдем точно на красный буй. Поставить в известность командира?

— Пусть поспит. Не прошло и часа, как он лег. Почти всю ночь провел на мостике. Надо сработать точно, чтобы потом не было стыдно. Машины, половину оборотов!

— Половину скорости! — повторил механик и вернул в исходное положение рычаги машинного телеграфа.

— Переходим на курс один-четыре-два…

— Понял, один-четыре-два, — повторил рулевой.

Скорость упала, но корабль продолжал двигаться по инерции. Палуба сильно накренилась вправо. Ветер, казалось, изменил направление и теперь дул с другой стороны. В какое-то мгновение корабль почти лег на волну. Палуба продолжала крениться. Люди на мостике хватались друг за друга, ища точку опоры. Где-то внизу раздался звон бьющейся посуды. В следующее мгновение корабль выпрямился и люди вздохнули о облегчением. Бледность с их лиц исчезла.

— Такое случается, когда делаешь поворот, — извиняющимся тоном произнес рулевой. — Немного перебрал крен…

Лейтенант Пэдурару вышел из штурманской рубки и крикнул наверх, на мостик:

— Крен — тридцать пять градусов! Я зарегистрировал в бортовом журнале. Такое бывает не каждый день…

— Ничего страшного, — возразил рулевой. — Однажды крен был и сорок градусов. У нашего корабля метацентр очень низко… Хотя, конечно, душа в пятки ушла… Мы легли на курс один-четыре-два.

— Хорошо, так держать! — приказал Нуку. — Впередсмотрящий, будь повнимательнее! Прямо по курсу должен показаться красный буй.

— Понял, — отозвался матрос и приложил бинокль к глазам.

Нуку постепенно успокаивался. Эти тридцать пять градусов были достаточно ощутимы. При таком крене каждый незакрепленный предмет может стать чем-то вроде снаряда с непредсказуемой траекторией полета. Нуку испытывал острое желание пройти по отсекам, посмотреть, как там дела, но должен был оставаться на мостике, чтобы руководить непосредственно действиями корабля, борющегося со штормом. Он взял микрофон:

— Экипажу проверить состояние отсеков и доложить.

И опять стал вглядываться в даль, туда, где едва просматривалась линия горизонта. Море казалось бесцветным и пустынным. Только в промежутках между волнами метались уродливые тени.

— Ветер крепчает, — заметил рулевой. — С трудом удерживаю корабль на курсе. Постоянно тянет вправо. Обычно корабль подчиняется каждому движению рулевого колеса, но из-за этого урагана…

Лейтенант Пэдурару вышел из рубки, держа в руке бумагу, которую трепал ветер.

— Радиограмма с базы! — крикнул он. — Я расшифровал ее и нанес обстановку на карту.

— Держи крепче, чтобы ветер не унес, — посоветовал Нуку. — Что там?

— Приказ стать на якорь в точке, отмеченной красным буем, и ждать новых распоряжений.

— У нас же планировались стрельбы, — пробормотал Нуку.

— Думаю, не смогли доставить мишень из порта, — высказал предположение лейтенант.

— Возможно. Смотри, промокнешь. Что, нечего надеть?

Пэдурару усмехнулся, стряхивая капли воды с рукава:

— Моряк воды не боится!

В ту же минуту волна ударила в нос корабля и гроздья брызг разлетелись во все стороны — лейтенант едва успел захлопнуть дверь рубки. Рулевой закашлялся, вытирая ладонью мокрое лицо, и повернулся к Нуку:

— Я служил на буксире и знаю, что такое доставить мишень в заданный район в такую погоду. Однажды мы не смогли даже в порт вернуться и три дня болтались в море с мишенью на хвосте. Сидели на бисквитах и сыре — это все, что оставалось на борту. Уже начали выдавать экипажу питьевую воду порциями: не знали, сколько еще придется болтаться.

— Прямо по курсу красный буй, дистанция — шесть кабельтовых! — выкрикнул впередсмотрящий.

— Отлично! — обрадовался Нуку. — На таком расстоянии увидел — хорошее у тебя зрение.

— И бинокль тоже, товарищ старший лейтенант, — ответил матрос, польщенный похвалой.

— Станем на якорь рядом с буем, — решил Нуку, — и будем ждать новых распоряжений.

— Теперь и я его вижу, — подхватил рулевой. — Когда волны поднимают буй, он хорошо заметен.

— Хорошо рассчитал наш Пэдурару.

— Ничего не скажешь, ас, — вставил рулевой.

— Но и вы точно выдержали курс, — похвалил Нуку рулевого. — В таком походе и выясняется, кто чего стоит.

— Боремся за звание «Передовой корабль», товарищ старший лейтенант! — отчеканил военный мастер и тут же напомнил: — Пора сбрасывать скорость.

— Да, конечно, — поспешно согласился Нуку. — Машины, малый ход! По местам стоять!

Скорость корабля упала. Волны били теперь сбоку. Качка усилилась.

— Кто не переносит качки, тому сейчас конец, — усмехнулся механик Ионицэ.

— Пока не станем на якорь. Тогда корабль сам развернется носом к волне.

— Спасибо за лекцию! — засмеялся механик, и его мрачное лицо покрылось сеточкой мелких морщин, став похожим на штриховой портрет. — Мне известно это еще с тех пор, когда я на лодке с отцом рыбачил.

Нуку снова вспомнил тот первый шторм, в который попал на учебном корабле. И он тогда страдал от морской болезни. А находились они в международных водах. Целый день курсанты возились с картами, определяя расстояние до берега, а под вечер над горизонтом показалось черное облако. Через несколько минут оно стало свинцово-серым и расползлось на полнеба, неожиданно налетел сильный ветер. Порывы его сбивали с ног. Нуку помнил все в деталях, даже запах ветра и горьковатый привкус на губах…

Нуку посмотрел вперед — буй краснел в нескольких стах метрах. Он то появлялся, то исчезал среди пляшущих волн.

— Держи на буй, — приказал Нуку рулевому, — и подойди как можно ближе. Хотелось бы, чтобы мы стали на якорь точно в указанном месте.

Взглянув на пулеметчика, который страдал морской болезнью, Нуку спросил:

— Как чувствуешь себя, Михай?

— Теперь все в порядке, товарищ старший лейтенант. Мне всегда плохо бывает вначале, а потом ничего. Как-нибудь переживем…

— Сходи к фельдшеру, возьми таблетку.

— Нет необходимости. Пройдет и без таблеток.

— Как только станем на якорь, качка уменьшится, — успокоил матроса Нуку.

Он видел, как матрос старается пересилить себя. Лицо у него побледнело, дышал он тяжело. Нуку решил, что лучше оставить его в покое, и снова посмотрел на буй. Они уже совсем близко подошли.

— Надо держаться подветренной стороны, чтобы якорная цепь не запуталась за трос буя.

Рулевой в ответ кивнул.

— Будет обидно, если не доведется стрелять, — заметил старший лейтенант Стере. — Столько готовились…

— Может, ветер за ночь стихнет… Машины, самый малый ход!

— Самый малый ход! — повторил команду механик.

В ту же секунду Нуку увидел фуражку появившегося на трапе командира. Капитан второго ранга Якоб пружинистой походкой поднялся на мостик. Он выглядел отдохнувшим. Нуку подал команду «Смирно» и взял под козырек:

— Докладываю, товарищ командир, прибыли в указанную точку. Получили радиограмму стать на якорь и ждать новых распоряжений. Сейчас находимся рядом с буем. Готовимся стать на якорь…

Якоб одобрительно улыбнулся:

— Вижу, ты успешно справился с задачей.

— Не хотелось будить вас, — принялся оправдываться Нуку. — Хоть немного отдохнуть удалось?

— Разве поспишь в такую болтанку?! Как думаешь, утихнет наконец этот бешеный ветер?

— Думаю, он уже начинает стихать, — ответил Нуку. — Разрешите продолжать маневр? — Он взял микрофон и скомандовал: — Якорь! — Затем повернулся к механику: — Стоп, машины!

Послышался характерный лязг якорной цепи. Затихли двигатели, и вой ветра стал слышен отчетливее.

— Надо было побольше отпустить якорную цепь, чтоб не заносил якорь, — сказал Нуку и вопросительно посмотрел на командира.

Капитан второго ранга Якоб поглядел на буй, затем спросил:

— На какую длину отпущена якорная цепь в воду?

— В три раза длиннее глубины моря. Дно здесь песчаное.

— Добавь еще два витка.

— Два витка якорной цепи на воду! — скомандовал Нуку в микрофон.

Короткое затишье — и опять послышался характерный лязг опускаемой якорной цепи, голоса и какой-то шум внизу. Командир посмотрел на палубу и спросил:

— Что там происходит?

— Сейчас поднимусь к вам и доложу, товарищ командир, — донесся голос боцмана.

— Не пойму, что там у них творится, — проворчал Якоб. — Столько шума во время маневра!

Через несколько минут на трапе показался боцман с красным лицом. Он тяжело дышал.

— В чем дело, Панделе?

— Докладываю, товарищ командир, я грубо обошелся с матросом Штефанеску при спуске якоря.

— Что значит «грубо обошелся»?

— Он заслуживал и большего, — огрызнулся Панделе.

Командир шагнул к нему:

— Ну-ка, возьмите себя в руки. Забыли, где находитесь? Пойдемте внутрь, поговорим. — Он спустился по трапу, распахнул дверь штурманской рубки и бросил через плечо: — Помощника ко мне.

Нуку в недоумении пошел вслед за командиром. В нос ему ударил теплый воздух и запах краски. Лейтенант Пэдурару вскочил и прилип к стене левого борта, не сводя глаз с командира. На стуле перед гидролокационной станцией сидел не шелохнувшись матрос Драгомир в наушниках.

— Поди разомнись немного, Драгомир, — положил ему руку на плечо капитан второго ранга Якоб.

Матрос вскочил, снял наушники и неестественно громко выкрикнул:

— Есть!

— Иди, сделай небольшой перерыв, — повторил Якоб, — пока на станции не работаем.

Матрос отдал честь и вышел. Панделе подошел к станции и остановился, широко расставив ноги, чтобы удержать равновесие. Качка еще ощущалась.

— Успокоился, товарищ Панделе?

Боцман встал по стойке «смирно», насколько позволяла качка, и, опустив глаза, сказал:

— Прошу простить меня, товарищ командир. Я был слишком взвинчен. В самом деле неприятный случай. Еще раз прошу прощения…

— Оставьте свои извинения и расскажите, что там у вас произошло.

— Ну… мы с матросом Штефанеску стояли на маневре якоря. Когда во второй раз включили лебедку, оказался заблокирован страховочный механизм. Якорь вниз не шел. Тогда матрос Штефанеску, не спросив разрешения, перегнулся через борт, чтобы устранить неисправность. Его же могло смыть волной! Когда он вернулся на место, а все произошло в считанные секунды, я даже отреагировать не успел, я не сдержался и вырвал у него из рук ключ.

— И все? Ты не ударил его?

— Что вы, товарищ командир! Я вырвал у него ключ из рук, и все. Он держал ключ крепко и не желал отдавать, и я… Я его оттолкнул и сказал; «Пошел отсюда!»

— Зачем же вы его толкнули? — медленно спросил командир. — Не пойму, он что, не хотел уходить?

— Просто я перенервничал, — объяснил Панделе, не поднимая глаз. — С некоторых пор я не узнаю этого матроса, товарищ командир. А какой хороший парень был вначале!

— Вы это бросьте, Панделе. О матросе поговорим попозже. Сейчас речь идет не о нем, а о вас. На флоте нет места драчунам!

— Я не драчун, товарищ командир, прошу мне поверить. Просто характер у меня вспыльчивый. Потом сам жалею.

— Почему же не сдерживаете себя?

— Не могу.

— Не можешь? — перешел Якоб на привычный отцовский тон. — Почему же сдерживаешься, когда разговариваешь со старшими?

Военный мастер Панделе разинул рот, не зная, что ответить. Через несколько секунд он, удивленно глядя на командира, с трудом выговорил:

— Не понял, товарищ командир.

— Не понял? Я спрашиваю, куда девается твоя вспыльчивость, когда ты разговариваешь с начальниками, ведь бывает, что ты недоволен тем или иным решением, оценкой. Почему в этих случаях ты не взрываешься? Или ты вспыльчив только по отношению к тем, кто ниже тебя по званию?

Панделе онемел, уставясь на командира.

— Вот что, Панделе, — продолжал Якоб, — хочу тебя предупредить: твоя вспыльчивость доведет тебя когда-нибудь до беды. Возьми себя в руки, пока не поздно.

— Постараюсь, товарищ командир.

— Не «постараюсь», а надо твердо обещать. Обращаю твое внимание, если подобное повторится, я отдам тебя под суд. Свободен. Пришли ко мне матроса Штефанеску.

Панделе приложил руку к козырьку и вышел. Командир повернулся к Нуку:

— Ну, что скажешь? Вспыльчив. Конечно, с теми, кто ниже его по званию. Только тогда он дает волю своим эмоциям. Психология двуличного человека…

В дверях рубки показался матрос Штефанеску:

— Разрешите, товарищ командир?

— Подойди поближе, Штефанеску. Как это произошло?

— Все равно во всем буду виноват я. Даже отец ни разу не поднял на меня руку…

— А сегодня на тебя кто-нибудь ее поднял?

Штефанеску молчал.

— Ну, говори же, не бойся. Расскажи, как было дело. Он что, ударил тебя?

— Не ударил, товарищ командир, но когда хотел забрать у меня ключ, а я не отдавал, он с такой силой выдернул его у меня, что я чуть было не упал. А потом он толкнул меня в плечо и заявил, чтобы я убирался.

— Вот как! Так ты что, не знаешь устава? Уставной порядок не для тебя? Почему поступаешь так, как заблагорассудится? Если во время исполнения маневра каждый будет делать то, что взбредет ему в голову, то может произойти авария. Ты знал об этом?

— Знал.

— Тогда зачем полез к установке без разрешения военного мастера?

— Я подумал, что надо действовать немедля. К тому же он все равно бы не разрешил.

— Потому что не время. Он знает службу лучше, чем ты. Во время маневра нарушать дисциплину — это трудно даже себе представить! По возвращении в порт отправишься на пять суток на гауптвахту.

— Есть! — тихо ответил матрос.

— Можешь идти, — сказал командир. — Подожди секунду. Ты помнишь, чтобы на нашем корабле кого-нибудь наказывали?

— С тех пор как я здесь, нет.

— Так вот, имей в виду, что ты открываешь список нарушителей. Еще пару таких нарушений, и можно будет расстаться с надеждой завоевать звание «Передовой корабль»…

— Товарищ командир, простите, не сажайте меня на гауптвахту. Ваше предупреждение для меня хуже, чем наказание. Почему экипаж должен страдать из-за меня?

— Нет, Штефанеску. Ты нарушил устав. Что будет, если все начнут так поступать? Представь, я отдаю команду «Машины, полный ход!» — а они действуют по-своему. Или кок не приготовит чорбу. Так почему я должен тебя прощать? Какой пример для других? Нет, пусть все знают о твоем поступке и обсудят его на собрании Союза коммунистической молодежи… Теперь можешь идти.

— Есть! — мрачно ответил матрос и вышел. Командир снял фуражку, бросил ее на карту, разложенную на столе, и вытер лоб платком:

— Тяжело с этим народом.

— Я бы его простил, — сказал Нуку.

— Ты думаешь, я наказал его с легким сердцем? Есть иногда ситуации, когда приходится руководствоваться не велением сердца, а чувством долга.

— Твердость командира, — прокомментировал Нуку.

— Точно. Ты думаешь, легко лишиться на несколько дней члена экипажа, тем более сейчас, в период подготовки к учениям? Конечно, я снижу ему наказание, но на гауптвахту все равно отправлю. Пусть этот Штефанеску поразмыслит в спокойной обстановке. Переполнилась чаша моего терпения — эти постоянные споры, постоянные возражения… Пусть подумает.

— Это должно пойти ему на пользу, — согласился Нуку.

— К сожалению, строгое наказание не всегда дает желаемые результаты. Мне приходилось убеждаться в этом. Некоторые после гауптвахты становятся апатичными, замыкаются в себе, делают только то, что им поручают, и не более. И ведь не придерешься. Смотрит на тебя невинными глазами: «А что я сделал?» Но все же это нарушение порядка во время постановки на якорь простить нельзя. Даже малейшее проявление недисциплинированности может привести к большим неприятностям.

— Знаю, нам об этом рассказывали. Из-за мелочей тонули корабли, взрывались минные погреба.

Оба замолчали. Корабль накренился, и по карте, разложенной на столе, скатился вправо карандаш, задержавшись у бордюра. Капитан второго ранга Якоб вдруг вспомнил о чем-то. Он отодвинул в сторону свою фуражку, взял карандаш и задумчиво ткнул им в точку, где находился сейчас корабль.

— На этот раз мы дальше от берега, чем в прошлый, — предупредительно пояснил Пэдурару. — Надо бы освободить путь торговым судам…

— Я тоже об этом подумал, — сказал Якоб. — Жаль, что мишень не доставили. Но все же мы постараемся потренироваться, чтобы не тратить времени зря.

Нуку вздохнул с облегчением — с неприятной темой было покончено. Твердость и спокойствие Якоба ему нравились. Когда Нуку работал в отделении технического обеспечения, ему тоже приходилось разбирать различные случаи, но он подчас излишне горячился, а Якоб действовал обстоятельно — вначале внимательно слушал, а уж затем принимал решение.

— Пора к столу, — сказал Якоб, отложив карандаш, — если на камбузе ничего не случилось в результате крена на повороте…

— Вы тоже почувствовали? — удивился Нуку. — Я думал, вы спите.

— Почувствовал во сне. Наступает время, когда начинаешь чувствовать корабль, как самого себя… А вот с людьми труднее. У каждого свой характер, и это надо учитывать. Общеизвестны четыре вида темперамента, но их разновидностей бесчисленное множество. Отсюда и трудности в нашей работе с людьми… Что скажешь на это, Пэдурару?

— Если позволите, товарищ командир, я выскажу свое мнение. Я бы наказал обоих — и матроса, и военного мастера. Панделе несдержан.

— А ты, Нуку, как считаешь?

— Я…

— Как бы ты поступил?

— Я бы никого не стал наказывать.

Якоб победоносно расхохотался:

— Ну, как вам понравился мой тест? Три человека и три разных мнения. И каждый из троих уверен, что именно он прав и может представить доказательства своей правоты. Но остается основополагающий принцип: служба прежде всего. Служба на флоте не может обойтись без крепкой дисциплины. Она, естественно, должна обеспечиваться воспитательными средствами. А разве взыскание не является средством воспитания?

— Признаю себя побежденным, — сказал Нуку.

— Я тоже, — пробормотал Пэдурару.

— Выходит, вы опять пришли к выводу, что решение командира самое верное, не так ли? Но это может привести и к автоматическому, слепому подчинению…

— Интересная тема для обсуждения, — оживился Нуку.

— Обсудим и ее, только в более мирной обстановке. Вахтенная служба назначена?

— Да. На время стоянки — старший лейтенант Стере, но если придется задержаться…

— Надеюсь, о нас не забудут, — улыбнулся капитан второго ранга Якоб. — А пока определим программу на сегодня. После обеда час отдыха. Затем занятия по боевым постам. Кок приготовит чай и сухари для тех, кто плохо себя чувствует после морской болезни. К вечеру организуем занятие по вводной на аварийную обстановку, А сейчас пошли…

Командир первым поднялся из-за стола и ушел в свою каюту. Офицеры закурили. Нуку обратил внимание на то, что у капитана Албу забинтована рука:

— Что случилось?

— Ударился о двигатель во время того поворота. В следующий раз, когда будете совершать подобный трюк, предупреждайте нас: мы будем крепче держаться.

— Это море виновато, а не мы, — возразил Нуку.

— У вас там на палубе какая-то перебранка была.

— Да небольшой инцидент. Военный мастер Панделе и матрос Штефанеску отличились.

— Присылайте их к нам, в машинное отделение, на время марша. Пусть узнают, как у нас здесь, внизу. Жара как в аду, постоянный шум, да еще неизвестно, когда в какую сторону тебя швырнет. Наверху гораздо проще: видно, когда идет волна. А мы внизу словно кроты.

— Вечный конфликт между теми, кто на палубе, и теми, кто при машинах, — рассмеялся лейтенант Вэляну. — Он родился одновременно с кораблем.

— Нет, серьезно, — продолжал капитан Албу. — Почему у механиков и мотористов не бывает конфликтов? У них на это времени не остается.

Нуку погасил сигарету, положил окурок в пепельницу и встал:

— Однако, когда мы стоим на якоре, механики и мотористы могут отдохнуть и восстановить силы, а на палубе в это время дел невпроворот. Через час увидимся, — сказал он, обращаясь к офицерам, и ушел в свою каюту.

Шторм ощущался и здесь, в этом обычно спокойном уголке. С каждым креном корабля металлический сейф полз вперед и внутри у него что-то щелкало. Потом он возвращался на место.

«Сегодня суббота, все планируют, как провести выходной день — поехать на экскурсию, пойти на вечер или посетить родственников, — думал Нуку, — а тут этот Джеорджеску-Салчия… Надо же именно сейчас лезть со своим предложением!»

Нуку был рад, что появилась уважительная причина и теперь ему не придется идти на вечер к учителю. Он вспомнил, как огорчилась Амалия:

— Что же делать, ведь мы приглашены на субботу…

— Не откладывать же из-за этого выход в море. Причина недостаточно серьезная, — усмехнулся Нуку. — Это непредвиденный выход, и я не мог знать о нем заранее.

Если б не это, я бы с удовольствием составил тебе компанию. Очень сожалею…

— Серьезно? Что-то не похоже, судя по твоему виду.

— Амалия, ну зачем ты так? Мне было бы очень интересно познакомиться с умным человеком…

— У меня такое впечатление, что ты его заочно возненавидел.

— Глупое впечатление. Можешь передать ему, что я действительно очень огорчен, но обстоятельства не позволяют…

— Без тебя я никуда не пойду.

— Ребячество, и только, — пожал он плечами.

— Как я, замужняя женщина, пойду одна? Я уже однажды ходила, этого достаточно.

— Амалия, не зли меня. Я знаю, что тебя интересуют люди, которые там будут. Тебе хочется поговорить с ними на волнующие вас темы… Обидно было бы упускать такую возможность.

— Ты и вправду не будешь сердиться?

— Конечно не буду.

— И не будешь ревновать?

— Ревность — это горючее для ненастоящей любви, — нравоучительным тоном заявил он.

— Похоже на цитату, не помню только, кто автор.

— Придумал сию минуту. Просто я хотел сказать, что верю в прочность нашей любви.

Она подошла и обняла его:

— Я бы хотела, Нуку, чтобы ты никогда в этом не сомневался.

Он почувствовал, что она смотрит на него влюбленным взглядом.

— Не раздумывай, сходи на этот вечер у Джеорджеску-Салчии. Немного развеешься… Что касается меня, то не беспокойся: у меня в море есть увлечение…

— Белый Кит? — рассмеялась она, снова обнимая его. — Желаю тебе поскорее его увидеть.

Сейчас, лежа на койке в своей каюте, Нуку представлял, как Амалия одевается, как разглядывает в зеркало прическу. И вдруг он понял, что ему не хотелось бы увидеть Амалию среди людей, которых он знал по вечеру-диспуту, чересчур фамильярных, как ему представлялось. Не хотелось, чтобы она откликалась на их шутки, танцевала с ними. Беседы, вино… Да, оно иногда придает храбрости… На таком вечере всякое может произойти. Как, например, с Зозо, которую — это случилось еще до встречи с Амалией — увел у него приятель. Если бы не тот бал, Зозо не ушла бы. Не ушла бы тогда, а после? Если чувство сильное, его так просто не отбросишь. Когда ушла Зозо, Нуку здорово ревновал. Ревность способна уничтожить любовь… Нуку попытался сравнить Амалию и Зозо. Нет, они не были похожи. Амалия серьезнее, умеет владеть собой, к тому же ей сейчас на пять лет больше, чем было тогда Зозо. В конце концов, она в отличие от Зозо замужняя женщина!

Послышался сильный стук в дверь.

— Войдите, — сказал он вставая. — Что случилось, Михай?

Пулеметчик закрыл за собой дверь и, приложив руку к головному убору, доложил:

— Меня послал товарищ командир. Через десять минут снимаемся с якоря.

— Немедленно иду. Командир наверху?

— Да. Только что получена радиограмма. Я отнес ее командиру. Он прочитал и послал за вами.

— Хорошо, Михай. Ну, прошла морская болезнь?

— К бою готов, — улыбнулся пулеметчик. — Думаю, ночью будут стрельбы, поскольку получен приказ снарядить ленты трассирующими патронами.

«В этом не может быть сомнений, — подумал Нуку. — Теперь уж действительно никаких шансов на возвращение. Извините, господин учитель, — мысленно обратился он к Джеорджеску-Салчии, — у вас на вечере я присутствовать не смогу…»

Глава 15

— Достаточно, — сказала Амалия, пряча улыбку. — Шутки в сторону. Вам протяни палец, а вы… Значит, так, к следующему разу каждый подготовит рисунок на тему «Животные — наши друзья». Рисуйте сразу в альбомах. На уроке будем дорабатывать. Договорились?

Она посмотрела на безмятежные лица детей. Дождь перестал, и за окнами просветлело. Это почувствовали и дети.

— Товарищ учительница… — поднялась блондинка с тоненькими косичками.

— Что у тебя?

— Я хочу спросить: а птиц рисовать можно?

— Конечно. Животных или птиц.

— А маленького тюленя можно? — спросил мальчуган.

— Рисуйте кого хотите, только чтобы было красиво и похоже. Вместе с вами мы отберем три лучших рисунка и отправим на выставку.

Она умела в конце урока подарить детям маленькую радость. И на этот раз ей понравилось, как дети восприняли сообщение об отборе для выставки лучших рисунков. Амалия всегда предоставляла детям право отбирать лучшие рисунки одноклассников, позволяла им высказывать свое мнение, обсуждать, что нравится и что не нравится в том или ином рисунке. Обсуждения давали ей возможность формировать у детей художественный вкус.

Довольная, она взяла журнал, попрощалась с классом и вышла в коридор. Через секунду она услышала удар двери о стену и увидела, как мимо пронесся эскадрон детишек с криками: «Дождь перестал!»

Амалия подошла к окну.

— Хорошо, что дождь прекратился, — сказала остановившаяся рядом Дойна Попеску.

— Я думала, этому только дети радуются.

— А разве мы не собирались на пляж?

— Чтобы опять попасть под дождь? Потом до вечера волосы не высушишь…

— Значит, ты все-таки придешь на вечер к Джеорджеску-Салчии?

— Почему бы и нет?

— Я думала, раз Пуку ушел в плавание…

— Конечно было бы лучше, если бы и он пошел со мной…

— Чтобы убедиться, что ничего опасного там нет?

Амалия переложила журнал из одной руки в другую, словно хотела выиграть время:

— Что за глупости, мисс Попеску? Нуку не ревнив и ничего не имел против прошлого вечера.

— Ты ему рассказала?

— А что мне скрывать?

— Надеюсь, ты все же не рассказала, что Джеорджеску-Салчия пытается ухаживать за тобой.

— За мной? — удивилась Амалия. — Я этого не заметила.

— Думаю, что и другие не заметили. Он довольно ловко скрывает свои намерения за обычной вежливостью.

Но я его знаю лучше, чем ты. У него достаточно методов…

— Надеюсь, тебе известно это не по собственному опыту?

Дойна Попеску приблизилась к Амалии и, глядя в школьный двор, где бегали дети, сказала:

— Нет, не по собственному. Он пробовал, но у него ничего не получилось. В то время я была влюблена в своего Мишу, а у маэстро уже была Паула.

— Я не знала, что его жену звали Паулой.

— Тебя это не интересовало. У тебя была спокойная, размеренная жизнь. Муж каждый ветер приходил со службы домой, и вы шли гулять. Естественно, ты ничего вокруг себя не замечала. А сейчас обстановка изменилась…

— Не вижу никакой связи, — быстро парировала Амалия. — Ты думаешь, если бы Пуку был дома, я бы не пошла на этот вечер? Это была простая случайность. Рассказ Джеорджеску-Салчии опубликовали в журнале, и он пригласил нас, но Нуку в это время вышел в море…

— И сегодня то же самое: он вас пригласил, а Нуку в море. Может, он специально выбирает такие дни?

— Ты не вправе его осуждать, если не знаешь, как все обстоит на самом деле.

— Я не осуждаю, а просто констатирую факты.

— Так вот что я тебе скажу: Нуку сам не знал, что сегодня будет в море, а приглашение было получено раньше. Почему ты так не справедлива к Джеорджеску-Салчии? Думаешь, он способен на такие дешевые трюки? Но ведь я не глупая гусыня…

— Прости меня, — сказала Дойна Попеску. — Я не хотела тебя обидеть, руководствовалась только дружескими побуждениями. Мне не хотелось, чтобы он нарушал твой покой своими приставаниями…

— Никаких приставаний с его стороны не было.

— Я же тебе говорила, что он умеет скрывать свои намерения. Несколько раз я замечала, как он смотрит на тебя, ловит каждое твое слово. Правда, ваши мнения по многим проблемам сходятся…

— Что в этом плохого?

— Ладно, пошли в учительскую, а то звонок на урок застанет нас в коридоре, — сказала Дойна Попеску. — Поговорим по пути. Ну, так пойдем на пляж сразу после уроков, не заходя домой?

— Как только кончится последний урок.

Подруги вошли в учительскую. Там оживленно беседовали между собой Адам, Джеорджеску-Салчия и учительница биологии.

— И все же в Предял [15], — сказала учительница биологии. — Я достала билет Национального бюро по туризму.

— Я со своей малышкой тоже поеду в Предял, — вступила в разговор Дойна Попеску. — У моих родителей там есть знакомые — живут возле самого вокзала. Правда, с комфортом у них не очень, но мы с дочуркой едем к ним ненадолго.

— И супруг тебя отпускает? — удивился Адам. — Он очень рискует.

— Это почему же?

— Такая красивая женщина, как ты…

— …С маленьким ребенком на руках. Постыдился бы! Будто мне думать больше не о чем, кроме как о любовных приключениях. Я собираюсь отдохнуть, и все.

— А после Предяла я поеду в село, — мечтательно продолжала учительница биологии.

— Зачем в село? — спросил Джеорджеску-Салчия. — Хотя бы часть отпуска проведи на море. Загоришь.

— С моим мужем только на пляж, — рассмеялась учительница биологии, — он распугает там всех туристов. К тому же у меня давление. А в селе я сяду на фруктовую диету, пополню свою коллекцию бабочек, поброжу с сачком по лугам и оврагам…

— Дежурные забыли о том, что пора давать звонок на урок, — прервал беседу Адам, взглянув на часы.

Не успел он договорить, как зазвенел звонок.

* * *

— Прямо толпы народа, — ворчала Дойна Попеску. — Что значит с утра шел дождь! Погода совсем не пляжная, хотя солнце уже печет. А если не на пляж, то куда деваться? Вот они и ходят по магазинам.

— Сожалеешь, что лишена этой возможности? Грех жаловаться — ты же только вчера купила сногсшибательное платье.

— Правда красивое? — обрадовалась Дойна. — Я могу затмить тебя на вечере у Джеорджеску-Салчии. Может, все-таки заглянем в универмаг? Там на днях получили новые товары. Есть интересные вещички. Может, и ты что-нибудь себе купишь.

— Что, совесть замучила? — рассмеялась Амалия. — Так знай, я независтлива.

— Я совсем не об этом, хотя нашему писателю ты в любом наряде нравишься.

Они шли по еще мокрому асфальту. В голубом небе плыли остатки облаков, отражаясь в лужицах. Кое-где на тротуаре лежали веточки деревьев, сорванные ветром. Народ потянулся из магазинов на пляж.

— Знаешь, я забыла купальник, — сказала Дойна. — Отвыкла. В этом году почти не купалась. Из-за ребенка все некогда было. Полдня в школе проходит. А сейчас представился случай, и пожалуйста…

Подруги остановились на высокой террасе. Внизу, у кромки моря, пляж походил на муравейник. Но никто не купался.

— А мы думали, на пляже людей не будет, смотри, что творится! — воскликнула изумленно Амалия. — Но, судя по всему, вода холодная. Видишь, ни у кого не хватает храбрости войти в море. Шторм перемешал все слои и выбросил на поверхность холодную воду…

— Что такое быть женой моряка! — прокомментировала Дойна.

Мимо прошла группа молодых атлетически сложенных длинноволосых блондинов. Разговаривали они между собой на незнакомом языке.

— Это шведы, — сообщила Дойна Попеску. — Отдыхают здесь. Раньше мне доставляло удовольствие определять, на каком языке разговаривают туристы, а теперь стало неинтересно… Кажется, я начинаю стареть.

— Глупости, ты просто устала. Я уже говорила, что не перестаю удивляться, как ты ухитряешься управляться со всеми делами и прекрасно выглядеть.

— Свекровь помогает. Но слишком многого я требовать не могу — у нее свои дела и заботы… Например, сегодня она тоже была приглашена в гости, но отказалась, чтобы посидеть с ребенком и дать нам с Мишу возможность пойти к Джеорджеску-Салчии. В таких случаях мне всегда бывает стыдно. Но Джеорджеску-Салчия будет расстроен, если мы не придем. Он ведь организует все это для одной особы…

— Это уже начинает походить на ревность, — рассмеялась Амалия. И вдруг смех ее оборвался, у нее перехватило дыхание. В двух шагах от нее позировала, сидя на деревянном стуле, пышнотелая блондинка с мелкими кудряшками, а напротив устроился на раскладном стуле перед мольбертом Алек.

— Что случилось? — удивилась Дойна Попеску.

— Знакомый… Мы вместе учились в институте, — с трудом произнесла Амалия.

— И докатился до того, что подрабатывает на пляже, рисуя портреты?

— В этом нет ничего плохого, — пыталась защитить его перед подругой Амалия. — Это искусство. Может, он ищет удачный образ.

— Такие художники у меня всегда вызывают жалость. Когда я еще была студенткой, мне приходилось работать с группами иностранных туристов по линии Национального бюро по туризму. Я сопровождала группы по стране. Насмотрелась я на этих типов, которые писали портреты даже в ресторанах. Подвыпившая публика всегда посмеивалась над ними, хотя портреты получались неплохие…

Амалия замолчала. Она, словно загипнотизированная, следила за нервными движениями длинных пальцев художника. Алек был одет в красную сорочку с коротким рукавом, расстегнутую почти до пояса, и песочного цвета шорты. На голове у него была надета белая соломенная шляпа с широкими, загнутыми вверх полями. Вид у него был довольно экзотический.

— Ты что, хочешь поговорить с ним? — поинтересовалась Дойна. — Я могу уйти, только давай сначала купим мороженое.

— Не хочется мне сейчас мороженого. Я смотрю и не верю своим глазам. Этот парень был самым талантливым в нашей группе. У него были даже персональные выставки, а для студента это много значит.

— Тогда как же он дошел до такой жизни?

— Сама не пойму. Разве в такой ситуации можно задавать подобные вопросы?

— А почему бы и нет? Человек работает, это его профессия. Думаю, твой вопрос покажется вполне естественным.

— Как он дошел до этого? — повторила Амалия скорее для себя самой.

— Я серьезно говорю: могу оставить тебя одну, Подойди и поговори с ним.

— Да, надо бы, — прошептала Амалия, — Ты знаешь, я никак не ожидала увидеть его здесь. Думала, он совсем в других краях.

— Тогда до встречи вечером у маэстро.

— Не знаю, приду ли…

— Что за глупости, дорогая? Поговори со знакомым, узнай, как у него сложилась жизнь, успокойся, а потом садись в автобус и езжай домой. Думаю, ему не очень захочется с тобой говорить. Что он может добавить к тому, что ты уже увидела?

— Я останусь, даже если это нехорошо. Сама понимаю, что нехорошо, но…

— Жаль, мне так хотелось мороженого! — усмехнулась Дойна. — До вечера!

И она ушла, медленно переступая в босоножках на пробковой подошве. Амалия проводила ее взглядом и повернулась к Алеку. Женщина, чей портрет он рисовал, поднялась со стула и стала что-то искать в сумочке, пока Алек заворачивал портрет в бумагу. Потом он взял протянутые женщиной деньги и, слегка поклонившись, поблагодарил:

— Сэнк ю вери мач! [16]

Неуверенно ступая по мозаичному полу террасы, Амалия подошла к нему:

— Алек!

Он резко обернулся — ковбойская шляпа слетела у него с головы и упала на песок, рядом с мольбертом.

— Ам-малия! — выкрикнул он. — Какой сюрприз! Он поцеловал ей руку и, заглянув в глаза, попытался улыбнуться. Амалия молча смотрела на него.

— Ты что здесь делаешь? Тоже приехала к морю?

— Нет, я в Мангалии работаю. Учительницей.

— Учишь молодое поколение законам перспективы? Браво, твоя мечта, можно сказать, сбывается.

— А как ты?

— Я? Я сам по себе. Разве не видно, что у меня дела идут хорошо? Независимый или, как говорят, свободный художник.

Он поднял шляпу, отряхнул от песка, убрал пастели и сложил их в коробку, где оставалось еще несколько листов картона под портреты.

— Закрываю лавочку, — пояснил, паясничая, Алек. — На сегодня хватит. Думаю пригласить тебя на пиво, если, конечно, ты не боишься, что я тебя скомпрометирую.

— То есть как?

— Откуда я знаю? Увидят знакомые, а городок маленький. Наверное, все друг друга знают, а ты, возможно, замужем…

Амалия взволнованно дышала, но старалась не подавать вида и ответила довольно спокойно:

— Да, замужем, но не за Отелло. А если бы даже за Отелло, не думаю, чтобы его рассердила моя получасовая беседа с тобой.

— Тогда прости меня, я сейчас. Надо решить несколько административных вопросов.

Он собрал мольберт, сложил коробку с пастелями, листы картона, прихватил складной стул и скрылся в одной из дверей террасы. Амалия повернулась к морю и смотрела на него невидящим взглядом, будучи не в состоянии даже думать: слишком много сил ей потребовалось, чтобы спокойно произнести эти последние фразы. Почувствовав прикосновение руки, она вздрогнула.

— Давай спустимся вниз: там людей меньше. Я забочусь о тебе, а не о себе. Лично мне все равно. Я привык быть на виду. Люди проходят, останавливаются, смотрят, как я работаю, комментируют. Одни дают умные советы, другие говорят глупости. Я ко всему привык.

Они стали спускаться по лестнице. В просветах между ступеньками просматривался голубой бассейн, построенный для туристов. Амалия остановилась. Алек по инерции сделал еще один шаг и тоже остановился, обернувшись к ней. Их лица находились теперь на одном уровне, взгляды встретились.

— Почему, Алек? Почему? — почти закричала Амалия.

— Почему я докатился до поденщины? Это целая история, — криво усмехнулся Алек, отводя глаза. — Пойдем поговорим за столиком. Я сегодня работал как сумасшедший и здорово устал. Когда погода непляжная, тогда у меня хороший улов — туристки так и вьются, каждой хочется заполучить свой портрет. Со мной работают еще двое коллег, но они ушли обедать, а я задержался, изображая эту «мадонну». Теперь я ей признателен за задержку. Если бы я ушел со всеми, то не встретил бы тебя. — Алек нарочито галантным жестом пригласил Амалию за свободный столик под желтым зонтом, на котором голубыми буквами была сделана надпись: «Чинзано», пододвинул ей стул, держа его за спинку, и только после того, как Амалия села, сел сам. Осмотревшись, он достал сигареты и зажигалку: — Сигареты западногерманские, попробуешь? Они без никотина…

Она не спеша взяла сигарету, подождала, пока Алек поднес ей зажигалку. Амалия вспомнила, что он никогда сразу не прикуривал, а предпочитал сначала погасить огонь, а затем щелкнуть зажигалкой вновь. Он как-то объяснил ей причину этой суеверной привычки, уходящей корнями во времена англо-бурской войны, когда третий не имел права прикурить от одного огня. Будучи своего рода оригиналом, Алек модернизировал эту привычку. Не изменил он своей привычке и сейчас.

Алек поискал кого-то глазами, потом поднял вверх два пальца и улыбнулся тому, кому был адресован жест. Амалия не обернулась, не захотела узнать, кто же стоит у нее за спиной. Ей не хотелось разговаривать, ей лишь хотелось услышать от него рассказ о себе. Амалия смотрела на Алека, и странное чувство охватывало ее, словно это был он и не он. Прошедшие три года давали о себе знать. Суровая складка на его подбородке обозначилась резче, появились морщины. По одежде, по манере поведения Амалия пыталась угадать, как он живет сейчас, где работает, обеспечен ли, доволен ли жизнью. Но его одежда ни о чем не говорила, электронные часы и модная импортная зажигалка тоже, ведь страсть к подобным вещам водилась за ним и в студенческую пору.

Официантка, молодая блондинка, принесла два высоких бокала с пеной в два пальца:

— Пожалуйста, маэстро.

— Спасибо, Ани, — поблагодарил он. — Надеюсь, пиво холодное?

— Прямо из холодильника, маэстро, — слегка удивленно ответила девушка.

— Тебя и здесь знают.

— Больших усилий для этого не надо, особенно когда целыми днями торчишь за мольбертом и пачкаешь картон. Маэстро — так на пляжах обращаются даже к фотографам.

— А ты, оказывается, можешь быть скромным, — улыбнулась Амалия.

— За тебя! — сказал он, поднимая бокал. — Умираю от жажды. — Он выпил пиво, промакнул губы белым, в мелкую полоску платком: — Хорошее пиво. Тебе нравится?

Она кивнула в ответ. Алек затянулся сигаретой, с шумом вдыхая табачный дым, тут же погасил ее в пепельнице и закурил новую.

— Ты молчишь…

— О чем говорить, Алек?

— Разумеется, ты ждешь объяснений. Вероятно, смотришь на меня как на человека потерянного. Может, в какой-то степени это и так. По крайней мере, на первый взгляд. Но знай, я еще не сказал своего последнего слова. Ну ладно, так и быть, расскажу все по порядку.

— Начни с выпуска… Лучше с последних дней учебы в институте, — чувствуя, как пересохли у нее губы, попросила Амалия.

— Значит, с выпуска… — повторил он. — Это был самый счастливый момент в моей жизни. Я чувствовал себя как король в первые дни своего правления. Казалось, весь мир открывался передо мной. За несколько иедель до распределения мне предложили три варианта — было из чего выбирать!

— Ты тогда об этом и словом не обмолвился.

— Не был настолько наивным. С государственной комиссией шутки плохи: один неверный шаг — и ты повис в воздухе. Почтенные, компетентные люди, с которыми я был знаком, заранее помогли мне принять решение. Они связали меня с директором нового театра в Трансильвании. Я распределился туда по окончании института в качестве художника-декоратора. Замечательная жизнь, широкие перспективы открывались передо мной. Рисовать декорации к спектаклям было для меня забавой. Я очень быстро управлялся с заданием, а все остававшееся время было моим. Я рисовал иллюстрации для литературного приложения к газете, писал с натуры достопримечательности и неповторимые уголки старого города. Представляешь, старая башня с часами, ворота, мост, построенный еще в древности… Мое искусство оценили. За моими пейзажами, зарисовками любители живописи охотились и считали для себя удачей приобрести их. У меня появилась своя клиентура. Бывший адвокат как-то сделал мне заказ — нарисовать старый родительский дом до того, как его снесут, а на его месте построят новый. Вскоре я стал известным человеком в городе. Все знали, что я отказался от распределения в Бухаресте, и это прибавило мне популярности и уважения. Меня рвали на части: приходилось писать афиши, готовить декорации для любительских спектаклей в Доме культуры, создавать любительскую изостудию. Чего еще было желать?

— Ты не скучал по Бухаресту?

— Об этом меня спрашивали многие и удивлялись, услышав отрицательный ответ. Сколько людей искусства, художников жили вне Бухареста и тем не менее стали знаменитыми! И город тот, где я работал, мне нравился. Он жил насыщенной культурной жизнью. Там имелась библиотека, возраст которой исчислялся веками, краеведческий музей, ультрасовременный отель, куда зимой и летом приезжали туристы, чтобы ознакомиться с историческими достопримечательностями. Словом, что тут говорить, я жил полнокровной жизнью. Меня приглашали на все банкеты, на пикники в вековых дубравах, на рыбалку и тому подобное…

— Теперь я не удивляюсь, почему ты забыл обо мне.

— О тебе? Я забыл обо всех. Не думай, что я стану выкручиваться или просить прощения.

— А тебе это и не удастся сейчас: слишком поздно.

— Рад, что ты избавляешь меня от этого. Так мне будет легче рассказывать. Ну, закрутила меня жизнь в этом городе. Следующей зимой в город приехала одна немецкая семья из Мюнхена, чтобы навестить своих родственников. Мой приятель, стоматолог, приходился им племянником, и меня несколько раз приглашали в гости. С ними приехала дочь Гертруда. И вот мне показалось, что девушка — а она была красива — строит мне глазки. Ты же знаешь, мне всегда нравились красивые девушки. Наша дружба — тому пример…

— Не надо банальных комплиментов.

— А это не комплимент. Если хочешь знать правду, я все это время тосковал по тебе.

— Когда же у тебя оставалось на это время? Очевидно, в перерывы…

— Раньше ты не была такой ироничной.

— Ироничной меня сделала жизнь… и разочарование. Правда, разочарования закаляют человека, вырабатывают у него стойкость, хотя надолго оставляют горький привкус. Но извини, я прервала тебя. Итак, ты увлекся Гертрудой…

— Мы нравились друг другу. И ее родители симпатизировали мне. Они рассказывали, какого успеха добился там, в Мюнхене, их знакомый, тоже художник. Вернувшись в ФРГ, они прислали мне вызов на месяц, чтобы я мог навестить их, Я поехал. Там я рисовал, продавал свои работы, заводил творческие знакомства… Одним словом, когда я вернулся домой, в Румынию, дело было сделано — помолвка с Гертрудой уже состоялась, а на следующее лето была назначена свадьба. Я считал дни. Когда подошло время, я подал заявление об увольнении, откровенно говоря, с большим сожалением. Меня пытались отговорить, но безуспешно.

— Западные миражи…

— Не упрощай. Меня влекли туда не светящиеся рекламы и отдых на собственной яхте, а нечто большее — я любил Гертруду. За шесть месяцев я неплохо освоил немецкий, у меня были большие планы. Работа в театре стала казаться незначительной и скучной. Девушки моего круга перестали меня интересовать. Со мной что-то произошло, что-то такое, что делало меня глухим к советам друзей. Я уволился и стал ждать вестей от Гертруды, но письма все не было… А потом мне сообщили, что она вышла замуж. Только тогда я понял, каким глупцом оказался. Несколько недель я ходил как потерянный. Дни проводил в баре за рюмкой коньяка, стараясь ни о чем не думать. Наконец за мной пришли друзья и посоветовали попроситься на прежнюю работу в театр. Но было поздно. Жизнь не стоит на месте. На моей должности уже работал новый человек. Один из друзей сказал, что уходит на пенсию реквизитор театра и я мог бы на время заменить его, но это представлялось мне полной капитуляцией и я наотрез отказался.

— И вот ты здесь…

Алек передернул плечами, закурил новую сигарету и некоторое время безразличным, невидящим взглядом смотрел в одну точку.

— Ничего, выкручиваюсь. От голода никто еще не умирал. Как мне кажется, я потерял главное — уверенность в себе.

— Ты? Ты всегда был олицетворением самоуверенности.

— Был, но все меняется. Переживу и это. Меня приглашают участвовать в оформлении нового отеля, есть приглашение на фарфоровый завод.

— Все в том же городе?

— Ты что, считаешь меня идиотом? Оттуда я уехал навсегда. Что мне там делать? Терпеть не могу сострадания. Я переехал в небольшой городок на Буковине, а когда начался курортный сезон приехал сюда, на побережье. Осенью видно будет, что делать дальше. Вот и вся моя история. Расскажи и ты о себе…

— Я? Мне не о чем рассказывать… Получила распределение сюда, в Мангалию. Работаю учительницей. Вышла замуж за хорошего парня, морского офицера.

— Живопись не бросила?

— Почти. Иногда пишу этюды, делаю зарисовки, но очень редко. Не хватает времени. К тому же я не надеюсь, что смогу создать шедевр.

— А я еще надеюсь.

— От всего сердца желаю, чтобы твои надежды сбылись. А сейчас я тебя покину, у меня еще много дел. Желаю обрести себя как можно скорее.

— Все равно что желать больному здоровья, — криво усмехнулся Алек. — Прошу тебя, посиди со мной, окажи мне честь… Зарабатываю я достаточно, чтобы позволить себе угостить друзей.

Амалия поднялась. Алек бросил денежную купюру на стол и встал за ней:

— Я тебя провожу.

— Не надо меня провожать. Будет лучше, если я пойду одна.

Он с горячностью схватил ее за руку:

— Амалия, я хотел бы встретиться с тобой.

— Зачем?

— Может, ты и права, — сказал он упавшим голосом. — Но мне все же было бы приятно, если бы ты хоть изредка приходила сюда.

— Не обещаю. Будь счастлив!

Она резко повернулась и пошла не оглядываясь.

* * *

— Один шанс из тысячи! — услышала Амалия голос, сопровождаемый хохотом.

Она нажала кнопку звонка — шум в квартире сразу прекратился. Дверь открыл Джеорджеску-Салчия и широко улыбнулся:

— Наконец-то! Вечерняя звезда, как всегда, опаздывает. Похоже, это становится традицией.

— Извини, я была…

— Знаю, — перебил он. — У меня своя информация: встретила знакомого… Но я не ревную… — И скороговоркой добавил: — Не обижайся, что начали без тебя. Проходи, я представлю тебе моих приятелей, приехавших из Бухареста.

Амалия обратила внимание, что тон был у Джеорджеску-Салчии более чем когда-либо фамильярный, хотя он старался замаскировать его доверительностью. Она шагнула в ярко освещенную гостиную. За столом сидели те же, что и в прошлый раз. К ним присоединилась лишь супружеская пара — дородный мужчина лет сорока и женщина с короткой стрижкой «под мальчика».

— Ее зовут Амалия. Это моя коллега, о которой я вам рассказывал, — представил Амалию новым гостям Джеорджеску-Салчия, фамильярно положив ей руку на плечо. — Она автор этого портрета, — показал он на подаренный Амалией портрет старого Али, обрамленный в красивый багет. Портрет висел на стене, на самом видном месте, над книжными полками. — А сейчас позволь мне представить тебе столичных гостей. Мадам Гологан…

— И ее муж, — добавил мужчина, с трудом приподнявшись со стула.

Амалия подала им руку, а всем остальным — Лие и Мие, режиссеру, Дойне и ее Мишу, Адаму, курившему у распахнутого окна, улыбнулась.

— Садись, пожалуйста, сюда, напротив товарища инженера, — пригласил ее Джеорджеску-Салчия.

— Зоотехник, — с вызовом поправил инженер. — Я только что рассказывал, как мне повезло при моей-то специальности получить должность в Бухаресте. Зоотехник трудится на центральной улице столицы Каля Викторией — ха-ха-ха! С женой дела обстояли сложнее…

— Пришлось отказаться от прежней профессии, — пояснила мадам Гологан. — Сейчас работаю в трикотажном кооперативе.

— Тоже инженером?

— Нет. Я окончила строительный институт, и мне надо было ехать на какую-нибудь стройку или цементный завод… А я купила вязальную машину и работаю на дому…

— То есть не совсем порвала с техникой, — захохотал зоотехник. — Инженер вязальной машины! Вязальная машина — это лучше, чем бетономешалка.

— Зачем же тогда было учиться пять лет? — удивилась Амалия.

Женщина пожала плечами, узкими, как у подростка. Молодила ее и желтая, с голубыми цветами лента из той же ткани, что и платье.

— Я уже на втором курсе поняла, — объяснила она, — что этот институт не для меня. Песчаные карьеры, цементные заводы, строительные площадки — это совсем не то, к чему я стремилась. Но все же решила не бросать учебу и институт закончить.

— В этой хорошенькой головке хранятся знания по десятку различных технологий, — шутливо погладил по голове жену зоотехник. — Только жаль, что в Бухаресте нет ни одного цементного завода!

— Не переношу провинцию, — спокойно заявила жена. — Мне жаль тех, кто… — Она осеклась, вспомнив, где находится. — У вас здесь другое дело — курортный город у моря, в купальный сезон вся столица выезжает на Черноморское побережье. Хорошие фильмы, экскурсии, прогулки… И все же, я думаю, зимой и вам скучно.

Амалия почувствовала себя оскорбленной. Ей захотелось сказать что-то резкое, обидное, но она сдержалась:

— Почему скучно? Мы работаем, по хозяйству много дел, вечером — телевизор… Когда приезжают на гастроли театры, ходим на спектакли… А разве вы в Бухаресте живете по-другому?

— Спектакли? — удивился зоотехник. — Я в этом году еще ни на одном не был — все некогда. Вечером прихожу усталый. Тапочки, телевизор, иногда рюмка хорошего вина… А на следующий день все сначала.

— Это правда, — поддержала его жена. — Мы почти никуда не ходим, разве что к его брату по воскресеньям.

— Брат мой живет в Беченах, — подхватил зоотехник. — Час на дорогу туда, час обратно.

— Конечно, не на своей машине, а общественным транспортом, — уточнила женщина.

— Конечно, не на машине. Что я, дурак? Если за рулем, то и рюмки в гостях не выпьешь. А так мой автомобиль спокойно отдыхает возле дома, и у меня руки развязаны.

Он опять довольно расхохотался. От смеха на животе у него подпрыгивал галстук.

— Да, относительно рюмки вина… Никто не хочет продегустировать? Это же «Остров», редкое вино. Я с таким трудом достал.

— Как-то весной я был в Острове на одном из конкурсов, проходившем в рамках фестиваля «Песнь Румынии», — заговорил режиссер. — Там была труппа актеров из…

— Послушай, голубчик, оставь это, — бесцеремонно прервал его зоотехник. — Мы в отпуске, отдыхаем.

Жена толкнула его локтем в бок. Амалия сделала вид, что разглядывает расписной глиняный кувшинчик с горчицей. В комнате установилось тягостное молчание. Режиссер, чтобы скрыть неловкость, хотел налить себе воды из сифона, но нажал ручку слишком сильно, отчего вода с шипением брызнула на стол. В этот момент Адам, стремясь как-то спасти положение, с наигранным оживлением предложил:

— А не сыграть ли нам во французскую средневековую игру? Каждый должен ответить на вопрос: лучше быть чьим-то мужем или возлюбленным?

— Это игра для мужчин? — спросила наивная Лия.

— Нет. И для женщин тоже, только вопрос будет звучать по-иному: лучше быть женой или возлюбленной? Каждый ответ нужно мотивировать.

— Я слышала об одном случае… — начала было Лия.

— Прошу высказывать свое мнение, а не где-то услышанное, — возразил Адам.

— Мда… — произнес режиссер. — Интересная игра, но опасная. На вопрос должны отвечать и женатые?

— В том-то и прелесть! — с видом превосходства захохотал зоотехник. — Начнем с моей жены.

— Нуцу, — мягко запротестовала она, — ты хочешь вызнать все мои секреты?

— Муж — это покой и постоянство, — сказала Амалия.

— Пардон, — прервал ее Адам. — Вопрос не о том, кого лучше иметь, мужа или возлюбленного, а кем лучше быть. Это, извини, большая разница.

Амалия вспомнила теории Алека. «Женитьба убивает любовь», — утверждал он. Мол, сразу после женитьбы начинаются мещанские разговоры примерно такого типа: «Ты на что потратил деньги? Сколько заплатил за то-то? Чтобы во столько-то был дома! Сходи выбей ковер. Сегодня к нам придет мама, веди себя как подобает. И тому подобное…»

— Средневековые рыцари обожали своих дам, — осторожно начала Лия. — Они посвящали им мадригалы и прятали под доспехи платочки, полученные при расставании.

— Каких дам обожали? Дам сердца или жен? — поставил вопрос ребром Адам.

— Дам сердца! — закричали все хором.

Тут опять вмешался зоотехник:

— Анекдот про бананы слышали?

— Это старый анекдот, Нуцу, — остановил его Джеорджеску-Салчия. — Ты рассказывал нам его еще в прошлом году.

— Есть и поновее. Услышал позавчера в скором поезде.

Вечеринка продолжалась в этом примитивно веселом ключе. Амалия поднялась, сказав, что ей надо уйти.

— Так рано? — удивились окружающие.

Но Амалия осталась непреклонна. Ей хотелось побыть одной, собраться с мыслями и в спокойной обстановке ответить на вопрос, поставленный Адамом, и на собственные вопросы, касающиеся Алека, ее самой, их теперешних взаимоотношений.

— Сожалею, что ты уходишь, — сказал ей возле двери Джеорджеску-Салчия. — Я надеялся, что ты развлечешься… Понимаешь, так иногда бывает: нагрянут непрошеные гости…

— Гости здесь ни при чем, — торопливо ответила она. — Просто я устала. Спасибо, все было очень хорошо.

— Думаю, нам не обязательно соблюдать этикет, — тихо произнес он.

Глава 16

Матрос Штефанеску вертелся на кровати — никак не мог заснуть. Подушка под головой казалась ему горячей. Он поворачивал ее то одной, то другой стороной. Пока ткань оставалась прохладной, он немного успокаивался, но ненадолго. Наконец он отодвинул подушку в сторону и прилег прямо на простыню. Глубоко вздохнул. Обстоятельства ему не благоприятствовали, и надо же такому случиться, что не повезло именно сейчас, когда он решил стать примерным воином. Этот глупый инцидент с военным мастером Паяделе так рассердил командира, что он влепил ему трое суток ареста. Наказание больно ударило по самолюбию Штефанеску. Вспоминая, как все это было, он пришел к выводу, что за месяцы его службы на флоте это самая большая неприятность…

На гауптвахту его отвел капрал Вишою. Он представил Штефанеску дежурному офицеру — им оказался старший лейтенант — и подал сопроводительную записку. Сурово сдвинув густые брови, старший лейтенант коротко бросил капралу:

— Оставь его здесь. Свободен!

Штефанеску пришлась ждать более получаса, и за все это время офицер, что-то конспектируя из уставов, не удостоил его взглядом. Штефанеску покашливал, переминался с ноги на ногу и проклинал все на свете. Наконец в дверь постучали. Вошел незнакомый капрал с автоматом за спиной. Не ожидая разрешения, он непринужденно поздоровался с офицером, которого, вероятно, уже видел в тот день.

— Поступает в твое распоряжение, — проговорил старший лейтенант, не отрывая глаз от тетрадки. — Оформляй документы — и на работу в огород.

Капрал кивнул и открыл дверь, красноречивым жестом пропуская вперед арестованного. Только в коридоре он холодно спросил:

— Ты откуда?

— С «МО-7».

— Я имею в виду, откуда родом.

— А-а, из Бухареста.

— О, столичный житель! Тебе повезло, товарищ матрос. Ты, наверное, даже пользоваться мотыгой не умеешь.

— Я окончил лицей точной механики.

— Сейчас направо, — показал капрал. — За что наказан?

— Поссорился с боцманом.

— Ну еще бы! Таким, как вы, на флоте все не нравится. У меня уже побывали двое твоих земляков. Входи сюда. Сними ремень, из карманов все выложи. Себе оставить можешь только туалетные принадлежности и носовой платок. Все личные вещи положено предъявлять к осмотру, — пояснил он. — Куришь?

— Нет.

— Это хорошо. Раньше на гауптвахте бывал?

— Нет. Даже подумать не мог, что за такую мелочь меня посадят под арест.

— Не виновен, конечно. Все, кто сюда попадают, считают себя невиновными. Подпиши вот здесь, рядом с моей подписью, что я тебя принял. Хорошо. Личные вещи заберешь, когда будешь уходить отсюда. Напомню тебе некоторые уставные требования. Военнослужащий, наказанный арестом, привлекается на работы и изучает уставы, чтобы впредь их не нарушать. Арест преследует воспитательную цель, как тебе известно. Кто попадает на гауптвахту, получает возможность хорошо обдумать свои проступки, чтобы не повторять их в будущем. Устав предусматривает, что в случае нерадивого отношения арестованного к порученной работе и недисциплинированного поведения срок пребывания на гауптвахте может быть увеличен по решению коменданта. Предупреждаю, мне бы не хотелось иметь тебя на своей шее лишние сутки.

— И мне тоже, — улыбнулся Штефанеску.

— Теперь пойдем вниз, а дальше на работу в огород. Получишь возможность познакомиться с сельским хозяйством. Через несколько часов работы ты уже будешь смотреть на мир другими глазами…

И действительно, целый день ему пришлось махать мотыгой под неусыпным взором капрала. По другую сторону забора шли по тротуару люди — гражданские и военные, дети бежали из школы, проносились автомобили. Одним словом, жизнь шла своим чередом, только Штефанеску махал мотыгой на этих бесконечных грядках подсобного хозяйства, изредка посматривая на капрала, который, прислонившись к забору, что-то насвистывал, не переставая наблюдать за ним. Вечером жесткая койка без подушки показалась Штефанеску вершиной комфорта. Мышцы ныли от усталости. Заснул он мгновенно.

На второй день все повторилось. На третий день, в воскресенье, он проснулся полный надежд. Капрал открыл дверь и мрачно сказал:

— Если бы не ты, меня бы сегодня домой отпустили. Кроме тебя, арестованных нет. А на будущей неделе товарищ старший лейтенант уходит в отпуск, и тогда меня и вовсе не отпустят.

— Я не хотел причинить вам неудобства.

— Понимаю. Сегодня ты не пойдешь работать в огород. Будешь драить полы в коридорах на первом и втором этажах, а затем натрешь паркет в клубе. А после обеда собирай вещи и чтоб духу твоего здесь не было.

Штефанеску засмеялся:

— Мне и самому не очень хотелось бы возвратиться сюда, хотя вы хороший человек.

— Значит, я был к тебе недостаточно требователен. В будущем, я имею в виду твою сегодняшнюю работу, постарайся, чтобы я не разочаровался в твоем прилежании, — сказал капрал, протягивая ему метлу. — Сюда редко кто попадает во второй раз. Сначала все хорошо подмети, а потом возьмешь ведро под лестницей…

И хотя все это уже в прошлом, сейчас, ворочаясь в постели без сна, Штефанеску думал, что виноват во всем, несомненно, военный мастер Панделе. Штефанеску десятки раз вспоминал обстоятельства конфликта, за который был наказан. Ну что он такого сделал? Бросился разблокировать якорную цепь, иначе бы было плохо. Но у военного мастера, когда он увидел, как наклонился через борт матрос, видно, сердце екнуло, недаром он так часто рассказывал о случаях, когда по неосторожности матросы падали за борт.

— Ты что, не в своем уме? Ну-ка отдай ключ! — набросился он на Штефанеску.

Он казался тогда скорее испуганным, чем рассерженным. Конечно, испугался он от того, что понимал все возможные последствия его неосторожности.

— А что я такого сделал? — пытался защититься Штефанеску.

— Если бы все стали делать то, что кому в голову взбредет! А я за каждым должен следить? Отдай ключ и вон отсюда! — Военный мастер вырвал у него из рук ключ, да еще подтолкнул: — Вон отсюда, мне пацаны здесь не нужны!

Об этой перепалке доложили командиру. Штефанеску тогда еще верил, что командир, как человек умный, во всем разберется, ведь он ничего плохого не сделал. Но когда командир вызвал его на беседу, то видно было, что он с трудом сдерживает раздражение. Кто знает, что наговорил ему военный мастер. Ясно одно: Панделе имел зуб на Штефанеску. Мало того, что он, Штефанеску, отсидел трое суток на гауптвахте, а военный мастер преспокойно оставался на корабле, так тот еще съехидничал по его возвращении:

— Ну как, Штефанеску, поостыл? Теперь ты уже не скажешь: прослужил на флоте и не узнал, что такое гауптвахта!

«Какая ж это служба, если не узнал, что такое гауптвахта?» — есть, кто так думает. Но он, Штефанеску, не хотел сидеть под арестом. А во всем виноват военный мастер Панделе. Зачем он вырвал ключ и затеял этот скандал? Теперь об отпуске и не мечтай, а у Корины после туристической поездки еще половина отпуска остается. Как было бы хорошо на два-три денька махнуть к ней! Он снова вздохнул и повернулся лицом вниз.

— Что с тобой? Чего ты все вертишься? — послышался голос соседа.

— Ничего, просто не могу заснуть.

— Ты что, на гауптвахте выспался?

— Не пожелал бы я тебе оказаться на моем месте… Послушай, Драгомир, а почему наказали только меня?

— Спроси у командира, а мне дай поспать. Перебил сон своими глупостями.

Штефанеску приподнялся на локте. В кубрике все спали. Слышалось ровное дыхание матросов.

— Драгомир, я серьезно. Ну скажи, все равно я уже перебил тебе сон, разве справедливо наказывать меня одного?

— Не знаю. Поговорим завтра.

— До завтра у меня голова от мыслей лопнет. Послушай, а что, если обратиться к старшему начальству?

— Прямо сейчас? Ночью? Дурак!

— При чем здесь ночью? Завтра напишу рапорт на имя…

— И что дальше? Подумай сначала хорошенько. И оставь меня в покое, я уже все тебе сказал.

Послышались шаги, бесшумно открылась дверь. Штефанеску положил голову на подушку. «Хорошо бы сейчас стоять на вахте! Можно было бы поговорить с вахтенным офицером, — подумал он. — Сейчас на меня все пальцем показывают. Стал чем-то вроде паршивой овцы…»

— Митикэ, вставай! — послышался голос открывшего дверь.

— Оставь меня.

— Вставай, слышишь? Тебе пора на вахту.

— Что за жизнь? Такой сон приснился…

«Значит, уже двенадцать ночи, — догадался Штефанеску. — Лучше бы мне дежурить вместо этого Митикэ…»

Митикэ уронил ботинок на пол и замер на мгновение. Но никто не проснулся. Митикэ продолжал медленно одеваться. Послышался щелчок застегиваемого ремня, затем пахнуло свежим воздухом. Дверь захлопнулась довольно громко, но опять-таки никто не проснулся. Ровное дыхание, рассеянный синий свет… Штефанеску нашел удобное положение для головы и заставил себя ни о чем не думать. Надо заснуть, чтобы завтра утром, когда он проснется…

Ему снилось, будто он покупает в железнодорожной кассе билет до Бухареста. Вот он звонит Корине и сообщает, что он в Бухаресте. Но отвечает не она… Потом он почему-то докладывает командиру, что любит Корину. Затем просит прощения за свой проступок у командира, помощника командира, военного мастера… Он просит разрешения отлучиться в Бухарест повидаться с Кориной. И опять все сначала — железнодорожная касса, билет, Бухарест, а Корины нет… Картинки во сне повторялись все те же, а Корину он так и не увидел…

* * *

— Что с тобой, Бебе, творилось ночью? — спросил Драгомир, надраивая проволочной щеткой крышку погреба, расположенного на носу корабля. — Ты так ворочался, словно тебя черти на сковородке поджаривали.

Штефанеску подкрашивал пространство вокруг фиксирующего болта и ответил, не поднимая головы:

— Я же говорил тебе почему. Ты что, забыл?

— Да я наполовину спал. А ты как чокнутый все повторял: почему не наказан военный мастер? А теперь, когда наступил день, ты смотришь на все другими глазами…

— Как это — другими глазами? Что ночь, что день — какая разница?

— Разница есть. Ночью мысли гуляют свободнее, и в своем воображении ты строишь планы, где все идет как по маслу. А днем все видится так, как оно есть. День заставляет тебя более объективно, если можно так выразиться, оценивать свои поступки.

— Оставь свою философию. Я и так всю ночь философствовал.

— Слышал. Не меньше трех часов ворочался на койке. Но надо быть реалистом. Ну, допустим, накажут военного мастера. И что тебе от этого? Ох, как ты расстонался после трех суток ареста! Ты думал, что это трое суток отдыха? Скажи спасибо, что только трое суток получил.

— Да, тогда, в море, командир объявил пять суток… Наверное, понял, что я…

— При чем тут «понял»? Просто он человек с большой буквы. Он каждого понимает. А ты хочешь набраться наглости и сказать ему в лицо, что это не справедливо? Ты думаешь, он изменит свое решение? Серьезно все взвесь, Бебе, чтобы не наделать глупостей.

Но слова товарища на Штефанеску подействовали по-иному. Он вдруг почувствовал себя более значительной фигурой: отсидел трое суток на гауптвахте, пострадал за справедливость. Да, он имел своего рода моральное превосходство над товарищем.

— Драгомир, я не из тех, кто не доводит начатое до конца. За правду я буду драться. Мир не ограничивается этим кораблем. Я могу обратиться и повыше, имею право на это по уставу. Напишу рапорт, в котором все изложу…

— Хорошо же тебя учили! Наш командир не заслуживает той «чести», какую ты ему хочешь оказать. И потом, ну, допустим, обратишься ты выше. Те трое суток, которые ты отсидел на гауптвахте, все равно не вернуть. Ну накажут военного мастера. У тебя что, от этого счастья прибавится? А о командире ты подумал? И что скажут товарищи?

— Попрошусь на другой корабль.

— Прояви же благоразумие, Бебе.

Подошел командир. Штефанеску и Драгомир вытянулись по стойке «смирно».

— Закончили работу?

— Так точно, товарищ командир! — разом ответили оба.

— Тогда надрайте латунные поручни, а то они, к нашему стыду, выглядят так, словно мы месяц находимся в море. А ты, Штефанеску, почисть ботинки. Непонятно, где ты грязь нашел.

Штефанеску не осмелился посмотреть командиру в глаза.

— Работал на огороде, когда был на гауптвахте, товарищ командир…

— И решил сохранить грязь на ботинках как память до окончания службы? Сегодня, возможно, у нас будет проверка. Адмирал намерен посетить корабль, побеседовать с личным составом… Иди и немедленно приведи ботинки в порядок. Как это боцман не заметил?

— Он даже не посмотрел в мою сторону — сердится… — Штефанеску осекся под сверлящим взглядом командира.

Командир повернулся к Драгомиру:

— Сходи посмотри, что еще надо сделать на трапе.

— Есть! — Драгомир козырнул, повернулся кругом и бросился выполнять распоряжение.

Штефанеску стоял не шелохнувшись.

— Я слышал, ты просил отпуск по семейным обстоятельствам…

От этих слов командира матрос вздрогнул. Его охватило радостное чувство. «Вот подходящий момент, — подумал он. — Командир заметил, что я обижен и пытается задобрить».

— Да, товарищ командир. Была такая необходимость, но кому до этого дело? Никто не может прочесть, что на душе у человека, что у него болит. Откровенно говоря, был такой момент, когда, возможно, решалась моя судьба. Но что поделаешь, нельзя — значит, нельзя.

— И этот ответственный момент уже прошел? Расскажи все же, в чем дело.

У матроса Штефанеску при этих словах вид стал довольно жалким, взгляд отрешенным. Он чувствовал себя брошенным. Его воображение рисовало, как Корина едет в автомобиле с этим типом…

— У меня есть девушка, товарищ командир. Хотел поехать объясниться, а теперь, как быть, не знаю. Она не ответила на мое письмо. Позвонил ей домой, мать сказала, что Корина уехала в туристическую поездку. Не повезло…

— Не драматизируй. Может, еще не все потеряно.

— Кто знает? Если бы я мог съездить домой и убедиться…

— С пятницы до понедельника тебе хватит времени? — прервал его рассуждения командир.

— Думаю, хватит, — ответил матрос. — Но сначала я позвоню ей по телефону — может, она уже вернулась.

— После обеда подойдешь ко мне — я выпишу тебе отпускной билет. И не ной. Ошибся — получил наказание. Полагаю, оно помогло тебе разобраться в своем поступке. Теперь все это в прошлом, а думать надо о будущем.

— Понял, — ответил матрос.

— Хорошо, раз понял. А сейчас иди помоги Драгомиру, но вначале почисть ботинки.

Штефанеску ушел, терзаемый сомнениями. Все ясно: прибывает с проверкой адмирал, вот командир и решил его задобрить, чтобы он вдруг не разнылся. Недаром же он сказал: «И не ной». Безусловно, командир этого опасается, а военного мастера Панделе наказывать не хочет. Да и что это за отпуск — с пятницы до понедельника? В воскресенье и без того увольнения. Просто командир хочет таким образом исправить свою ошибку.

Штефанеску почистил ботинки и пошел к Драгомиру, который натирал латунные поручни.

— Ну ты и орел! — упрекнул его Драгомир. — Предпочитаешь вести разговорчики с командиром, пока товарищ за тебя вкалывает.

— После того как я два дня махал мотыгой и драил полы в комендатуре, мне полагается небольшая компенсация, которая заключается в снижении интенсивности труда. Если хочешь знать, то в воскресенье в это время я буду с Кориной в Бухаресте в кинотеатре «Аро». Газеты нет? Хочу посмотреть, какой фильм там идет.

— Так вот что тебя беспокоило! Только о том и мечтаешь, как бы с девушкой в кино сходить. А ты, как я погляжу, умный, ничего не скажешь. И ночью, видно, не напрасно ворочался…

Драгомир протянул Штефанеску ветошь и пасту для натирки. Тот взял тряпку, обмакнул ее конец в пасту и принялся драить поручень. Он чувствовал себя немного виноватым перед Драгомиром, но работа казалась ему нудной, утомительной.

— Ну-ка, ребята, собирайте свои тряпки и идите строиться! — прервал их занятие рулевой. — Именно сейчас решили марафет наводить?

— Командир приказал…

— Все, закончили. Что успели, то успели. А теперь бегом отсюда, к нам идет товарищ адмирал. Все, Штефанеску. Я кому сказал — побыстрее заканчивай!

Штефанеску стал собирать ветошь, разбросанную по трапу. Драгомир, захватив коробку с пастой, ушел раньше. Послышался топот — матросы строились на палубе, а затем голос командира, подавшего команду «Смирно».

— Все, уже поздно. Оставайся там, где стоишь! — отчаянным шепотом приказал военный мастер-рулевой, не глядя на матроса.

Вахтенный дал длинный свисток. Командир вышел навстречу адмиралу и отдал рапорт. Матрос Штефанеску застыл по стойке «смирно» у трапа и чувствовал себя в этот миг как футбольный вратарь, которому вот-вот должны пробить пенальти. «Сейчас или никогда», — решил Штефанеску. Он готов был отказаться от отпуска, лишь бы был наказан военный мастер Панделе.

— Товарищ адмирал, матрос Штефанеску, разрешите обратиться? — произнес он, когда адмирал поравнялся с ним.

Он впервые видел адмирала так близко. Погоны с золотым шитьем, красивая фуражка с орнаментом из золоченых дубовых листьев. Адмирал удивленно вскинул брови и повернулся к нему:

— Что у вас, товарищ матрос?

— Разрешите обратиться по личному вопросу, товарищ адмирал?

— Хорошо. Товарищ капитан второго ранга, предоставьте мне свою каюту для беседы с матросом.

— Пожалуйста, товарищ адмирал.

Лицо командира не выражало ни удивления, ни досады.

— Пройдемте со мной, товарищ матрос, — доброжелательно сказал адмирал. — Я дорогу знаю, товарищ Якоб, не надо меня сопровождать.

Адмирал шел впереди, матрос Штефанеску за ним, на ходу обдумывая, с чего же начать рассказ — с проступка, с отпуска или с Цорины…

Глава 17

Ничто не нарушало тишину ночи. Только небольшие волны ласково лизали борта корабля. Их плеск убаюкивал. Старший лейтенант Стере стоял на палубе рядом с Пуку. Они словно завороженные смотрели, как к орудийной платформе по морской глади протянулась дорожка холодного лунного света. Море в этом свете от корабля до самого горизонта казалось покрытым прозрачной корочкой льда.

— Ночь идеального магнитного фона, — тихо произнес Стере. — Говорят, в такие ночи планеты становятся больше, а люди чувствуют себя лучше. И в моральном отношении тоже.

— Я это по себе чувствую, — задумчиво обронил Нуку. — Как притягателен лунный свет. И чувствуешь себя бодрее. Загадка небесной механики.

— Небесная механика… — пробормотал Стере. — У нее еще много загадок. Я, например, придерживаюсь точки зрения, что жизнь существует и за пределами нашей планеты, несмотря на то, что исследования Луны, фотографии Марса, зонды, направленные к Венере, это отрицают. Ответ ограниченный рамками Луны, Марса и Венеры. А дальше? Какова природа так называемых летающих тарелок с точки зрения науки, а не дешевой сенсации или мистики? Существуют ли они в действительности? Слишком многое, связанное с этими странными явлениями, кажется настолько необъяснимым, что мы не можем все списывать на оптические эффекты. Сколько книг написано об инопланетянах, якобы посещавших нашу Землю в различные периоды ее развития! Ученые предполагают, что разумная жизнь в различных уголках Вселенной может существовать, но в таком случае она должна каким-то образом давать о себе знать.

— То есть ты веришь в «зеленых человечков» из иллюстрированных журналов, падких на всякого рода сенсации?

— Почему же обязательно «человечков»? — вспыхнул Стере. — Нам почему-то кажется, что все должны быть похожими на нас. В представлении древних боги тоже имели облик человека. У негров боги черные, у индейцев они похожи на индейцев. Даже сейчас, в конце двадцатого столетия, мы продолжаем считать, что представители внеземных цивилизаций должны быть похожими на нас, а это неправильно. В каком-то фантастическом романе на одной из планет разумной формой жизни был океан. Он вступал в контакт с человеком не посредством языка, а странным телепатическим образом — считывая мысли и обращаясь непосредственно к сознанию.

— Это все из области фантастики.

— Но разве смогли бы мы прожить без фантастики? Когда планируешь свою работу даже на день вперед — это тоже в известной степени фантастика…

Стере внезапно замолчал, словно застеснявшись своей откровенности, закурил и снова стал вглядываться в причудливую игру лунного света.

— Хочется надеяться, что мы не одни во Вселенной, — продолжал он. — Вы только подумайте, сколько вариантов развития жизни возможны в миллиардах миров.

— А я думаю о Белом Ките, — сказал тихо Нуку.

— Вам нравятся романы Мелвилла? Это своеобразная литература…

— Дело не в самой литературе. Я пытаюсь увидеть в «Белом Ките» не литературу, как таковую, а вопросы человеческого бытия. Человек создает в своем воображении какой-нибудь идеал и гоняется за ним, пытаясь его достичь. Он отказывает себе во многом, преодолевает трудности, собственную слабость и страх, чтобы идти вперед, к своей цели. Иногда итог бывает трагичным, но не это главное. Главное — преодоление, постоянный поиск…

— Да, — согласился Стере. — Вы образно говорили о Белом Ките. А показался он вам хоть раз на горизонте?

— Об этом говорить рано, — усмехнулся Нуку. — Я всего несколько недель на корабле, какие уж тут киты… Пока что, если продолжать в том же духе, я и черноморской ставридки не видел.

На палубе послышались шаги, и вот уже рядом звучит голос командира:

— Самое время помечтать, только завтра придется заняться конкретными делами.

— Намек понял, — негромко проговорил Стере. — И все-таки какая красивая ночь…

— Я предоставлю тебе возможность вдоволь полюбоваться такой же ночью, но только завтра, — сказал Якоб. — А моему помощнику завидую, что ему довелось дежурить в такую ночь.

— Специально договорились с бюро прогнозов.

— Тогда пожелаем тебе ночи без сюрпризов, — сказал Якоб, бросив окурок за борт. — Ты с кем дежуришь?

— С капралом Вишою.

— Хорошо. Значит, служба в надежных руках. Пойдемте, товарищ Стере, поспим немного.

Нуку смотрел им вслед, пока не погас свет в коридоре. Он сделал несколько шагов по направлению к корме. Через открытую дверь кубрика механиков доносилось невнятное бормотание — кто-то разговаривал во сне. С ходового мостика доносились шаги впередсмотрящего. В центре корабля слышался монотонный гул генераторов, обеспечивающих корабль электроэнергией. Взамен дневной суматохи тишина и одиночество. Есть время поразмыслить, восстановить в памяти минувшие события, сказанные фразы… Амалия сейчас, наверное, спит, если, конечно, тот учитель не организовал очередной литературный вечер на дому. Такие вечера хороши для духовного развития, но имеют и негативные стороны, которые нельзя предугадать.

Нуку вспомнил свое возвращение домой после неожиданного выхода в море, накануне того вечера у Джеорджеску-Салчии, куда он был приглашен вместе с Амалией, но в результате сложившихся обстоятельств приглашением не воспользовался.

Море тогда штормило. Он устал и по возвращении на берег торопился домой, чтобы застать Амалию. Но его ждало разочарование — жены дома не оказалось. Судя по тому, что хозяйственной сумки на месте не было, она пошла за покупками. Нуку ходил по квартире и все думал о приглашении на вечер к Джеорджеску-Салчии. Нет, он не осуждал Амалию, но ему хотелось понять, что ее так влечет туда. Может, не только литературные интересы? Нуку взял с полки томик стихов, подаренный Амалии учителем. Раскрыл. Надпись обычная, банальная: «Моей коллеге по учительской и по мировоззрению в знак уважения». А если тон надписи всего-навсего камуфляж? В любом случае это детство, а не интимные строчки. Он попытался отыскать скрытый смысл в словах «коллеге по мировоззрению», то есть единомышленнице, но кто смог бы обнаружить в них код к разгадке? Бремена писем, посланий прошли. Сейчас люди предпочитают общаться по телефону — более удобно и оперативно. Вот и он письмо матери все никак не отправит. Надо бы расклеить конверт и дописать еще несколько строк…

Амалия пришла через час, элегантная, сияющая от счастья, и Нуку показалось, что она открылась ему с какой-то новой стороны.

— Вернулся наконец, скиталец! Если бы я знала, что ты уже возвратился, я бы на все рукой махнула. Почти час прождала у кооперативного магазина. Там на дверях висела записка: «Сейчас вернусь». Это «сейчас» длилось около часа. Ты, наверное, голоден…

— Нет, я поел на корабле.

— У вас феноменальный кок: даже в такой ураган — а на море, наверное, шторм был — он ухитряется что-то приготовить.

— У тебя было время заметить, что на море шторм?

— Конечно. Казалось, ветер вырвет деревья с корнями, а гости, приехавшие к Иону из столицы, начали плакаться: мол, напрасно приехали к морю.

— Ион? — удивился Нуку. — Я вижу, ваша дружба крепнет.

— Перестань иронизировать, Нуку. Я прощаю тебя только потому, что понимаю, как ты устал после плавания, как тебе было тяжело… Но все же нельзя быть таким противным. Если хочешь, я порву с этим литературным кружком у Иона Джеорджеску-Салчии.

— Я совсем не о том, — дал он задний ход. — Я не настолько темен, чтобы не понимать, что ты нуждаешься в духовном общении. И давай положим конец этим разговорам.

Амалия пожала плечами:

— Не я первая начала…

Когда она ушла в школу, Нуку задумался: показалось ему, что Амалия стала какая-то не такая, или она действительно изменилась? А если изменилась, то что таит в себе эта перемена? Любимая тряпичная кукла Амалии Оскар, сшитая ею по модели из журнала, лежала все на том же месте — очевидно, Амалия перестала ею интересоваться. На шифоньере Нуку обнаружил холст, натянутый на подрамник. Набросок романтического пейзажа — лодка, кусты акаций у моря, луна выглядывает из-за причудливых облаков. Амалия опять взялась за живопись. Вероятно, готовит работу для какой-то выставки, а может, хочет сделать кому-то подарок. Но кому? Нетрудно догадаться. Романтическая атмосфера, сюжет — все напоминало рассказ Джеорджеску-Салчии, появившийся недавно в журнале: лодка, луна, акации и два силуэта. А может, это и есть иллюстрация к тому рассказу, подтверждающая, что она поняла его подтекст и что они с Джеорджеску-Салчией действительно единомышленники…

Амалия слишком часто заявляет, что ей ничего не стоит отказаться от посещений этих вечеров, если его, Нуку, это раздражает. Что это? Демонстрация индифферентности? Подумаешь, большое дело — отказаться от посещения вечеров у Джеорджеску-Салчии, будто они и без того каждый день не встречаются в школе. Нет, не этого хотел Нуку. Да он и сам не знал, чего хотел. Вот взять хотя бы прошлый вечер перед выходом в море. Он спросил удивленно:

— Ты подрезала волосы? У тебя ультрасовременный вид.

— Только сейчас заметил? Уже больше недели прошло, как я была у парикмахера. Но я тебя, конечно, интересую так же, как…

— Интересуешь, но не только внешностью.

Губы Амалии обиженно скривились. Назревала ссора, но Нуку вдруг сказал:

— Давай не будем придираться к каждому слову. Одевайся, сегодня я тебя приглашаю.

— Как благородно с твоей стороны, что ты решил вывести меня в свет. А вдруг у меня нет настроения?

— Не капризничай! Через пять минут чтоб была готова.

Амалия ничего не ответила, только улыбнулась и ушла в ванную…

— Ты даже не замечаешь, что я тебя люблю, — сказала она, обнимая его, когда они ложились спать. — Откуда у тебя эта ревность? Разве я хоть раз дала тебе повод для подозрений? А может, кто-то из кумушек нашептал тебе на ухо?

— Какие кумушки! Откуда у меня время, чтобы слушать сплетни? Во-первых, я тебя ни в чем не обвиняю.

— Хорошо, прекратим эту дискуссию, — вздохнула она. — Спокойной ночи…

Нуку облокотился на леера, посмотрел за борт — все тот же плеск волн. Черт бы побрал все эти встречи, балы, вечера! С Зозо тогда тоже все началось с вечера. Тот бал в Доме армии был великолепен. Столики, оркестр, оркестранты в темно-синих смокингах и бабочках. Зозо пришла в бальном платье. Большие черные глаза она подвела карандашом, отчего они казались удлиненными, как у лани. Пышную прическу украшала сверкающая серебряная диадема. Все это делало ее похожей на экзотическую принцессу. Не обратить на нее внимания было невозможно, и Нуку распирало от гордости. Зозо только екончила педучилище, работала учительницей, а он всего несколько месяцев носил лейтенантские погоны. Он танцевал с ней, и ему было радостно ловить на себе восхищенные взгляды. После одного из танцев, когда они возвратились к своему столику, к ним подошел его однокашник по училищу Эуджен.

— Как дела, Нуку? Вижу, ты неплохо развлекаешься…

— А ты скучаешь? Да, вы не знакомы. Мой коллега, а это… Зозо…

— Очень приятно, — сказал Эуджен и галантно поцеловал ей руку.

— Садись к нам, если хочешь. Ты один?

Эуджен сел, поправил мундир:

— Один. За моим столиком оказались какие-то скучные типы, все время пытаются рассказывать о своей службе в армии.

— Ну и что? Это интересная тема, — возразила Зозо, — особенно для тех, кто не знаком со службой в армии или на флоте.

Тут Эуджен поменялся ролями с теми скучными типами и принялся оживленно пересказывать всякие были и небылицы из флотской жизни. О том, как в курсантские годы, возвращаясь из увольнения, пронес в алюминиевом бидоне с надписью «Молоко» пиво; как на шлюпке вышли на рыбалку, поднялся ветер и они с трудом догребли до дебаркадера; как во время ночных стрельб из личного оружия на полигоне один из курсантов выстрелил трассирующей пулей под углом сорок пять градусов, чтобы увидеть, как далеко она полетит.

Зозо слушала его как завороженная. Нуку почувствовал себя лишним — ему самому никогда не приходило в голову, что подобными баснями можно заинтересовать девушку. А когда после перерыва вновь заиграла музыка, Эуджен поднялся и пригласил Зозо:

— Пошли первыми растопим лед.

— Я не люблю выходить на танец в первой паре, — улыбнулась Зозо, но поспешно поднялась.

Нуку старался не смотреть, как они танцуют. Ему не хотелось, чтобы заметили, что он переживает. А танец длился долго — танго сменил вальс, и Нуку казалось, что Эуджен с Зозо никогда не вернутся. Наконец они подошли к столику. Зозо, помахивая у лица ладошкой, сказала:

— Умираю от жары. Выйду постою на террасе.

— Я провожу вас, — тут же предложил свои услуги Эуджен.

Нуку заказал себе кофе в ожидании Зозо и Эуджена, но они не собирались возвращаться…

Потом Эуджен уехал к месту службы в один из речных портов, а Зозо к месту своей работы — в Меджию, небольшой городок недалеко от побережья.

Через несколько месяцев к Нуку подошел один из его товарищей:

— Где ты, черт возьми, прячешься?

— Я не прячусь.

— Как же — не прячешься! Я тебя не видел уже сто лет. Все еще убиваешься по Зозо?

— А почему я должен убиваться?

— Так ты даже не знаешь! Ее же у тебя увел твой друг Эуджен. На прошлой неделе они поженились…

Нуку старался побыстрее забыть случившееся. Он бродил по городу, не пропускал ни одного фильма, ни одного спектакля. Однажды у билетной кассы в Доме культуры он обратил внимание на Дойну Попеску. Тогда они еще не были знакомы. Она привлекла его своей спортивной внешностью, модной короткой стрижкой, со вкусом подобранным туалетом. Нуку упросил кассиршу продать ему билет на место рядом. Вечером, войдя в зал, он увидел, что девушка уже пришла, но когда занял свое место, то обнаружил, что между ними одно место свободно. Нуку подумал, что, наверное, явится какой-нибудь тип, но пришла Амалия. Она торопливо продвигалась между рядами, извиняясь перед публикой, уже заполнившей весь ряд. Проходя мимо Нуку, она тоже извинилась, на что он ответил какой-то банальной любезностью. Амалия улыбнулась и проскользнула мимо, оставляя позади себя тонкий запах дорогих духов…

Уже после женитьбы Нуку говорил ей:

— Столько раз в театре я сидел рядом с девушками, но ни с одной из них не пытался заговорить, считал это дурным тоном. А вот с тобой почему-то заговорил — попросил у тебя программу.

— Сожалеешь?

— Наверное, сама жизнь дала мне шанс, и я не преминул им воспользоваться.

— Значит, так тому и быть, — объяснила Амалия. — Ты мне тоже понравился. Когда проходишь мимо сидящих, люди обычно брюзжат, бурчат что-то о пунктуальности или многозначительно вздыхают. А ты был вежлив, это всегда подкупает…

«Может, и этот учитель очень вежлив, — подумал, возвращаясь к действительности, Нуку. — Человек с положением, с хорошими манерами, писатель. Наверное, когда Амалия уходит домой, он подает ей плащ или пальто и помогает одеться. Когда они встречаются утром в учительской, целует ей руку. Приглашая на вечера с литературным уклоном, не забывает для видимости пригласить и его, Нуку. И вот уже Амалия меняет прическу, но делает вид, что ничего в ее жизни не происходит…»

Дальнейшую цепь его рассуждений прервал голос капрала Вишою, донесшийся с мостика:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?

— Что у тебя там, Вишою?

— Со стороны кормы какой-то свет. Кто-то к нам приближается. Вероятно, штабной катер.

— В такое время? Сейчас почти полночь. Подожди, я поднимусь к тебе.

Нуку взошел на мостик, взял у капрала бинокль и стал рассматривать огонек на темной линии горизонта.

— Сейнер. Начался рыболовный сезон.

— Чтоб их… — вздохнул капрал. — А мне показалось, что в свете огонька я вижу людей, рулевого, механика, командира, которые смотрят в нашу сторону… Вот! Смотрите, они нам сигналят.

— Ответь им, — приказал Нуку.

Вишою подошел к прожектору. В это время с сейнера передали: «Я — сейнер «Синая». Желаю вам успешной навигации».

— Ответь ему: «Мы — военный корабль. Благодарим за пожелание. Удачной вам путины!» Сделай отметку в бортовом журнале об этой встрече.

— Интересно, мы друг друга не знаем, а приветствуем, — сказал капрал после того, как передал сигналы. — В море люди гораздо ближе друг другу.

— Да, что касается близости людей… Скажи, Вишою, что ты знаешь о матросе Штефанеску?

— Точно так же меня спросил командир — что я знаю о Штефанеску. Он подал рапорт, что боцман его преследует. Ну, я и сказал командиру, что думаю о Штефанеску. На комсомольских собраниях он обязательно говорит что-нибудь такое, что расходится с мнением остальных… Я не могу понять, что его толкнуло подать рапорт… Может, чувство мести… но только не наказание. Тем более трое суток на гауптвахте он уже отсидел и никто их ему не вернет. Просто мутит воду…

— Может, ты и прав, — согласился Нуку. — А ты лично как считаешь? Ты же был на носу, когда произошел инцидент.

— Я бы сказал, что никакого инцидента не было. Штефанеску действительно мог свалиться за борт, когда наклонялся, чтобы разблокировать страховочный механизм. Иногда на него накатывает безрассудная храбрость. Но нельзя же делать все, что в голову взбредет…

— Как ты думаешь, военный мастер Панделе виноват?

— В чем виноват? Он его не ударил, не оскорбил. Что оттолкнул и накричал на него — это правда, но Штефанеску заслуживал даже большего.

— Ты тоже считаешь, что Панделе не вышел за рамки?

— Нет, товарищ старший лейтенант, и не потому, что он мой начальник. Я за справедливость. Зачем зря обвинять человека? Штефанеску все преувеличивает, хотя сам виноват. Это не в первый раз. Он постоянно ошибается, невнимателен, все время надо следить за его действиями. Во время маневра должна быть строгая дисциплина. Если каждый начнет делать все, что захочет…

— Ясно, Вишою, — мягко прервал его Нуку. — Я просто хотел узнать твое мнение.

На палубе послышались шаги.

— Кто там? — спросил Нуку.

— Я, Албу.

На мостике показался капитан-лейтенант Албу:

— Полночь, товарищ помощник командира. Дайте и нам, тем, кто находится под палубой, в самом чреве корабля, утвердиться, — пошутил он. — Идите спать…

— Какая погода — благодать! — вздохнул Нуку. — Стоим на якоре, ветер — слабый норд-вест, сигнализация работает нормально. Хорошей вахты!

— Благодарю, — сказал Албу. — А вам приятных снов…

Глава 18

Старательно подметая палас, Амалия пришла к выводу, что стоит на пороге важных перемен. Но что сулят ей эти перемены? Что может дать ей любовное приключение? Немного скрасит монотонность дней быстротечных? Через десять лет ей будет тридцать пять, появятся первые седины, по материнской линии у всех такая седина…

Джеорджеску-Салчия все более настойчиво проявлял любезность. Он подарил ей книгу, за которой все гонялись, утром до последней минуты поджидал ее в учительской и успевал сказать ей комплимент. Он рассказывал ей новости и даже набирал в ее ручку чернила. Объяснения в любви в полном смысле этого слова еще не было, но есть вещи, не требующие объяснений. Амалия чувствовала, как день ото дня возрастает его настойчивость, но делала вид, что ничего не замечает.

Близился вечер. Амалия посмотрела на часы — когда Нуку работал в отделе технического обеспечения, он возвращался обычно в это время. Оставив папку под вешалкой, он разувался и кричал в открытую дверь:

— Привет! Дадут что-нибудь поесть усталому человеку?

И она радостно спешила продемонстрировать ему секреты кулинарного искусства, усвоенные ею еще в детстве. Кухня всегда была в почете в крестьянских домах, стоящих в долине реки Сирет. Бабушка Амалии, слывшая женщиной энергичной, неутомимой, большую часть своей жизни провела возле печи. Нуку с удовольствием уплетал печенье Амалии, которое само таяло во рту, а она в это время рассказывала ему о старинных рецептах, переданных ей бабушкой. Нуку хвалил ее.

В последнее время она не могла проявить своих кулинарных способностей. Нуку возвращался домой поздно и говорил, что уже поел на корабле.

В углу спальни Амалия на минуту задержалась. Кукла Оскар упала на пол, и в ее позе было что-то такое, что вызвало у Амалии жалость. Она подняла Оскара и заметила, что зонтик на кармане она так и не вышила. Амалия вспомнила, с каким рвением принималась за работу. Ей очень хотелось иметь комичную куклу, не похожую ни на какую другую. Таким и вышел у нее Оскар — с большими сатиновыми усами, с густыми бровями, с руками, засунутыми в карманы брюк на подтяжках. Когда она увидела модель в журнале, то не раздумывала. Интерьеру современной квартиры кукла в ярком контрастном костюме должна была придать известное своеобразие…

— Какой потешный тип! — воскликнул Нуку, увидев модель в журнале.

— Потешный и очаровательный. Но если он тебе не нравится, то перед твоим приходом со службы, я буду его прятать.

— Зачем? Если он нравится тебе, значит, все в порядке. Пусть он станет для нас членом семьи. А какое имя ты ему подобрала?

— Такое же, как автор модели…

Амалия посадила Оскара на кровать, прислонив к подушкам, а возле его ног положила недочитанный роман — еще один признак художественного беспорядка. Но мысли ее были заняты более важным. Что изменилось в ее жизни, в ее привычках? Что произошло с ней за эти три года? Она вышла замуж, сдала несколько экзаменов, учит детей рисовать. Может, так пройдет вся жизнь: классный журнал, мел, задание на дом, советы не высовывать язык, когда рисуешь, и тому подобное. А Алек? Три года бурной, изобилующей ошибками жизни. Одних забыл он, другие забыли его. Что же осталось? Экстравагантный пляжный художник, который не может скрыть своих переживаний. С такими способностями, с такими шансами реализоваться рисовать на пляже богатых туристок! И хотя он делает вид, что своей судьбой доволен, она-то знает, как он несчастен…

В студенческие годы они с Алеком решили подняться на скалу, что над пещерой Святой Анны.

— Не понимаю я тех, у кого нет страстного увлечения, идеала, большой цели, — говорил ей Алек. — Прозябать изо дня в день, из месяца в месяц — какая глупость! Ну, поднимайся!

— Мне страшно.

— Чего ты боишься? У человека есть два основополагающих качества — любознательность и храбрость. Без них мы бы до сих пор жили в пещерах, не изобрели бы ни колесо, ни пенициллин, ни телефон. Северный полюс остался бы недосягаем, и никто не открыл бы Америку. Давай руку!

Амалия дотянулась до его руки, и он рывком помог ей взобраться наверх. Он обнял ее за плечи, скорее, покровительственно, чем нежно. Далеко внизу, в долине, лежали дома окраины города, скрытые легкой дымкой. На скале, прямо под ногами у Алека, красовалась нацарапанная печатными буквами надпись: «Нелу и Ортанса. 1976».

— Видишь, какова потребность самовыражения? Авторы надписи захотели таким образом оставить память о себе, и им это удалось. Кто они, эти Нелу и Ортанса? Да кто хочешь: портные, продавцы фруктов, государственные служащие или кто-нибудь еще. А мне такого самовыражения не надо, я не для этого родился. Не для этого природа наградила меня способностями, хотя заслуга в том не моя. Мне хочется заявить о себе в полный голос. Мне нужна известность, чтобы люди узнавали меня на улицах и говорили: «Вот идет мастер». Ради этого и стоит отдавать всего себя работе. Искусство обладает дьявольской силой. Оно способно делать тебя личностью, вывести из безвестности, поэтому надо делать свое дело хорошо.

— Но ты и так его хорошо делаешь, Алек. Ты лучший в институте.

— Этого мало. Я хочу стать знаменитым. Конечно, можно оставить свои имена на камне, как эти Нелу да Ортанса, но мне этого мало. Я хочу, чтобы меня признали многие, чтобы мое имя мелькало в журналах, на афишах, чтобы оно осталось в истории, в общественном сознании. Только тогда я смогу сказать, что добился своей цели…

Амалия горько усмехнулась от этих воспоминаний — какая пропасть между мечтой и реальностью! Он стал анонимным художником, который за деньги пишет на пляже портреты туристов. А тем и дела нет до того, кто он такой. Алек изменил самому себе, отказался от своей мечты, предал забвению свои идеалы, полагая, что они могут подождать. Но идеалы — это не кассета с магнитофонной пленкой, которую можно остановить, а потом опять прокрутить с того же самого места. В идеал надо верить и идти за ним…

А что же Джеорджеску-Салчия? В чем видит свой идеал он?

— Я занимаюсь литературным трудом, даже когда иду по улице, — признался однажды Джеорджеску-Салчия, когда они с Амалией возвращались после педсовета. — Всматриваюсь в лица, вслушиваюсь в обрывки фраз, по тону пытаюсь определить душевное состояние того или иного человека. Для меня не имеет значения, для чего это нужно. Совсем неважно, когда мне это понадобится — сегодня или завтра и понадобится ли вообще. Просто мне необходимо каждую минуту наблюдать за людьми и характеризовать их. Считаю, что писатель должен носить в себе сотни персонажей. Его рабочее время не ограничивается пребыванием за письменным столом. Он работает постоянно — наблюдает, делает выводы, переносит свои наблюдения на бумагу. Кроме того, нужны общие знания. Если один из моих персонажей медик, я изучаю книги по медицине. Писатель должен знать все — и кулинарию, и основные законы математики, и астрономию, и юриспруденцию, и штурманское дело, и садоводство, и моделирование… Я уже не говорю о психологии и теории литературы. Сколько же нужно времени, чтобы изучить все это?

Когда они прощались возле ее дома, Джеорджеску-Салчия, продолжая тему, вздохнул:

— Один приятель однажды совершенно серьезно сказал мне: «Я бы написал книгу, да все времени нет». Что в его представлении значило «написать книгу»?

Амалия мысленно сравнила Алека и Джеорджеску-Салчию. Для Алека цель жизни — стать знаменитым, для Джеорджеску-Салчии — это постоянная, непрерывная аккумуляция понятий, образов, идей, которые в конечном счете найдут отражение в будущей книге. Для него не столь важно, будет она иметь успех или нет, поймут ли его читатели. Писать — вот что для него важно. Он человек более высокой духовной организации. Алек был на пути к тому, чтобы стать большим художником, но не стал им, споткнулся. Не хватило крепости духа, что-то в нем дрогнуло. Силы, которую он афишировал во время диспутов, упорства, с которым отдавал себя работе, оказалось недостаточно. Одного удара судьбы хватило, чтобы сломать его…

— В жизни нет людей на сто процентов хороших или плохих, — сказал как-то Джеорджеску-Салчия. — Не должно их быть и в литературе. Сколько оттенков можно создать из различных комбинаций черного и белого цветов? Ты художница и лучше знаешь, что нельзя нарисовать картину, не используя оттенки.

— Из комбинаций белого и черного получаются оттенки от светло-серого до темно-серого, все зависит от пропорций, — попыталась придать разговору шутливый тон Амалия. — Хочешь сказать, что люди тоже наделены всеми оттенками серого?

— Да, если взять среднего человека. Его жизнь — это обычно семья, работа, развлечения. Различные события его жизни постоянно меняют это соотношение. Человек завязывает знакомства, страдает, поднимается или скатывается по служебной лестнице, испытывает радости и огорчения. Бывают, правда, исключения. В общем, он может разложить по полочкам не только литературное произведение, но и собственную жизнь, старается дать ответ на любой возникающий вопрос. Когда мы хотим быть ближе к человеку, то пытаемся узнать, что он думает, каким представляет свой жизненный путь. Таким образом, — резюмировал Джеорджеску-Салчия после небольшой паузы, — не стоит делить людей на хороших и плохих. Такими они бывают лишь в заурядных книжках…

Наводя порядок в квартире, Амалия окончательно осознала, что решающий момент приближается. Интуиция подсказывала ей это. А если это так, то ей придется заранее выработать линию поведения, которая придала бы Джеорджеску-Салчии храбрости или, наоборот, деликатно подсказала бы ему, что они разные люди. Конечно, мужчина в возрасте Джеорджеску-Салчии, обладающий его жизненным опытом, не рискнет вступать в игру, пока не получит определенных гарантий, не взвесит всех «за» и «против».

Поправляя шляпу Оскару, Амалия попыталась представить, как твердо, с достоинством ответит Иону:

— Это несерьезно, и потом, за кого ты меня принимаешь?

Или сердито:

— Ты хорошо подумал?

Или назидательно:

— Я считала тебя человеком высоконравственным…

Или кокетливо:

— Дай мне подумать…

Последний вариант показался Амалии просто глупым. Ион Джеорджеску-Салчия будет вправе спросить: «Как, у тебя до сих пор не нашлось времени подумать? Ты в самом деле ничего не замечала? Значит, ты совсем не думала обо мне, значит, я в твоих глазах просто ничтожество?»

И это будет справедливо. Какой же глупой надо быть, чтобы не заметить, что ты нравишься мужчине и он уже собирается сказать тебе об этом!

Итак, что же она ответит ему? Амалия взяла влажную тряпку, стерла пыль с книжных полок, отодвинула в сторону вазу, которую подарил ей к Новому году Нуку, потом снова взяла в руки тряпку и некоторое время стояла посреди комнаты, думая о муже. Любит ли она его? Этим вопросом она задавалась не впервые. Она припоминала его голос, его манеру молчать, его объятия и одиночество, которое наваливается на нее после его ухода…

Ей никогда не приходило в голову обманывать его. У них с Нуку был небольшой, но постоянный круг знакомых — несколько его приятелей с женами. Иногда по субботам они ходили вместе в театр или в ресторан. Были еще Попеску, но после рождения ребенка у них оставалось мало свободного времени. Ни многозначительных взглядов, ни фраз с подтекстом. Это был круг людей, которые умели хорошо провести время, не осложняя отдых лишними волнениями. Так прошло три года…

Амалия поставила вазу на место и попыталась объяснить самой себе, откуда появилось это беспокойство, нарушившее ее душевное равновесие, которое она обрела в последние три года. Джеорджеску-Салчия ежедневно видел ее в учительской. Они обменивались мнениями по вечным темам — погода и телевизионная программа. И за все три года ни малейшего намека на то, что ее персона как-то его интересует. Очевидно, сыграл свою роль перевод Нуку на корабль. Ясное дело, женщина, которая часто остается одна, вызывает у мужчин повышенный интерес, кажется более доступной, что ли.

Может, она проявила неосмотрительность, обмолвившись об одиночестве, о несбывшихся мечтах? Нет, он не похож на тех мужчин, которые, придя в кино, только и ждут, когда погаснет свет, чтобы обнять свою спутницу… Но люди все равно стали бы говорить, что она, мол, только и ждет, когда муж уйдет в море… А прикидывалась: с мужем под руку идет, даже по сторонам не смотрит… Ну что еще ей нужно — муж молодой, обходительный… Вот они, женщины: стоит оставить на минуту без присмотра, как они…

А что может дать ей связь? Еще ничего не было, а уже начались волнения. Может, сознание, что ты берешь у жизни все, и доставляет удовлетворение, но какова цена? Бесконечные тревоги, волнения, мучительные вопросы, ложь, уловки, постоянные поиски оправдания…

И все же есть ведь у нее право на счастье. Но что это значит — счастье? Быть рядом с человеком, который тебя понимает, угадывает твои желания…

— Ты героически переносишь атмосферу провинции, — сказал Джеорджеску-Салчия несколько дней назад, когда они остались в учительской одни.

— У меня такой несчастный вид?

— Я этого не сказал. Но в тебе чувствуется неудовлетворенный художник. Тебе не хватает выставок, спектаклей, концертов… Не тех концертов, которые можно посмотреть по телевизору или послушать по радио, в то время как сосед этажом выше сверлит дырку в бетонной стене или ремонтирует мебель, а у тебя варится на медленном огне суп и приходит соседка, чтобы одолжить мясорубку…

— Откуда ты все это знаешь? — удивилась она. — Даже про соседку. У моей соседки по лестничной площадке трое детей, муж работает крановщиком в порту и пьет. По вечерам я слышу, как стучится он в дверь и бормочет что-то невнятное, как жена открывает ему, затаскивает внутрь и начинает ругать. Слов разобрать нельзя, но сквозь бетонные стены гул голосов доносится. Я удивляюсь, как ухитряется эта женщина вести семью, дом. Вот она-то и приходит ко мне по вечерам то за одним, то за другим: сегодня — за аспирином, завтра — за сахаром, послезавтра — за чем-нибудь еще…

— Из жизни, очевидно, — пожал плечами Джеорджеску-Салчия.

— Напиши об этом книгу. Измученная женщина растит троих детей, моет, стирает, помогает им готовить уроки, смазывает йодом разбитые коленки, одалживает деньги, чтобы заплатить за электричество, обходит рынки, чтобы купить овощи подешевле…

— Не напечатают, да еще обвинят в том, что описываю нетипичный для наших дней случай.

— Нетипичный? Но этот же тип, ее муж, в самом деле пропивает всю зарплату. Я его ни разу в школе не видела. У меня в классе учится старшая девочка. Я пригласила отца прийти на классное собрание, но он, сняв головной убор, извинился: «Целую ручки, товарищ классный руководитель, но прийти не смогу, во вторую смену работаю». А сам убивает время в ресторанах. Почему бы тебе не описать все это? Девочка, единственная в классе, пишет обычной перьевой ручкой. У нее трудности с физкультурой: из своего спортивного костюма она выросла, а нового ей не покупают. Учитель физкультуры жаловался, что она портит общее впечатление. Вот и напиши обо всем этом книгу. Пусть ее прочтут молодые, чтобы, когда обзаведутся семьями, не докатились до того же…

— Эта тема хорошо прошла бы во времена Диккенса, — засмеялся Джеорджеску-Салчия.

— Эта женщина живет не во времена Диккенса, а в наши дни, но не в силах угнаться за ритмом современной жизни. Дети растут, обувь становится тесной, денег на новую нет. А муж каждый вечер возвращается домой пьяным и дышит перегаром…

— Я же всегда говорил, что ты талантлива, и все больше в этом убеждаюсь. Почему бы тебе самой не написать роман об этой женщине?

— Потому что я не имею представления о том, чем все это кончится. Чем завершить роман?

Джеорджеску-Салчия оперся рукой о подоконник и почти шепотом произнес:

— Я расскажу тебе, каким может быть финал, потому что сам воспитывался в похожей семье. Отец мой кочевал с одной стройки на другую, дома появлялся раз в год, на пасху. Мать работала в Брэиле [17], в порту, на сортировке гороха, а по ночам шила на заказ одеяла для всего квартала. Мне тогда было лет десять-одиннадцать, но, кроме трикотажных шаровар, других брюк у меня не было. Отец, появляясь в доме, дарил мне твердые, как стекло, леденцы, а матери — платок. Это было все, что он приносил после долгих месяцев отсутствия. До сих пор не понимаю, как матери удалось вырастить нас и дать нам образование. Брат стал инженером, сестра — врачом.

— А мать? — спросила Амалия.

— Матери сейчас шестьдесят пять лет, но выглядит она на все восемьдесят. Она плохо видит — последствие тех бессонных ночей, когда она шила одеяла. У нее ревматизм. Я посылаю ей деньги и дважды в год отправляю ее на курорт лечиться, а когда приезжаю к ней в Брэилу, то привожу ей подарки. Она плачет и говорит, какие у нее хорошие дети. Я стараюсь отвлечь ее разговорами, а сам думаю, какой бы роман мог написать о ее борьбе с невзгодами.

— Так напиши.

— Нет сил. Чтобы написать книгу, необходима известная самоотверженность. Надо представить на суд читателей каждый персонаж, а я не могу судить своего отца. До сегодняшнего дня я не понял его. Мне довелось побивать на встрече работников первых строек, где отец познакомил меня со своими товарищами. Как он хвастал своей семьей! Показывал фотографии, рассказывал, с каким трудом растил детей…

— Так сделай его отрицательным персонажем.

— Он — мой отец. Я не могу объяснять его поведение и не могу все это описывать…

Какой удивительный человек этот Джеорджеску-Салчия! Как он умеет сопереживать! Его интересует самый широкий круг проблем. Он — человек, который во что-то верит, старается что-то оставить людям. Драму каждого своего персонажа он переживает по нескольку раз. Однажды он намекнул ей на те трудности в работе, которые остаются невидимы для читателя:

— Иногда я перечитываю то, что написал, и меня охватывает разочарование. Не это я хотел сказать, а совсем другое, более важное. Тогда я беру эти листки бумаги, складываю, рву на клочки и начинаю писать заново… Я хочу, чтобы то, что я пишу, нравилось читателю, хотя бы в тот момент, когда он читает. Хочу, чтобы мой читатель, попадая в атмосферу моих произведений, вместе с моими героями любил, действовал, ошибался… Это делает человека лучше и красивее. В этом смысл всей литературы, музыки, живописи. Посмотри, какое небо после грозы. Облака почти прозрачные… Разве ты не ощущаешь потребности запечатлеть эту красоту на холсте, чтобы ее могли увидеть и другие люди?

— Я? — поразилась она вопросу, поставленному в лоб. — Я больше не пишу картин.

Он замер, а затем с негодованием спросил:

— Как, ты не занимаешься живописью? Только даешь уроки рисования? Чем же тогда ты занимаешься? Как справляешься с обуревающими тебя чувствами, с возникающими в твоем воображении образами, с желанием выразить все это красками на холсте, на картоне, на дереве?

— Так же, как все, ношу их в себе.

— Хорошо, но у тебя есть твое искусство. Ты можешь разговаривать с людьми на языке, понятном и доступном всем. Почему ты не пользуешься этой возможностью? Есть люди, которые даже врачу боятся рассказать о симптомах своей болезни, о простых физических ощущениях, а ты… Я не понимаю тебя…

Амалия сознавала, что он преувеличивает ее способности в живописи, но почему-то вспомнила, как еще в институте ей сказали об одной ее работе:

— Не шедевр, но кое о чем говорит. А это очень важно…

После той беседы с Джеорджеску-Салчией, придя домой, она стала искать в нижних ящиках секретера, в шкафу краски, кисти, холст. В разных местах Амалия находила полузасохшие тюбики ультрамарина, кадмия, охры золотистой, цинковых белил.

За работу она принялась немедленно. Тема эскиза пришла сама собой — сюжет рассказа Иона Джеорджеску-Салчии. Амалия хотела передать языком линий и красок то, что выразил он словами.

Эскиз получился неплохой несмотря на то, что не хватало красок, чтобы передать все оттенки. Амалия пробовала комбинировать, смешивая краски, но они загустели, и не всегда получалось то, что хотелось. Положив эскиз на шкаф, она решила, что в ближайшее время съездит в Констанцу за кистями, красками, разбавителем и грунтовкой. Приподнявшись на носках, она обнаружила на шкафу чистый холст, натянутый на подрамник, словно специально сохранившийся для этого случая. Она стряхнула с него пыль и решила сделать набросок на ту же тему, что и прежний эскиз. Несколько линий по памяти, еще и еще. Она увлеклась, и только когда основной замысел стал вырисовываться на холсте, приложила его к стене и принялась рассматривать на расстоянии вытянутой руки. Классический сюжет — двое влюбленных, лодка, свет луны, причудливо льющийся сквозь облака. Нет, не то. Нужно что-то другое: двое, когда-то любившие друг друга и встретившиеся слишком поздно. В этом соль рассказа, и иллюстрация на холсте должна передать его содержание, ничего не приукрашивая. Убирая квартиру, Амалия вспомнила об эскизе и наброске, достала их со шкафа и положила на место, решив, что надо найти время и закончить работу.

Она уже почти закончила уборку, когда с шумом ввалился Нуку. Амалия так и застыла с веником в руке. Голова у нее была завернута полотенцем словно тюрбаном.

— Генеральная уборка? Поздравляю! — крикнул он с порога. — Подожди, сейчас переоденусь и помогу тебе.

— Я уже заканчиваю, — запротестовала она. — Переодевайся, чтобы через полчаса был готов.

— Мы идем куда-нибудь? — спросил он удивленно.

— Выведу тебя в люди. Идем в кино, хочу, чтобы ты посмотрел этот фильм.

— Какой фильм?

— Я забыла название… Но это не имеет значения, просто я хочу, чтобы мы сходили в кино.

— Когда наши желания совпадают, это всегда радует, — рассмеялся Нуку.

Она изумленно посмотрела на него:

— Что смешного в моих словах?

— Да нет, ничего. Просто я хотел сделать тебе сюрприз. Посмотри, вот билеты, — сказал Нуку, вынимая из кармана два билета в кино.

Глава 19

— Адмирал настроен очень решительно, — сказал капитан второго ранга Якоб. — Два года назад один подофицер ударил матроса, и его за это сразу уволили из армии. Вот и сейчас адмирал приказал разобраться в случае с матросом Штефанеску и принять соответствующие меры.

— Но мы же во всем разобрались, — возразил Нуку. — Вы ему доложили об этом?

— Доложил. Но он потребовал, чтобы мы все перепроверили. Ничего не поделаешь: ведь матрос Штефанеску сам обратился к нему. Это, конечно, его право. А мы обязаны дать адмиралу ответ.

— Давайте обсудим…

— Что тут обсуждать? Это приказ. Поэтому мы можем обсудить одно — как лучше его выполнить.

— Не стану комментировать приказ, но думаю, товарищ командир, что этот случай искусственно раздувается. Что касается военного мастера Панделе, то я не склонен винить его…

— Я тоже. И адмирал об этом знает, но он просил меня не поддаваться эмоциям, а постараться объективнее еще раз взглянуть на происшедшее.

Нуку вздохнул. Командир достал сигарету и закурил. Затем включил вентилятор, закрепленный над столом. Пауза походила на вступление к трудному разговору. Безусловно, матрос виноват. Он нарушил дисциплину во время маневра. А военный мастер Панделе проявил несдержанность неумышленно.

На второй день, когда Нуку начал обстоятельно разбираться в происшедшем, Панделе откровенно объяснил причину своей вспыльчивости:

— Товарищ старший лейтенант, представляете, что было бы, если бы матрос упал за борт во время маневра?

— Искупался бы.

— А волны? Только мастер спорта по плаванию справился бы с ними.

— Послушайте, Панделе, матроса я не оправдываю. Но кто дал вам право так себя вести? Что это за методы?

— Но я же не ударил его, товарищ старший лейтенант! Перенервничал — это правда, вырвал у него из рук ключ и прикрикнул.

— И оттолкнули его.

— Если бы оттолкнул, а то положил ему руку на плечо и сказал: иди отсюда, чтоб я тебя здесь не видел.

— Еще немного, и ты бы дал ему пощечину.

— Но я не сделал этого — вот в чем разница. Я ни разу никого не ударил, честное слово. И еще один важный момент. Я долго ломал голову, товарищ старший лейтенант, отчего меня вдруг обуяла такая злость и страх. Казалось, гром грянул с ясного неба, у меня даже в глазах потемнело…

— …Гром с ясного неба — это не объяснение.

— Конечно нет. Но не думайте, что все это я придумал специально для вас, для командира или суда чести, если дело дойдет до него. Я человек порядочный и по натуре незлой, хотя порой излишне вспыльчив. А объяснение своему поведению в случае с матросом Штефанеску я нашел в воспоминаниях детства.

— Интересно послушать.

— Вы, наверное, не знаете, что детство мое прошло на берегах Дуная. Мои родители, родственники были рыбаками. И вот однажды, в половодье, на моих глазах упал с лодки мой родственник, рыбак. Он бросал невод, потерял равновесие и камнем ушел под воду, ни разу не показавшись на поверхности. Исчез, словно его никогда и не было. Этот случай так врезался мне в память, что, когда я увидел, как Штефанеску перегнулся через борт, решил: если он свалится, то утонет. Вот и все объяснение.

— Да, — протянул Пуку. — Но ты же понимаешь, что это тебя не оправдывает.

— Я и не пытаюсь это делать. Просто мне самому было важно понять причину моей несдержанности. И все же поверьте, товарищ старший лейтенант, у меня есть чувство ответственности и профессию свою я люблю. Я сам очень переживаю свой проступок.

— Матрос Штефанеску доложил адмиралу, что у вас с ним и раньше были конфликты.

— Это уже из другой оперы. Хочу, чтобы вы знали: Штефанеску не лучший матрос в экипаже. Если я видел, что он плохо делает свое дело, то не оставлял это без внимания.

— Надеюсь, не так, как в тот раз.

— Нет, клянусь вам…

Вспоминая этот диалог с военным мастером, Нуку подумал, что вряд ли тот сможет что-либо добавить к сказанному. Какие еще нужны подробности? Конечно, он может написать еще раз объяснительную, но что от этого изменится?

Капитан второго ранга Якоб поискал что-то в ящике своего стола, потом достал лист бумаги и нервным жестом протянул его Нуку:

— Ты это видел? Рапорт Штефанеску. Я заставил его изложить, как все произошло и как он доложил об этом адмиралу.

Нуку стал читать. Почерк у матроса был ровный, аккуратный. И орфографических ошибок не было. В объяснительной он писал, что 12 июля во время маневра боцман военный мастер Панделе толкнул его и сказал: «Пошел отсюда! Мне здесь молокососы не нужны!» Нуку задумался. Есть обидные словечки, которые гуляют по кораблям, приживаются в некоторых экипажах и больно ранят, особенно молодых матросов. Оторвав взгляд от бумаги, Нуку обратился к Якобу:

— Товарищ командир, однажды вечером во время выхода в море Штефанеску сказал мне, что боится темноты.

— Не вижу связи, — бросил Якоб.

— Прямой связи действительно нет. Но парня мучает мысль, что из-за этой боязни товарищи считают его трусом. Вот он и ищет любую возможность, чтобы доказать обратное, продемонстрировать, что он не хуже других и вовсе не трус. Ну а поскольку такая возможность предоставляется нечасто, он сам ее спровоцировал…

— И что из этого следует?

— Я не оправдываю его, но пытаюсь понять. По-моему, он относится к категории людей, о которых говорят: «Хорошая голова, да дураку досталась». Он часто добивается обратного эффекта, даже когда преследует самые благие намерения. И это как раз тот случай, когда Штефанеску хотел выглядеть героем, а заработал трое суток ареста. Он счел это несправедливым и стал искать пути, чтобы восстановить справедливость так, как он ее понимает. Возможно, и кое-кто из товарищей его подбил: обратись, мол, к адмиралу, что ты теряешь?

— Хорошо. Это что касается Штефанеску. А что будем делать с Панделе? Что говорит сам военный мастер?

— Я беседовал с ним почти час. Он не считает себя виноватым, хотя признает, что вспылил: испугался, что матрос может упасть за борт. Здесь еще одна проблема психологического плана. Он рассказывал, что в детстве был очевидцем подобного случая, когда рыбак упал за борт в Дунай и утонул. Такое остается в памяти надолго.

Я знаю людей, переживших землетрясение. Они вздрагивают, когда по улице проезжает грузовик.

— Значит, по-твоему, и он не виноват?

— Да.

— Тогда я расскажу тебе притчу об одном кади — мусульманском судье. Пришли к нему два соседа и попросили рассудить их. Выслушав одного, судья сказал: «Ты прав». Затем выслушал другого и ему сказал: «Ты прав». Тогда помощник судьи обратил его внимание на нелогичность решения: «Как это может быть, что оба поссорившихся правы?» На это судья ответил: «И ты тоже прав». А теперь шутки в сторону: если ни Панделе, ни Штефанеску не виноваты, то что же мы ответим адмиралу? Я рассказал об этом случае своей жене. И представляешь, она расплакалась, вспомнив о нашем сыне Кэтэлине, стала сетовать, что такие, как военный мастер, издеваются над новобранцами. «Будь моя воля, я бы жестоко наказывала всех, кто плохо обращается с солдатами и матросами», — заявила она.

— Ваша жена, наверное, не знает всех обстоятельств дела. Не знает, что если бы матрос Штефанеску, отвечающий за механизм якорной лебедки, вовремя его чистил и смазывал, то он бы не оказался заблокирован. Именно это разозлило военного мастера Панделе, который подумал в тот момент, что матросу надо бы добросовестно ухаживать за техникой, а не изображать из себя героя.

— Откуда тебе об этом известно?

— От обоих — и от Панделе, и от Штефанеску, хотя каждый, разумеется, рассказал об этом на свой лад. И вот здесь-то выявился еще один виноватый — помощник командира корабля, который вовремя не проконтролировал, в каком состоянии находятся механизмы корабля… — самокритично заметил Нуку.

— Ты это брось, Нуку, так мы ни до чего не договоримся. Я должен восстановить справедливость, если она была нарушена.

— Никакой несправедливости тут нет. За эти дни я по очереди беседовал с каждым. Штефанеску хороший парень, но с ним надо быть построже. Таким образом, мои выводы совпадают с мнением командира, который говорил мне об этом, когда я прибыл на корабль.

Капитан второго ранга Якоб рассмеялся впервые за день:

— Ты хочешь побить меня моим же собственным оружием? Однако даже эта метода не дает результатов.

Возьмем, к примеру, военного мастера Ионицэ. Когда я формировал экипаж, то собственноручно написал рапорт, в котором просил перевести его ко мне на корабль. Лет десять назад мы служили вместе на тральщике, и я знал его как первоклассного специалиста, выдержанного офицера, а именно такой офицер мне был нужен. Он тогда служил в Констанце, на ремонтной базе. Разумеется, я поинтересовался мнением начальства — характеристики на него были выданы отличные. И никто даже не упомянул, что он выпивает, что у него были семейные неурядицы, что жена его бросила, и так далее. То есть у этого человека были трудности в личной жизни, и очень серьезные. Мне показалось, что начальство расхваливает военного мастера потому, что хочет от него избавиться, но я все же взял его к себе. Не прошло и нескольких месяцев, как я понял, что ошибся. Я помнил его таким, каким он был десять лет назад, и не принял во внимание, что люди меняются.

— А вы не пытались избавиться от него?

— Это было бы негуманно. Плохо ли, хорошо ли, но я держу его в руках. Мы давно знаем друг друга. Он меня побаивается, ему бывает стыдно за свое поведение… А представь, если бы на моем месте оказался другой командир, который избавился бы от него. Что бы стало с Ионицэ? Пока он на корабле, к рюмке не прикасается, тем более в плавании. Я тебе рассказывал, что попытался быть с ним пожестче, но эффект получился обратный желаемому. Лучше обращаться с ним по-доброму. Люди ведь разные бывают… Ну да ладно, оставим этого Ионицэ и вернемся к нашей проблеме. Что будем делать с Панделе?

— Я беседовал с офицерами. Капитан-лейтенант Албу считает, что надо заслушать Панделе на партийном собрании о его взаимоотношениях с матросами.

— Согласен. Заслушаем его на ближайшем собрании. А по командной линии как его накажем?

— Объявим выговор. Он его заслужил, а в душе, наверное, уже сам себе его вынес.

— Хорошо, так и поступим. Ну, с неприятностями покончено. Я получил тему предстоящих на будущей неделе учений. Мы будем участвовать в выполнении учебно-боевой задачи по эскортированию конвоя. Во время похода будет подан сигнал тревоги. Цель — подводная лодка на пути конвоя. Нам предстоит обнаружить цель и атаковать ее бомбами с ракетными ускорителями. В этот момент мы подвергаемся атаке с воздуха. Вот план в общих чертах, а о подробностях мы узнаем в ходе выполнения задачи. Исходя из этого надо подготовить план…

— Это будет нетрудно: аналогичные задачи мы отрабатывали в ходе текущих занятий.

— Надо предусмотреть все варианты вводных. Сегодня вечером еще раз необходимо разбить отработку каждого элемента по минутам. Кроме того, надо сделать выводы из наших прошлых выходов в море, посмотреть, где у нас слабые места, выделить дополнительное время на отработку задач ночью. Несколько ночей придется провести на борту корабля. Предстоящие учения — своего рода экзамен для матросов, этой осенью заканчивающих срочную службу…

— И для офицеров, пришедших этим летом на корабль, — улыбнулся, поднимаясь с места, Нуку.

Глава 20

Работа над романом застопорилась, и Джеорджеску-Салчия не мог объяснить почему. Слова, начертанные на бумаге, казались какими-то придуманными, лишенными эмоционального содержания. На первый взгляд написанное было вроде бы верным, но за душу не брало. Чем дольше работал Джеорджеску-Салчия над своим романом, тем яснее понимал, что идентифицирует личность главного героя с собственным «я». И диалоги очень походили на его беседы с Амалией. В таких случаях — а это происходило все чаще — он бросал писать и пытался заснуть, но, как правило, из этого ничего не выходило и он засыпал тревожным сном далеко за полночь. Даже во время сна его мозг продолжал анализировать события минувшего дня, смешивая действительность с фантазиями, с эпизодами будущего романа. И Джеорджеску-Салчия вдруг осознал, что переживает душевный кризис. Он стал менее уравновешенным, все чаще его охватывало беспокойство, а в поведении проявлялось влияние подсознательного.

Джеорджеску-Салчия решил перечитать написанное. В главе было много обрывочных мыслей, воспоминаний, экскурсов в прошлое, отдельные эпизоды не увязывались в единое целое, а диалоги главных героев очень напоминали подлинные разговоры. Он попробовал переделать часть второй главы, но вскоре обнаружил, что создает прежний вариант.

Джеорджеску-Салчия отложил ручку и посмотрел на часы. Подумал, что если продолжать в том же духе, то он никогда не закончит книгу. Кроме того, он заметил некоторое несоответствие между заданными характеристиками героев и их душевными переживаниями, что и делало текст фальшивым. У читателя эти несоответствия вызовут лишь недоумение. Кто поверит тому, чему не верит сам автор? А что, если написать совсем другую книгу — о себе и об Амалии? Это будет слегка подретушированная — вымышленные имена героев и обстановка — действительность. И непроизвольно в его мозгу рождался новый диалог…

— Ты нужна мне, — скажет он, то есть главный герой. — Не осуждай меня за то, что я призываю тебя поступиться моралью. Но высшая мораль — это когда человек счастлив.

— Ты хочешь сказать, что наши отношения помогут мне стать счастливой? — спросит Амалия. — А что скажет мой муж, этот добрый человек, которого я предам? Счастье за счет несчастья другого? Это ты мне предлагаешь?

— Я не требую, чтобы ты оставила его и ушла ко мне. Это нереально. Я был бы счастлив, если бы ты хоть изредка была со мной, поддержала бы меня морально, вселила бы в меня мужество. Я стал бояться жизни, чувствую себя дезориентированным. Ты одна могла бы помочь мне обрести былую уверенность…

— Ты считаешь, что я способна вести двойную жизнь? Поддержать тебя морально ценой лжи?..

«Нет, это не то», — огорченно вздохнул Джеорджеску-Салчия. Выдуманный диалог его ни в коей мере не устраивал, и, поразмыслив немного, он отказался от показавшейся на первый взгляд соблазнительной идеи написать роман о себе и об Амалии. Собрав все, что написал в этот вечер, Джеорджеску-Салчия выбросил листки в корзину, испытав подлинное удовлетворение от того, что смог поступить так решительно.

Он встал из-за стола и, не надев комнатных тапочек, принялся расхаживать по комнате в одних носках, чтобы не шуметь и не тревожить сон соседей снизу. Стояла такая тишина, что казалось, будто спит весь дом, весь квартал, весь город. Ион открыл окно. Оно распахнулось со скрипом, и он поморщился, испугавшись, что скрип этот услышали внизу. Он вспомнил, как однажды утром соседка снизу в очках с круглыми стеклами то ли в шутку, то ли всерьез сказала ему:

— Я думала, только у меня бессонница, а ночью услышала, как вы ходите по комнате…

— Извините, я не знал, что вам слышно.

— Ночью посторонние звуки гораздо слышнее. Работаете над чем-то?

— Пишу немного, читаю, — ответил он уклончиво.

— Да, тяжело одному, особенно когда вам уже за…

Эта фраза обожгла его: «…Когда вам уже за…» О чем это она? Неужели он выглядит стариком? Правда, у него появляется одышка, когда он поднимается на третий этаж, но это от курения. Все, решено, с завтрашнего дня он начинает выкуривать на сигарету меньше, пока окончательно не бросит курить…

Значит, возраст все же сказывается… А сколько лет Амалии? Двадцать пять-двадцать шесть. Двадцать лет разницы — не велика беда. Бывает и больше. К тому же он не собирается жениться на Амалии…

Джеорджеску-Салчия погасил свет. Еще немного подышит свежим воздухом, и спать. А завтра он все ей скажет: нет смысла оттягивать этот разговор…

Уже лежа в постели с закрытыми глазами, он воображал, каким может быть диалог с Амалией.

— …Я подумал, не организовать ли нам вечер в более узком кругу?

— Что значит в «узком кругу»? — притворится она непонимающей.

— Ты и я. Мы сможем наконец спокойно поговорить, а нам ведь так много надо сказать друг другу… По крайней мере, мне надо тебе сказать…

— А мне нет. Все, что я могла сказать, уже сказано, и не вижу необходимости еще в одной встрече…

Нет, этот вариант не годится. Она просто вежливо откажет, не оставив никаких надежд… А если начать по-другому? Например, так:

— Амалия, ты вошла в мою серую жизнь словно луч солнца. Я бы хотел, чтобы мы познакомились поближе. Может, проведем вечер вдвоем?

— Это аморально.

— Обещаю, ничего аморального не произойдет.

— А я и не сомневаюсь, что не произойдет, потому что для чего-либо этакого необходимо обоюдное согласие.

— Тогда тем более. Так как?

— Я сказала, нет…

И этот вариант не принесет успеха… Но он же ей небезразличен. Вчера, на большой перемене, когда он посмотрел на нее, она ему улыбнулась. Кому попало она бы улыбаться не стала… Тогда, может, еще один вариант:

— Приглашаю тебя на маленький философский диспут. Мне бы хотелось, чтобы мы лучше узнали друг друга. Неплохо бы поговорить с глазу на глаз…

— Когда?

— Сегодня вечером, если ты не против.

— Нет, не могу. Мне надо в парикмахерскую. Давай отложим до завтра.

— Отлично. Жду тебя завтра, в семь вечера. А впрочем, приходи, когда хочешь, я все время дома.

— Нет, я человек пунктуальный. Если ничего не помешает…

«Этот вариант самый лучший», — решил Джеорджеску-Салчия и на этот раз спокойно заснул.

Глава 21

Вошедший офицер обратился к дежурному по штабу строго по уставу. Это был высокий сухощавый полковник в строевой форме.

— Мы с вами знакомы, — сказал он дежурному офицеру. — Встречались на совещании в Генеральном штабе…

— Да, помню, — ответил дежурный, капитан второго ранга, — но все же прошу предъявить ваши документы.

— Закон есть закон, — улыбнулся полковник и вытащил из внутреннего кармана портмоне, откуда бережно достал какую-то бумажку, пропуск и удостоверение личности.

Дежурный принялся внимательно изучать документы. Мандат был подписан высокопоставленным лицом, которое капитан второго ранга лично никогда не видел.

— Я в вашем распоряжении, — сказал он полковнику, ознакомившись с его документами.

— Я уполномочен объявить сигнал тревоги и проконтролировать его выполнение. Время ноль часов четырнадцать минут. Считайте, что с этого момента сигнал подан. Действуйте!

Дежурный офицер поднял трубку одного из телефонов, стоявшего на маленьком столике, а другой рукой нажал большую черную кнопку, рядом с которой было написано: «Тревога».

Амалия проснулась, включила ночник у изголовья кровати и услышала, как в соседней комнате разговаривал по телефону Нуку:

— Хорошо. Немедленно прибуду. Есть!

— В столь поздний час? — спросила она сонным голосом.

— Спи, — успокоил ее Нуку, — я сам справлюсь.

— Ты должен идти, да?

Она вскочила с постели, накинула халат и стала ходить по комнате, не соображая, что надо делать.

Нуку быстро оделся. Достал «тревожный» чемодан и проверил, все ли на месте. Закрыв чемодан, проверил документы.

— Все в порядке, больше ничего не нужно. Не беспокойся. Возможно, мы на несколько дней выйдем в море…

Он подошел к жене и обнял ее. Амалия проводила его до двери и тихо пожелала:

— Счастливого плавания…

Не закрывая дверь, она смотрела, как Нуку спускается по лестнице. На площадке между этажами он обернулся и помахал ей рукой. Она вернулась в комнату, набросила на плечи шаль и подошла к окну. На улице появились грузовые машины, под окном трещал мотоцикл, шагали военные с чемоданами и плащ-накидками. В доме напротив гасли один за другим огни в окнах. Амалия почувствовала себя очень одинокой. Сколько же жен офицеров, подофицеров, военных мастеров останутся в эту ночь в одиночестве… А ведь это только учения, как сказал, уходя, Нуку. А если…

Она со страхом подумала, что произошло бы, если бы это были не учения. Она видела много фильмов о войне, читала немало книг и теперь попыталась представить на мгновение безлюдные вокзалы, поезда с ранеными, женщин с детьми на руках, бегущих в бомбоубежища…

Амалия вздрогнула и отогнала прочь страшное видение. Из окна видны были клумбы роз, припаркованные легковые автомашины. Как хорошо, что они живут под мирным небом!

В это время под окнами дома остановился грузовик. Водитель не выключил двигатель, и от его тарахтения начали вибрировать оконные стекла. К машине подбежали несколько человек в форме патриотической гвардии [18] и взобрались в кузов, где уже сидели около десятка мужчин. Потом грузовик умчался, и вокруг воцарилась тишина. Амалия поежилась от ночной прохлады и закрыла окно.

Старший лейтенант Стере сидел в кресле с партитурой на коленях и слушал через наушники скрипичный концерт Макса Бруха. Стереоустановка передавала тончайшие нюансы музыкального произведения. Жена и дети спали в соседней комнате.

Телефонный звонок прервал занятия офицера. Недовольно вздохнув, Стере отложил в сторону партитуру, выключил проигрыватель и снял телефонную трубку. Узнав, в чем дело, он быстро оделся и через несколько минут тихо вышел из квартиры, стараясь никого не разбудить. Жене он оставил короткую записку.

На улице он влился в поток людей в военной форме, шагавших в одном направлении.

Дойна Попеску приподнялась и окинула взглядом комнату. Дочурка спала на животе, обнимая подушку. Рядом с девочкой лежала ее любимая игрушка — плюшевый медведь. Дойна осторожно встала с постели, укрыла одеяльцем девочку и прошла в другую комнату.

Муж уже застегивал ремень на гимнастерке цвета хаки. Форма патриотической гвардии сидела на нем довольно мешковато.

— Ты чего встала? — спросил он шепотом Дойну. — Не разбуди нашу малютку.

— А ты куда собрался?

— Учения. Не пугайся, ничего особенного.

— Мне приснился плохой сон…

Мишу обнял жену — от его формы пахло нафталином.

— Успокойся и забудь про свои сны… Смотри не разбуди ребенка. Завтра утром позвони маме, пусть придет посидит с девочкой.

— Ты надолго?

— Да нет, только на одну ночь. Я же сказал, учения. Отработка задачи — защита предприятия в случае нападения с моря.

— Смотри, чтобы тебе не досталось.

— За что? У меня все документы в порядке. Расставлю людей по постам в соответствии с картой-схемой, проверю наличие оружия, меры безопасности… Все как обычно.

— Может, поешь?

— Некогда.

— Тогда я приготовлю тебе с собой пару бутербродов.

Дойна быстро нарезала хлеб, сыр, колбасу и завернула все это в салфетки. Мишу тем временем отхлебывал из чашки кофе. Пилотку он засунул за ремень.

— Ты совсем не спал, — пожалела его жена.

— Ничего, может, похудею…

На лестничной площадке послышались шаги.

— Пора, — заторопился Мишу, — не то опоздаю. На перекрестке нас ждет машина. Поцелуй за меня нашу малютку!

Дойна молча протянула мужу пакет с бутербродами. Он обнял жену, поцеловал в щеку и торопливо вышел из квартиры.

Дойна Попеску вернулась в спальню, подошла к детской кроватке и постояла так несколько минут. Затем легла в постель, но долго не могла заснуть.

* * *

Матросу Штефанеску снилось, будто он плывет на речном катере по озеру Хэрестрэу. Рядом, прижавшись к его плечу, сидела Корина. В просветы между густыми кронами старых акаций виднелось величественное здание Дома Скынтейи [19], Капитан катера посмотрел в сторону Штефанеску, который был в форме, улыбнулся и нажал кнопку сирены…

— Тревога! Выходить строиться на палубе!

— Тревога?

Штефанеску вскочил с койки и заученными движениями принялся одеваться. Вахтенный офицер поторапливал матросов.

— А я только заснул: стоял же в первую смену, — пожаловался Штефанеску Драгомиру. — Какой хороший сон мне приснился!

— Разговорчики! Быстрее, Штефанеску!

— После увольнения только такие сны и будут сниться, — сказал Драгомир, подталкивая Штефанеску к выходу. — А мне все сержант снится, ни на одну ночь в покое не оставляет…

Они выбежали на палубу и стали в строй. Рядом с лейтенантом Вэляну они заметили незнакомого офицера с хронометром в руке.

— Экипаж, равняйсь! — подал команду лейтенант. — Смирно! — Окинув взглядом шеренгу матросов, он начал шепотом считать: — Два… четыре… восемь… двадцать… двадцать два…

— Все? — спросил проверяющий.

— Так точно, все! — ответил Вэляну.

— Хорошо, — сказал офицер и остановил хронометр. — Время показали неплохое. Корабль к бою и походу приготовить!

— Есть!

С соседнего корабля послышался зычный голос:

— Экипаж, равняйсь!

* * *

Ион Джеорджеску-Салчия встал из-за стола и, не выпуская из руки авторучку, подошел к окну. На Якорной улице, в этот час пустынной, было многолюдно. Люди в военной форме спешили к порту. Промчалось несколько мотоциклов, затем послышался характерный рокот легковой «Дачии», принадлежавшей соседу с верхнего этажа — артиллеристу. С лестницы доносился топот бегущих. Джеорджеску-Салчия догадался, что объявлена тревога, начинаются учения. Увидев внизу грузовик, в котором сидели члены отрядов патриотической гвардии, учитель почувствовал легкое волнение и решил включить радио. Из динамика лились сотни раз слышанные звуки сентиментального романса. Это означало, что все спокойно и ничего не случилось. «А может так случиться, что однажды эта мирная тишина будет взорвана, — со страхом подумал учитель. — Пока не поздно, человечество должно остановить свой бессмысленный бег к пропасти…»

Внизу шли и шли люди, чтобы продемонстрировать свою готовность в случае необходимости выполнить долг перед родиной.

Джеорджеску-Салчия вернулся к письменному столу, к неоконченной главе романа.

Глава 22

— Право на борт!

— Есть, право на борт! — продублировал рулевой.

В прохладном утреннем воздухе слова команды звучали особенно звонко. С ходового мостика, где стоял Нуку, открывался хороший обзор. Они занимали место на левом крыле боевого порядка. Справа от них шел корабль, имитирующий конвоируемое судно, за ним, симметрично «МО-7», продвигался «МО-6», впереди, на месте флагмана, шел «МО-1», на мачте которого реял вымпел командира соединения кораблей. «МО-2» шел в арьергарде, замыкая конвой.

Тема учения была получена в опечатанном конверте за несколько минут до выхода в море. В документе содержалась общая военно-политическая обстановка на театре военных действий, вариант развития событий и вытекающие из этого задачи для дивизиона «морских охотников».

— Итак, мы эскортируем конвой, — объявил капитан второго ранга Якоб, выверяя расстояние на карте. — Задача несложная, главное — скорость и направление движения. Мы прикрываем левое крыло боевого порядка, поэтому необходимо строго соблюдать угол по отношению к флагману… Товарищ Пэдурару, доложите.

— Сорок пять градусов, — уточнил лейтенант Пэдурару. — Трудность состоит в том, что конвой идет на малой скорости. Придется продвигаться на самых малых оборотах.

— Испытание нервов, — улыбнулся Якоб. — Ты, Пэдурару, оставайся у карты и веди прокладку маршрута с учетом всех изменений. Помощник займет место у пеленгатора. Измеряй как можно чаще курсовой угол по отношению к флагману.

— Понял.

— Имей в виду, что ночью работать труднее: глаза устают, поэтому можно ошибиться в определении дистанции. Вэляну, после проверки боевых постов останешься у пульта управления огнем. Цели могут появиться в любое время. Огонь открываем по сигналу флагманского корабля. Тем не менее мы должны быть готовы в любую минуту открыть огонь из всех установок. Боеприпасы — по постам и так далее.

— Ясно…

— Вы, товарищ Стере, позаботьтесь о связи, особенно в ультракоротковолновом диапазоне. Связь с базой — в установленное время. Проверьте все средства связи.

— Все проверено, замечаний нет.

— Хорошо…

Хотя командир делал вид, что речь идет о выполнении задач обычных, каждый из его офицеров сознавал, что они отличаются от учебных выходов в море. Еще бы, предстояли боевые стрельбы, марш в боевом порядке, координация действий с другими кораблями… Все это было настоящим экзаменом для экипажа.

Светило солнце. Нуку в сотый раз склонился над пеленгатором, сверяя угол по отношению к флагманскому кораблю. В окуляре сначала видны были серо-стальные волны, затем появилась линия горизонта и при более точном наведении и флагманский корабль. Угол составлял сорок пять градусов.

— Стоп, машины! — приказал командир. — Немного вырвались вперед.

Нуку прильнул к окуляру пеленгатора. Вначале угол оставался неизменным, но, когда корабль стал терять скорость, уменьшился и угол. Была дана поправка.

— Сорок пять градусов.

— Хорошо. Малый вперед! — скомандовал Якоб.

Десятки раз они выполняли этот маневр, и каждый раз командир произносил одни и те же слова. Нуку вспомнил, как улыбнулся Якоб, назвав это «испытанием нервов».

— Рубка, воздушная цель слева по борту! — послышался торопливый доклад.

— Испугался, — засмеялся Якоб и взял микрофон: — Воздушная тревога!

— Впереди по левому борту самолет на низкой высоте! — доложил наблюдатель.

Капитан второго ранга Якоб сдвинул фуражку на затылок, посмотрел в небо и обернулся к Вэляну, который стоял у пульта управления огнем:

— Теперь ваш черед. Посмотрим, на что способны артиллеристы.

— «Дельфин-7», выполняйте сигнал «Стрела»! — послышалось в динамике.

— Понял, выполняю сигнал «Стрела», — ответил он. — Огонь!

Телеметрист повел вслух отсчет расстояния:

— Две тысячи… тысяча восемьсот… тысяча шестьсот…

В это время послышался вой реактивного самолета.

Нуку не отводил глаз от черной точки, которая росла прямо на глазах, отклоняясь немного вправо. За первой точкой показалась вторая…

— Цель! — крикнул лейтенант Вэляну.

— Цель вижу… — отозвался пулеметчик.

— Огонь!

Раздалось несколько коротких пулеметных очередей. С главной палубы пулемет поддержали автоматические пушки. Трассирующие очереди в направлении цели походили на чередующиеся голубые и красные искры.

— Отлично! — воскликнул старший лейтенант Стере, не отрывая от глаз бинокль. — Кажется, цель поразили с первых залпов.

На мгновение воцарилась тишина, затем в динамике послышалось:

— Цель поражена!

— Цель поражена, — повторил в микрофон командир. — Молодцы, артиллеристы. Прекратить огонь!

Последние слова командира потонули в криках «ура».

— Всем оставаться на своих постах — бой еще не закончен! Пеленг… — коротко бросил капитан второго ранга Якоб.

— Сорок пять градусов, — доложил Нуку.

— Хорошо, а то я боялся, что, увлекшись воздушной атакой, мы потеряем контроль за направлением движения. Теперь посмотрим, как чувствуют себя наши соседи…

Он посмотрел в сторону «МО-6», который шел параллельным курсом справа от конвоируемого корабля. Над палубой «МО-6», когда самолет уже начал удаляться, появились белые облачка, раздались пулеметные очереди и орудийные выстрелы.

— Цель поражена! — снова послышался голос в динамике.

— Держимся неплохо, — сказал командир. — Я бы поздравил соседей, да боюсь рассердить адмирала. Он не терпит частных разговоров по радио… Наблюдатель, смотри в оба. Всем на палубе вести наблюдение за морем. Неизвестно, откуда ждать сюрпризов…

Нуку спохватился, что отвлекся, снова проверил курсовой угол и, обращаясь к рулевому, сказал:

— Мне нравится, как вы держите курс. Ни на один градус не отклонились…

— Зато я совсем не видел, как была поражена цель, — сказал военный мастер Бурча. — Жаль, такой спектакль просмотрел…

Капитан второго ранга Якоб, услышав эти слова, обернулся:

— Если бы ты был просто зрителем, то не просмотрел бы. Но в данной ситуации ты выполнял задачу не менее важную, чем артиллеристы. Так что, выражаясь театральным языком, ты находился скорее на сцене, чем в ложе.

— Рубка, докладывает гидроакустическая станция: обнаружено слабое эхо по левому борту.

— Хорошо, отслеживайте и обратите внимание, не перемещается ли оно, — приказал Якоб и повернулся к Вэляну: — Думаю, что придется встретиться с подводной целью. Приготовить бомбы.

— Рубка, слева по борту, девяносто градусов, торпедный катер!

— Хорошо, — сказал командир и поднес ко рту микрофон: — «Кашалот», я — «Дельфин-7», с левого борта торпедный катер.

— Открыть по цели огонь из орудия!

— Понял…

Якоб глазами поискал Вэляну, но тот, услышав, о чем идет речь, уже сбежал по трапу вниз и направился к орудию главного калибра. Маленький катер приближался на максимальной скорости.

— Телеуправляемый катер, — сказал Стере. — Изобретение нашей бригады. Всю зиму над ним работали.

— Жаль, что придется его уничтожить, — отметил Нуку.

— Все предусмотрено, — успокоил его Стере. — Двигатель и радиостанция защищены броней, а воздушные кессоны удержат катер на плаву, если он получит пробоину. К тому же попасть в него — дело непростое: скорость большая, цель маленькая.

Маленький катер уже был виден отчетливо — черные отверстия торпедных аппаратов, длинная антенна…

— Катер-фантом, — улыбнулся Нуку.

— Просто судомодель, — сказал Стере. — Когда я еще был пионером, то увлекался телеуправляемым судомоделизмом. Однажды сконструировал модель эсминца двухметровой длины, которую демонстрировали на республиканском конкурсе.

— Ну, это не то, — сказал Нуку.

— Почему не то? Принцип тот же самый. Только технология немного сложнее и обеспечение непотопляемости.

— Огонь! — послышалась с носа команда.

Нуку непроизвольно посмотрел в сторону орудия. Длинный ствол, выплюнув сноп огня и дыма, дернулся назад — раздался звук выстрела. Когда дым рассеялся, Нуку увидел, как несколько матросов растянули за оружием рогожу. Заряжающий открыл казенник, и дымящаяся латунная гильза упала прямо на нее.

— Не торопитесь, — предостерег с мостика Якоб, — следите за качкой.

Телеуправляемый катер по-прежнему шел на конвоируемый корабль.

— Огонь!

После второго выстрела по левому борту катера поднялся столб воды — катер наклонился набок.

— Цель поражена! — раздалось в динамике.

— Если бы снаряд был боевым, то разнес бы цель вдребезги, — сказал Якоб. — Прекратить огонь!

Пуку снова посмотрел в сторону орудия. После второго выстрела операция повторилась: снова четверо матросов подошли к орудию с рогожей, подставляя ее под раскаленную гильзу снаряда. Но на этот раз гильза отскочила в сторону и упала на палубу в тот момент, когда корабль накренился. Гильза покатилась, и казалось, вот-вот упадет за борт, но кто-то из матросов распластавшись бросился к ней.

— Обожжешься! — раздалось сразу несколько предостерегающих криков.

Тот, кто бросился за гильзой, вскрикнул и свалился вместе с ней за борт.

— Человек за бортом!

— Стоп, машины! Право руля! — скомандовал в микрофон капитан второго ранга Якоб. — «Кашалот», я — «Дельфин-7», человек за бортом, провожу маневр по спасению.

«Кашалот» откликнулся сразу:

— Смотрите, чтобы его не зацепило винтом. После того как поднимете пострадавшего на борт, займите свое место в боевом порядке. О случившемся сделайте запись в бортовом журнале.

— Есть!

— И… примите поздравления за поражение цели.

— Благодарю, — ответил Якоб. — Жаль, что этот случай — человек за бортом…

— Ничего страшного. Задачи практически уже выполнены. Разберитесь, как это произошло, и доложите.

— Вас понял, — сказал Якоб.

Нуку слушал разговор командира с адмиралом, продолжая следить за выполнением маневра. После падения матроса за борт корабль чуть отклонился вправо, чтобы не зацепить его винтом. Боцман, военный мастер Панделе и несколько матросов быстро готовили шлюпку к спуску на воду.

— Шлюпку на воду! — скомандовал Якоб. — Доложите, кто потерпевший.

— Матрос Штефанеску, — крикнул с палубы лейтенант Вэляну.

Капитан второго ранга Якоб расхохотался. Штефанеску в одной руке сжимал гильзу, а другой держался на плаву. Его спасательный жилет то появлялся на гребне волны, то исчезал.

— Конечно, было бы плохо, если бы мы потеряли гильзу снаряда… Столько цветного металла, к тому же формальности, объяснительные записки… Но это вовсе не значит, что следовало прибегать к столь рискованным трюкам. Ну вот скажи, товарищ помощник, чего заслуживает этот человек? Может, он еще не все грядки вскопал на огороде комендатуры, будучи арестованным на трое суток?

Нуку обернулся к командиру и понял, что тот шутит.

— А может, у него дома остались необработанные грядки, — сказал он. — Иногда бесшабашность соседствует с храбростью…

— Плохо знаешь людей, помощник. Матрос Штефанеску живет на центральной улице Бухареста. Откуда там взяться грядкам?

— Найдет, — улыбнулся Нуку, — ему бы только заглянуть домой.

В это время военный мастер Панделе помог матросу Штефанеску взобраться в шлюпку и забрал у него гильзу снаряда. Несколько гребков — и шлюпка уже рядом с кораблем.

— Напоить матроса горячим чаем, — распорядился Якоб. — Пусть переоденется во все сухое и явится ко мне.

— Понял, — ответил снизу Панделе.

— Хорошо, — сказал Якоб. — Полный вперед! Мы уже здорово отстали от конвоя…

— Через пять минут догоним, — успокоил его Нуку, вновь склоняясь над пеленгатором.

Глава 23

Поджидая ее, он волновался, как юноша. Целый день он занимался домашними делами — прибирал в квартире, переставлял мебель. На журнальном столике, рядом с креслом, на подоконнике, на баре Ион Джеорджеску-Салчия разложил страницы своего романа, чтобы создать иллюзию художественного беспорядка, но затем, поразмыслив, решил все убрать. Амалия могла догадаться, что он сделал это специально. Ион поставил в холодильник купленные заблаговременно две бутылки шампанского и приготовил по собственному рецепту коктейль, которому когда-то дал название «Летучий голландец». Его компонентами были кубинский ром, лимон, красное вино и мятный ликер. Затем он наготовил кубики пищевого льда, придвинул к креслу торшер с желтым абажуром, закурил, погасил сигарету, снова закурил, вычистил пепельницу. Стал думать, что же надеть. Вспомнил о подаренном Паулой модном шелковом халате, но решил все-таки надеть батник и легкий костюм спортивного покроя. Подойдя к зеркалу, провел рукой по щекам и подбородку — за день щетина здорово отросла. Он пошел в ванную, тщательно побрился еще раз, смазал лицо кремом и сделал горячий, а затем холодный компресс. Снова подошел к зеркалу, причесался, пригладил волосы на висках…

В семь часов вечера в дверь позвонили. Джеорджеску-Салчия опрометью бросился открывать — на пороге стояла улыбающаяся Амалия:

— Я не рано?

Он пригласил ее войти, с трудом сдерживая волнение:

— Почему же рано? Я жду тебя со вчерашнего дня, с той минуты, когда ты пообещала прийти. Мне даже не верится, что ты здесь…

Он взял Амалию за руку. Она улыбнулась в ответ и прошла в гостиную.

— О как здесь мило! И обстановка располагающая.

— Ты же бывала на моих вечерах.

— То совсем другое дело. Тогда трудно было что-либо разглядеть. И библиотека… Мне так хотелось посмотреть книги, но при гостях это было неудобно.

Джеорджеску-Салчия положил ей руку на плечо и тихо, с признательностью сказал:

— Спасибо, что пришла. Могу я угостить тебя чем-нибудь необыкновенным? Например, коктейлем по собственному рецепту? А ты пока посмотри книги. На верхней полке — книги по живописи.

— Ты позволишь мне порыться в них?

— Конечно, если это доставит тебе удовольствие…

Он отправился на кухню, чтобы принести угощение. Время шло. Джеорджеску-Салчия достал из холодильника хрустальный штоф с приготовленным заранее коктейлем, мельхиоровое ведерко с кубиками льда, фужеры из дымчатого стекла и на большом хромированном подносе с торжествующим видом внес все это в гостиную.

— У тебя хороший вкус, — заметила Амалия, на секунду перестав листать крупноформатный альбом «Боттичелли».

— Кутить так кутить! — весело сказал Ион Джеорджеску-Салчия. — Я тебе налил совсем немного. В знак уважения не откажи. Может, присядем?

Амалия опустилась в кресло и, подняв фужер, стала разглядывать напиток на свет.

— Красивый цвет, — сказала она. — За твои литературные успехи!

— За счастье! — сказал он, заглядывая ей в глаза.

Она пригубила и поставила фужер на стол, оценивая достоинства «Летучего голландца». Джеорджеску-Салчия опустил в ее фужер еще один кубик льда и хотел подлить коктейля, но Амалия прикрыла фужер ладонью:

— Подожди, я, кажется, кое-что обнаружила.

Она взяла с журнального столика старый журнал с фотографией Иона Джеорджеску-Салчии. Ее внимание привлек рассказ, напечатанный на первых страницах журнала. Она пробежала глазами текст и покачала головой.

— Ничего, — сказала она. — Когда ты написал это?

Джеорджеску-Салчия встал и, подойдя сзади, положил ей руку на плечо. Амалия слегка отстранилась.

— Лет семь назад, — ответил он, делая вид, что не заметил ее реакции на свой жест.

Амалия глазами показала ему на кресло:

— Было бы лучше, если бы ты сидел там.

Джеорджеску-Салчия вернулся на свое место и, откинувшись в кресле, залпом осушил фужер.

— Почему ты так держишь себя со мной? — не глядя на Амалию, спросил он.

— А как мне держать себя? Ты пригласил меня поговорить, и я пришла. Да, мы отвлеклись от темы. Вернемся к твоему рассказу.

— Это старый рассказ. Я написал его еще в те времена, когда видел все в розовом свете. Тогда моя густая шевелюра приводила в трепет парикмахеров, у меня не было гастрита и я надеялся как писатель попасть в школьные учебники. Каким же я был наивным! Я думал, что молодость вечна, и вместо того, чтобы вовремя начать подводить итоги, все строил планы… Сейчас я устал… Строить прожекты боюсь… А что касается итогов, то не так уж много сделано. Большая часть моих планов осталась нереализованной. Вот и все о моем литературном творчестве… Амалия, я так долго ждал этой минуты, когда мы останемся одни и никто не сможет помешать нам говорить без опаски все, о чем мы думаем… Хочешь послушать музыку?

Не дожидаясь ответа, он поднялся и нажал клавишу магнитофона, где заранее была приготовлена кассета, начинавшаяся аргентинским танго.

— Прелестная мелодия, — одобрила Амалия.

Она слушала музыку, закрыв глаза. Джеорджеску-Салчия подошел к ней и взял за руку:

— Может, потанцуем немного?

— Ты в комнатных тапочках, — рассмеялась Амалпя.

— О, боже! Совсем забыл. Хотя разве это имеет значение?

Он не выпускал ее руки, и Амалии пришлось подняться. Пародируя, она танцевала аргентинское танго так, как его танцуют разве что в Южной Америке — с резкими движениями и поворотами. Джеорджеску-Салчия очень старался не уступать ей. Обнимая ее за талию и прижимая к своей груди, он почувствовал тепло ее тела и сердце его замерло: она здесь, рядом, в его объятиях, в его власти…

Мелодия внезапно оборвалась. Амалия попыталась высвободиться из объятий Иона, но он не отпускал ее.

— Сейчас продолжится…

— Я больше не танцую, — твердо сказала она.

Джеорджеску-Салчия поцеловал ее в щеку.

— Будем серьезными людьми, — остудила его пыл Амалия.

— Хорошо, — обескураженно проговорил он. — В таком случае скажи, как поступают серьезные люди?

— Они садятся в кресла и мирно продолжают беседу, — рассмеялась Амалия.

Она села в кресло и повелительным жестом указала ему на кресло напротив.

— Что происходит? — удивленно-рассерженным шепотом спросил он.

— Я не поняла вопроса.

— Что же тут непонятного? Мы одни, кроме нас, никого… Я тебе уже говорил, как долго ждал этой минуты. А ты ведешь себя так, будто…

Продолжить фразу он не решился и закурил. Поведение Амалии сбивало его с толку. Он привык к небольшому сопротивлению, к маленьким женским капризам. Если бы женщина сразу бросилась в его объятия, она бы перестала его интересовать. Однако категоричность жестов Амалии обескураживала его.

— Я буду всю жизнь вспоминать этот день, — продолжал он. — Мы вдвоем, и не надо никого бояться… И всю жизнь буду сожалеть, что не хватило смелости…

— Смелости или нахальства? — прервала его Амалия, пристально на него глядя.

— Смелости. Думаю, ты улавливаешь разницу…

— Хорошо, давай поговорим начистоту. Это не тот случай, когда следует упрекать себя. Результат был бы тот же самый.

— Почему? Раз мы говорим откровенно, то буду до конца откровенен и я. Признаюсь, я боюсь делать резкие движения, опасаясь приступа радикулита. Но я бы никогда не осмелился пригласить тебя к себе, если бы не был уверен, что небезразличен тебе.

— Небезразличен, — коротко подтвердила Амалия. — Поэтому ты и решил, что пора завести легкий роман?

— Я не люблю слова «роман». Не легкий роман, а серьезное увлечение.

— Ну, увлечение, если тебе так нравится. Однако это не меняет сути дела.

— Нет, меняет. Это более глубокое чувство, которое облагораживает человека. Я с нетерпением жду утра, когда снова увижу тебя, услышу твой голос… В последнее время я только о тебе и думаю. Благодаря этому у меня стало кое-что получаться, продвинулось дело с книгой. Я счастлив оттого, что ты есть, что мы с тобой встретились…

— Спасибо, мне приятно все это слышать. Хочу тебе признаться: наши встречи и мне во многом помогли. Я переживаю сложный период в духовном плане. Ты, сам того не сознавая, вернул мне мужество, способность мечтать… Но от этого до любви еще очень далеко. Признайся, отважился бы ты назвать то чувство, которое сейчас испытываешь, любовью?

— Это слово очень большое, оно ко многому обязывает… Но меня влечет к тебе — и духовно и физически.

Завтра, вспоминая нашу встречу, я буду жалеть, что стоило мне сделать решительный шаг…

— Ты его не сделал, потому что не верил, что он возможен.

— Читаешь, что написано в душе?

— Нет, просто знаю. Иногда мы вынуждены быть рациональными, беречь свои эмоции.

Ион Джеорджеску-Салчия глубоко вздохнул:

— Как сложны люди… Всего час назад наша встреча представлялась мне совсем иначе. Я надеялся, что мы будем близки, мне даже в голову не могло прийти, что мы займемся психоанализом…

— Тебя это обижает?

— Ужасно… У меня такое чувство, словно я потерпел сокрушительное поражение.

— Этот патетический тон неуместен.

— Нет, в самом деле. Мне кажется, я теряю тебя.

— Все зависит от того, чего ты хотел добиться. Может, как раз наоборот, не теряешь, а обретаешь. Любовное приключение не состоялось, зато ты нашел друга.

— А если попытаться обрести нечто большее?

— Нет, чувство, похожее на первую любовь, не повторяется.

— Ну хорошо, чего же тогда ты ждала от этой встречи? Мы здесь наедине… Извини, я думаю, дальше не надо объяснять?

— Не надо. Объясни мне одно: разве между женщиной и мужчиной не возможны другие отношения, кроме как…

— Молчи, — прервал он ее, — не надо продолжать. Я признаю себя побежденным, и если речь идет о выборе, то я выбираю дружбу. Но обещай, что ты не заставишь меня краснеть при встрече с тобой. Когда женщина остается наедине с мужчиной, она берет на себя ответственность за последствия.

— Это что — философское суждение? Где же ты его отыскал?

— Мне это пришло в голову сейчас… Тебе оно не нравится?

— Мне оно кажется лживым…

Джеорджеску-Салчия поднялся из кресла и, сделав несколько шагов в сторону окна, резко обернулся:

— Ты предложила мне дружбу, а в дружбе люди должны быть искренни. Буду откровенен: я сразу пожалел о сказанном, едва произнес: «Выбираю дружбу».

— Можешь забрать свои слова обратно.

— Я не в том смысле, пойми. Выбрав дружбу, я признал, что с увлечением покончено.

— Не оправдались надежды на легкий роман?

— Нет, на увлечение, — настойчиво повторил он. — Я боюсь, что это может оскорбить женщину, если она питала какой-то интерес…

— Нет, тем более что она сама попросила об этом. Ион Джеорджеску-Салчия снова сел в кресло.

— Ты ответила на все вопросы. Признаюсь, у меня это особый случай.

— Особый? Значит, до сих пор ты предпочитал легкие романы… А может, тебе никогда не отказывали?

— Откровенно говоря, нет. В этом плане я избалован. В жизни все уравновешивается. Неудачная женитьба компенсировалась легкими, почти не оставлявшими следа связями. Но не в этом дело. Я не привык к поражениям.

— Думаю, это не совсем так…

— Хотя и настоящих побед не было. Но одну я должен был одержать. Может, возраст дал о себе знать…

— Возраст здесь ни при чем.

— Тогда что же?

— Повторить все то, что я уже сказала?

— Не надо, — сказал Джеорджеску-Салчия, проведя ладонью по лбу. — Странное чувство я сейчас испытываю. Наверное, я не смог бы описать его словами…

— Попробуй, ты же писатель.

— Меня скорее волнует не точность слов, а странное состояние.

— Попробуй все-таки объяснить…

— Черт подери! Я ощущаю какую-то легкость — такое испытываешь после изнурительного бега. То, что произошло сегодня, затмевает все, что я написал до сих пор, опрокидывает мой психологический анализ, который я считал своей тяжелой артиллерией. Жизнь ярче и разнообразнее.

— Не будем говорить о том, что было. Все, что ты написал, имеет право на существование. Престо разные бывают ситуации. Сегодня ты должен был сделать выбор между дружбой и преходящим чувством, только отчасти похожим на любовь.

— Выбор был нелегким. Поверь, ты особенная женщина и твой отказ для меня равносилен тяжелому удару.

— Удару по твоему самолюбию? Скажу тебе правду, но с условием, что ты никогда не воспользуешься ею. Ты меня покорил, несмотря на то что между нами ничего не было. Я тоже чувствовала влечение к тебе. Так что не считай, что ты потерпел поражение.

— Спасибо за утешение, — тихо произнес он.

— Об условиях мы договорились, а теперь мне надо идти.

Джеорджеску-Салчия сделал попытку улыбнуться а проводил ее до двери:

— Можешь быть спокойна: самое трудное позади, во всяком случае, сегодняшний урок я не забуду никогда.

Амалия молча кивнула и вышла.

Ион Джеорджеску-Салчия закрыл за нею дверь, оперся о косяк и прислонился к нему горячим лбом. Он ни о чем не мог думать.

Некоторое время спустя он вернулся в комнату и сел за письменный стол. На мгновение ему почудилось, что на чистом листе бумаги он видит улыбающееся лицо Амалии.

Глава 24

После ночной атаки условной цели — подводной лодки корабли получили приказ возвращаться на базу. Люди спали по очереди, урывками. Учения близились к концу. Их заключительная фаза — возвращение в порт — особых трудностей не представляла. «Морские охотники» шли в кильватерном строю. На рассвете офицеры «МО-7» вновь собрались на мостике. Настроение у всех было бодрое, дышалось легко. Капитан второго ранга Якоб попросил показать ему результаты стрельб.

— Хорошо, — одобрил он. — Эти ребята творят чудеса.

— Если бы не случай со Штефанеску… — уныло сказал лейтенант Вэляну.

— Я даже рад, что все так произошло. А то слишком гладко все шло: отработка задач ночью, сопровождение конвоя, стрельбы… Все протекало как-то монотонно…

— Звание «Передовой корабль» у нас в кармане, — вступил в разговор старший лейтенант Стере.

Нуку кивнул, посмотрел на море и вздрогнул:

— Что это? Наблюдатель, дай-ка бинокль! Вдалеке, по правому борту, как в замедленной киносъемке, появлялся и исчезал тонкий черный треугольник.

— Похоже, кашалот. Как же он здесь оказался? — удивленно спросил капитан второго ранга Якоб. — Я же говорил тебе, Нуку, что киты встречаются и в Черном море… Теперь ты и сам в этом убедился. Разница лишь в том…

— Что они не белые? Это не имеет значения, все равно киты. А Белый Кит единственный, товарищ командир, его место нахождения — роман Мелвилла. Нам же придется довольствоваться простым кашалотом, зато нашим…

— На горизонте северный маяк, — доложил наблюдатель.

— Хорошо, — сказал командир. — Вот мы и дома. Перед заходом в порт хотелось бы сказать несколько слов экипажу…

* * *

Амалия встречала мужа на пороге. Глядя на него счастливыми глазами, она сказала:

— Я видела, как корабли возвращались в порт. Я ждала тебя.

Нуку подхватил жену на руки, закружил по комнате и, целуя, загадочным голосом спросил:

— А знаешь ли ты, что в Черном море тоже водятся киты? Знаешь ли ты, что на свете есть счастливый человек? Этот человек — я.

Михай Рэшикэ

SOS в заливе бурь

Есть зрелище более прекрасное, чем небо, — море.

Есть зрелище более прекрасное, чем море, — человеческая душа.

В. Гюго

Мне нетрудно описать ту осень — так глубоко запала она в душу… Бурлящее море, огромные волны, угрожающе вздымающиеся на фоне свинцового неба, а затем тяжело обрушивающиеся вниз, неумолчно ревущий океан… Корабль, то взмывающий на гребне волны, то соскальзывающий в пучину, чтобы потом наперекор этому кажущемуся бесконечным скольжению к гибели вновь оказаться наверху… Вероятно, это была бы впечатляющая картина, но я почему-то думаю о людях, бросавших вызов стихии и самозабвенно боровшихся с ней. О людях, столь дорогих моему сердцу, которых и я, и ты, читатель, называем одним словом — моряки. Каждый из них, будь то пожилой, уже не раз бороздивший морские просторы, или молодой, знакомый с морем, но еще не переживший главного в своей жизни приключения, или впервые познавший грозную силу морской стихии, прежде всего был Человеком со всеми присущими ему прекрасными качествами. У одних в душе бушевали страсти, другие были спокойны, словно Саргассово море… У одних осталось за плечами лишь шаловливое детство, другие хранили множество воспоминаний о прошлом…

Их жизнь оказалась тесно связана с жизнью барка «Мирча», и спустя годы многие из них считали время, проведенное на его борту, неотъемлемой ступенью своего возмужания. Некоторым из них я придал черты совсем других моряков, так как в моем восприятии драматические схватки с морем и победа над ним представали делом общим. Участвовать в нем могли и моряки моего поколения, и те, кто учил нас азам морского дела, и те, кому стать моряком еще предстояло.

О них, о корабле, ставшем символом мужества румынских моряков, я и написал эту книгу.

Зов моря

«Все просто, очень просто… Отплытие такого-то числа… Заход в порт такой-то… на столько-то дней… Вам, товарищи, доверено выполнение очень важной задачи… Спустя столько лет старина «Мирча» проделает долгий путь, чтобы вернуться помолодевшим… У корабля нет систем управления… Между тем со штормами в Бискайском заливе шутить нельзя… Радиограммы и радиосводки из этой части Атлантики предвещают сильные штормы… Если есть вопросы, прошу задавать их сейчас. Если есть о чем доложить, докладывайте…»

О чем докладывать? Задание есть задание, и он, капитан второго ранга, разве может что-то добавить к сказанному? Когда он входил в кабинет адмирала, еще оставались кое-какие сомнения. Не знал точно, зачем его вызвали.

В приемной встретил капитана первого ранга Брудана, однокашника по училищу. Они хорошо знали друг друга. Жизнь распорядилась так, что Брудана быстрее повышали в звании и он раньше Профира прикрепил третью звездочку к погонам с двумя просветами и третью нашивку на рукав кителя. Да и характер у Брудана был другой, что называется, более пробивной. Умел он воспользоваться достигнутыми успехами. О нем шла слава как об искусном, опытном моряке, не раз с честью выходившем из положений, казавшихся безвыходными. В последнее время он был начальником отдела при морском штабе. Несколько раз приезжал инспектировать Профира, но более или менее серьезных недостатков никогда не обнаруживал. Профир свое дело знал и старался выполнять его как можно лучше, особенно когда ему становилось известно, что его будет инспектировать комиссия во главе с Илией Бруданом. Он неосознанно стремился доказать бывшему коллеге, с которым его связывали приятные воспоминания об училище, аспирантуре, о первых шагах по службе, что годы не прошли даром и оставили не только морщины на его лице. Теперь он мог смело смотреть в глаза любому, кто захотел бы узнать, насколько хорошо знает морское дело «профессор» Профир. Его называли так потому, что он несколько лет преподавал в военно-морском училище и все знания, накопленные за прошедшие годы, передавал молодежи…

Адъютант адмирала, одетый с иголочки, невысокого роста, чернявый лейтенант, пригласил их подождать, поскольку товарищ адмирал проводил короткое заседание. Брудан прибыл раньше. Профир по-уставному отдал ему честь, а тот протянул руку. Профиру хотелось узнать, по какому вопросу здесь Брудан, но он сдержался. С тех пор как адмирал стал командующим флотом, у Профира не было случая побеседовать с ним. И вот вдруг его вызвал начальник училища и без каких-либо объяснений сообщил, что такого-то числа в такой-то час он должен явиться к командующему флотом. Поэтому Профир немного волновался. Брудан тоже нервно потирал руки. Адъютант не отрываясь писал что-то, вздрагивая при малейшем шорохе. Минуты ожидания казались вечностью. Профир задавал себе десятки вопросов, мысленно клал на весы свои успехи и недоработки за последнее время и все равно не мог отгадать причину вызова к адмиралу.

Получив указание от начальника училища явиться к командующему флотом, он вернулся на кафедру и сказал своему заместителю: «Завтра прошу провести вместо меня урок по судовождению. Меня вызывают к командующему». Профир говорил ровным голосом, стараясь не выдать своего волнения, но заместитель понял состояние коллеги и вопросительно посмотрел на него. Дома Профир молча поужинал и сразу лег спать, хотя обычно до позднего вечера что-нибудь конспектировал, просматривал курсы лекций других офицеров. Всю ночь его мучила бессонница. На улице едва начало светать, когда Профир, не отдохнувший, с мешками под глазами, тихо поднялся, чтобы не разбудить жену Марию, побрился, заглянул в комнату сына Богдана, осторожно прикрыл дверь и вышел из дому.

* * *

Адмирал четко обрисовал ситуацию. Речь шла о труднейшем переходе: корабль водоизмещением более тысячи тонн, без собственных систем управления должен быть проведен на буксире через Черное и Средиземное моря и далее через океан. Задача исключительной важности…

Цапитан второго ранга Профир внимательно слушал адмирала, показывавшего на карте маршрут, порты захода. Затем командующий назвал состав экипажа, сказал, сколько дней им отведено для подготовки к походу, и чувство беспокойства, не отпускавшее Профира и в этом просторном, завешанном картами кабинете, сменилось другим, труднообъяснимым. Впервые в жизни он испытывал нечто вроде страха, неуверенность в собственных силах.

Разве он поверил бы, если бы кто-нибудь ему сказал, что придет день, когда он, бывший курсант, бывший аспирант, бывший заместитель командира корабля, поведет залечивать раны учебный корабль «Мирча», колыбель его юности! На всем флоте мало кто надеялся, что наступит для «Мирчи» такой день.

Черное море он узнавал милю за милей, не раз пересек его вдоль и поперек, но по ту сторону Босфора и Дарданелл он бывал скорее умозрительно. Правда, проходил он и через проливы, но когда это было! В то время и он, и «Мирча» были другими. Над ними обоими пронеслись годы, и теперь корабль, носящий имя славного воеводы, должен отправиться в далекие края, чтобы обрести новую жизнь… Как странно бывает в жизни!

Адмирал заключил словами:

— Прошу капитана первого ранга Брудана остаться. Остальные свободны.

Профир отдал честь и вышел.

В приемной адъютант вопросительно посмотрел на него. Профир остановился и только теперь заметил, насколько тот молод. «Возможно, недавно закончил училище, один из моих учеников», — подумал он.

Черные, с поблескивающими в глубине огоньками глаза, белое, почти мальчишеское лицо. Профир пытался вспомнить курсанта, но его образ растворялся во множестве лиц выпускников, прошедших перед его глазами за годы преподавания. Профир взял с вешалки фуражку, накинул плащ, потом повернулся и спросил:

— Лейтенант, ты когда-нибудь был на «Мирче»?

Молодой офицер смутился и лишь пробормотал:

— Знаете, я…

Профир не пришел ему на помощь и, глядя поверх него в окно, произнес, скорее, для себя:

— Жаль, очень жаль… На «Мирче» вам было бы чему поучиться.

Он и сам не знал, зачем сказал это, и вышел из помещения, провожаемый вопросительным взглядом лейтенанта. На улице сеял мелкий и холодный осенний дождь. Ветер крепчал и вместе с колючими каплями дождя доносил с моря сильный запах гниющих водорослей и ракушек.

Профир шел к причалу в задумчивости. Сверху, с холма, хорошо просматривался весь порт. Пришвартованные кормой к берегу, неподвижные, замерли под дождем корабли. Он прищурил глаза. Где-то в конце причала стоял «Мирча». Через занавес дождя Профир будто увидел его с надутыми ветром, словно крылья чайки, белыми парусами, с поблескивающим изображением воеводы на носу, услышал, словно наяву, сигналы дудок, ощутил дрожание палубы от топота курсантов, бросавшихся к швартовым, следующие одну за другой команды: «Поднять марселя!», «Поднять фок!»… Казалось, дождь перестал и ярко засверкало солнце. Но вся эта картина, всплывшая в его воображении, длилась лишь мгновение. Дождь пошел еще сильнее. Холодные струи стекали по фуражке, по затылку, проникали за ворот рубашки. Он ускорил шаг.

Резкий рев сирены вырвал его из плана обступивших со всех сторон мыслей.

* * *

Природа не наделила особой красотой старшего лейтенанта Михая Кутяну. Он был маленького роста, худой, с выпирающими скулами, маленькими черными глазками, с изогнутым по-орлиному носом и большими кустистыми усами. Михай вовсе не походил на тех бравых моряков с крепкими, как канаты, мышцами, которых показывают в кино. Напрасно старались портные удовлетворить его претензии: ни в офицерской форме, ни в гражданском костюме он не выглядел так, как ему хотелось. Кутяну сильно завидовал своим друзьям, когда они, в ладно пригнанной форме, раскачивающейся походкой шли по улицам, провожаемые восхищенными взглядами девушек этого небольшого приморского городка.

Какое-то время в начале службы он истязал себя физическими упражнениями, штангой, гимнастикой по системе йогов, вычитанной в книгах, но затем махнул на все рукой и углубился в изучение иностранных языков и морской науки. Он приобрел словари, учебники по ускоренному овладению иностранными языками, книги по специальности и упорно занялся расшифровкой тайн английского языка, повышением профессионального уровня. Морское дело он неплохо изучил в училище, которое окончил с довольно высокими отметками.

Когда Михай был назначен на должность командира боевой части военного корабля, ему на первых порах приходилось трудно. Необходимо было теоретические знания, полученные в аудитории, применить на борту корабля. Кроме того, он теперь сам должен был руководить людьми и учить их. Михаю нравилось анализировать варианты решения задачи, моделировать ход той или иной операции, а потом на практике убеждаться в правильности своих выводов. И хотя многое ему удавалось, он все время искал что-то новое, более трудное.

Михая считали человеком замкнутым, угрюмым. Вначале он злился и сердито отвечал на колкие шутки коллег, прозвавших его «спящим красавцем». «Кутяну, знаешь, тобой интересовалась Марьяна», или «Глория без ума от тебя», или «Иоланда поспорила, что за два вечера вскружит тебе голову», — разыгрывали его.

Марьяна, Глория, Иоланда и несколько других ресторанных девочек были хорошо известны в кругу неженатых лейтенантов. В меру нахальные, не отмеченные особой красотой, но и не уродливые, они не давали скучать молодым офицерам — всегда были свободны и угодливы. На побережье только летом появлялись миловидные юные девушки. Когда наступала осень и сезон заканчивался, оставались лишь марьяны, глории и иоланды, так что выбора у моряков не было. А после возвращения из длительного плавания, истосковавшись по уюту и женской ласке, лейтенант довольствовался общением с местными примадоннами.

Когда Кутяну прибыл в этот гарнизон, его тут же взяла под крыло одна из таких девиц — наметанным глазом они быстро определяли новичков. Кутяну очень скоро стало противно. Однажды утром, когда еще не рассвело по-настоящему, он сказал, чтобы она одевалась, и выпроводил подружку за дверь. Михаю стало невыносимо при мысли, что от него она пойдет к другому лейтенанту, как пришла к нему, легко покинув прежнего друга.

И вот теперь, возвращаясь с моря, Кутяну шел прямо домой, в комнату с земляным полом, которую снимал на окраине городка у одного турка, и читал и конспектировал допоздна. Хозяин, отец шестерых детей, человек добрый, заглядывал в его комнату и стеснительно говорил: «Твой совсем не жалеть себя, твой портить глаза. Твой ложиться надо, завтра на служба надо». Тогда Михай тушил свет и ложился спать, накрывшись с головой одеялом, которое не спасало от холода в комнате, едва обогреваемой чугунной печуркой с несколькими тлевшими поленьями. Ночь рождала образ красивой девушки его мечты.

Около года назад в городской библиотеке лейтенант познакомился с преподавательницей местного лицея. Они подружились. Михай выяснил расписание занятий, как-то встретил ее после окончания работы и проводил до дома. Она пригласила его к себе. Вечер прошел в беседах о литературе, живописи, кинофильмах, и хотя девушка ему нравилась, он не осмеливался идти дальше разговоров об искусстве. Потом Михай часто бывал у нее в гостях. Родители, люди пожилые, не мешали им, и они подолгу говорили на самые разные темы, пока она, смеясь, тоном, не допускающим возражений, не говорила: «Уже поздно, наверное, тебе домой пора».

Девушка была старше его на два года, но не походила на засидевшуюся в невестах барышню. Мимоходом она сказала ему, что была замужем за инженером, работавшим на судоверфи, который ее бросил и уехал куда-то.

Кутяну нравились ее размеренная речь, ее спокойный характер. Каждый раз, когда он развивал какую-нибудь идею, она ему не противоречила. Слушала его внимательно, а когда он заканчивал, высказывала своим бархатистым, певучим голосом все, что думала об услышанном. Эти беседы были для Михая глотком спокойствия после дневных треволнений. Он начал испытывать потребность видеть ее снова и снова и с нетерпением ожидал возвращения из плавания. Это все, что было между ними.

Да и в службе Кутяну не очень везло. Хотя он окончил училище с высокими оценками, выбора у него не было. При распределении ему сказали:

— Вы, товарищ лейтенант Кутяну, назначаетесь на «S-113».

Капитан второго ранга из отдела кадров училища, высокий и худощавый, со скуластым лицом, вручил ему приказ о распределении намеренно строго, как бы желая пресечь любое возражение. Михай молча взял бумагу, в которой были указаны дивизион и номер корабля. Придя домой, он упаковал большой чемодан из прессованного картона и уехал в отпуск в родное село, затерянное в горах.

Затем лейтенант явился в дивизион вспомогательных судов, куда был назначен. Его встретил начальник штаба. Он обрадовался прибытию специалиста, в котором очень нуждался. «Мне не хватало человека дела. Надеюсь, ты будешь таким, и тогда тебя будут уважать…» — сказал он Кутяну, оторвавшись от карт, разложенных на трех больших столах.

Михай не очень-то понял, что означали эти слова начальника штаба. Но он ни о чем не расспрашивал. Не узнал он, где будет квартировать и столоваться. Просто взял свой чемодан и в сопровождении солдата отправился на корабль, который и кораблем-то можно было называть лишь условно.

Прослужив немного, но зарекомендовав себя мастером своего дела, он перевелся на вспомогательное судно — буксир, на котором также навел полный порядок. Буксир получил во время смотра высшую оценку, а Кутяну был отмечен в приказе и вскоре переведен во флотские ремонтные мастерские…

И вдруг назначение на барк «Мирча». Когда ему сообщили о новом назначении, он едва сдержался, чтобы не выразить протест. «Мирча» был чем угодно: стационарным плавучим складом, сценой для представлений во время празднования Дня флота, но только не боевым кораблем. «Чем же я буду там заниматься?» — хотел он спросить, но прикусил язык. Начальник штаба видел проявление недисциплинированности в любом жесте, в любом слове и тут же принялся бы отчитывать его. Поэтому Кутяну лишь глухо проговорил: «Есть!» — и вышел.

На «Мирчу» он прибыл, задаваясь одним вопросом, на который не находил ответа: что он будет делать на разукомплектованном корабле?

* * *

Лица бывалых моряков изборождены глубокими морщинами — то ли от штормовых ветров и солнца, то ля от тяжелой работы, то ли от тоски по родным берегам.

Такие морщины залегли и на бронзовом от загара лице боцмана Мику. Они сбегались вокруг больших, зеленых, с металлическим отливом глаз, затененных кустистыми бровями. У него были тонкие губы, квадратный волевой подбородок и большие отвислые уши. Выглядел он внушительно: почти двухметровый, массивный, широкоплечий, с увесистыми кулаками. Боцман производил впечатление человека необщительного, стремящегося к уединению. Он чувствовал приближение старости и, находясь на пороге пенсии, хотел, чтобы его оставили в покое.

Он служил почти на всех кораблях. Мало кто из моряков не знал его, ведь он прослужил на флоте с небольшими перерывами почти тридцать лет. Мику знал некоторые корабли и некоторых моряков с момента первой заклепки, то есть с тех пор, как на том или ином корабле была сделана первая заклепка или когда тот или иной моряк сделал свой первый шаг в морском деле. Он испытывал тайную гордость, когда мимо него проходил бывший подчиненный, ставший теперь большим начальником, и сердечно здоровался с ним, прежде чем тот успевал поднести ладонь к козырьку: «Здравствуй, Мику!» То есть Никулае, Никулае Мику — таким было его полное имя. Тогда по всему его телу разливалась благостная теплота.

Больше всего ему нравилось сидеть на террасе бывшей закусочной «У Хавзи-Хевзи». Это заведение называлось теперь «Кафетерий № 2» местного треста общественного питания, но в его памяти и в его душе оно осталось таким, как прежде. Когда-то здесь было что-то вроде закусочной, принадлежавшей турку Хавзи, который у входа повесил вывеску: «У Хавзи-Хефзи, пристанище для моряков». Терраса выходила прямо на пляж. Под большими цветистыми полотняными зонтами Мику встречался когда-то с друзьями, чтобы выпить чашечку кофе, приготовленного на песке в бронзовых кофейниках, — такой вкусный напиток готовил только тот жирный усатый турок.

Молодые этого не застали. На месте бывшей закусочной открыли кафетерий с чугунными столиками и круглыми стульями, обтянутыми мягкой кожей. Мику приходил сюда по привычке. Официантки его хорошо знали и приносили, не дожидаясь заказа, большую чашку кофе и стакан воды.

В летние вечера, когда дневная жара спадала, боцман усаживался за свой столик на маленькой террасе и смотрел на вечно волнующееся море и проплывающие далеко на горизонте силуэты кораблей. Он чувствовал дыхание моря, видел его изменчивые краски; корабли он знал так хорошо, что достаточно ему было заметить выходящий из труб дым, чтобы определить их класс. Друзей у него почти не осталось: одни навсегда бросили якорь, став пенсионерами, уважаемыми дедушками, другие давно ушли туда, откуда нет возврата.

Почти каждый вечер за чашкой кофе Мику встречался с Георгевичем — маленького роста, худым как щепка молдаванином. Они молча пили кофе, смотрели на волны и думали, наверное, об одном и том же. Их объединяло море. Иногда Георгевич не являлся «на поверку», и тогда Мику знал, что его друг в плавании.

Боцман немного завидовал Георгевичу: тот служил на бoевом корабле и мог подолгу рассказывать о приключениях во время того или другого похода. А Мику все время торчал на плавучем окладе, на базе для экипажей вспомогательных кораблей. Несмотря на громкое название — «Мирча», которое каждый моряк произносил с благоговением, корабль служил теперь только складом обмундирования, не больше. Именно это причиняло боль Мику, ведь он хорошо помнил то время, когда гордый «Мирча», бросая вызов бурям, бесстрашно взмывал на гребни волн. Сейчас корабль болтался в мутной воде, привязанный к причалу канатами, и смиренно ожидал своего конца. Постепенно его растаскивали: каждый брал с «Мирчи» то одно, то другое, одни — с разрешения, другие — без такового.

Одному из таких, капитан-лейтенанту, строившему из себя важную персону, Мику дал от ворот поворот. Тот пришел забрать с барка часть парусов. Кто-то, видите ли, сказал ему, что паруса «Мирчи» годятся лишь на то, чтобы пошить из них чехлы для артиллерийских орудий. Мику какое-то время смотрел, будто не понимая, о чем идет речь. Капитан-лейтенант говорил свысока, едва разжимая губы, будто пришел взять какую-то мелочь с оставшегося без присмотра подворья. В сердце Мику словно вонзили кинжал.

«А у вас есть разрешение?» — спокойно, но твердо спросил он капитан-лейтенанта. Улыбка независимого человека, пришедшего взять свое, застыла у того на губах. Маленький капитан-лейтенант сразу сделался еще меньше. Он поднял глаза на боцмана, понял, что тот не шутит, нервно фыркнул, повернулся, как на шарнирах, и ушел, топая по палубе. По взгляду Мику он понял, что на «Мирче» есть хозяин.

* * *

«Увидит ли когда-нибудь старина «Мирча» море? Доведется ли ему хоть раз разрезать носом вздымающиеся волны? Или это конец барка?» — часто спрашивал себя Мику. Он не мог без боли видеть, как на его глазах корабль мало-помалу разрушается.

Молодые моряки плохо представляли, что значил этот барк для румынского флота. Для них флот начинается и заканчивается стальными кораблями, бороздящими сейчас море вдоль и поперек с орудиями и торпедами на борту. Рангоут, такелаж, паруса существовали для них на макетах, схемах, фотографиях, чертежах, в книгах и рассказах офицеров, мастеров или преподавателей высшего военно-морского училища. Слова звучали красиво: «бом-брамсель», «фока-галс», «бизань», «стеньга». Но это и все. Для поколения же Мику все это было связано с морской службой. Их жизнь переплелась с жизнью «Мирчи». Старились они — старился «Мирча». Страдал, медленно умирая, «Мирча» — страдали и они.

Раздавались голоса: «Мирча» прожил свою жизнь, его следует сдать на слом. Барк смиренно подчинялся воле людей — его, перепачканного водой, перемешанной с маслом, переводили с одного вспомогательного причала на другой. Бывалые моряки опасались, что корабль останется только на фотографиях и в памяти немногих. Но Мику, Георгевич и еще несколько таких же, как они, по собственной инициативе, без разрешения или с молчаливого согласия командования убирали с палубы то фонарь, то уровень, то секстан — все, что напоминало о прежнем гордом паруснике, и благоговейно прятали в только им известных местах. Порой их заставал за этим какой-нибудь начальник, но лишь понимающе улыбался чудачеству этих дорожащих воспоминаниями пожилых людей. Иногда мечтатели увлекались чрезмерно.

Они собирали лей к лею, покупали специальную краску и начинали красить корабль, стараясь придать ему оттенки, подсказанные пожелтевшими от времени почтовыми открытками. Они тщательно отчищали барельеф воеводы Валахии на носу корабля, зависая над водой на канатах, вырисовывали корону, мантию, усы. Энтузиасты не обращали внимания на иронические улыбки прохожих, заражая своей идеей все новых и новых людей.

По волнам мчались корабли с двигателями мощностью в несколько сот лошадиных сил, а они обратились к командованию с предложением восстановить барк. Говорили о традициях, о возможностях, которые предоставит подобный корабль для обучения курсантов, доказывали, что необходимо сохранить «Мирчу» как памятник исторического прошлого румынского флота. Но их не поняли. И, тяжело переживая отказ, люди вернулись к своим делам.

Человеком с самой большой чудинкой считали Никулае Мику. Его жена умерла несколько лет назад. Дети, двое сыновей, остались в его родном городе — Галаце. Переженились. Оба работали инженерами. Сам же он приехал в этот небольшой гарнизон и не расставался с «Мирчей». На борту барка у него была каюта, служившая ему домом. Здесь он с радостью принимал друзей. Поговаривали, будто Мику обитает на корабле из-за своей скаредности. Он знал об этих разговорах, но не опровергал их. Вечером, возвратившись из города, долго лежал в каюте, прислушиваясь в тишине к поскрипыванию корабля. Ему казалось, что он слышит тяжелые вздохи состарившегося «Мирчи».

Потом был памятный День флота в августе 1964 года. Правительство решило направить «Мирчу» на ремонт в Западную Германию на фирму «Блом Восс». Мику долго не мог поверить в это. Но в последующие дни на базе только и говорили о старом барке.

Вокруг «Мирчи» начали роиться десятки незнакомых людей. И Мику понял: решение о ремонте действительно принято. Ему только было не очень понятно, почему среди специалистов, шаривших теперь по палубам, были и те, кто еще недавно считал, что «Мирча» годен лишь на слом.

* * *

Боцман Мику испытывал почти злорадное удовлетворение и даже не пытался его скрывать. Он сидел, широко расставив ноги, твердо упершись в палубу, и с ухмылкой наблюдал за работой матросов. Они переступали, кряхтя и сгибаясь под тяжестью ящиков, по узким мосткам, ведущим с борта корабля на дебаркадер. Их поторапливали офицеры. На берегу стояли в ожидании машины. Чрево «Мирчи» высвобождалось от ящиков, бочек, бочонков, тюков, которыми он был забит по приказу тех, кто старался превратить его в плавучий склад. Как хотелось Мику одним махом выбросить все из трюмов корабля на берег!

Чуть позже прибыл вышестоящий офицер, незнакомый Мику. Вначале он покрикивал на разгружавших корабль, потом, энергично жестикулируя, набросился на лейтенанта, руководившего работой матросов:

— Товарищ лейтенант, вы не понимаете, что в течение двух суток корабль должен быть освобожден от всего?

После его ухода лейтенант попытался поторопить матросов, но те и так делали все, что могли. За годы в трюмах накопилось много тяжелых и объемистых тюков, ящиков и бочек. Прежде чем погрузить на машины, их нужно было пересчитать, переписать. Работы были закончены лишь к концу третьих суток. После того как была загружена последняя машина, лейтенант подошел к Мику с инвентарной книгой в руках:

— Подпишите здесь, здесь, здесь…

Боцман быстро пробежал глазами: «Погрузка начата такого-то… закончена такого-то… Всего погружено столько-то тонн, корабль «Мирча» сдан в хорошем состоянии». Подписал. Лейтенант с облегчением спустился по трапу. Оставшись один, Мику начал обследовать, что осталось от барка: пустые и грязные трюмы, захламленная от носа до кормы обрывками канатов и тента палуба. Он обошел все отсеки, прикидывая, что должно быть в каждом месте; в машинном отделении — мощный двигатель, готовый дополнить силу ветра при спокойном море; пекарня, выдающая свежий ароматный хлеб из современных печей; кубрики с натянутыми гамаками, наполненные смехом курсантов; медчасть; в носовой части — каюты, в которых офицеры чувствовали бы себя как в гостиничных номерах; на палубе — мощные лебедки, сверхсовременные средства навигации… Пока ничего этого не было. Устремлялись вверх мачты, голые, будто ветки деревьев зимой. Весь корабль застыл в ожидании обновления.

Капитан второго ранга Профир прибыл на корабль в холодный дождливый день. Боцман многое знал о нем по рассказам молодых лейтенантов, недавних выпускников военно-морского училища. Говорили, что он педант, до предела требователен к себе и окружающим, не очень общителен, но морское дело знает хорошо. Немного суховат, ценит исполнительность и дисциплину, строго следует букве уставов. Мику считал требовательность качеством обязательным для начальника, но все же ему хотелось установить с капитаном душевный контакт, взаимопонимание, без которых служба не в радость.

Когда Профир поднялся на борт, боцман встретил его с некоторым любопытством и даже с опаской. Все-таки новый человек, да и цель его назначения на корабль была до конца не ясна. Но Мику считал себя старым волком, ведь он служил под командой многих офицеров и не дрожал ни перед кем.

Матрос у трапа (после того как «Мирча» был передан в распоряжение флота для выполнения более важных задач, чем хранение самого разного портового имущества, Мику прислали несколько моряков, которые несли на корабле вахтенную службу) сообщил ему, что на борт корабля хочет взойти незнакомый старший офицер. Мику вышел на палубу, как всегда, в чистой форме — чем бы он ни занимался: возился с двигателем или красил перегородки, он никогда не появлялся на людях небрежно одетым. Боцман остановился в конце трапа, подождал, пока вахтенный матрос не закончил подавать сигнал о прибытии на корабль старшего офицера. Догда капитан второго ранга вступил на трап, Мику вскинул руку к фуражке и начал докладывать:

— Товарищ капитан второго ранга, докладывает боцман Мику Никулае… На учебном корабле «Мирча»…

Звучало не очень-то по-уставному. В какой-то момент он запнулся, добавив к докладу первое, что пришло в голову.

Боцман Мику Никулае… Мику и сам не знал, кто он на корабле. Ведь не командир же! Тогда кто? Вот он и доложил как человек, находящийся в данный момент на борту корабля.

Профир не прервал его, он тоже вытянулся во фрунт, отдал честь, потом протянул Мику руку и представился:

— Капитан второго ранга Петре Профир.

Мику крепко пожал протянутую ему сильную руку.

— Нам надо поговорить. Пройдем в каюту, а то я промок до нитки, — продолжал Профир.

Только теперь Мику опомнился — он держал человека на палубе под дождем.

— Пожалуйста! — пригласил он, придя в себя.

Все же боцман был в неведении: какова истинная причина прибытия Профира на борт «Мирчи»? Первое, о чем он подумал, — что отменен приказ о направлении барка на ремонт и что офицер пришел объявить об этом. Мику провел его в офицерскую каюту. Профир снял плащ, проговорив будто про себя:

— Чертов дождь — промочил до нитки! — и изобразил на лице улыбку, которая тут же затерялась в глубоких морщинах.

— Да, дождь может затянуться, — сухо сказал Мику, будто желая скорее узнать о приказе, который сведет на нет всю предыдущую работу.

Профир сел на стул, огляделся вокруг:

— У вас здесь чисто и тепло.

— Да, я приказал включить отопление, произвести уборку… Еще многое надо сделать…

— Сделаем, — спокойно проговорил Профир и добавил: — Вы, я вижу, деловой человек. Уверен, вы мне поможете.

Морщины на лбу Мику разгладились, и он улыбаясь сказал:

— Товарищ капитан второго ранга, извините, я на минутку отлучусь.

Боцман быстрым шагом направился к своей каюте и тут же возвратился с бутылкой и двумя жестяными кружками в руках. Потом изменившимся, дрожащим от волнения голосом продолжил:

— Товарищ капитан второго ранга, знаю, что уставом запрещено, но у меня есть бутылка виски, осталась от свадьбы сына… Я хранил ее до какого-нибудь большого праздника… Выпейте со мной…

Прежде чем офицер успел что-либо возразить, Мику вытащил затычку из кукурузного початка и налил в кружки желтоватую жидкость. Профир внимательно посмотрел на него, потом медленным движением взял одну из кружек:

— За что выпьем, товарищ Мику?

— Как вам сказать, товарищ капитан второго ранга? Я думаю, за здоровье «Мирчи», — закончил он на этот раз твердым голосом.

— Согласен. За здоровье «Мирчи»! — произнес Профир.

Лицо офицера просветлело, по крайней мере, так показалось Мику, и он попытался налить еще, но Профир решительным жестом остановил его:

— Оставь до другого раза. Хороший напиток. Жаль пить сейчас все.

Мику с первых минут знакомства понравился командир корабля, и, хотя ему хотелось выпить еще, он вставил затычку в горлышко бутылки и решительно ударил по ней ладонью, будто желая сказать: «Хорошо, буду хранить до следующей встречи».

Профир оставался на борту несколько часов. Он обошел все отсеки корабля. Ощупал обшивку, зашел в машинное отделение, спрашивал: «Это работает?», «А это?», «Как думаешь, это мы можем пустить в работу?»… Остановился на палубе, осмотрел мачты, поднялся на полуют, на верхнюю палубу, кончиками пальцев, как скрипач перед концертом, потрогал ванты и бакштаги.

Мику внимательно следил за его движениями. Ему импонировала уверенность, с которой тот осматривал корабль. Это был один из немногих случаев в жизни боцмана, когда человек сразу расположил его к себе, вызвал уважение. Проводив Профира, он сказал матросу, стоявшему на вахте у трапа:

— Запиши в журнал: в такой-то час командир корабля капитан второго ранга Профир сошел на берег. Понял?

— Понял, — ответил сбитый с толку матрос, недоумевая: «Чему радуется боцман?» Он считал, что здесь, на корабле, командиром был Мику. «Или то, что я слышал на базе об отправке «Мирчи» на ремонт, было правдой? Если так, тогда…» — Так точно, понял! — выкрикнул он четко еще раз и тут же записал: «Вахта с… до… В…часов сошел на берег командир корабля капитан второго ранга Профир».

* * *

Барк длиной восемьдесят метров от носа до кормы был разделен на множество помещений. Схема корабля, сошедшего со стапелей гамбургской судоверфи «Блок Восс» в 1938 году, была простой. Во-первых, она отвечала целям обучения курсантов в суровых условиях моря. Находясь в любом месте корабля, в любом помещении на палубе или на любом другом уровне, матрос или курсант должен иметь возможность по сигналу броситься на свой пост. Во-вторых, в каждом помещении должно находиться только то, что положено по Уставу корабельной службы, то есть ничего лишнего. Это придавало каждому помещению строгость, обеспечивало чистоту, но прежде всего учитывало его функциональное назначение. Будь то штурманская рубка, рулевая рубка, кубрик, камбуз, кладовая или склад, кухня, парикмахерская, пекарня — они должны строго соответствовать своему назначению.

Теперь, после того как корабль перестал быть складом и имущество было передано на береговую базу, снабжавшую флот всем необходимым, боцман Мику вместе о несколькими матросами выметал мусор из всех углов, начищал иллюминаторы — в общем, делал все, что было в его силах, чтобы привести полуразвалившийся барк в порядок, хотя «Мирча» стоял на отдаленном причале, где по воде расплывались пятна грязи и масла, и весь корпус скрипел, как высохшее дерево.

Именно усердие Мику, стремление вдохнуть жизнь в старый корабль явились причиной его ссор со старшим лейтенантом Кутяну.

Кутяну прибыл на борт в должности старшего помощника командира. Это назначение возвысило его в собственных глазах. Наконец-то он перестанет быть безвестным офицером вспомогательного судна. И независимо от того, кого назначат командиром, как сложатся их отношения, он был уверен, что с честью выполнит порученное дело. Отныне он — старпом на «Мирче». Не каждый офицер боевого корабля мог похвастаться тем, что ходил за пределами Черного моря, а именно это предстояло Кутяну.

Как только помощник командира узнал о своем назначении на «Мирчу», он тут же принялся за дело. Отыскал старые учебники, книги о «Мирче», изучил все его отсеки, установки. Если бы его разбудили ночью, он мог бы на память отчеканить все характеристики, все технические данные корабля. Прежде чем явиться на «Мирчу», Кутяну должен был сдать дела на прежнем месте службы. Он привел в порядок всю документацию, все журналы и другие материалы. Он мог бы передать своему преемнику все в последний день, но все же пригласил его заранее, передал в отдельности каждый журнал, показал каждый прибор, они вместе обсудили ближайшие планы. Кутяну обращал внимание молодого офицера на недостатки того или иного прибора, характеризовал людей, бывших в подчинении, стремясь тем самым облегчить первые шаги новичка.

Лейтенант, маленького роста, с пухлым, почти детским лицом, все время нервничал и пытался быстрее перейти от одного дела к другому. Кутяну же сдерживал его нетерпение вопросом: «А это ты знаешь?» И если видел, что офицер не уверен в ответе, принимался вновь подробно объяснять, вынуждая его слушать, хотел он того или не хотел.

В конце каждого дня у Кутяну возникало странное чувство, будто он лишался чего-то, чем владел до сих пор. На корабле, который он покидал, ему все было знакомо — и приборы, и люди. Выполняя с ними боевые задачи, он добивался неплохих результатов… Что же ожидает его в будущем? Сработается ли он с новыми людьми? Как выглядит корабль внутри? Какие тайны у «Мирчи»? Обо всем этом старший лейтенант думал вечерами, и радость от того, что он переходит с маленького вспомогательного судна на большое, да еще с повышением в должности, омрачалась неуверенностью, связанной с любым начинанием. Поэтому он и принялся штудировать все написанное о «Мирче», забил себе голову множеством данных о нем, пытался представить свои действия на посту старшего помощника командира этого корабля. Рассматривая открытки, фотографии в старых журналах, Кутяну видел себя отдающим твердым голосом приказы, ведущим корабль сквозь бури по бушующему океану, но созданный его воображением образ развеивался как дым, когда утром, по дороге к своему буксиру, он проходил мимо барка, привязанного к причальной тумбе.

Оголенный, с прямыми мачтами, краска на которых покоробилась и отслаивалась длинными полосами, «Мирча» вовсе не походил на корабль его мечты. Палуба была почти всегда пустынна, редко он видел на ней матросов. Только у трапа всегда стоял вахтенный с дудкой на шее. Несмотря на заброшенный вид старого корабля, на нем старались соблюдать все флотские традиции, вызывая любопытство и улыбки проходящих мимо моряков. Утром, в час, когда все корабли в порту поднимали флаги, на полуюте «Мирчи» выстраивались матросы. Перед строем стоял высокий худощавый боцман. По сигналу он поднимал флаг, соблюдая торжественный ритуал, как делал бы это на новом, находящемся в боевом строю корабле. Звучал сигнал дудки, матросы замирали в положении «смирно», а боцман отдавал честь развевающемуся флагу. Глядя на полуразрушенный барк, не все на причале понимали смысл долгого церемониала, считая команду «Мирчи» чудаками, хотя вид у матросов во главе с боцманом был внушительный — они отдавали дань памяти прошлому корабля и надеялись на возрождение его для будущих походов.

* * *

Мику вынужден был свыкнуться с мыслью, что «Мирче» уготована судьба плавучего склада. Он был не из тех, кто мог пойти против решения, принятого другими. Первые дни у него ныло сердце, но потом заботы отвлекли его от тяжелых дум. Он принялся выполнять обязанности «главного кладовщика», как, подшучивая, называл его друг Георгевич.

Вначале он позволял прибывающим на грузовиках с материалами поступать по своему усмотрению. Но сердце боцмана не стерпело, когда он увидел, как бросают на палубу тюки, ящики, как заваливают ими каюты, загромождают проходы. Он попытался остаться пассивным наблюдателем, но при каждом ударе вздрагивал и все сильнее сжимал кулаки. Когда прибыли четвертая, пятая, шестая колонны грузовиков, Мику тяжело поднялся со своего места, нервно потер руки и тяжелым шагом направился к трапу, соединявшему корабль с берегом. Встал у конца трапа. Не обличенный никем властью, он стал отдавать приказания матросам, разгружавшим грузовики и таскавшим ящики в трюмы барка:

— Эти — на тот склад… Эти — туда… Осторожнее!

Если видел, что матросы путаются в узких коридорах, Мику шел впереди, показывая дорогу, уточняя, где и как складывать груз. Он брал в руки тряпку и вытирал ею пятна, которые оставались на стенах после разгрузки громоздких деталей, смазанных машинным маслом. Лейтенанту, руководившему работами, вначале показалось, что вмешательство и указания боцмана принижают его авторитет в глазах матросов, но, видя, что дело идет быстро и хорошо, махнул рукой на новоявленного начальника. Его интересовало лишь, где и как Мику хочет уложить ящики: поджимали сроки.

Разгрузка грузовиков и укладка деталей: коленчатых валов, зубчатых колес, клапанов, тентов, различных инструментов и агрегатов — запасов для приписанных к базе кораблей — закончились быстрее, чем было намечено.

По окончании работ лейтенант с нескрываемой радостью дал боцману на подпись акт приемки материалов, сказав при этом: «Спасибо, вы мне очень помогли». Он протянул ему кипу бумаг, быстро пожал руку и ушел.

Мику стал просматривать документы. Потом взгляд его устремился в пустоту. Он потерял счет времени и сидел так долго, отрешившись от всяких забот.

От двери его окликнул вахтенный матрос:

— Товарищ боцман, вам плохо? Что с вами?

— Со мной ничего, а что случилось?

— Я послал матроса сказать вам, что рабочий день давно закончился…

— Ну и…

— Он доложил, что вы ничего не слышите, хотя он… — Матрос говорил запинаясь: он никогда не видел Мику таким угрюмым и подавленным.

— Который час? — спросил Мику — голос его вновь стал властным и решительным.

— Около семи.

— Спасибо.

Лишь после того, как матрос удалился, Мику поднялся. Тщательно сложил все бумаги в папку и запер в несгораемом шкафу. Потом вышел на палубу. Откинув голову назад, глубоко вдохнул свежий воздух, приносимый бризом с моря. Ему показалось, что мачты, упершиеся в серое небо, жалуются, и эта жалоба отзывалась в его душе.

* * *

Работы было много. Вместе с матросами Мику перетаскивал из одного помещения в другое, от одного борта к другому ящики, тяжелые детали, внимательно наблюдая, чтобы корабль сохранял небольшой дифферент на корму, чтобы не было наклона ни на один из бортов. Работал он упорно, не чувствуя усталости.

Вечером, вытянувшись на койке с открытыми глазами, он прислушивался к каждому звуку. А «Мирча», особенно ночью, был полон разных шепотов, протяжных скрипов. Будто тысячи голосов тихо переговаривались по углам, переходили от носа к корме, поднимались до вершин мачт, затем спускались почти до киля. Они звали друг друга, удалялись, таились за двигателями, замершими под палубой, появлялись за приборами рулевой рубки и только под утро исчезали, утомленные, неизвестно где.

Мику казалось, что ночью он слышит дыхание «Мирчи», похожее на дыхание усталого старика. Может, то был лишь осенний ветер, пробиравшийся среди голых мачт, или кряхтение корабля под тяжестью груза, сложенного в его нутре. Просыпаясь утром, он говорил: «Привет, старина!» — и у него было такое ощущение, будто «Мирча» отвечал на его приветствие, вздрагивая всем корпусом.

Боцман уже смирился с мыслью, что прежние времена, лучшие годы «Мирчи», уже никогда не вернутся, и решил по-своему продлить жизнь барка. В каждом помещении он установил полочки с горшочками для цветов, смастерил этикетки для каждой полочки на складе, сам покрасил каждую дверь. Эта работа как-то скрашивала одиночество боцмана, придавала ему силы.

Один старшина со складов на причале сказал, что сложенные на борту материалы могут привлечь мышей, и посоветовал разбросать по складам цветы липы, запах которых, оказывается, мышей отпугивает. Мику рассмеялся — он впервые слышал о таком средстве борьбы с мышами. Но когда боцман собственными глазами увидел этих резвившихся отвратительных тварей, перебиравшихся по швартовам, соединявшим барк с берегом, он не замедлил воспользоваться советом старшины. В помещениях складов установился странный запах — липового цвета вперемешку с запахом застарелой пыли и старой смазки. И действительно, мыши уже не разгуливали больше под палубой.

Как-то гуляя по городу, Мику купил семена рододендронов. Крестьянин, продававший их с лотка, расхваливал цветы как самые красивые в мире. Боцман посадил семена в горшочки, а когда хилые стебельки поднялись над слоем земли, он достал на базе каркасы от аккумуляторов и пересадил растения в них. Выросли небольшие кусты с темными, словно отполированными, листочками. Потом начали распускаться красивые цветы. Кроваво-красные соцветия распространяли нежный аромат, как бы благодаря человека за заботу и труд.

После того как все ящики и все детали — крупные и мелкие были отправлены на базу, убраны помещения корабля, боцман не выбросил цветы, ведь они стали неотъемлемой частью интерьера, создавали уют и никому не мешали. И Мику не мог даже подумать, что именно они явятся причиной конфликта с новым старшим помощником командира корабля.

Капитан второго ранга Профир представлял своего старшего помощника. Мику собрал экипаж в парадной форме (на борту было всего несколько матросов) на верхней палубе. Он отдал честь и встал в строй. Профир поздоровался, матросы и Мику дружно и четко ответили:

— Здравия желаем, товарищ капитан второго ранга!

— Представляю вам старшего лейтенанта Михая Кутяну. Он назначен старшим помощником командира корабля.

Кутяну стоял вытянувшись во фрунт. Затем Профир сошел на берег, а Кутяну попросил, чтобы ему показали корабль. Мику улыбнулся про себя: он понимал старшего лейтенанта. Тот был новым человеком и хотел покрасоваться перед подчиненными. Подчиненным был и он, Мику. Так что он сопровождал старшего лейтенанта, слушал его приказы, замечания и старался спокойно и точно выполнить.

Кутяну обошел корабль из конца в конец. Зашел в офицерские каюты, в жилые помещения экипажа, поднялся в рулевую рубку, спустился в машинное отделение. Повсюду он видел только беспорядок. Одно не на месте, другое должно быть сделано иначе. Он заглянул в коечные сетки, приподнял панели пола в машинном отделении, осмотрел льяла. Они были сухими, потому что двигатели «Мирчи» давно остановились. Что касается шкафов, то последним до них дотрагивался Мику — он сам уложил карты, расставил приборы и сделал все так, как написано в наставлениях. Все же Кутяну остался недоволен и потребовал, чтобы Мику кое-что переложил из одного шкафа в другой, по-иному уложил карты.

«Разве так не лучше?» — время от времени спрашивал Кутяну тоном, который скорее означал: «Если бы не я, все осталось бы в беспорядке…»

Мику молча выслушивал его замечания, выполнял распоряжения, хотя порой не видел смысла в своих действиях.

В офицерской каюте Кутяну огляделся вокруг и несколько мгновений смотрел на большую картину на стене, где был нарисован «Мирча» во время шторма. Он уже пошел к выходу, но вдруг резко остановился, увидев цветы, — на полочке в каркасе из-под аккумулятора рос кустик рододендрона.

— Что это? — спросил он с оттенком раздражения в голосе.

Сначала Мику не понял, чего хочет офицер, и спокойно ответил:

— Цветок. Знаете, это я его посадил.

— Вижу, что цветок, но кто разрешил поместить его сюда? Кто позволил превращать корабль в ботанический сад? Убрать! Понятно?

Мику почувствовал, как у него по спине пробежал холодок. Такого он не ожидал. У кого он должен был просить разрешения? Он думал, что маленькие красивые цветы станут украшением для «Мирчи», создадут хорошее настроение. Он хотел сказать об этом старшему лейтенанту, но у него отнялся язык. Он лишь пробормотал:

— Понятно…

На следующий день он вместе с матросами собрал все горшочки и с тяжелым сердцем отнес их на берег. Без цветов стало пусто на корабле. Конечно, Мику мог бы доложить Профиру о полученном приказе, попросить разрешения оставить цветы на борту, но тогда его отношения со старшим лейтенантом окончательно испортились бы, а на цветы тот все равно бы смотрел косо.

Боцману трудно было понять нового старпома, разобраться, что скрывается в душе этого тщедушного молодого человека с пушистыми усами и черными блестящими глазами. Он пытался казаться суровым и жестким, действующим четко по уставу, но каждый жест, каждое слово, сказанное намеренно грубым тоном, выдавали в нем юношу, напуганного новым делом, большой ответственностью. У Мику сложилось впечатление, что старший лейтенант придумал для себя образ явно не по мерке, хотя старался изо всех сил влезть в его рамки.

Экипаж корабля непрерывно пополнялся. Сначала прибыли матросы — каждый нес продолговатый голубой вещмешок с обмундированием. Кто они, с каких кораблей прибыли? Только Петре Профир знал об этом. Еще он знал их профессию, об остальном же мог судить лишь со слов других. Он прибывал в штабы соединений с бумагой, где было указано, сколько матросов он имеет право отобрать. Командиры кораблей снисходительно улыбались, заверяли, что сделают все, чтобы помочь ему. Профир и сам понимал, что им трудно пойти навстречу его желаниям. Все хотели получить усердных и способных, крепких, привыкших к морю ребят. Когда он поднимался на борт того или иного корабля, то всякий раз убеждался, что все командиры дорожили своими подчиненными точно так же, как он дорожил бы своими. С каким трудом они расставались со своими людьми!

Как только он отбирал кого-нибудь покрепче, тут же боцман говорил: «Он хороший матрос, товарищ капитан второго ранга, но, знаете, с ним тоже бывало всякое…» И тогда Профир отказывался. Он поступил так один раз, другой, пока не понял, что, действуя подобным образом, рискует остаться без команды. Тогда он решил познакомиться поближе с одним из матросов. Каково же было его удивление, когда он увидел на его груди значок классного специалиста и отличника боевой подготовки. Вот так командир корабля и разгадал хитрость находчивых командиров. Он понимал их — на «Мирчу» забирали подготовленных людей, но другого выхода у Профира не было.

Так получилось, что экипаж сформировали из людей, которые до того не знали друг друга и прибыли с разных кораблей.

Вновь прибывшие были распределены по постам, получили задания по обеспечению живучести корабля, им указали их спальные места. Постепенно люди стали привыкать друг к другу, обживаться на новом корабле. У каждого был свой характер, темперамент, но они должны были стать единым сплоченным коллективом. Добиться этого было нелегко. Им пришлось менять свои привычки, начиная с того, что теперь моряки должны были спать в гамаках вместо коек. Для большинства не составило большого труда привыкнуть к таким «кроватям>>, хотя долгое время они вставали утром более усталыми, чем ложились вечером. Но главное не в этом. Дело в том, что по приказу командира предстояло выполнить жесткую программу обучения морскому делу, С утра до вечера матросы занимались вязкой узлов, отрабатывали подачу бросательного конца, сращивание канатов и тросов. Без конца бросали деревянную грушу, закрепленную на легком тросе. Одни, оставаясь на борту, метали бросательный конец в намеченное место: заранее выбрав в качестве цели какой-нибудь предмет на берегу, старались бросить грушу как можно ближе к нему. Другие тренировались в подаче бросательного конца на палубу корабля. Среди них был и боцман Мику. Он наблюдал за матросами, исправлял их ошибки, а если замечал у новичков неуклюжие движения, в результате чего деревянная груша летела совсем не туда, куда нужно, подходил, брал бросательный конец из рук матроса и терпеливо объяснял, как следует выполнять эту операцию. И из его рук деревянная груша с бросательным концом летела точно в цель. Между собой матросы прозвали его Дед Груша. Мику узнал о прозвище, но не рассердился. Если слышал, как кто-нибудь при его приближении шептал: «Внимание, идет Дед Груша», то улыбался.

Когда Мику видел, что люди устали, что у них затекли руки, он делал перерыв, а потом начинал все сначала. Дед Груша был настойчив: он знал по своему опыту, что в жизни корабля бывают моменты, когда успех дела зависит от этой, с виду очень простой, операции — подачи бросательного конца.

Следовали упражнения по вязке узлов всякого рода, сращиванию тросов, изготовлению петель, неоднократные тревоги, различного рода вводные. Из ночи в ночь звуки дудок взрывали ночную тишину, матросы выскакивали из гамаков, поспешно одевались и разбегались по постам. Профир стоял в рулевой рубке и, принимая доклады с каждого поста, засекал время. Часто недовольно качал головой. «Для реальных условий плохо… — хмуро говорил он Кутяну. — Повторим!» Кутяну подавал команду: «Разойдись!», матросы вновь забирались в гамаки и спали вполуха. А через час-другой снова раздавались звуки дудок, вырывавшие их из объятий сна. Они начали находить дорогу к своим постам с закрытыми глазами. Им казалось, что они могут выполнить все автоматически, хотя командир все время менял тему упражнений.

«Пробоина в левом борту», «Пожар на носу», «Авария в…» — слышали они в переговорных трубках и начинали быстро, четко действовать, причем каждый знал, что ему надлежит делать, как помочь товарищу, а не мешать ему. Вначале они сталкивались друг с другом, движения их были замедленными, а выполненные ими ремонтные работы некачественными. Профир спускался в отсеки, бросал взгляд на сделанное, делал замечания. Матросы по его глазам читали, последует повторение упражнения или нет. В первое время они рассматривали все это как игру, как каприз командира и не могли дождаться, пока им позволят предаться сладкому сну после трудового дня. Со временем осознали, что никто не собирается шутить, и между ними установилось молчаливое соревнование — кто быстрее и лучше выполнит свою работу.

Трудился экипаж с усердием. Начищали медные детали так, что те начинали блестеть, драили палубу, красили корпус корабля. На носу мантия воеводы красновато поблескивала в лучах холодного осеннего солнца.

Все были охвачены томительным ожиданием. Некоторые с трудом скрывали нетерпение, а скептики считали, что барку еще долго стоять прикованным к причалу. Ежедневно в море уходили корабли. «Мирча» же по-прежнему стоял привязанный к берегу толстыми канатами, словно попавший в петлю альбатрос. Матросы чувствовали, что и командиров терзают те же мысли. И тогда они старались как можно лучше выполнять приказы. Даже старший лейтенант Кутяну, которого за глаза называли Тещей, потому что он всегда находил необходимым что-то переделать, стал более молчалив. Только Мику внешне ничем не выдавал своих чувств и не изменял своим привычкам: утром занятия на корабле, затем отдых на узкой койке в каюте. Под вечер он направлялся в кафетерий на берег, где медленно отхлебывал свой кофе, не обращая внимания на окружающих, хотя ему казалось, что все упорно рассматривают его. Затем он возвращался на корабль.

* * *

Каждый день Профир ждал, что его вызовут в штаб, сообщат подробности, назовут дату отплытия. Напрасно. Несколько раз он встречал Брудана во дворе штаба. Наконец не выдержал и прямо спросил, не знает ли он чего, но Брудан лишь загадочно улыбнулся и пожал плечами.

Образы людей, отданные им приказы, сомнения неотступно преследовали Профира. И на улице, и дома он вновь и вновь возвращался к нерешенным проблемам, ведь на нем лежала ответственность не только за себя, но и за весь экипаж. Он знал, что предстоит необычное плавание, что его ожидают непредвиденные ситуации, но считал, что там, в море, каким бы оно ни было — спокойным или штормовым, он больше принадлежал бы самому себе. Здесь же, на берегу, он разрывался на части: одна была на корабле, другая дома.

Как он ошибся! Богдан, их сын, вырос, но не стал настоящим мужчиной, оказался не готов к первой схватке с жизнью. Перед глазами Профира прошел не один выпуск курсантов. Он всегда радовался встрече с ними. Но как мало занимался он своим сыном…

Капитан думал, что, если обеспечит Богдана всем необходимым, этого будет достаточно. Все домашние заботы он возложил на плечи жены Марии. Сам же с головой ушел в работу на кафедре и лишь время от времени интересовался учебой Богдана, его занятиями после уроков, но редко предпринимал попытки сблизиться с ним, пайти путь к его душе. Его вводили в заблуждение хорошие отметки Богдана, и он с удовольствием покупал сыну все, чего тому хотелось, причем всегда делал это так, чтобы покупка стала для Богдана сюрпризом. Он радовался, что парень не доставляет ему особых хлопот, и испытывал чувство превосходства, когда слышал на кафедре, что у кого-нибудь из коллег не все в порядке с детьми.

И вот вместо прежнего, беззаботного Богдана перед Профиром предстал сломленный неудачами юноша. Сын стал скрытным, Мария все время казалась печальной, и в доме царила тягостная атмосфера. Профир пережил немало трудных минут в жизни, но то, что происходило у него в семье сейчас, оказалось для него полной неожиданностью. Он думал, что все устроится само собой, ведь Мария — так ему казалось — всегда отлично справлялась с воспитанием сына, но теперь вдруг обнаружил, что ее плечи слишком слабы, чтобы выдержать подобную нагрузку. Печальное открытие!

С корабля Профир приходил поздно, садился за стол ужинать, но еда в тарелке оставалась почти нетронутой. Он сидел, уставившись взглядом в пустоту, охваченный тяжкими думами.

Богдан провалился на вступительных экзаменах, а ему предстоит идти в плавание. Речь шла о днях, может, неделях… Приказ требовал от экипажа подготовиться к походу самым тщательным образом. Он не должен ни на минуту забывать об этом. А дома — беда. Необходимо поговорить с Богданом, объяснить ему, что провал на экзамене — это еще не катастрофа. Но все его планы рушились, едва он переступал порог квартиры. Богдан удалялся в свою комнату, Мария вздыхала, а он не знал, с чего начать разговор. Его расстраивало не то, что сын, на которого он возлагал столько надежд, споткнулся. Ему было обидно, что он оказался слабым — первое же препятствие, первое поражение выбило его из седла.

По царившему в доме молчанию Профир понял: Мария и Богдан ожидают, что он первым нарушит его, скажет веское слово, которое сразу поставит все на свои места. Но он не находил такого слова. Время перед сном превращалось в мучение, бессонница преследовала его долгими ночами. Ему хотелось проанализировать все по порядку — так разбираешь механизм, чтобы выяснить дефект, — но он не знал, с чего начать. Всякий раз, когда он заводил разговор или пытался подбросить Богдану шутку, которая помогла бы им откровенно объясниться, как мужчине с мужчиной, Профир чувствовал, что слова с трудом соединяются в одной фразе, не находя отклика в душе сына. Между ними вставала непреодолимая стена. Да и времени у него было мало — все забирала подготовка к походу.

Когда выпадала передышка, думы о доме снова одолевали его. Как-то, сидя в рулевой рубке, он следил за погрузкой продуктов. Бойцы таскали ящики, пакеты. Возле трапа старший лейтенант Кутяну властно руководил работой. Что-то записывал, отдавал четкие команды. И Профир поймал себя на мысли, что хотел бы видеть Богдана похожим на этого знающего, быстрого в движениях, энергичного старшего лейтенанта.

* * *

Кутяну ничего не упускал из виду. Обходил отсеки, жилые помещения. Отдавал приказы, записывал все в блокнот, потом возвращался, чтобы лично проверить, как выполнены его указания. Он поставил перед собой цель быть непреклонным, не позволять никому игнорировать его указания. Старший лейтенант не обращал внимания на то, что боцман Мику, только что прибывший на корабль военный мастер Антон или любой матрос проявляли признаки недовольства. Устав корабельной службы превыше всего!

В уставе говорится, что на борту разрешается играть на губной гармошке? Нет! Поэтому он запретил в свободные минуты перед отбоем играть на верхней палубе. Матросы собирались вокруг Саломира и слушали его гармошку, пока не раздавался сигнал отбоя. В первый же вечер, когда Кутяну заметил это, он вызвал Саломира и предупредил, что конфискует инструмент, если подобное повторится еще раз. Свой аргумент он считал убедительным: это корабль, а не прогулочная лодка! Саломир глухо ответил: «Есть!» — и хмурясь удалился. Несколько дней на верхней палубе было тихо, но в один из вечеров Кутяну вновь услышал мелодию. И больше всего его возмутило, что в кругу матросов рядом с Саломиром стоял и боцман Мику. Он пел вместе со всеми грустную песню о доме, о девушке, оставшейся в небольшом селе.

В душе Кутяну вынужден был признать, что мелодия переливалась, словно спокойная чистая река. Он остановился, прислушался, потом, будто освободившись от невидимых пут, решительным шагом направился к поющим. Те почувствовали его приближение, но продолжали вести мелодию, исполняемую Саломиром. Мику поднялся и уступил место на скамейке, но Кутяну остался стоять. Песня постепенно стихала. Последним отзвучал бархатистый голос Мику. Потом и его голос дрогнул и резко оборвался.

— Что это значит, матрос Саломир? Что я вам приказал?!

Матрос тяжело поднялся со своего места. Кутяну не стал ждать ответа:

— Дай сюда гармошку!

Саломир молча сжимал инструмент, будто хотел скрыть его в ладонях с натруженными мозолями. Все остальные также молчали, но в их молчании таилась скрытая угроза. Кутяну выжидал. Он надеялся, что Саломир сам отдаст ему гармошку и попросит извинения. Но то, что происходило на юте, не соответствовало его представлениям о воинской дисциплине. Матрос намеренно затягивал исполнение его распоряжения. Это уже слишком!

И тут послышался голос Мику:

— Саломир, отдай гармошку!

Матрос колебался несколько мгновений, затем протянул гармошку боцману. Тот взял ее с ладони матроса и передал Кутяну. Старший лейтенант метнул взгляд на Мику и быстро спустился по трапу. Нетрудно было отгадать, какие чувства переполняли души матросов после его ухода. Они так и застыли на месте, будто не зная, что им следует делать.

— Пора идти спать, — сказал Мику, — да и прохладно стало.

Матросы нехотя разошлись. Через несколько минут раздался сигнал отбоя. Черная темнота окружила корабль. По палубе пробегал холодный, пронизывающий ветер.

* * *

Около полудня Профира вызвали в штаб. В просторном кабинете по обе стороны длинного стола сидело несколько офицеров. Он знал их: все они были из руководящего состава флота.

Адмирал встретил его дружелюбно:

— Садитесь, пожалуйста, товарищ капитан второго ранга.

Профир посмотрел на заваленный картами и схемами стол, обвел взглядом серьезные лица офицеров. Все внимательно следили за каждым жестом вновь прибывшего. В душу Профира закралось сомнение, близкое к страху! отплытие откладывается или отменяется вовсе?

Когда он садился на стул, ему показалось, что он проваливается в пропасть. Ладони у него вспотели. Командир «Мирчи» ждал слова адмирала, словно приговора. Напротив него Брудан что-то писал в блокноте — наверное, что-то очень важное, поскольку даже не взглянул на Профира. Адмирал молчал, перекладывая бумаги в лежавшей перед ним папке. Потом заговорил:

— Товарищ капитан второго ранга, отплытие намечено на такое-то число… Барк будет прицеплен к двум мощным буксирам — «Войникулу» и «Витязулу»… Будете держать связь с ведущим конвоя по радио… Погода в Атлантическом океане продолжает оставаться неблагоприятной. Мы могли бы подождать, но неизвестно, сколько придется ждать. Теперь все зависит от вас, товарищи. Вы моряки с опытом… Прошу всех высказать свое мнение… — Адмирал сделал паузу, но, поскольку все молчали, продолжал: — Хорошо, тогда смотрите путь следования…

Профир не верил своим ушам. Он ждал этого момента так долго, что теперь оказался неподготовлен к нему. Кровь стучала у него в висках, сердце сильно билось. Ему сообщили приказ: отплытие 12 октября в 9 часов 45 минут… Значит, он все же поведет «Мирчу». Переход будет тяжелым. Судно, лишенное собственных средств передвижения, пересечет Черное море, Эгейское море, Средиземное море, войдет в Атлантический океан через кладбище кораблей — Бискайский залив и далее, миновав пролив Ла-Манш, достигнет Северного моря…

Адмирал поднялся и показал путь движения конвоя на большой карте, висевшей на стене:

— Если все будет нормально, такого-то числа вы будете в… — Конец металлической указки остановился на конечном пункте. — Каково ваше мнение, товарищ Профир? А ваше, товарищ Брудан? Спрашиваю еще раз: у вас нет никаких замечаний?

Только теперь Профир посмотрел на Брудана — тот поднялся со своего места. Профир тоже поднялся. В один голос они ответили:

— Нет, товарищ адмирал. Адмирал широко улыбнулся:

— Тогда желаю вам счастливого пути! Или нет — попутного ветра и семь футов под килем, товарищи!

Профир крепко пожал руку адмиралу, вложив в это рукопожатие все чувства, которые испытывал в этот момент. Путь до «Мирчи» он проделал почти бегом. Быстро взбежал по трапу, звук дудки вахтенного матроса показался ему более четким и громким, чем когда-либо. Казалось, палуба «Мирчи» нетерпеливо дрожит под его шагами.

Он приказал собрать весь экипаж на верхней палубе. В течение долгих дней ожидания он не раз мысленно произносил речь, соответствующую такому торжественному случаю. Но, стоя перед людьми, с которыми его должны сдружить долгие дни и ночи в море, он смог лишь сказать:

— Товарищи, через два дня отплываем. Нам поставлена трудная задача, но я уверен, что вместе мы справимся с нею.

В горле застрял комок. Галстук сдавливал горло. Оглядев строй освещенных ярким солнцем матросов, старшего лейтенанта Кутяну, командир добавил:

— Вы свободны, товарищи. Завтра, за исключением вахты, всем увольнение в город.

На следующий день экипаж «Мирчи» заполонил улицы городка. Моряки с базы рассказывали, что матросы с «Мирчи» в тщательно отутюженной форме с важным видом ходили по улицам небольшими группами, афишируя свое превосходство над окружающими. Говорили они шепотом, с загадочным видом. Было это так или нет, в любом случае в душе многие завидовали им.

Мику видели в кафетерии на набережной все за тем же столиком. Кофе давно остыл в чашке, но Мику забыл о нем. Он сидел, согнувшись над столом, и писал. Письмо получилось короткое, большие буквы четко легли на бумагу:

«Дорогие мои парни!

Я ухожу в долгое плавание. Буду очень скучать по вас. Будьте молодцами во всем. Любящий вас отец

Стэникэ Никулае Мику».

* * *

В тот день Профир пришел домой позже обычного. Ему хотелось поговорить с Марией, с Богданом, поделиться переполнявшей его душу радостью. Он решил собрать чемодан и переселиться на «Мирчу» — осталось немного времени до отплытия и надо было предусмотреть все мелочи, обжиться на корабле.

Мария не спала. Она подняла голову с подушки — глаза у нее были красны от слез, лицо осунулось. И вся его радость улетучилась, когда он увидел эти следы страдания. Все же он проговорил:

— Мария, завтра я ухожу в море…

Она расплакалась:

— Как раз сейчас… А Богдан?..

— Что с ним? Что случилось?

— Он отказывается от всех своих планов… Поступает работать…

Профир не стал слушать ее дальше и направился в комнату Богдана. Парень спал глубоким сном. Профир слегка пошевелил его:

— Богдан… Богдан…

Сын проснулся. Завязалась беседа. Сначала говорили с опаской, потом все более откровенно. Говорили обо всем — о жизни, о том, что значит быть мужчиной. С удивлением и удовлетворением Профир открывал, что его сын вовсе не маменькин сынок, а мужчина в полном смысле этого слова. Богдан многого не знал о жизни, но готов был не пасовать перед трудностями.

Через некоторое время Профир крикнул:

— Мария, посмотри, у нас не осталось того старого вина?

Профир хранил на всякий случай в запечатанных сургучом бутылках прозрачное, с легкой желтизной, старое вино, источавшее ароматы поздней осени. Взял две рюмки, наполнил их. Мария с испугом следила за его жестами:

— Что ты делаешь, Петрикэ?

— Хочу чокнуться с Богданом.

Мария ничего не понимала:

— Вместо того чтобы отругать его…

— Ты разве не слышала, как я его ругал?

Мария не знала, о чем беседовали отец и сын, но видела, как они подняли рюмки. Богдан сказал:

— Счастья тебе, отец!

— И тебе тоже, сынок!

Она не слышала их разговора, но материнское сердце подсказывало, что случилось нечто очень важное. Важное и для Профира, и для Богдана.

* * *

Кутяну допоздна укладывал чемодан, прикидывая, что брать с собой и что не брать. В доме никого не было.

Хозяин ушел на работу, его жена — к соседям, дети играли на пустыре за забором. Вчера вечером он заплатил за квартиру. Турок посмотрел на него с удивлением:

— Что наша видит, господин Кутяну? Уходить от нас?

— Ухожу, дядюшка Али, ухожу.

— Зачем уходить? Наша плохо сделал? Мы любить тебя.

— Я знаю, дядюшка Али, но я уезжаю…

Кутяну прочитал в глазах турка огорчение. Он хорошо чувствовал себя среди этих искренних и добрых людей: не раз, возвращаясь в свою комнатку, он находил на столике цветы, а на накрытой салфеткой тарелке кусочки пахлавы или пирога с орехами. И вот теперь ему приходится расставаться с ними. Больше чем когда-либо он чувствовал себя одиноким, ужасно одиноким. Ему хотелось поговорить с кем-нибудь, открыть свою душу, ведь он отправлялся в дальний путь и доброе слово послужило бы бальзамом для его охваченной беспокойством души.

А на душе у него кошки скребли. Потому что за внешне благополучным, решительным, уверенным в себе скрывался другой Кутяну, который мучался, стараясь перебросить мостки к людям. Но, увы, эти мостки быстро рушились, словно были построены из песка. Офицеру никак не удавалось найти контакт с экипажем, и это его угнетало.

Он закончил укладывать чемодан: аккуратно разложил книги по навигации, несколько смен белья, туалетные принадлежности. Но, как бы он ни растягивал это занятие, время шло невыносимо медленно. Кутяну лег на кровать, заложив руки за голову, и лежал, уставившись в потолок, пока не зарябило в глазах. Его томило ожидание, он задыхался в этой маленькой комнате от одиночества. И тогда он поднялся и пошел в город. Из первого же автомата позвонил Анде. Ответила ее мать:

— Как, ты разве не знаешь? Анда сегодня утром уехала на совещание в уезд.

Он, глухо проговорил:

— Спасибо, — и направился вдоль берега. Несколько раз прошелся взад-вперед. Ему встретились несколько однокашников по военно-морскому училищу. Он хотел поговорить с ними, но те, поздоровавшись, направились по своим делам.

Кутяну вернулся домой, взял чемодан и отбыл на корабль. В вахтенном журнале появилась запись, что старший лейтенант Кутяну прибыл на борт раньше всех членов экипажа.

Отплытие

День отплытия будто специально выбрали, чтобы подвергнуть всех испытанию. По кораблю хлестал частый холодный дождь, подхватываемый порывами ветра. Волнение моря было сильным, и барк нервно подпрыгивал и вздрагивал, удерживаемый на швартовах. Два буксира — один у носа, другой у борта — натужно пыхтели. Выстроившиеся на палубе матросы с трудом держали равнение. Провожать барк пришли офицеры штаба флота. Промокшие музыканты старались прикрыть свои инструменты; по берегу бегал, щелкая аппаратом, фоторепортер. Построенный на берегу взвод солдат готовился отдать почести отплывающему кораблю.

Адмирал на несколько минут задержался на борту. Обошел строй матросов, пожелал им счастливого плавания, затем сошел на причал. Был исполнен Государственный гимн Румынии — военнослужащие взяли под козырек. Сквозь пелену дождя послышались команды:

— Убрать трап!

— Отдать швартовы!

Буксир «Войникул», прицепленный впереди, запыхтел от натуги, и конвой медленно двинулся с места, оторвавшись от причала. «Мирча» шел спокойно, словно большое миролюбивое животное. Вдоль бортов пенились волны, с ревом ударяя в обшивку. Суша медленно удалялась, ее контуры становились все более расплывчатыми.

Вдруг раздалась команда «По постам!». Послышался топот по мокрым палубам. Что-то заскрежетало, и корабль содрогнулся.

На носу Профир по рации говорил с ведущим буксиром.

— Что у вас случилось? — слышался из рации перекрываемый треском хриплый голос.

— Думаю, мы задели дно! — кричал Профир так громко, что казалось, его могли слышать на буксире и без рации.

— Что предлагаешь?

— Удлинить буксирный трос до четырехсот метров и тянуть сразу двумя буксирами, — крикнул Профир.

Рядом Кутяну подавал какие-то знаки. Профир посмотрел туда, куда показывал старпом, и понял, что тот не зря волнуется: металлический трос трется о борт, со временем может разорваться. Об этом он не подумал.

— Что у вас там творится? — снова послышался голос из аппарата.

Профир заставлял себя говорить как можно спокойнее:

— Думаю, сначала надо ослабить трос и поставить защиту на борт.

Офицер на ведущем буксире был явно удивлен:

— А сумеете?

— Да.

— Тогда действуйте быстро: волнение моря усиливается.

— Ясно.

Ветер крепчал, и корабль еще сильнее подбрасывало на волнах. Он то вздымался на пенящийся гребень, то резко нырял вниз, наклоняясь и дрожа всем корпусом. При большом крене все труднее было обращаться с тросом. Несколько матросов на носу едва успевали схватить и поднять огон троса, как корабль тут же нырял с гребня волны, и они выпускали его. Усугубляла ситуацию небольшая глубина. Корабль продвигался вперед, задевая дно, и возникала опасность разбить киль об острые выступы скал, скрывавшихся в глубине.

Профир нутром чувствовал эту опасность. Минуты тянулись мучительно. Он слышал доходившие из нижних отсеков глухие удары и понимал, что в любую секунду в корпусе корабля могут появиться трещины. Он видел, как матросы вместе со старпомом яростно борются с морем, с тяжелым тросом. Ему хотелось броситься к ним на помощь, но его место было в рулевой рубке. Ему надо было держать связь с ведущим буксиром, докладывать, что происходит с кораблем.

Все длилось несколько минут, но они показались ему бесконечными. Профир успокоился лишь тогда, когда Кутяну пришел доложить о сделанном. Они закрутили до предела трос, подняли его и уложили на твердую подкладку, которую прикрепили к палубе. Профир проинформировал об этом Брудана.

— Будем тянуть двумя буксирами. Трос выдержит? — послышалось в рации.

— Да! — решительно ответил Профир.

Корабль заскрежетал, будто железо о железо, какое-то время противился воле людей — трос натягивался вправо, влево, затем вверх. И вдруг нос корабля лег на волну — барк вырвался на простор. Теперь перед ним лежал путь в море.

— Поздравляю! — послышалось в рации.

Профир в свою очередь хотел поздравить Кутяну за его умелые действия. Тот того заслуживал: действовал быстро, точно, подавал нужные команды — одним словом, показал себя достойным старшим помощником командира корабля. Профиру хотелось пожать ему руку, сказать несколько теплых слов, но он лишь посмотрел на него внимательно:

— Вы правильно действовали, товарищ старший лейтенант. Но в другой раз работайте в рукавицах. Трос может повредить ладони, а на борту нужны не герои, а люди, которые могут командовать кораблем. Ступайте в медпункт!

Кутяну промолчал: командир был прав. Стальные нити троса содрали кожу — на ладонях проступила кровь. Он направился в медпункт, думая, что в голосе командира не слышалось упрека — скорее, забота и теплота.

* * *

Моряки говорят, что время в море меняет свое измерение. Часы бегут быстро. Все проходит согласно программе и ритуалу, не совсем понятному людям сугубо сухопутным.

Каждый человек на корабле знает, что ему надлежит делать. Он забывает о себе, растворяясь в вихре ежесекундных дел. Личные заботы отходят на второй план, как бы теряешь свое собственное «я», всего тебя поглощает общность, именуемая экипажем. В этом заключается сила, благодаря которой корабль почти всегда выходит победителем в борьбе с морем. Живя вместе на нескольких десятках метров, люди начинают воспринимать боль, мечты и радости товарища как свои собственные.

В эти дни об экипаже «Мирчи» еще нельзя было говорить как о полностью сложившемся. И матросы, и офицеры прибыли из разных мест, с разных кораблей, имели больше или меньше опыта, накопленного в морских походах, и это давало о себе знать. Но матросы все быстрее выполняли команды, стоически переносили морскую болезнь, дисциплинированно несли вахты, делали приборку. Жизнь на борту, полная мужества, входила в привычку.

До входа в Мраморное море сила ветра редко снижалась до 60–90 километров в час, а крен редко составлял менее 35–40 градусов. Из-за сильного волнения корабль постоянно сбивался с курса, проложенного впередиидущим буксиром, и кильватерная струя отклонялась то влево, то вправо, будто барк намеренно хотел заполнить пенящейся водой как можно большую поверхность по обе стороны от продольной оси. Смена была на постах, а судовой колокол, звучавший каждые полчаса, отмечал время ее непрерывного бдения.

Некоторые не отрываясь наблюдали за буксирным тросом, других можно было увидеть возле вспомогательного двигателя, обеспечивающего корабль током. Они старались как можно крепче стоять на ногах, чтобы не быть сбитыми продольной или поперечной качкой. Часто матросы уходили с вахты изнуренные, с бледными, осунувшимися от морской болезни лицами. Находясь на постах, они мечтали об отдыхе, а сменившись, сломленные усталостью, валились в гамаки и койки. Но если звонки оповещали о новых маневрах или об обычных тренировках по обеспечению живучести корабля, все вскакивали, словно подброшенные невидимой пружиной, и бежали на свои места.

После удара о скалистое дно, полагал Профир, в обшивке барка могли появиться если не трещины, то поры, через которые проникает вода. Поры — большая неприятность для корабля. Небольшие по размерам, они скрываются под слоем ржавчины. Если их своевременно не заделать, они расширятся, и заделка их, особенно во время движения корабля, станет практически невозможна. Поэтому командир подал команду тревоги.

Разделившись на группы по три-четыре человека, матросы начали внимательно обследовать корабль от носа до кормы. Вооружившись фонарями, они осматривали обшивку, ощупывали пальцами холодный металл, обследовали трюмы. Приказ был ясен: докладывать о любом просачивании воды, о появлении капель в любом месте обшивки. Матросы облазили весь корабль, и отовсюду поступали успокаивающие доклады: старина «Мирча» выдержал первое испытание. Только в столярной под металлическими листами был обнаружен небольшой слой воды. Но матросы не знали: была ли там вода до отплытия или она проникла через поры в обшивке. Боцман Мику тоже не мог сказать этого точно. Он снял китель, засучил рукава и начал вычерпывать воду. Наполнял черпак за черпаком и сливал в ведро. Один из матросов хотел помочь ему, но боцман остановил его. Он хотел сам выяснить, что случилось. Наконец вся вода была удалена. Боцман потребовал принести ему тряпку, вытер досуха место, где обнаружили воду, и стал напряженно ждать, не появится ли она снова. Крупные капли пота стекали у него по лбу, по щекам, собираясь в глубоких морщинах.

Убедившись, что вода больше не появляется, он приказал стоявшему рядом матросу:

— Доложи: ничего особенного!

Профир приказал завести тетрадь осмотра отсеков по каждой вахте. В ней надо было указывать состояние каждого помещения. Профир аккуратно заносил эти сведения в вахтенный журнал.

Черное море, которое они бороздили не раз во время учений и походов, не только проверило прочность корабля, но и подвергло тяжелому испытанию экипаж. А Черное море было началом пути — самого трудного в жизни барка.

* * *

На другой день после отплытия «Мирча» вошел в территориальные воды Турции. Берег едва просматривался сквозь густую пелену дождя. Шторм по-прежнему преследовал конвой. «Мирча», как и буксиры, непрерывно подпрыгивал на волнах. Каждый рывок буксира отзывался в корпусе корабля. Он взбирался на волны, замирал на секунду, содрогался и падал вниз. Матросы начали свыкаться с этой нескончаемой пляской. Они прислушивались к плеску волн о борт в ожидании последующих ударов, которые били в корпус почти через равные промежутки времени.

Особенно чувствовали это те, кто находился у двигателей. Они точно знали, когда следует держаться за что-нибудь, чтобы не быть сбитым с ног, и при этом не отрывали взгляда от термометров, от приборов, контролировавших работу двигателей. От этих людей зависела полнокровная жизнь корабля. Они следили за системами подачи электрического тока для бортовых огней, для насосов, для всех функционирующих на корабле установок. Раздевшись до пояса или оставаясь в промокших от пота майках, они проворно двигались между приборами, понимая друг друга без слов, угадывая каждое движение товарища, ведь в адском грохоте железа, при взрывах в камерах сгорания, как бы они ни кричали, все равно не смогли бы услышать друг друга.

Сейчас механикам было необходимо обеспечить бесперебойную работу только одного вспомогательного двигателя, хотя и это было нелегко. От качки к горлу подступала тошнота, от двигателя шел удушливый запах жженого вазелина. Лица механиков осунулись от усталости, но они упорно делали свое дело, не расслабляясь ни на минуту.

Среди них был и капитан-лейтенант Мынеч, прибывший на корабль за несколько часов до отплытия. Профир знал его — о нем на флоте ходила молва как об опытном моряке. Рассказывали, что он плохо слышит — якобы оглох от грохота двигателей. Это был массивный человек, который почти постоянно мял в коротких, словно обрубки, пальцах ком ветоши или тряпку неопределенного цвета. Говорил он мало. В основном он пользовался двумя словами: «Да» и «Понял» или же фыркал себе под нос, если был чем-то недоволен.

В первый же день службы Мынеча на корабле забарахлил двигатель. Облачившись в черный халат, лопавшийся на его широких плечах, он спустился в машинное отделение. Несколько раз, словно вокруг невиданного зверя, обошел вокруг двигателя. Потом уверенно подошел к щитку и решительно нажал на кнопки. Ко всеобщему удивлению, двигатель подчинился полученной команде. Если до этого он капризничал, чихал, захлебывался, тарахтел, то теперь стал работать ровно, без фокусов. Знающие дело матросы поняли, что перед ними мастер — золотые руки, и с восхищением наблюдали за его действиями. Двигатель по-прежнему работал без перебоев. Мынеч нажал на рукоятку ускорения, и машина взревела, словно разъяренный зверь. Этот рев заполнил весь отсек и проник через перегородки в рулевую рубку. Услышав его, Кутяну, стоявший рядом с Профиром, вздрогнул и хотел было броситься узнавать, что случилось, но командир сказал спокойно:

— Оставайся на месте, там капитан-лейтенант Мынеч.

Механики, свободные от вахты, собравшись позади офицера, следили за ним. Доведя обороты двигателя до предельных, когда все вокруг задрожало от рева, он сбавил обороты — так, на полном ходу удерживают вожжами горячего жеребца. Машина продолжала работать в полную силу. Повторив операцию несколько раз, Мынеч, постепенно сбавляя обороты, остановил двигатель, вытер ветошью руки и записал в журнале: «Двигатель работает нормально», потом расписался: «Капитан-лейтенант Марин Мынеч», В показавшейся неестественной после грохота тишине он обратился к стоявшим неподвижно матросам:

— Хм, теперь надо обтереть его, — и принялся тщательно вытирать двигатель, и все молча приступили к работе.

Мынеч оставался внизу, в машинном отделении, три вахты подряд — двенадцать часов. Собрав механиков, распределил их по вахтам и подал список на утверждение командиру. Теперь он мог уходить, было кому присмотреть за работой двигателя, но на палубе он не появился. Наблюдал за приборами, прикладывал руку к кожуху машины, словно желал почувствовать ее пульс, потом садился на ящик для инструментов возле щитка управления.

Когда корабль ударился килем о дно, он поднялся и остался стоять неподвижно, будто прилип к железному настилу. Остальные матросы содрогнулись — темная волна страха захлестнула их души. Капитан-лейтенант Мынеч застыл на месте, ухватившись за рукоятки, будто слившись с двигателем в единое целое. И только когда после нескольких рывков «Мирча» снова начал ритмично подпрыгивать на волнах и возобновился плеск воды об обшивку, Мынеч подал знак вахтенному механику встать у щитков, а сам вышел на воздух, на палубу. Механики гордились мужеством Мынеча. Казалось, остановись двигатель — и капитан-лейтенант рухнет рядом Он словно и жил только ради того, чтобы двигатель работал безотказно.

* * *

Поднявшийся на борт лоцман-турок не умолкал ни на секунду, и, только когда корабль вошел в пролив Босфор, он несколько успокоился. Турок не переставая хвалил румынский флот и румынских моряков. Причиной тому, возможно, была бутылка цуйки, которую Профир предусмотрительно поставил на виду. Заметив ее, лоцман произнес, улыбнувшись в усы:

— Румынски цуйка — файн напиток.

Турок был скорее нордического, чем восточного типа: у него были белокурые волосы, голубые глаза. Похвалив румынскую цуйку, он признался Профиру, что, хотя работает лоцманом уже одиннадцать лет, впервые видит корабль такого типа выходящим из Черного моря. Профир улыбнулся и ответил не по-английски, как можно было ожидать, а по-турецки:

— Теперь не раз увидите.

Лоцман посмотрел на него удивленно, но понял, что тот не шутит. В порту Чанаккале турецкий лоцман сошел, не забыв адресовать Профиру извечное пожелание моряков всего мира:

— Попутного ветра!

И Профир дружески ответил ему:

— И тебе, моряк!

* * *

Медленно опускалась ночь. По обеим сторонам пролива выступали из темноты сонные высокие берега. То тут, то там в редеющей предутренней мгле мерцали слабые огоньки. По склонам, спускающимся к воде, просматривались редкие домики. Вокруг царила глубокая тишина. Конвой медленно скользил по водной дороге между европейским и азиатским берегом Турции. В этом месте через пролив Дарданеллы открывался узкий проход в Эгейское море, что требовало от мореплавателей внимания и умения.

После перехода конвой укрылся в порту. Секунда, вторая… Остановился корабль или продолжает скользить вперед? Только лязг якорной цепи снял напряжение. После долгого пути матросов не покидало ощущение, что они все еще продвигаются вперед. Это характерно для перехода из одного состояния в другое, когда тело томится по отдыху, но еще не отделалось от привычного движения.

…Лязг уходящего на дно якоря всегда означает какой-то пройденный этап. Будто еще не уверовав полностью в предоставляемый ему отдых, старина «Мирча» замер на месте. Ему нужна была эта передышка, перед тем как устремиться дальше.

Мглистый рассвет отступал к западу. Стали видны улицы города, люди, машины. С наступлением утра все больше судов проходило по каналу в обоих направлениях, почти касаясь бортами друг друга. Матросы с «Мирчи» следили за ними, наслаждаясь минутами покоя. Каждый моряк умеет ценить такие минуты. Они выпадают редко, и им нужно уметь радоваться, даже если моряки начинают тосковать по дому. Со всех сторон их обступают воспоминания, и моряки становятся молчаливы. Неписаный кодекс морского братства требует от каждого свято охранять молчание товарища.

— Отремонтирована душевая. Экипаж может принять душ, — сообщили из рулевой рубки.

Эта весть обрадовала всех. Горячие струи приятно хлестали по пропитанной потом и соленой морской водой коже. С каким удовольствием после душа можно нырнуть в гамаки! Только вахта осталась на своих местах.

Профир записал в вахтенном журнале: «Сплошная облачность, холодный порывистый ветер. Стоим на якоре в порту Чанаккале». Заложил ручку между страниц журнала и тут же плюхнулся на стул. Первый этап перехода прошел нормальной «Мирча» вел себя превосходно, но все же Профир сознавал, что самое трудное впереди. Нужно верить. Верить в корабль и людей. В этом — единственная моральная поддержка на время предстоящего пути.

Через некоторое время Профир поднялся и прошел в свою каюту. На какое-то мгновение мысли его перенеслись домой.

* * *

Тишина на борту корабля всегда преходяща. Нормальным состоянием является непрерывное движение, сопровождаемое шумом двигателя и гудением ветра в парусах. «Мирча» не был исключением в этом отношении. Неподвижность лишала красоты его линии. Гордо вздымающийся над волнами нос, рвущийся вперед бушприт и мачта, упирающаяся в небо, — таким хранили его в памяти все моряки.

16 октября. Снова в море. И будто чтобы поскорее поставить все на свои места, ветер окреп, а волны с силой ударяли в корму. Горизонт впереди все расширялся, становился серым, почти черным, предвещая непогоду. Барк тянули оба буксира — впереди «Витязул», затем «Войникул», а за ними следовал «Мирча». Первым подпрыгивал на волне «Мирча», за ним «Войникул» и последним «Витязул», будто нанизанные на одну нить. Берега давно не было видно. Дождь, нескончаемый дождь, подхватываемый порывами ветра, хлестал по палубе. Облака опустились так низко, что казалось, они касаются мачт.

Ведущий буксир регулярно, через каждый час, передавал приказы о буксировке и порядке следования. Все остальные вопросы решались на самом «Мирче». Буксировка осуществлялась с твердым соблюдением правила: при бурном море буксиры тянули «Мирчу» по очереди — один выполнял функцию наблюдения. При спокойном мэре тянули оба буксира. То были буксиры с мощными двигателями, современными системами управления и навигации. У «Мирчи» ничего этого не было. Иногда он дергался, словно желая освободиться от тянувших его тросов, или вздрагивал, выражая желание двинуться вперед самостоятельно. Трос протяжно скрипел, натяжение его ослабевало, когда корабль преодолевал волну или попадал между гребнями волн. Именно в этом и заключалась опасность. Были установлены подставки для троса, но сила тяги была большой и сопротивление барка увеличивалось с усилением волнения.

Мику слышал этот глухой скрежет и хотел обратиться к командиру с просьбой выдать вахтенному матросу на корме карманный фонарик, чтобы можно было проверять состояние буксирного троса ночью. В каждой вахте он назначал одного матроса на корму, который должен был следить, чтобы трос находился в полной исправности. Сменой вахт занимался он, каждый раз думая о том, достаточно ли наблюдать за состоянием троса только на слух. Днем можно было видеть невооруженным глазом, не перетерся ли он, а ночью? Пока ничего не случилось. Мику пытался прогнать беспокойные мысли: «Ведь так приказал старпом, а он все должен знать…» Но непрерывный скрежет железа не давал ему покоя. Он хотел было пойти к вахтенному матросу на корме и дать ему фонарик, но тут же представлял, как старший лейтенант Кутяну, преисполненный важности и высокомерия, зло смотрит на него. И это его останавливало.

Но все же в один из вечеров он не выдержал. Нашел в своих вещах маленький карманный фонарик с направленным пучком света, взял его и вышел на палубу. Моросил мелкий дождь, холодные капли затекали за ворот дождевика, вызывая дрожь во всем теле. Мику поднялся на верхнюю палубу и направился к матросу, стоявшему на вахте на носу барка. То был Саломир. Он стоял, закутавшись в накидку, и, энергично махая руками, хлопал себя по бокам — наверное, замерз. Саломир увидел боцмана, когда тот был совсем рядом. Матрос испуганно вздрогнул, но боцман его успокоил:

— Ну как? Озяб?

— Да, товарищ боцман, — ответил Саломир. — Вот, согреваюсь.

— Смотри в оба за тросом. Возьми вот этот фонарик и время от времени посвечивай.

— Товарищ боцман, я и так все время гляжу за тросом, просто хотел размяться немного… — начал оправдываться матрос, подумав, что боцман его в чем-то упрекает.

Мику протянул ему фонарик:

— Хорошо. Я знаю, что ты глядишь за тросом. Держи и передай его следующей смене, — закончил боцман и вернулся к себе. Через несколько часов ему предстояло заступать на вахту — надо бы отдохнуть.

Утром он встретился с Кутяну. Вернее, тот пришел в его каюту. Боцман поднялся с края кушетки, готовясь к очередной стычке. Возможно, тот увидел фонарик, узнал, что это он дал его вахтенным, и теперь пришел сделать ему замечание. И кто? Этот юнец, возомнивший себя бывалым моряком! Он ждал, что скажет старший помощник, но, к его удивлению, Кутяну сел на стул и устало произнес:

— Сегодня ночью я несколько раз проверял буксирный трос… Вроде ничего… Вам пришла хорошая идея о фонарике…

Мику пристально посмотрел на Кутяну — он не шутил. Говорил спокойно, без тени иронии. Мику ничего не ответил, и Кутяну тоже молчал. Через некоторое время старпом встал, сунул руки в карман дождевика и извлек оттуда небольшой пакет:

— Передайте, пожалуйста, Саломиру. Может, он еще не разучился играть… — добавил он и вышел.

В пакетике лежала губная гармошка. Мику несколько секунд держал инструмент на ладони, будто видел его впервые. Улыбнулся про себя. По сути дела, старший лейтенант Кутяну не такой уж злой человек, каким ему хотелось казаться.

* * *

Старший помощник Кутяну разложил на столе большую карту, на которой цветными карандашами разметил маршрут конвоя. Он тщательно обозначил места, где проходил «Мирча», и со всеми подробностями регулярно рассказывал матросам все, что знал об островах, мимо которых проходил конвой, о людях, их населяющих. А знал он многое. Матросы слушали его внимательно и в душе восхищались им. Но всякий раз, когда он подходил к матросам, первый, кто замечал его, подавал сигнал, и все сразу делали серьезный вид. Раздавалось: «Тсс!» или «Идет!» — и они переставали дурачиться, шутить и принимали уставную стойку, чтобы не вызвать неудовольствия старшего помощника.

В присутствии боцмана Мику они вели себя иначе. Тот своим рассудительным, спокойным голосом тоже рассказывал о пути, и пусть даже знал он меньше Кутяну, его слова доходили до их сердец. Они осмеливались делиться с ним тайнами, в которые могли бы посвятить только своих друзей. И всегда у Мику находилось теплое слово для каждого. Он садился между ними, слушал, давал всем возможность выговориться, а потом не торопясь начинал рассказывать сам. Со временем некоторые его слова и присказки прижились, повторялись на каждом шагу. Матросы считали его своим, и это нравилось старому боцману. Многие их желания и мечты были ему знакомы, все это пережил когда-то и он, поэтому ему нетрудно было понять их. Нередко матросы заводили разговор о женщинах. Сначала стесняясь, дрожащими голосами, потом все более уверенно. Мику понимающе улыбался и начинал: «Когда я был молодым, как вы…»

И даже если немного привирал, он знал, что его слова успокаивают моряков, скрашивают их нелегкую службу. Море, жизнь, расписанная по вахтам, очереди на уборку, постоянная готовность вскочить по ночной тревоге не могли лишить людей желания помечтать, вспомнить дом, родных и близких, рассеять сомнения, попросить совета. Матросы раскрывали боцману свои души, и он выслушивал их с пониманием. Рядом с ним они чувствовали себя спокойно, у него находили сочувствие и поддержку.

Кутяну ощущал душевную близость экипажа и Мику так же остро, как неприязнь к себе. Когда старший лейтенант заканчивал свой рассказ о местах, мимо которых проплывал «Мирча», сворачивал карту и уходил, между ним и матросами сохранялся холодок, как принято между начальником и подчиненными. И этого нельзя было не заметить. Он осторожно пытался сблизиться с матросами, но это ему не удавалось. Он завидовал Мику, который сумел завоевать их сердца. Старпом не раз наблюдал, что, как только боцману требовались один или два человека на уборку или любую другую работу, сразу добровольно выражали готовность почти все. Кутяну обманывал себя: «По мне, пусть выполняют приказы, пусть выказывают уважение ко мне, как того требует устав…»

В глубине его души боролись два разных характера: один требовал, чтобы он был добрым, человечным, избавлялся от начальственной гордыни по отношению к экипажу, состоящему из тридцати четырех душ, другой хотел слышать только о приказах, дисциплине, вахтах согласно Уставу корабельной службы. И вот этот другой побеждал чаще, мешая Кутяну установить дружеские отношения с экипажем.

Старпом старался как можно чаще устраивать проверки на корабле. Ничто не ускользало от его внимания. Если замечал какой-нибудь непорядок, тут же принимал строгие меры. Однажды после беседы со свободной вахтой о маршруте следования — корабль тогда проходил между многочисленными красивыми островами Эгейского моря — он решил провести проверку личных шкафов. Матросы молча открыли дверцы шкафов и стали около них, ожидая, как всегда, нагоняя. Задняя стенка каждого шкафа была обклеена вырезанными из журналов портретами женщин. Кутяну взорвался:

— Вы где находитесь? На пиратском корабле, что ли? Немедленно сдерите все эти пошлые картинки. — И он принялся рвать иллюстрации.

Напротив шкафа, принадлежащего Саломиру, он остановился:

— Ты что, не слышал приказа сорвать все картинки?

— Слышал, товарищ старший лейтенант, — ответил матрос.

— Тогда почему не выполняешь?

Кутяну показал на оставшуюся фотографию размером с почтовую открытку, изображавшую бегущую девушку с развевающимися волосами… У девушки были красивые, улыбающиеся глаза.

— Это фотография моей невесты, и я ее не порву, — твердо ответил Саломир.

Пожалуй, впервые офицер не знал, как реагировать. Подбородок у него дрожал, ему казалось, что по щекам сбегают капли холодного пота. Опять Саломир! Снова этот матрос бросает ему вызов. Он, Кутяну, сделал шаг к примирению — вернул губную гармошку, но матросы его не понимают. Он обязательно доложит командиру о Саломире и попросит принять меры. Ведь его примеру могут последовать другие. Они могут отказаться выполнять приказы, и тогда…

* * *

Остались позади острова Киклады. Круглые, буро-красные столбы с красивыми названиями Андрос, Тинос, Наксос встречались все реже. Море успокоилось, водная гладь впереди ширилась. Ветер стих, дождь больше не лил. Слышалось лишь журчание воды, разрезаемой форштевнем и монотонный гул двигателя. Сверху простиралось высокое и ясное, промытое дождем небо, по которому плыли лохматые облака, сливающиеся с горизонтом. Конвой пересек Эгейское море, держа курс через Китирский пролив на мыс Матопан, — до него оставалось 70 миль. Все сильнее чувствовалось свежее дыхание Средиземного моря. Вдруг из-за горизонта выплыло солнце и ярко осветило корабль. Море напоминало затуманенное легкой рябью зеркало. Пропитанный запахом водорослей воздух ласково обтекал киль. Всех охватило неизвестно откуда нахлынувшее волнение. Свободная вахта загорала на палубе. Матросы, раздевшись до пояса, стояли на носу, на верхней палубе, на корме, на полуюте, радуясь ласковому солнцу.

Профир был в рулевой рубке. Со времени отплытия он не спал в своей каюте, предпочитая жесткий узкий диван в помещении рядом с рулевой рубкой. Почти все время — и днем и ночью — его видели склонившимся над картами или с биноклем на мостике. Здесь и нашел его Кутяну. Командир, прямой и неподвижный, вглядывался в едва угадываемые вдали острова. Профир будто не заметил прихода старшего помощника, и Кутяну не знал, как начать разговор. Ему было трудно докладывать командиру о том, что случилось накануне. Да и что, собственно говоря, докладывать? Что у него все время такое ощущение, будто матросы сторонятся его, избегают встреч с ним? Что мог ответить ему командир? Дать рецепт, следуя которому он смог бы найти путь к сердцам матросов? Это означало бы признание им возможных ошибок, но он, Кутяну, был уверен, что ни в чем не ошибся. Матрос остается матросом и, где бы ни находился, должен выполнять приказы старших независимо от того, нравятся они ему или нет.

Терзаемый мыслями, старпом не заметил, как Профир опустил бинокль и вопросительно посмотрел на него:

— Не хотите взглянуть на корабль? Смотрите, какой у него красивый силуэт.

Кутяну вздрогнул, не сразу вырвавшись из плена обступивших его вопросов, на которые он не находил ответа:

— Да, конечно…

В линзах вырисовывались контуры белого корабля с трехцветным флагом на мачте. Кутяну вгляделся внимательнее. Да, действительно, это румынское судно. Сверкая на солнце, оно, прижавшись к линии горизонта, следовало курсом, противоположным курсу «Мирчи».

— Направляется домой, — прошептал он.

— Да, думаю, идет на родину, — подтвердил Профир. Командир покинул рулевую рубку и, вернувшись через несколько минут, проговорил:

— Попросил ведущий буксир передать от нас пожелания доброго пути. Когда еще свидимся…

Ударение на слове «от нас» означало, что он имеет в виду корабль со всем его экипажем. Когда сверкающее белое пятно исчезло, он добавил:

— Парни хорошо себя ведут. Настоящие матросы. Думаю, и ты убедился в этом…

Что мог ответить Кутяну? Возразить, рассказав о случае в кубрике? «Думаю, и ты убедился…» Он-то убедился в обратном. Профир тем временем продолжал:

— Хорошо, что ты их знакомишь с маршрутом. Люди узнают нечто новое для них. Продолжай, пожалуйста, и дальше. Но надо начинать с вестей из дома. Вот здесь несколько принятых по радио выпусков последних известий. Познакомь экипаж. Им это будет интересно.

Кутяну взял листки и хотел уйти.

— Постой! — Командир с многозначительной улыбкой посмотрел на него и протянул руку: — Поздравляю! Вечером будем чествовать тебя всем экипажем. Я распорядился все приготовить.

Теплая волна обволокла Кутяну с ног до головы. Сегодня ему исполнялось двадцать семь лет, и командир не забыл об этом.

— Благодарю вас, — пробормотал он и крепко пожал протянутую ему большую жесткую ладонь. Потом медленно спустился с мостика. Ему нужно побыть наедине со своими мыслями.

Несколько матросов драили палубу. Они обливали ее сильной струей из шланга, терли щетками, и скопившаяся грязь собиралась черными слоями. Матросы дурачились, обливая друг друга из шлангов. Когда Кутяну проходил мимо них, его заметили и прекратили дурачества. Но те, кто не слышал сигнала «Идет», продолжали забавляться по-прежнему. Мощная струя обдала Кутяну с ног до головы. Вода была холодной, и он это прочувствовал, промокнув до нитки. Матросы застыли на месте. Он, будто даже не заметив их, перепрыгнул через собравшиеся на палубе лужи и направился в свою каюту переодеться. Через несколько минут ему предстояло заступить на вахту, а кроме того, ему надо было надеть новую форму, чтобы вечером явиться в офицерскую каюту при параде.

После вахты его ожидали командир, капитан-лейтенант Мынеч, боцман Мику, Антон и другие офицеры. Они выпили по рюмке вина из «стратегических запасов командира». По очереди пожелали ему здоровья и счастья. Затем Профир подал знак коку, и тот внес на подносе большой румяный пирог. Командир подбодрил Кутяну:

— Давай разрезай и угощай нас. Этот пирог испечен на борту. Капитан-лейтенант Мынеч с механиками отремонтировали пекарню. С завтрашнего дня будем печь хлеб. А этот пирог ребята испекли специально для тебя. Это их подарок. — Видя, что Кутяну колеблется, Профир добавил:

— Ну давай же! Ты что, не хочешь угостить нас?

Старпом разрезал румяную корочку, раздал каждому по кусочку — в каюте запахло пряностями и ромом. Все провозгласили в его честь «Многие лета». Постепенно все оживились, послышались шутки. Кутяну с удивлением обнаружил, что у Профира приятный голос, что хмурый Мынеч знает бесконечное множество смешных историй, что у Антона большой запас застольных песен, что Мику пьет вино маленькими глотками, сначала рассматривая его на свет. Много шутили, смеялись. Вместе со всеми смеялся и Кутяну. Этот день стал для него истинным праздником и немного откровением — он по-новому увидел людей, служивших рядом, и ему было хорошо с ними.

* * *

Днем время шло быстрее — вахты, уборки, укладка колец на буксирный трос. Ко всему этому матросы привыкли. Им был знаком каждый уголок корабля. Их речь стала своего рода кодом, едва понятным морякам с других кораблей.

Они устраивали друг другу самые невероятные сюрпризы. Например, подвешивали над какой-нибудь дверью полное ведро воды. Кто первым открывал дверь, тот оказывался облитым с ног до головы. Ослабляли узлы одного из гамаков, и несчастная жертва оказывалась на полу вместе с постельным бельем. Они не упускали ни одного случая подшутить друг над другом.

Но к вечеру все становились задумчивыми. Мало разговаривали между собой. Стояли на палубе, устремив взгляд куда-то вдаль. Опершись на планширь или усевшись прямо на палубе, предавались воспоминаниям, и каждый думал о своем, принадлежащем только ему. А когда на небе появлялись звезды, матросы уходили в кубрик. И там, раскачиваясь в гамаках, мечтали с открытыми глазами. То в одном, то в другом конце в голубоватом свете ночных ламп раздавались вздохи.

* * *

Говорят, хороший день узнается с утра. Но в море в этом никогда нельзя быть уверенным, потому что штормы, как правило, начинаются вечером. Так случилось на шестой день плавания. Средиземное море дремало под горячими лучами солнца. Казалось, от зноя оно совсем разленилось. Воздух дрожал, слоясь, небо будто растопилось и слилось с морем. Конвой медленно продвигался вперед, рассекая густую зеленоватую пасту. С левого борта — Африка, с правого — Европа.

«Мирча» спокойно вспарывал сверкающую водную гладь, оставляя позади себя широкие пенистые борозды. Но медленность хода была всего лишь ощущением. Застоявшийся воздух обволакивал корабль горячими струями. Не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Чуть раньше барк врезался в полосы прохладного воздуха, который просачивался меж мачтами. Теперь корабль будто поместили под огромный стеклянный купол, сквозь который солнце нещадно палило в макушку.

Буксирный трос вдруг ослаб — свидетельство того, что конвой остановился. Профир несколько раз пытался связаться по радио с «Войникулом», но с буксира не отвечали. Он хорошо видел матросов на буксире и почувствовал, что там случилось что-то непредвиденное. «Что же произошло? Почему остановили двигатели?» — хотел он крикнуть, но воздержался. Если бы действительно случилось что-то серьезное, ему бы сообщили. И потом, до связи не имело смысла тревожиться. Его беспокойство неизбежно передалось бы экипажу… Поэтому он стоял на носу и ждал. Через некоторое время пришло сообщение: «У нас авария главного двигателя. Принимаем меры».

Вот теперь Профир заволновался. Он знал, что на борту «Войникула» находится Брудан, в опыте и профессионализме которого никто не сомневался. И если он приказал остановить конвой, значит, дело серьезное. Запыхавшийся, со слипшимися от пота волосами появился Мынеч:

— Только бы не начался шторм…

Главный механик выразил и его, Профира, мысли. В этом районе Средиземное море очень коварно. В любую минуту, как гром среди ясного неба, мог начаться шторм. А в теперешнем их положении барк был беспомощен и мог оказаться легкой добычей разъяренной стихии. В судовых журналах проходящих здесь кораблей отмечалось, что этот район известен неустойчивой погодой, особенно осенью.

Оставалось лишь ждать, возлагая надежды на умение механиков «Войникула» и терпимость моря.

Матросы «Мирчи» почувствовали, что случилось что-то серьезное, хотя им никто ничего не говорил. Неподвижность барка, от чего они уже отвыкли, представлялась им чем-то из ряда вон выходящим, вызывала беспокойство. Они собрались у бортов и стояли уцепившись руками в планширь, пытаясь выяснить, в чем дело. На жару они больше не обращали внимания. Переводя вопросительные взгляды с по-прежнему ясного неба на буксир впереди, они видели, как по палубе буксира снуют матросы, и задавали себе вопрос: «Как долго продлится ремонт?» Посмотрев на палубу, Профир на какое-то время задумался, потом решительным голосом приказал:

— Все по местам!

Из группы матросов, сгрудившихся у бортов на верхней палубе, донесся голос боцмана Мику:

— Есть, все по местам!

Через несколько секунд дудки оповещали о приказе. Только таким способом можно было вывести экипаж из состояния томительного ожидания. К тому же, если вдруг налетит шторм, все будут готовы встретить его.

Мынеч не находил себе места. Он нетерпеливо переступал с ноги на ногу, непрестанно вытирая ладони о замасленную тряпку, с которой никогда не расставался. Ему не нужны были слова о готовности буксира следовать дальше, для него было достаточно услышать ровный шум двигателей и увидеть дым, выходящий из трубы «Войникула». Но поскольку дым все не показывался, он не выдержал:

— Разрешите спустить шлюпку? Может, я смогу чем-нибудь помочь.

Никогда его голос не звучал столь просительно, и Профир уже готов был вызвать по радио Брудана, когда со стороны буксира послышались хлопки. Сначала редкие, будто не осмеливающиеся нарушить установившуюся вокруг тишину, потом все более частые, уверенные. Беловатый дым потянулся к небу из трубы буксира.

— Продолжаем движение, — послышался в аппарате сухой, как показалось Профиру, усталый голос Брудана.

Заработал двигатель и на «Витязуле». Буксирный трос натянулся, с сильным всплеском показавшись из воды. Конвой, как обычно, продолжал движение.

* * *

Средиземное море оказалось верным себе. Солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая воды багрово-красными пятнами. На небе начали громоздиться друг на друга темные облака. Появились стаи дельфинов. Они делали грациозные прыжки над водой, показывая темные спины и белое брюхо, и поспешно удалялись в сторону, противоположную движению конвоя. Заметив их, Профир проговорил:

— Приближается шторм, — и дал команду: — Срочно закрепить все предметы в отсеках!

Вышедший на палубу Кутяну посмотрел на него с некоторым удивлением: он не разделял опасений командира о приближении шторма. Ветер был слабый. Вода переливалась почти прозрачными гребнями, не пенясь. Над морем висела низкая мгла. Старпом передал приказ во все отсеки и подошел к командиру. В его взгляде можно было прочесть и восхищение, и немой вопрос. Между тем командир почувствовал приближение шторма по хорошо известным опытным морякам признакам, и появление дельфинов было одним из них. Эти красивые и умные животные всегда бегут с того направления, откуда приближается шторм, как потом объяснил Профир своему старпому. Буря намеревалась проверить на них свою силу, но они были готовы к схватке с ней.

* * *

Вечерело. Опустевшие палубы отливали чернотой. На горизонте, окруженное белесым ореолом, опускалось в море солнце. Ночь все с большей жадностью поглощала окружающее. С наступлением темноты усилился ветер, с подвыванием проносившийся над гребнями волн. Словно по сигналу, небо прорезала длинная молния, осветив все белым светом. От неба до моря и от моря до неба несколько раз прокатился раскатистый стон. По поверхности воды, вспенивая ее, хлестнули крупные холодные капли.

Барк встретил удар ошалелой пляской. Резко качнулся в сторону, и мачты описали полукруг. Корабль дернулся на буксирном тросе, наподобие животного, неожиданно получившего удар. И все же он храбро ответил на вызов стихии. Вздымая нос, он вырывался из плена волн и следовал дальше за буксиром, который был едва различим среди громоздившихся гор воды. Его было видно секунду-другую на гребне волны, затем он падал вниз, будто желая утащить барк за собой на дно. «Мирча» противился, останавливал падение буксира, и трос натягивался, вибрируя в струях воды.

Время от времени перекрещивающиеся молнии ярко освещали разъярившуюся бездну, и тогда можно было различить конвой, мечущийся среди бурунов и вызывающе продвигавшийся к центру бури. Порывы ветра с дождем остервенело набрасывались на мачты, зеленоватые валы воды перехлестывали через планширь. Апокалиптическая игра волн будто разбудила в барке скрытое стремление к свободе, но металлический трос упрямо тащил его за бушприт в пропасть.

С ведущего буксира Брудан спросил:

— Как вы себя чувствуете?

Профир поспешил ответить:

— Хорошо, — хотя видел, что лицо у Кутяну белое как мел.

Старпом стоически переносил качку. Труднее было перебороть морскую болезнь, и он время от времени выходил из рубки, будто подталкиваемый внутренней пружиной, становился спиной к ветру, и, как ни крепился, ему приходилось платить дань этой нежелательной слабости. Холодные брызги хлестали его по лицу, помогая прийти в себя. Но, справившись с приступом, он не осмеливался поднять глаза на Профира, который, уцепившись руками за край стола, смотрел через заливаемое дождем стекло.

— Каким курсом следуем? — спрашивал командир, и Кутяну, забывая об иголках, впивавшихся в желудок, нагибался над картой и говорил прерывающимся голосом:

— Норд-ост… столько-то градусов.

Кутяну хотелось пойти отдохнуть, голова у него гудела, он все чаще выходил из рулевой рубки. Профир каждый раз спокойно спрашивал его о состоянии корабля. Он спросил также, побеспокоился ли старпом о том, чтобы на палубе были натянуты канаты, за которые могли держаться матросы при передвижении, и о других деталях. Кутяну приходилось сдерживать внутренние позывы и отвечать точно и ясно. Профир не принимал во внимание его болезнь или это только казалось?

В кубрике в неестественных позах лежали несколько матросов, свободные от вахты. Они были не в состоянии двигаться. Но камбуз работал. Люди несли вахту, и их надо было кормить, хотя сама готовка превратилась в мучение: пища выскакивала из закрепленных котлов. И процесс еды требовал неимоверных усилий: во-первых, надо было крепко держать котелок, а во-вторых, при одном виде пищи к горлу подступала тошнота.

Мику, зная об этом, спустился на камбуз. Увидев Кондрю, маленького юркого матроса, державшего в одной руке половник, а другой уцепившегося за край плиты, боцман немного успокоился. «Хорошо, что хоть этот сдюжил!» — подумал он.

— Ну, как дела?

— Идут, товарищ боцман, только вот море это… — пробормотал кок, отпустив крепкое ругательство.

Кондря был остер на язык, мало кто выходил с камбуза без его благословения, но поваром он был отменным. Мику обнаружил у него еще одно достоинство — он не страдал морской болезнью. Это была просто находка для экипажа в подобных условиях.

— Еда готова?

— Да.

— Тогда бери кастрюли — и за мной.

Кок посмотрел с удивлением: в своем ли боцман уме? Куда он пойдет с кастрюлей чорбы? Но если он так хочет… Он боцман и знает, что делает.

— И хлеба взять?

— Возьми и пойдем!

Они сложили в мешок нарезанный хлеб, ложки, взяли кастрюлю за ручки с одной и другой стороны и вышли на палубу. Дождь лил сильнее. Чувствуя, как палуба подпрыгивает под ногами, они медленно, осторожно направились к кубрику.

В дверях Мику остановился и повернул выключатель. Свет залил помещение.

— Встать! Что здесь, поликлиника? Палата для беременных?

От громкого голоса боцмана изнуренные люди вздрогнули. Они привыкли к его спокойному тону, и вот именно сейчас, когда силы на пределе, когда доброе слово было бы бальзамом, он вдруг набросился на них. На какое-то мгновение возникло желание не подчиниться ему, но, собрав последние силы, они стали подниматься.

— Чтобы через десять минут здесь была абсолютная чистота!

Спустя десять минут он вернулся вместе с Кондрей. В кубрике было чисто. Матросы и сами не знали, как им удалось привести все в порядок.

— Бачковой, раздать миски! Кондря, разливай чорбу! — приказал боцман.

Каждый зажал между колен миску, стараясь не пролить содержимое. Вначале ели медленно, через силу. Но, почувствовав, что от горячей чорбы становится лучше, начали отхлебывать с жадностью. Мику, сидя на ящике, ел вместе со всеми. Он исподволь наблюдал за матросами и видел их землистые лица с синими кругами под глазами. Опыт старого моряка подсказал ему, что надо заставить людей поесть. Шторм может продлиться долго, и организм, обессиленный голодом и морской болезнью, может ослабеть, а это опасно. Он первым опустил ложку на дно пустой миски:

— Спасибо, Кондря, чорба была что надо!

Кок счастливо улыбнулся, но боцман уже не смотрел на него. Крикнул:

— Все! Вахты по местам, остальные делятся на группы и осматривают корабль из конца в конец. Пройдемся по всем отсекам, проверим, не проступает ли где вода. Ясно?

Он понимал, каким мукам их подвергает, но в таком состоянии оставлять их было нельзя. Матросы, еле таща ноги, хмурые, вышли на палубу. Некоторые, подгоняемые мучительными спазмами в желудке, бросились к бортам, но, вернувшись, направились по местам, указанным боцманом.

Как бы то ни было, это была победа. Вопреки шторму, который не стихал, они боролись со своей собственной слабостью.

Неожиданно ветер стих. Побежденная стихия осталась позади конвоя. Маленькие далекие звезды заискрились на небе, напоминая светлячков в глубине пещеры. Матросы, сменившиеся с вахты после шторма, заснули мертвым сном.

У Кутяну было такое ощущение, будто он двигается автоматически, не чувствуя ни ног, ни рук. Он определял расстояния, проводил линии на карте, но страшная слабость во всем теле клонила его в сон. Он рухнул бы на стул и остался сидеть так, если бы не Профир. Кутяну видел, как тот стоял на палубе — прямой как статуя, и тогда он, превозмогая себя, сжав челюсти, снова принимался за работу. Ему казалось, что Профир исподволь наблюдает за ним. Это еще больше подзадорило офицера. «Если может он, значит, могу и я», — сказал он самому себе. Командир должен видеть в нем помощника, способного одолеть и слабость и усталость. И он собрал последние силы, хотя голова горела и боль, словно клещами, сжимала грудь. С него достаточно, что он опозорился во время шторма — не сумел справиться с морской болезнью. Ни за что на свете он не покинет рулевую рубку. «Может командир, значит, должен держаться и я», — упрямо повторял он. Это «должен» удерживало его на ногах. Что это за старпом, если во время похода завалится спать? Матросы страдали не меньше, чем он, однако никто не жаловался. Не только его одного тряхнул шторм. Да и он не жаловался, хотя чувствовал, как жаром обдает все тело. Он взглянул на свои руки — они безудержно дрожали, как дрожали и губы. Голова шла кругом. Что это такое с ним? Снова начинается шторм. Стол задвигался, и линии на карте безостановочно прыгали перед глазами. Палуба ходила ходуном. Он безуспешно пытался сдержать дрожание рук, как сквозь сон услышал Профира:

— Каким курсом следуем?

Огненная вертушка безостановочно крутилась перед глазами. Зубы стучали. Его попеременно охватывал то жар, то холод. Он хорошо знал, каким курсом идет корабль, ведь он докладывал об этом Профиру. Почему же он опять спрашивает? Вдруг голос Профира раздался совсем рядом:

— Что с вами, товарищ старший лейтенант?

Только теперь пелена перед глазами расступилась, в Кутяну увидел на пороге Профира.

— Ничего, товарищ командир, наверное, желудок… — тихо ответил старпом.

— Хорошо, ступай к себе в каюту. Немного отдохни — это пойдет тебе на пользу…

— Не могу… Я на вахте…

— Тебя подменит боцман Мику…

Боцман Мику… Тот, кого любят матросы… Боцман его заменит, потому что он не может отбыть до конца свою вахту? То есть получается, что Профир, Мику, Антон, Мынеч — все могут, а он, старший лейтенант Кутяну, не может… Он почувствовал, как у него пересохло во рту. Сделав над собой усилие, он проговорил:

— Я останусь все же…

Профир напрягся — под кожей дернулась жилка. Медленно и четко произнес:

— На этом корабле я командую, товарищ старший лейтенант! Спускайся в свою каюту! Я решаю, что хорошо и что плохо.

Кутяну не оставалось ничего другого, как покинуть рубку. Профир действительно был командиром, и его приказы должны были исполняться. Этот приказ старпом воспринял как свое поражение, но вынужден был подчиниться. Он застегнул китель и нетвердыми шагами вышел из рубки.

* * *

Стены каюты, казалось, раздвинулись, она стала намного больше. К тому же стены стали прозрачными и через них проникал голубовато-зеленый свет. Во главе длинного стола с одной стороны сидел Профир, с другой — Мику, Антон, Мынеч, а как бы отдельно от всех — старший лейтенант Кутяну. Он сидел на стуле прямо, с гордым видом, пытаясь угадать по лицам остальных, что последует дальше. Но никто из присутствующих не раскрывал своих мыслей. Все сидели молча, ожидая, чтобы Профир задал тон этому странному заседанию. Создалось такое впечатление, что в каюте присутствуют все члены экипажа и все матросы.

То был своего рода суд, а обвиняемым был старший помощник командира корабля. Значит, ему, Кутяну, надлежало защищаться. Он был уверен, что не совершал ошибок, и поэтому чувствовал свое превосходство. Он не был похож ни на одного из них… Профир, сохраняющий дистанцию между ним и остальными, озабочен только походом… Мику, постаревший за время похода, готов потворствовать любым упущениям ради обретения популярности среди матросов… Вечно напуганный чем-то Литой, по виду задержавшийся в юношах… Мынеч, молчаливый, угрюмый, от которого вечно пахло горелым маслом… А вот и Саломир! Он среди матросов, вон, сзади, и мысли его, как обычно, витают где-то в другом месте. Он знает много примет, по которым определяют погоду у него дома, в селе, крестьяне, и рассказывает о них всем, как интересные сказки. Например, если листья клевера съеживаются или коровы бегут по полю с задранными хвостами — быть буре или сильному ветру. Вечером, накануне шторма, Кутяну слышал, как тот раскрывал свои секреты другим матросам. Кутяну тогда рассмеялся и сказал, чтобы он не занимался мистикой.

Значит, теперь все собрались судить его? Очень хорошо. Он даже хотел этого. Хотел показать всем, кто он такой, поставить все на свои места. По крайней мере, пусть выложат карты на стол, пусть каждый скажет, что думает о нем. В свою очередь он открыто скажет, какими видятся ему его судьи.

Первым начал Профир:

— С тобой, товарищ Кутяну, дело обстоит не так просто. Я бы сказал, что ты не плохой парень. У тебя есть талант моряка, и ты стараешься его показать, но я не знаю, что и думать. У тебя так быстро меняется настроение, что не угадаешь, когда же ты такой, каким являешься на самом деле…

Он говорил медленно, с равными паузами между словами, и это означало, что он все обдумал.

— По-моему, — продолжал командир, — ты как не до конца обожженный кувшин. Вбираешь в себя невероятные идеи, но они пропадают, вытекают через поры…

Вот здорово — Профир заговорил метафорами! Это все одно что слон в посудной лавке… И все же он уже слышал однажды такие слова… Тогда он не придал им значения, но вот теперь Профир напомнил ему их. Но что плохого, если он вбирает в себя идеи отовсюду? Иначе как постоянно учиться? Но что он разбазаривает эти идеи без разбору, что он непостоянен в своих настроениях — эти утверждения казались ему необоснованными. На его слегка дрожавших губах промелькнула улыбка, и старший лейтенант предложил:

— Хотите знать правду обо мне?

— Нет, — пресек Профир его попытку защититься. — Нам не нужна твоя правда. Расскажи нам о своей душе, куда мы не можем проникнуть…

Странно. Эта суровая реплика придала ему новые силы, остановила медленное падение в бездну.

— А вы когда-нибудь пытались узнать ее? — перешел Кутяну в атаку, воспользовавшись тишиной.

Вопрос застал всех врасплох. Все молчали, широко открыв глаза. Теперь он стал обвинителем. Он даже испытывал гордость, что сумел безжалостно пресечь попытку измотать его, причинить ему словами новые страдания. Старпом с гордым видом оглядел всех, радуясь успеху. Но его победа была кажущейся. Его смело атаковал Антон, с которым он хотел сблизиться, которого все время защищал — назначал только на легкие вахты, оправдывая его: «Знаете, товарищ командир, Антон еще молод, у него мало опыта». Вместо него на вахту с полуночи до четырех («собачье» время, как говорили матросы) он ставил Мику.

— А вы хоть когда-нибудь помогли нам в этом? Замкнулись в своей скорлупе, считая себя на голову выше других, — пытался разобраться Антон.

— Не считаетесь с тем, что и мы люди, что и нам присущи те же чувства. Иногда вы ведете себя жестоко, не по-человечески, — услышал он слова Саломира.

Вдруг каюта пошла кругом. Он никого уже не видел, слышал лишь повторяющееся и ослабевающее эхо, ударяющее по нему со всех сторон. Его прошиб холодный пот, в ушах гудело.

Он проваливался куда-то. Все исчезло, остался только вихрь голосов. А он все падал, падал… Протягивал руки, пытаясь ухватиться за что-нибудь, но лишь беспомощно взмахивал ими в воздухе, как птица перебитыми крыльями. Смирившись с гибелью, он ожидал удара о землю, но, не выдержав, из последних сил крикнул:

— Нет, не хочу! Не хочу!..

— Что случилось, товарищ старший лейтенант?

Он с трудом приподнял веки и увидел струившийся через ресницы слабый пучок света. Обессиленный, он все же открыл глаза и посмотрел вокруг. Он лежал на кушетке в своей каюте. Возле него сидели Профир, Мику, Мынеч и, кажется, Саломир. Ему хотелось рассказать, что случилось с ним несколько секунд назад, но у него не хватило сил произнести хотя бы слово. Приятная истома охватила все тело. Будто сквозь туман, он различил, как командир наклонился над ним и натянул ему одеяло до подбородка. Больше он ничего не слышал и не видел. Кто-то сказал:

— Пусть отдыхает…

Он провалился в глубокий, живительный сон, теперь уже без страшных сновидений.

* * *

Утро наступало медленно, разгоняя последние островки темноты, скрывающейся меж мачтами.

— Впереди земля! — этот крик, словно эстафета, облетел все отсеки.

Волнение охватило корабль. Где-то впереди конвоя вырастали из темноты коричневатые уступы. Их контуры становились все более четкими. Дома, кокетливые виллы… С трудом свыкались уставшие от борьбы со штормом глаза с их очертаниями. Мальта, остров надежды… После пережитых тревог это был больше чем просто клочок земли среди пустынности моря. Это был желанный контакт с миром, о котором все мечтали. Это было возвращение в тишину, пусть ненадолго. Их вновь встречал берег, носившиеся над морем и над кораблем крикливые чайки, и все, от командира до матроса, чувствовали нарастающее приятное волнение, рожденное встречей с землей. Никто из экипажа никогда не бывал здесь, хотя Кутяну много рассказывал об этих местах. И все радовались, что оказались среди тех немногих, кто сможет самодовольно говорить дома: «Э, вот когда я с барком «Мирча» был на Мальте…»

Но встреча с берегом затягивалась. Бот с лоцманами, подлинными хозяевами при входе в порт, все не показывался, и конвой вынужден был болтаться в виду суши. Началась общая приборка без суеты, без лишних слов — каждый знал свое место.

После шторма на палубе остались следы соленой воды. Вооружившись швабрами, моряки работали быстро, стараясь превзойти друг друга. Но глаза их неотступно следили за морем, ожидая, что откуда-нибудь со стороны суши появится лоцманский бот. А подошел он к обеду, когда горячее солнце уже поднялось высоко над головой. То была грязная лодка с чихающим мотором.

На борт «Мирчи» поднялись двое низкорослых бородатых мужчин с осунувшимися лицами, одетые в кители с золотыми галунами на рукавах. Профир обменялся с ними несколькими словами по-английски. Они вместе пересекли палубу и ловко поднялись по трапу в рулевую рубку. Через несколько минут конвой направился к берегу. Маневр причаливания продолжался почти целый час, и матросам с «Мирчи» это показалось вечностью.

Земля нестерпимо медленно наступала из воды. Высокий скалистый берег непрерывно менял окраску под лучами солнца от коричневой до буро-красной и оранжевой. Видны были белые, словно кубики сахара, дома, форт кавалеров Мальтийского ордена с серыми зубцами. Разрозненные группы людей с любопытством рассматривали с высокой набережной буксиры и внушительный парусник, подобные которому никогда не заходили в порт. Хозяева с самого начала оказали румынским морякам исключительное гостеприимство. «Мирче» отвели место у причала, и он тихо пристал к берегу. Казалось, барк радуется передышке после долгого перехода. К его бортам пришвартовались буксиры.

Только теперь матросы с трех судов смогли по-настоящему познакомиться друг с другом, побеседовать. Они обменивались короткими фразами, намеренно избегая спрашивать друг друга о том, что испытали недавно. Они знали, что это было нелегко. У моряков есть неписаный закон: не спрашивать друг друга о пережитом шторме, и матросы с «Мирчи», «Войникула» и «Витязула» помнили о нем. Выяснилось, что они из одних мест, что у них есть общие интересы, что им нравятся одни и те же сигареты, и матросы щедро протягивали друг другу наполовину опустошенные пачки, извлекая их из нагрудных карманов.

Они собирались группами на палубах, вели долгие разговоры, заканчивающиеся неизменным «Что-то теперь дома?». За много миль от родины тоска по дому терзала их души сильнее, чем штормовые ветра. И когда Саломир начинал наигрывать на губной гармошке мелодию о Дунае, все подхватывали ее охрипшими, осипшими от ветра и холода голосами, вспоминая родные поля, красивые народные песни, близких…

* * *

После обеда начищенные, аккуратно одетые матросы направились в город. Как им удалось сохранить свою парадную форму во время пути, в шторм, а главное, как они сумели так быстро привести себя в порядок — это знали только они. Несколько часов они разгуливали по городу, теряясь в паутине узких улочек, любовались площадями, соборами, памятниками, отдыхали в парках среди подстриженных ярко-зеленых газонов, казавшихся нереальными на фоне серых зданий, удивлялись множеству монахов и священников, встречавшихся на пути. В городе было много магазинов с соблазнительными витринами, лотков с сувенирами, незамысловатыми и яркими, привлекающими взгляд безделушками. Зазывали бары с кричащей рекламой. Пестрая толпа на улицах говорила на местном и английском языках с арабским акцентом. Не очень высокие, с густыми черными волосами, белыми, нетронутыми солнцем лицами и пленительными голубыми глазами проходили мимо красивые мальтийские женщины.

После каждой такой прогулки моряки возвращались на корабли подавленные. Усталые, расходились они по кубрикам. Снедаемые тоской, пряча глаза друг от друга, смотрели на радиотелеграфистов с одним и тем же немым вопросом: «Не было ли какой-нибудь весточки из дому?»

Тем, кто в первый день не уходил в город, был уготован сюрприз: в порт на несколько часов зашел белый теплоход «Трансильвания» с трехцветным флагом на мачте. Он высаживал туристов. Сверкающий в лучах солнца теплоход подал всем известный сигнал, означающий желание встретиться. Профир подбежал к сирене и дрожащей рукой подал ответный сигнал. Через несколько часов они принимали у себя на борту гостя — старшего помощника «Трансильвании». Тот был в парадной форме. Он пересек трап и остановился как вкопанный. Профир, ожидавший гостя на палубе, тоже растерялся. Перед ним стоял Мирча Джеаноглу, друг детства, одобрявший его мечтания, сокурсник по военно-морскому училищу. Жизнь разлучила их, встречались они очень редко. Джеаноглу почти все время был в море, а он с курсантами — в военно-морском училище. И вот теперь, спустя столько лет… Профир не мог вымолвить ни слова. Неестественное молчание затягивалось. Вахтенный матрос удивленно наблюдал за офицерами. Двое мужчин молча смотрели друг на друга, не двигаясь с места. Потом, словно освободившись от оков, бросились навстречу друг другу и по-мужски крепко обнялись.

* * *

Когда Кутяну проснулся, солнце уже светило в иллюминатор. Он не мог сказать, сколько часов проспал. Все вещи в каюте лежали на своих местах. На столе — пузырек и коробочки с медикаментами. Кутяну чувствовал себя словно после долгой дороги, когда с трудом взбираешься на горы, спускаешься и снова поднимаешься. В каюте стояла тишина. Так все же сколько времени он спал? Он пытался вспомнить, что прошло у него перед глазами за эти долгие часы, но не сумел. Мелькали лишь отдельные фрагменты, Профир, Мынеч, Мику, Саломир, матросы. В голове все перемешалось. Во рту ощущался неприятный металлический привкус. Губы горели. Он сделал над собой усилие и поднялся с кушетки. В каюту не доносился ни шум моря, ни удары волн в обшивку корабля. То ли они плыли по спокойному морю, то ли зашли в какой-нибудь порт. Без него? Никто его не разбудил. А он спал непозволительно долго. Это его раздосадовало.

Он торопливо надел китель и вышел на палубу. Солнце ударило в глаза. Он прикрыл глаза, а когда через несколько мгновений снова открыл их, увидел пришвартовавшиеся к причалу корабли, берег, просвечивающий через прозрачную, переливающуюся пелену. Сломленный, он пытался угадать, что случилось за то время, пока он метался в бреду, а затем забылся беспокойным сном. Он во что бы то ни стало хотел показать себя сильным, быть как все, но море его победило. Сейчас он чувствовал лишь неясную боль в мышцах, а пустота в груди давала ему понять, что он — человек слабый. Море сверкало. Серебристые осколки покрыли его уходящую вдаль поверхность. Но ему оно показалось серым и холодным, издевательски смеющимся над ним.

В рулевой рубке сидел один Профир. Он приводил в порядок бумаги. Потом стал что-то записывать в вахтенный журнал ровным, округлым почерком. Увидев Кутяну на пороге, спросил:

— Ну, как вы себя чувствуете?

— Хорошо, товарищ командир, — поспешил ответить старпом и крепко сжал губы, будто жевал неспелые, кислые абрикосы.

Профир, продолжая заниматься своим делом, на несколько секунд — Кутяну они показались вечностью — склонился над бумагами, потом проговорил:

— По графику вам предстоит идти в город с группой матросов. Приготовьтесь. Уходите в три часа. — Это означало, что разговор окончен.

Кутяну вышел из рулевой рубки и направился в свою каюту. Проходя по главной палубе, увидел часы под колоколом. Они показывали четверть третьего. Кутяну посмотрел на свои электронные ручные часы: три с четвертью! Неужели корабельные вышли из строя? Он прикажет боцману проверить все часы на борту. На корабле все должно идти точно: и машины, и часы. В обязанности старпома входило следить за этим. Он прошел мимо матроса с повязкой на рукаве и спросил его:

— У тебя есть часы?

— Да, товарищ старший лейтенант, докладываю: у меня есть часы…

Вечно эти «докладываю», «разрешить доложить». Он вопросительно посмотрел на матроса.

— Докладываю, сейчас двадцать минут третьего… То есть нет, по новому часовому поясу двадцать минут второго… Знаете, мы вошли в новый часовой пояс, и я отвел стрелки на час назад… Извините, я забыл…

Кутяну ушел, прежде чем матрос успел закончить фразу. «Все меня учат», — с раздражением подумал он. Ему захотелось запереться в своей каюте, чтобы ни с кем не встречаться. Но приказ командира — закон. Он выдвинул из-под койки чемодан и начал одеваться.

* * *

Группа, которой руководил старпом, состояла из матросов один к одному, будто их специально подбирали: большинство на голову выше его, крепкие, загорелые, широкоплечие. Когда он увидел выстроившихся на палубе для обычного осмотра перед выходом в город, у него по спине пробежал неприятный холодок. Особенно, когда он встретился взглядом с Саломиром. Опять Саломир! Губная гармошка, фотографии… Что он выкинет на этот раз? Кутяну мог бы отказаться идти в город в таком составе, мог бы потребовать, чтобы Саломира заменили другим матросом, но гордость не позволила ему сделать это.

Саломир Молдовяну одним своим видом раздражал старпома. На широком лице с маленькими зелеными глазками всегда было написано выражение апатии, будто все, что происходило вокруг, его не касалось. Говорил матрос, только когда его спрашивали, да и тогда слова из него приходилось словно вырывать клещами. Когда они сталкивались лицом к лицу, офицеру казалось, что матрос глядит на него с упреком. И сейчас, осматривая его форму, Кутяну ожидал увидеть на лице Саломира вызывающую, насмешливую улыбку, скрывающуюся до времени под маской невозмутимости. Так хотелось придраться к чему-нибудь, но нет — форма у Саломира была тщательно отутюжена, ботинки блестели, тельняшка плотно облегала широкую грудь, сам он стоял в строю по-уставному, даже подчеркнуто по-уставному. Кутяну ничего не оставалось, как пройти дальше. У всех форма была в порядке. Тогда он приказал:

— Разойдись! Встречаемся ровно в три на берегу…

По трапу он сошел первым. Они поднялись по узкой улочке, ведущей к центру города. Стояла удушливая жара. Только тень от высоких домов смягчала ее. Редкие жители, собравшись небольшими группами, сидели в плетеных креслах вокруг круглых столиков. Лавки и кафе занимали небольшие низкие помещения, скрытые под разноцветными тентами, и даже тротуары. Поэтому приходилось идти посередине улицы.

Город, расслабившись от жары, укрылся в тени. Все здания были выложены из камня разного цвета и формы. Какой-то странный архитектор вырезал в камне огромные длинные блоки — так возникли улицы. Потом какой-то мастер вырезал дома из серого, белого, коричневого камня, высек статуи, построил церкви и соборы, фасады которых украсил узорами. Все выросло из камня, который в этот час поглощал и испускал удушливую жару, отчего одежда прилипала к телу.

Моряки остановились у католического собора. Высокие башни из лавы, застывшей в форме бахромы и разнообразных узоров, упирались в прозрачное, как стекло, небо. Гордость кавалеров Мальтийского ордена, собор бросал вызов времени и власти своей величественностью и окаменелым спокойствием. Из собора выходили редкие посетители, молчаливые, словно прикоснувшиеся к неведомым тайнам. Несколько женщин остановились на ступеньках, поклонились и замерли так на несколько мгновений, будто невидимая сила задержала их перед высокими дверьми. Потом, освободившись от чар, они распрямились, достали из сумочек черные платки, повязали ими голову и вошли.

Кутяну и матросы с удивлением наблюдали за этим необычным спектаклем, потом двинулись мимо, но далеко не ушли. Жара все время прижимала их к стенам домов, загоняла в тень. Они решили отдохнуть под цветистым зонтиком, под которым стоял плетеный из ракиты столик (точно такой же, какие они видели перед всеми лавками, попадавшимися на пути) и несколько стульев. А главное — здесь они нашли благодатную тень. Не успели они сесть, как перед ними возникла девушка, тонкая как тростинка, с завитками волос на лбу и тяжелыми, падающими на плечи, черными косами.

— What do you want, sir? Please… [20]

В девушке была какая-то особая красота. Белое лицо, озорно сверкавшие миндалевидные глаза, тонкие изогнутые брови. Не улыбаясь, она оглядела вопросительным, но спокойным взглядом каждого. И не успели они опомниться, как перед ними уже стояли четыре высоких стакана с желтоватой жидкостью, в которой растворялся лед. Девушка ушла. Первым пришел в себя Саломир, разрушив очарование:

— Ну, посмотрим, что она тут принесла. — Он отпил глоток: — Ничего не скажешь — сильное питье!

Другие тоже выпили. Напиток был приятным, но через несколько минут все почувствовали, что их прошиб пот. Влажные стулья, на которых они сидели, начали их раздражать. Они ждали, когда вновь появится девушка, чтобы расплатиться и уйти. Кутяну посмотрел на часы: до возвращения на корабль было еще почти два часа. Они недалеко ушли от берега, так что времени у них было достаточно. Поскольку матросы начали ерзать на стульях, он приготовил деньги.

Наконец стук каблучков лаковых туфель нарушил установившуюся тишину и вновь появилась девушка. Она подошла к столику. Кутяну протянул ей зеленую бумажку стоимостью одна лира и попытался вспомнить английские слова, чтобы вежливо поблагодарить ее:

— We thank you… [21]

Улыбка осветила лицо девушки.

— Не надо, я понимаю по-румынски. Мой отец, владелец кафе, румын…

Они почувствовали, что у них перехватило дыхание. Девушка говорила по-румынски свободно. Они смотрели на нее, не веря своим глазам.

— Мой отец просит вас быть его гостями. Он сейчас придет.

Возле столика появился толстенький, невысокого роста человек в белом костюме. Пододвинул себе стул. Прежде чем сесть, протянул руку гостям. Этот человек с загорелым лицом говорил быстро, не делая пауз между словами, будто опасаясь, что его прервут:

— Что нового дома, братцы? Всякий раз, когда я слышу румынскую речь, у меня начинает сильнее колотиться сердце. Знаете, я — румын, но обосновался здесь. У меня три девочки, и дома мы все говорим по-румынски. Кровь людская — не водица. Когда дочка сказала, что вы говорите на моем родном языке, я не поверил. Прошу вас, посидите еще, я заказал вам по коктейлю. Сейчас принесут…

Откуда-то появился официант с тележкой. Подъехав к столику, он поставил стаканы и исчез.

— Угощайтесь, этот напиток изготовлен по особому рецепту, — пригласил хозяин.

Он взял стакан пухлыми пальцами, унизанными тяжелыми кольцами. Слова этого человека, который говорил о их доме, о родных берегах, повисли в воздухе, не находя отклика в их душах. Они поочередно поднялись из-за столика, а хозяин продолжал сидеть на прежнем месте. Молча вышли на середину улицы, бросив на него холодный взгляд, как на иностранца, которого трудно понять, хотя он и говорит на их родном языке.

Они пошли по улице, круто спускавшейся к порту. Красоты города уже не казались им столь привлекательными. Повсюду матовый камень, от которого раскаляется воздух, делая жару непереносимой. Лишь когда матросы ступили на трап и укрылись в тени, они обрели спокойствие, словно вернулись из незнакомых мест под гостеприимный, благословенный кров.

«…Валлетта — столица Мальты, когда-то владение крестоносцев… Знаменитая библиотека, основанная в 1555 году… Хранилище старинных вышивок и знаменитых картин, среди которых полотно мастера всех времен — Микеланджело, реликвий, при виде которых замирают сердца самых взыскательных ценителей искусства…» Кутяну листал небольшой блокнот в коричневом переплете. Когда дошел до страницы, где были занесены некоторые подробности об этом, добавил: «Валлетта — 35°54′ северной широты и 14°32′ восточной долготы».

* * *

Город в организованном порядке посетили все группы, и матросы еще сильнее ощутили тоску по дому и желание двинуться дальше. Начался дождь, частые крупные капли застучали по палубе. Большинство матросов занялись мелкими хозяйственными делами: кто пришивал пуговицу, кто делал мелкий ремонт одежды, кто укладывал выходную форму, чтобы она не очень помялась до следующего захода в порт…

Людей охватило нетерпение. Матросы, скучая, по нескольку раз перекладывали свою одежду, читали, добровольно вызывались делать уборку, загружать на борт все необходимое, месить тесто… Каждый на своем посту в который раз проверил приборы, механики в сотый раз обтерли двигатели, но не могли же они заниматься этим без конца. Встречая командиров, они заглядывали им в глаза, задавая один и тот же немой вопрос: «Когда отходим?»

Один Брудан, командир конвоя, знал ответ на него. По приказ, которого все ждали от него, не поступал. Нетерпение передалось и Профиру. Он видел, что его подчиненные маются от безделья, пытаясь хоть как-то заполнить свободное время. Он приказал регулярно передавать принятые по радио известия из дома. Матросы радовались возможности услышать новости из Румынии, но неопределенность тяготила их. Профир не осмеливался напрямик спросить Брудана о дне и часе отплытия, потому что хорошо знал его. Непреклонный, порою жесткий, он никому не позволял ставить под сомнение свои командирские способности, вмешиваться в его решения.

Однажды Профир высказал свое личное мнение. Во время перехода до Валлетты из-за большой длины троса усилились рывки буксира на волнах, которые передавались и барку, отчего «Мирчу» все время трясло. И Профир подсказал ведущему буксиру, что следует укоротить трос, насколько позволяет ситуация, на что получил резкий ответ: «У конвоя один командир». Профир, пристыженный и раздраженный, замолчал, как школьник, которому сделали замечание.

Их дороги все время перекрещивались. Профир и Брудан вместе учились в адъюнктуре, на их глазах происходила модернизация флота. Шла борьба эа новый флот. Они были полны надежд и энтузиазма, готовы встретить грудью любую бурю. Они принесли с собой обращение «товарищ» в замкнутый круг флотской элиты, где слово «господин» казалось более естественным.

Большая часть офицеров его выпуска была из рабочих. Они были знакомы с трудностями и думали, что их порыва и самоотверженности достаточно для того, чтобы их преодолеть. В действительности все оказалось значительно сложнее. Молодым офицерам приходилось бороться не столько с привычками бывших морских волков с галунами, пользующихся услугами ординарцев и адъютантов, сколько с их образом мышления. Пренебрежительно и высокомерно процеженное сквозь зубы «А вы это сможете?» преследовало новичков повсюду. Потом недоверие сменилось удивлением — молодежь справлялась со своими обязанностями не хуже опытных моряков, а это означало, что старое должно уступить место новому.

Некоторые старички, зараженные энтузиазмом «молодых альбатросов», как называли они новоиспеченных адъюнктов флота, медленно расставались со старыми позициями, становясь рядом с ними. Другие выжидали, пока обстановка прояснится. Были и такие, кто цеплялся за устаревшие законы и инструкции, полные запрещений — «матросу запрещается», «матросу не разрешается», «на борту экипажу запрещается».

Эти драконовские запреты сопровождались суровыми наказаниями, которыми раньше славился флот. Лишение увольнения в город, гауптвахта, где человек мог только стоять, наряд за нарядом вне очереди были обычным делом. Побои, ругательства, оскорбления младших старшими были запрещены законом, но нередко можно было слышать, как боцман орал на матросов: «Эй ты, осел!» или «Эй вы, вонючки, двигайтесь живее!», вспоминал всех святых или хватался за конец каната, чтобы пройтись им по спинам матросов. Те не осмеливались жаловаться. Бывали случаи, когда матрос со следами побоев или синяками придумывал им самые невероятные объяснения, хотя все понимали, что синяк под глазом не мог явиться результатом случайного падения. Теперь это было в прошлом.

Но самыми опасными людьми на корабле были те, кто научился скрывать свои истинные мысли за красивой фразой. Они умело пользовались словами «борьба» и «революция», ловко подтасовывали факты, и в любых обстоятельствах им удавалось удержаться на поверхности. Выявить и изобличить таких — дело непростое. Это тяжелая, скрытная борьба.

С одним из «бывших» столкнулись и Профир с Бруданом. Их назначили на один и тот же базовый тральщик. Они прибыли на корабль с открытым сердцем, полные желания быть такими, как их учили, — добрыми и справедливыми, без страха браться за решение любой задачи. На тральщике их встретил капитан второго ранга Алдя — сухощавый, с осунувшимся, костистым лицом. Он с преувеличенным вниманием поинтересовался, как у них дела с квартирой, отвел им комфортабельные каюты, каждый раз спрашивал, как они себя чувствуют. Алдя был старшим помощником командира, и в его обязанности входило заниматься всеми и всем на борту, поэтому друзья находили нормальным, что он так внимателен к ним.

Они были молоды, пришли на корабль прямо с завода, всему учились на ходу и не всегда умело решали возникающие проблемы. С трудностями они сталкивались на каждом шагу и готовы были принять любую помощь. Молодые офицеры постоянно разрывались между мечтами и действительностью, порой суровой, с долгими вахтами, с выходами в море на долгие недели, со сменяющими друг друга заданиями. Алдя был для них как отец. Вернувшись из походов, Брудан и Профир первыми получали увольнение в город. Старпом направлял матросов навести порядок в их каютах, рекомендовал лучшие рестораны города. Встречая их в рулевой рубке, неизменно протягивал им пачку сигарет, при случае не забывал подчеркнуть, что верит новому поколению офицеров, которые приходят на смену. Возможно, что и они, единственные представители нового поколения на борту тральщика, открыли бы ему душу, если бы не случай…

В один из дождливых осенних дней по прибытии на базу Брудан должен был заступить дежурным по кораблю. Все офицеры уже разошлись по домам. Скоро им предстояло выйти на патрулирование. Задание было трудным, длительным, и люди торопились повидать свои семьи. У Профира и Брудана не было дома. Их домом был корабль, поэтому идти им некуда было. Рестораны в это время переполнены, так что и Профир остался на борту. Брудан заступил на дежурство, а друг его спустился к себе в каюту, прилег на кушетку, открыл книгу, которая показалась ему интересной, и погрузился в чтение. В этот момент в каюту ворвался Брудан. Он бросил на стол большую сумку, прокричав:

— Посмотри!

Профир ничего не понимал.

— Посмотри, какой добряк Алдя! — Голос у Брудана дрожал, он скрежетал зубами.

— Да что, в конце концов, случилось?

— Посмотри, что здесь! — выкрикнул Брудан. — Посмотри, чем занимается твой друг!.. Сволочь…

Профир не поверил своим глазам, когда открыл сумку — она была набита пакетами с мясом. Друг… Профир сказал Брудану, что Алдя кажется ему хорошим человеком, другом, и вот теперь… Брудан открыл дверь каюты и крикнул:

— Заходи, товарищ матрос!

В каюту вошел перепуганный матрос.

— Расскажи, что говорил мне… — ободряюще сказал Брудан.

Матрос молчал, переводя взгляд с одного на другого, потом сбивчиво заговорил:

— Я ни в чем не виноват… Господин капитан второго ранга… приказал…

Брудан набросился на него, разъяренный:

— Ни в чем не виноват?! Мясо с камбуза?! Из порции товарищей!..

Неизвестно, что бы произошло, если бы не вмешался Профир.

— Хорошо, ты свободен, — сказал он матросу, и тот поспешно покинул каюту.

Брудан кипел:

— «Господин капитан второго ранга…» Вор проклятый!.. Вот почему он настаивал, чтобы я пошел прогуляться, хотел назначить другого дежурного. «Вы еще молоды, сходите прогуляйтесь. Я доложу командиру…» — не мог он успокоиться.

Действительно, еще до причаливания Алдя пришел к ним и, похвалив за надежную работу во время патрулирования, сказал, что постарается назначить кого-нибудь другого на вахту, чтобы они могли пойти в город.

— Посмотрим, надо убедиться… — попытался Профир успокоить друга, но лишь подлил масла в огонь.

— Убедиться?! Разве тебе не ясно?

Профир тоже повысил голос:

— Даже если он вор, думаешь, он признается?

Брудан на мгновение смягчился:

— И что ты предлагаешь? Сделать вид, что ничего не случилось? Закрыть глаза?

— Нет! Пошлем матроса к Алде с пакетами, а ты позвони командиру. Если он хочет убедиться в нашей правоте, пусть подходит к дому Алди… Думаю, ты прав, солдат не лгал…

Так они и поступили. Командир не мог поверить услышанному, но по настоянию Брудана согласился с их планом:

— Хорошо, я приду, чтобы убедиться, но, если факты не подтвердятся… Ведь Алдя хороший офицер…

Солдат позвонил в дверь квартиры Алди. Профир и командир стояли поодаль в темноте. Алдя открыл дверь и взял сумку из рук матроса.

— Почему ты так долго? — успел спросить он, но, неожиданно встретившись взглядом с Профиром и командиром, остолбенел.

Через несколько дней его судил военный трибунал. Он своровал продуктов на довольно значительную сумму. Командир поздравил Профира и Брудана, но они встретили поздравление молча. То была победа, которой они не хотели…

* * *

Профир стоял на палубе под частым дождем. Он сам не знал, почему вспомнил о том давнем происшествии.

Брудан был назначен командиром на один из кораблей. Задиристый по характеру, с виду жесткий и суровый, он стал хорошим командиром, добился немалых успехов — весь флот ценил его решимость и непоколебимость. И если он сейчас не давал приказа на отплытие, значит, на то была веская причина.

В течение нескольких минут слышался шум двигателя на «Войникуле». Потом прекратился и снова послышался. И так несколько раз. Главный двигатель буксира проверяли в работе на холостых оборотах. Профир смотрел на буксир и не понимал, что произошло. Обычно такую операцию проводят после устранения аварии двигателя. В душу Профира закрались опасения, которые подтвердились к вечеру, когда все командиры были приглашены в офицерскую каюту «Витязула». Совещание было коротким. Брудан ознакомил с дальнейшими этапами перехода, спросил, нет ли у кого вопросов, и заключил:

— Отход отложен на несколько часов. Причина — авария в системе охлаждения главного двигателя «Войникула». Прошу отметить это в судовых журналах.

Брудан оставался верея себе — проявил твердость и решительность в критическую минуту. Лучше отстать от графика на несколько часов, чем устранять аварию во время перехода в море.

* * *

Утром конвой покинул рейд порта и вышел в открытое море. Погода им благоприятствовала. Безоблачное небо только изредка прочерчивала одинокая птица. Берег мальтийского архипелага остался позади. Негромкий шум воды, старательно рассекаемой форштевнем «Мирчи», создавал атмосферу спокойствия, которую нарушали лишь сирены редких встречных судов. Суда всех типов — грузовые, нефтеналивные, пакетботы подавали не меняющиеся с давних пор морские приветствия. «Мирча» отвечал им.

«Мирчу» тянули оба буксира, и конвой шел со скоростью, которой он до сих пор не достигал, — почти восемь узлов. Буксирный трос иногда вибрировал наподобие хорошо натянутой скрипичной струны. Путь вдоль побережья Африки, составлявший приблизительно 1050 миль, мог быть пройден в рекордное время. И команда еще раз убедилась в правильности решения Брудана: при спокойном море тянуть барк двумя буксирами, при бурном — одним (в это время второй находился поблизости в готовности вмешаться в случае необходимости).

Это предложение на совещании в штабе флота было встречено настороженно, так как буксировка судов редко осуществлялась таким способом. Брудан не сдался, привел убедительные аргументы, представил расчеты и в конце концов победил. Часть присутствовавших, даже согласившись с очевидностью математических расчетов, отступали нехотя, ссылаясь на непредсказуемость погоды в этом районе. Брудан горячился, и Профиру с трудом удалось успокоить друга, удержать его от резкостей.

Один из высокопоставленных офицеров сказал:

— Не очень-то верится, что безупречная логика устоит перед штормом.

Брудан вспылил:

— Жаль, надо бы знать!

Другой улыбался с чувством превосходства, будто хотел сказать: «Ну что ты знаешь?»

Если бы не вмешался Профир, который сказал: «Мы будем там, вот и увидим», спор продолжался бы.

Такого же мнения был и адмирал, который заключил:

— Пусть так и будет.

Теперь Профир стоял на палубе, наблюдая за полосами поднимаемой конвоем пены. Он гордился своим другом. По крайней мере, до сих пор Брудан оказывался прав. Удвоенная мощь буксиров в хорошую погоду значительно сокращала время в пути.

Плеск волн переплетался с голосами матросов, вышедших на палубу на уборку. Работали они споро, и в их точных и ловких движениях, не заметная для постороннего глаза, угадывалась радость. Они знали, что в любой момент из рулевой рубки их могут увидеть командир и старпом. Матросы уже свыклись с ним и между собой называли его Тещей, потому что он знал все уголки барка. И где бы они ни пытались скрыться от его взгляда, это им не удавалось. В этом матросы убеждались не раз. Устав от вахты, они старались продлить отдых сверх положенного времени и прятались в самых потаенных местах. Но, как назло, именно тогда появлялся Кутяну и в резких выражениях пресекал их намерения. Сейчас они не боялись колючего взгляда старпома, потому что он находился на полуюте. А матросы работали усердно, чувствуя потребность размяться после нескольких дней ленивого времяпрепровождения у причала. Драили палубу, укладывали канаты, подкрашивали на корабле те места, где облупилась краска.

Кутяну стоял рядом с Профиром и следил за расстилающимся впереди голубым простором, пытаясь отгадать, о чем думает командир. Тот, по обыкновению, невозмутимо всматривался в даль в неизменный бинокль и лишь изредка спрашивал:

— Где находимся? — И сам же отвечал: — На расстоянии стольких-то миль на траверзе острова…

Кутяну шел в каюту, быстро определял местонахождение конвоя, и, к его удивлению, слова Профира подтверждались. Это злило старшего лейтенанта и вызывало у него еще большее восхищение командиром. В какой-то момент Профир сказал:

— Мы на траверзе острова Линос.

Кутяну прошел в свою каюту. Согласно расчетам, этот небольшой остров не должен был появиться. Он вернулся в рубку и доложил:

— Товарищ командир, на траверзе нет никакого острова.

Это было для него своего рода победой. Ему хотелось доказать Профиру, что и тот может ошибиться.

Профир вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб и ровным голосом произнес:

— Посмотри влево.

Кутяну поднес бинокль к глазам — линзы приблизили к нему каменистый изрезанный берег. Он произвел расчеты заново и убедился, что ошибся, как новичок. Остров был, а он его не обнаружил. Но странное дело, вместо того чтобы огорчиться, почувствовать себя уязвленным, Кутяну улыбнулся. Он положил карандаш на развернутую карту и вошел в рубку. Командир был на своем месте с биноклем у глаз. Старпом подошел к нему и громко заявил:

— Вы правы, товарищ командир. Я ошибся.

Командир лишь заметил:

— Посмотри внимательно. Какое чудо сотворила природа! Здесь, посреди моря, вулканический остров. А его возраст около трехсот лет.

Кутяну вспомнил, что в школе слышал об этом острове на уроке географии, когда они изучали моря и океаны земного шара. И теперь, глядя в направлении, указанном командиром, он чувствовал себя учеником, который услышал ранее ему неизвестное.

* * *

Непосвященный, захотевший из любопытства перелистать вахтенный журнал, не нашел бы там ничего необычного. Цифры, указывающие местонахождение корабля, количество воды на борту, скорость хода да еще короткие фразы типа: «Переменная облачность», «Море спокойное», «Солнечная погода, волнение моря слабое». Но за этими фразами пульсировала жизнь корабля, жизнь и работа людей. Они заступали и сдавали вахты, производили уборку, изо всех сил тянули швартовы.

Среди матросов выделялся Саломир. Высокий, не очень разговорчивый, уравновешенный, он пользовался авторитетом у своих товарищей. И всякий раз, когда в кубрике возникал какой-нибудь спор, к его мнению прислушивались. Ни один матрос не мог пожаловаться на него, напротив, многие делились с ним своими мыслями, зная, что доверяют их человеку доброму и справедливому.

Особенно привязался к нему Юрашку, тщедушный, маленького роста, молчаливый матрос с впалыми щеками. Он был полной противоположностью Саломира, и товарищи в шутку беззлобно прозвали их «сиамскими близнецами». Ни Саломир, ни Юрашку не сердились на это. Наоборот, им даже понравилось это прозвище, они чувствовали, что их дружбу ценят другие. Случалось, что они заступали на вахту один за другим — когда вахта Саломира заканчивалась, заступал Юрашку. Во время стоянок их можно было видеть тихо беседующими и попыхивающими сигаретами.

Этой дружбой особенно дорожил Юрашку: он чувствовал себя рядом с Саломиром более сильным. Он заметил, что когда они вместе с Саломиром, никто не осмеливается отпускать шутки по его адресу, хотя в другое время его иначе как Щепкой не называли. Саломир тоже называл его Щепкой, но не оскорбительно, а скорее, ласково.

В свободное от вахт время, когда матросы собирались на палубе группками, загорали, шутили, Юрашку устраивался где-нибудь в уголке кубрика, извлекал из своего чемоданчика тетрадь и писал. Потом клал тетрадь обратно в чемоданчик, ставил его в шкаф, запирал на ключ, висевший на шнурке под тельняшкой. От пота шнурок стал серо-черным. Матросы почти ежедневно видели его уединившимся в углу и оставляли в покое, признавая право на минуты тишины, но к прозвищу Щепка добавили еще одно — Писатель. Никто не знал, что он пишет убористым почерком в своей тетради, но когда кто-нибудь из матросов проходил по кубрику, направляясь в отсеки носовой части, Юрашку вздрагивал и поспешно закрывал тетрадь.

Из матросов больше всех допекал Юрашку Алексе Джеордже, высокий, неуклюжий тип. Он считался самым сильным из матросов. Никто из них не мог противостоять ему, и он бахвалился этим. Когда нечего было делать, он усаживался за стол, засучивал рукав тельняшки и приглашал:

— Ну, кто хочет помериться силой?

С некоторого времени, видя, что на него не обращают внимания, Алексе на каждом шагу искал повод для скандала. Матросы сторонились его, а он делал все возможное, чтобы быть в центре внимания. Отпускал злые шутки, когда раздавали пищу, захватывал себе лучший кусок. Для него не существовало очереди стирать белье, натягивать гамаки, он всегда чванливо вылезал вперед, провозглашал свое право — право сильного. Даже Саломир не избежал его острого языка. Алексе называл его «дылдой» или «мамелюком», но Саломир делал вид, что не слышит обидных кличек.

Как-то в кубрике разразилась буря, хотя день был спокойным, море сверкало и искрилось на сколько хватало глаз. Свободные от вахты матросы, раздевшись, грелись под щедрыми лучами средиземноморского солнца. Плеск воды у бортов побуждал к мечтам и спокойному размышлению. Юрашку, как всегда, сидел перед своей тетрадью в кубрике, где, кроме него, никого не было. Никто его не беспокоил. Строчки красиво ложились на страницы. Матрос не заметил, как около него очутился Алексе. Он увидел лишь, как чья-то рука схватила тетрадь, как чемоданчик, на котором он писал, упал на пол и все рассыпалось по сторонам…

— Что ты там все пишешь, Щепка? Ну-ка посмотрим…

Юрашку вскочил, как подброшенный пружиной, но Алексе с силой толкнул его в грудь. Удар был таким сильным, что у Юрашку в глазах зарябило от боли. Все же он поднялся, пытаясь вырвать тетрадь. Алексе коротким ударом оттолкнул его, вышел на палубу, держа тетрадь как драгоценный трофей, и направился на полуют.

— Братцы, послушайте, что пишет наш Писатель… — ехидно начал он.

Матросы вздрогнули. Одни поднялись с мест, другие остались лежать или сидеть, опершись о якорную лебедку или мотки канатов.

— «Дорогая мама, ты не представляешь, как я скучаю по тебе, иногда даже вижу тебя во сне. Я знаю, какая ты у меня добрая и ласковая. И глаза у тебя такие же, как у меня…» — Алексе остановился на секунду, свысока посмотрел на Юрашку и издевательски спросил: — А ну-ка, какие у тебя глаза?

Когда к нему подскочил Саломир, все замерли.

— Отдай тетрадь! — требовательно произнес он.

Алексе, ухмыляясь, посмотрел вокруг:

— Поглядите-ка на этого родителя-покровителя, как он бросается на защиту своего дитяти… На вот, возьми!

Глаза Саломира гневно сверкали. Мышцы напряглись.

— Ну давай, бери ее, бери! — подзадоривал Алексе, протягивая ему тетрадь.

За какую-то долю секунды пальцы Саломира впились в запястье Алексе. Послышался глухой удар. Алексе с завернутой за спину рукой упал на одно колено. Саломир не ослаблял хватку, и лицо Алексе исказилось от боли. Он пыхтел и едва выговаривал:

— Ты что, ты что?.. — Голос был просительным, со всхлипами. — Отпусти, мне больно.

— А ему, думаешь, не больно? Почему ты не оставляешь его в покое? Ты знаешь, что у него нет матери? А? Знаешь? Кто тебе дает право издеваться над ним?

Саломир сжимал запястье все крепче. Матросы, застыв на месте, молчали. Если бы не раздался громовой голос боцмана Мику, неизвестно, чем бы все кончилось.

— Смирно! Что здесь происходит? Все в кубрик. Саломир и Алексе, ко мне!

Матросы медленно разошлись.

Позднее стало известно, что оба, и Саломир, и Алексе, были лишены увольнения в город во время следующего захода в порт. Инцидент был исчерпан, но Алексе больше не привязывался к Юрашку. Время от времени отпускал свои шуточки, но на большее не осмеливался.

* * *

Вместе с вещевым мешком или чемоданом моряки приносят на борт корабля и свою прошлую жизнь с ее особыми чертами, которые делают одного человека не похожим на другого.

За время долгого плавания люди настолько привыкают друг к другу, что по жесту, по голосу, по походке чувствуют настроение каждого.

Так было и на «Мирче». Матросы научились понимать, что творится в душе соседа, который вечером привязывал рядом гамак или менял тебя на вахте. И если радовался один, радовались все, а когда какое-либо облачко омрачало настроение одного, вместе с ним переживал и другой.

Люди, совсем незнакомые до похода, на «Мирче» жили единой семьей, общими радостями и общими заботами.

* * *

Море и небо сказались одинакового цвета. У матросов было такое ощущение, будто они находятся в центре большого вогнутого зеркала, которое собирало все солнечные лучи и направляло их в одну точку — на конвой. Их преследовала удушливая жара, и они, словно манны небесной, ждали малейшего дуновения ветерка. Искали, где бы укрыться от зноя — под шлюпками, за мачтами. Только за несколько минут до ударов колокола, оповещавшего о времени заступления на вахту, они выбирались из тени и направлялись к своим постам. Давила монотонность движения, жара изнуряла, выматывала силы, и люди становились молчаливыми и раздражительными. Профир знал, сколь важно хорошее настроение экипажа, боевой дух команды, и старался больше быть с матросами. Он ходил по палубе из конца в конец, а те, завидев его, вставали по стойке «смирно» и отдавали честь.

После обеда Профир вызвал в рулевую рубку Мынеча. Только что командир и старпом закончили определение местонахождения корабля, и Кутяну с нетерпением ждал момента, когда он сможет уйти к себе в каюту, чтобы раздеться и немного передохнуть. Командир переносил жару стоически, и Кутяну не мог расслабиться в его присутствии, хотя то и дело бросал взгляд в сторону Профира, надеясь, что тот расстегнет хотя бы одну пуговицу, и тогда старпом последует его примеру.

Мынеч тяжело поднялся по ступенькам, ведущим в рулевую рубку, и остановился на пороге:

— Слушаю вас.

— Входите, товарищ капитан-лейтенант, — пригласил его Профир. — Как обстоят дела?

Этот вопрос Профир задавал главному механику ежедневно. Он означал: «Сколько питьевой воды, топлива имеется на борту?» Мынеч начал докладывать: столько-то тонн воды в таком-то танке, столько-то тонн топлива в другом танке. Эти цифры он знал с точностью до литра и килограмма в любой час дня и ночи. Профир его выслушал, потом сказал:

— Как вы считаете, не устроить ли нам баню?

Мынеч помрачнел. Разве командир не знает, что вода на борту на вес золота? Особенно во время перехода. Он не понимал Профира, но и противоречить ему не смел. Если он прикажет… Все же он пробормотал:

— Товарищ командир… Знаете… питьевая вода…

Профир усмехнулся:

— Я не о питьевой воде думаю, а о морской… Что вы скажете, если устроить баню, используя морскую воду? Насосы работают?

Лицо у Мынеча просветлело.

— Конечно работают, я их тут же запущу… — с готовностью доложил он.

После того как главный механик вышел, Профир обратился к старпому:

— Идите и освежитесь. И потом, крещение средиземноморской водой вам не помешает.

Через несколько минут на палубе хлестала вода. Матросы резвились под сильными струями. «Крещение» вывело их из состояния вялости и стало еще одним добрым воспоминанием о походе.

* * *

Кутяну был по натуре категоричен: он делил людей на хороших и плохих. По каким критериям он проводил это деление, что означало для него: хороший человек, плохой человек — если бы кто-нибудь спросил его об этом, он не смог бы твердо ответить. «Хороший солдат тот, кто выполняет приказы, дисциплинирован, не вступает в пререкания с командирами, который…» Напрасно ломал голову старпом. Он не находил достаточно убедительных аргументов в поддержку того или иного критерия.

Из училища он вышел с кучей заученных до последней буквы правил, но, когда ему пришлось работать с людьми, он действовал на ощупь. Готовые шаблоны не подходили, и он обнаружил, что жизнь совсем не такая, какой он себе ее представлял. На корабле, где он служил до этого, все шло если не очень хорошо, то, по крайней мере, нормально. Нормально, то есть без хлопот. У него было лишь несколько подчиненных, не более трех-четырех. Они выполняли задания на отведенных им постах, и Кутяну не припоминал случая, чтобы кто-нибудь бросал ему вызов хотя бы взглядом.

Здесь все против него. Профир смотрел на него свысока, с холодком. С Мынечем он обменивался двумя-тремя словами в течение дня. Боцман Мику… С ним он не стал бы разговаривать. Матросы роились вокруг него, а он, Кутяну, в такой дешевой популярности не нуждался. Хотя ему очень хотелось, чтобы матросы не избегали его, стали его добрыми друзьями. Самым порядочным ему представлялся Алексе. Любит немного подшутить над другими, но справедлив и исполнителен. Не было случая, чтобы он при встрече не уступил уважительно дорогу старпому и не отдал по всем правилам честь. Хороший парень… Для себя Кутяну выделил две группы матросов: по одну сторону — Саломир и его друзья, по другую — Алексе и матросы, беспрекословно выполняющие требования устава.

Жаль Алексе! Лишиться увольнения на берег из-за такого вспыльчивого человека, как Саломир! Старпом посмотрел на ручные часы. По графику Алексе должен заступить на вахту через час. Он вызовет его и поговорит с ним. Старпом нажал на кнопку звонка. Через несколько секунд услышал на пороге голос вахтенного:

— Явился по вашему приказанию, товарищ старший лейтенант.

— Позовите ко мне матроса Алексе.

— Слушаюсь!

Матрос кинулся исполнять приказ, топая по ступенькам.

Алексе постучался, вошел и стал по стойке «смирно».

— Садись, — пригласил Кутяну.

Ему пришлось повторить свое приглашение — только после этого Алексе сдвинулся с места.

«Я не ошибся. Хороший, уважительный парень», — подумал Кутяну и сказал:

— Я слышал, у тебя была стычка с Саломиром. Что случилось?

Алексе вздрогнул, хотел было вскочить, но Кутяну мягко положил ему руку на плечо:

— Докладывай сидя.

Алексе начал сбивчиво, делая большие паузы, не глядя на Кутяну, докладывать. И лишь после того, как встретил ободряющий взгляд старшего лейтенанта, заговорил смелее:

— Я, товарищ старший лейтенант, хотел только пошутить, а он накинулся на меня, вывернул мне руку так, что чуть не сломал… Злой он человек, этот Саломир…

— То есть? — вмешался Кутяну, пожалев, что прервал признание Алексе.

Однако тот продолжал:

— Угрюмый, замкнутый, всегда готов к ссоре. Если его что-нибудь не устраивает, рычит как медведь. Знаете, как он вас называет? Воробей. Честное слово, я сам слышал. Но со мной у них это не пройдет. Я не позволю им говорить плохо о таком человеке, как вы. Я знаю, что вы хороший человек, хотя другие говорят, что это не так. Я обо всех вам расскажу… Они думают, что им все сойдет с рук. Как бы не так! Вот, например, Аксенте сказал… Кондря… Спиря…

Матрос начал называть товарищей и то, что они говорили о Кутяну. Слова, лившиеся одно за другим потоком, обжигали старпома, и он старался не слушать. А Алексе все говорил и говорил… Наконец Кутяну не выдержал и резко поднялся, прервав подчиненного:

— Матрос Алексе!

Тот вздрогнул, вскочил со стула, как подброшенный пружиной. Слова застыли у него на губах. Лицо исказила глупая улыбка.

— Слушаю вас… — пробормотал он.

— Я вызвал вас уточнить подробности случившегося на палубе и сообщить, что вы будете лишены увольнения на берег на все время захода в ближайший порт. Вы свободны!

Алексе не осмеливался пошевелиться.

— Вы свободны! — почти закричал Кутяну, и только после этого Алексе попятился к двери.

Старший лейтенант почувствовал, что задыхается в своей маленькой каюте, и вышел на палубу. Рассекаемый мачтами воздух охладил его разгоряченный лоб. Быстрым шагом он направился к кубрику. Спустился по трапу и остановился на пороге. Через открытую дверь доносилась знакомая песня о Дунае.

Несколько матросов тихо, с грустью пели о родной земле. Мелодия была дорога и Кутяну, она всколыхнула в нем воспоминания о доме. Он присел на край скамьи и незаметно для себя стал подпевать.

* * *

Боцман Мику принадлежал к числу немногих людей, которые при любых обстоятельствах сохраняют спокойствие. В свою очередь он и сам не хотел никого беспокоить.

Барк вышел в море, в мир — сбылась его мечта. Голубой простор был для Мику миром, тайны которого он научился постигать. Как давно — он и сам не смог бы сказать. Полный тайн шепот волн казался ему почти человеческим. Ему нравилось стоять у борта вечерами и слушать рокот волн. Иногда казалось, что он слышит вздохи, идущие из морской бездны, но тут же он уверяя себя, что это причуды пожилого человека. Он вырывался из опутывавших его сладких чар и, пристыженный, оглядывался вокруг: не застал ли кто-нибудь его за этими мечтаниями?

Бесконечная голубизна с давних пор стала для него единственным смыслом жизни. Вода волновалась, металась беспокойно, жаловалась, ревела, хлестаемая штормами, весело перекатывалась и играла на солнце. У нее была душа, она дышала, жила и умирала, изнуренная, где-то у берега. И старому моряку казалось, что море разговаривает с ним, отвечает на его безмолвные вопросы.

Мику был одинок. Иногда ему было грустно, хотелось услышать доброе, целительное слово, но на борту корабля у всех были свои заботы, свои радости и огорчения, и каждый их переживал по-разному: Мынеч — затаенно и скрытно — так тлеет огонь под слоем золы, Профир — без особых эмоций, Кутяну — в непрерывных терзаниях… У кого есть время выслушивать мысли пожилого боцмана?.. И тогда он молча смотрел на чистую, прозрачную воду, облегчая душу. И море, доброе и ласковое, принимало его исповеди, платя ему пониманием…

За свою долгую жизнь Мику пережил много бурь, и теперь ничто не казалось ему из ряда вон выходящим.

Раны в его душе давно зарубцевались. И только одна мысль терзала его: что оставит он на земле после себя, чем оплатит прожитые годы? По его мнению, человек должен не только брать от жизни, но и отдавать ей. Отдавать как можно больше. Он много лет трудился на флоте, воспитал двух крепких парней и все свои беды и печали заглушал работой.

Его жена Иляна умерла молодой. Болезнь навсегда отняла ее, и Мику остался один с двумя мальчиками. Он предпринял попытку жениться еще раз — нашел красивую трудолюбивую женщину. Море разлучило их. Вернувшись однажды из плавания, он нашел дома записку: «Мне нужен муж, а не моряк». Та женщина ушла, и он не стал искать ее. Отвез детей в школу-интернат. Так они окончили начальную школу, а затем и лицей. Он был для них отцом в выходные и во время отпуска. Единственным его другом было море, которое волновалось, глухо стонало и терзалось, как и он. Многие считали его скрягой. Мало кто знал, что он мог позволить себе лишь чашку кофе на террасе у моря. Остальные деньги высылал сыновьям. Теперь они стали совсем взрослыми…

Корнела он видел в прошлом году. Высокий, красивый, с черными блестящими глазами, он походил на Иляну. Они вместе пошли в город. Мику хвастался: «Мой парень, студент, скоро станет инженером». Душа радовалась, когда он говорил «мои парни». Сыновья были его гордостью, радостью его жизни. Уезжая, отец потянулся за бумажником, но Корнел остановил его: «Не надо, отец, убери свои деньги. Мы с Юлианом сами справимся… Ты…»

Мику хотел было сказать, что деньги у него лишние, что ему ничего не нужно. Ему нужна была только их любовь. Корнел ушел, а он остался стоять с пачкой банкнотов в руке. Мику почувствовал на своих плечах тяжесть прожитых лет. Сыновья стали взрослыми и не нуждались в его помощи. Его душило одиночество, он вышел на берег моря и там, чтобы никто не видел, заплакал. И только море, спокойное и доброе, обволокло его своим дыханием и успокоило…

Боцман делал все, чтобы никого не огорчать: ни Профира, ни Мынеча, ни Кутяну. Хотя у него складывалось впечатление, что старпом относится к нему не очень дружелюбно. «Ему не в чем меня упрекнуть», — говорил он самому себе.

Мику, стоя на палубе, всматривался в голубую, с зелеными переливами даль, скрывавшуюся за горизонтом. Палуба была пустынной. Только вахтенные стоически переносили тропическую жару. Со стороны кубрика до него донеслась песня. Вырвавшись из плена обступивших его мыслей, он направился туда. Ступив на порог, он не поверил своим глазам. Что там пели — в этом не было ничего нового. Таковы все моряки: когда им грустно, они поют. Но среди них был Кутяну — он пел, раскачиваясь с закрытыми глазами.

Мику с удивлением смотрел на эту сцену. Затем улыбнулся пришедшей в голову мысли: «Постарел я, а вот не могу похвастаться, что научился разбираться в душах людей…»

* * *

Облака, похожие на черных буйволов, незаметно приволокли из-за горизонта ночь. Конвой погрузился в глубокую тишину. Через плотную темноту был слышен лишь гул двигателей на буксирах. На море опустилась прохлада. Путь конвоя пролегал неподалеку от побережья, и сквозь черную бездну время от времени одиноко мерцали огоньки. Иногда ночь прорезали светлячки маяков. С носа «Мирчи» можно было различить пучки света на корме буксиров. Профир некоторое время наблюдал за ними, потом поставил у руля Кутяну, а сам улегся на диван в помещении позади рулевой рубки. Накопившаяся за день усталость быстро смежила веки, и через несколько минут он заснул крепким сном.

Профир доверял Кутяну. Ему нравились его энергия и ожесточение, с которым он стремился доказать свое право управлять кораблем, его острый взгляд. Почти все время он был возле командира, в рулевой рубке. Внимательно наблюдал за его работой, стремясь продемонстрировать знание морского дела, показать, что он умеет. Этот невысокий, подвижный как ртуть молодой человек хорошо зарекомендовал себя в судовождении: он легко производил расчеты, помнил сведения о морских течениях, морских маршрутах, быстро ориентировался во множестве линий и знаков, нанесенных на карты. По крайней мере, до сих пор старпом четко и властно руководил всеми делами на барке: следил за состоянием корабля, за заправкой питьевой водой и топливом, его живучестью, занимался организацией вахт, приборок. В любое время — а Профир не раз проверял его — мог точно ответить на вопросы, связанные с движением корабля.

Чего не понимал Профир — так это стремления Кутяну во что бы то ни стало навязать свою точку зрения. Командир наблюдал за его реакцией и не раз замечал поспешность решений, импульсивность в отношениях с экипажем. Когда разбирался конфликт между Саломиром и Алексе, Кутяну пришел и, кипя от возмущения, доложил, что злой Саломир набросился на хорошего парня Алексе и что необходимо сурово наказать обидчика. Профир дал старпому высказаться, а когда тот немного успокоился, спросил:

— А вы хорошо знаете, как все произошло?

Кутяну растерянно замолчал. Его глаза горели словно горячие угли.

— Нет, но…

Профир не стал тогда вникать в подробности случившегося, указывать Кутяну на ошибку. Он заключил:

— В любом случае вы правы. Мы примем меры. На борту нужен абсолютный порядок. Здесь никто не должен сам устанавливать справедливость.

Это «в любом случае», произнесенное без какого-либо оттенка, дало Кутяну понять, что он в чем-то ошибся. А Профир упрекал себя в одном: он сохранял слишком большую дистанцию между собой и подчиненным, все время поправлял его, правда без оттенка злости в голосе, но и не давал ему возможности почувствовать удовлетворение от своей работы. Начиная с этого вечера, он решил: что бы ни случилось, он будет оставлять Кутяну за рулем на время «собачьей вахты».

* * *

…Проснувшись, командир увидел Кутяну в рулевой рубке. Слабый свет от лампочки освещал его лицо с прилипшей ко лбу мокрой прядью. Профир вздрогнул, предчувствуя что-то неладное, но Кутяну устало улыбнулся ему.

— Что случилось?

— Ничего особенного, товарищ командир. При проверке буксирного троса я обнаружил, что износился огон, и принял меры, чтобы его немедленно отремонтировать…

Профир, не поверив своим ушам, резко поднялся:

— И вам это удалось?

Сращивание троса на полном ходу, без остановки конвоя, требовало больших усилий, большого умения и ловкости.

— Думаю, что да, товарищ командир. — Голос Кутяну дрогнул.

Первой мыслью Профира было проверить состояние огона, но он остановил себя. Сел на край дивана и спросил:

— И как вы поступили? Докладывайте.

Кутяну сразу осмелел:

— Вахтенным был Саломир. Он доложил, что ему кажется, огон перетерся. Я проверил — матрос был прав: огон истерся на участке около десяти сантиметров. Не очень много, но если вовремя не принять меры… Я доложил о ситуации на ведущий буксир. Оттуда спросили, сколько минут нам потребуется. Я ответил — минут двадцать, и мы в двадцать минут уложились. — Он смотрел на Профира с нескрываемой радостью и в то же время вопросительно.

Профир улыбнулся:

— Вы поступили правильно, товарищ старший лейтенант, но… — Он хотел сказать: «Но почему не разбудили меня?» — однако ничего не сказал, а только добавил: — Надеюсь, на этот раз вы надели рукавицы?

Только сейчас старпом позволил себе расслабиться:

— Конечно, товарищ командир. Видите, ни единой царапины… — Он радовался, как ребенок, который совершил хороший поступок и его заслуженно похвалили.

Непосвященному то, что сделали Кутяну и Саломир, могло показаться чем-то незначительным, рядовым эпизодом. В действительности же это требовало смелости и умения — надо было быстро срастить концы металлических жил в условиях, когда палуба раскачивается под ногами и ты в любую секунду можешь очутиться за бортом.

Старпом проявил инициативу, принял надлежащие меры в непростых обстоятельствах. По собственному опыту Профир знал, что доброе, вовремя сказанное слово значит очень много. Случилось так, что на сращивании троса работали два человека, которые, как ему было известно, недолюбливали друг друга, — Кутяну и Саломир.

На другой день командир собрал весь экипаж и в его присутствии объявил:

— За устранение неисправности буксирного каната объявляю благодарность старшему лейтенанту Кутяну и матросу Саломиру.

Пошел дождь, крупный, частый. Он кончился столь же неожиданно, как и начался. Пронесся несколькими короткими порывами, оставив позади себя белесые клубы тумана. Пока шел дождь, море кипело, будто вода в раскаленном котле, а теперь от него шел пар. Завеса тумана медленно приближалась к кораблю — явление, редко встречающееся в Средиземном море, особенно близ берегов Африки. Видно, осень посылала из Атлантического океана свои приветы — холодные ветры проникли через Гибралтарский пролив в Средиземное море. Вместе с тем туманы были признаком того, что конвой приближается к нулевому, Гринвичскому меридиану. До Гибралтара оставалось около 500 миль. На карте одним движением можно было провести линию до выхода в Атлантический океан, но в действительности конвою предстояло пройти до Гибралтара долгий путь.

Из-за тумана все находились в постоянном напряжении. Ведь неизвестно было, что скрывается за его плотной стеной. В любой момент оттуда могла появиться опасность, и если ее не заметить вовремя, то не избежать беды. Судно, заблудившееся в тумане, было препятствием, которое трудно обойти, особенно при движении в составе конвоя. Самое лучшее в такой обстановке — остановиться и подавать сигналы. Тогда суда, следующие встречным курсом, заметили бы их и приняли необходимые меры предосторожности. Или хотя бы уменьшить скорость. Но они вошли в эту молочно-липкую стену. Сначала «Войникул», затем «Витязул» и последним «Мирча».

* * *

Под вечер с левого борта показались маяки африканского побережья. Однако вскоре они исчезли, закрытые темными облаками, медленно надвигавшимися со стороны Европы. Растратив свою силу где-то в центре континента, дождь превратился теперь в легкий бриз, гнавший перед собой стаю облаков. Мертвая зыбь медленно приподнимала и опускала корабль. Устав после длительного перехода, «Мирча» ждал передышки. Мимо проходило много судов с зажженными огнями: одни шли со стороны океана, другие — на встречу с ним. На барке никто не спал. Предчувствие берега будоражило всех. Но утро не оправдало их ожиданий. Тяжелый серый туман, стелющийся почти по поверхности воды, обволакивал все вокруг.

Полуостров встречал мореходов неприветливо, казался неприступной крепостью посреди равнины, покрытой беловатым дымом. Только когда подошли ближе к берегу, смогли различить окрашенные в яркие цвета дома, купола церквей, густо-зеленые кроны деревьев. Многое говорило об оживленном ритме жизни портового города. По воде сновали многочисленные рыбацкие лодки. Небо прочерчивали белесыми полосами самолеты, следовавшие из Африки в Европу и наоборот. Мимо проплывали суда различных типов и размеров. Глаза, уставшие от безбрежности моря, жадно впитывали все, что попадало в поле зрения. Скрытое волнение уступило место радости встречи с неизвестным. Прибытие на борт лоцмана укрепило надежды, что скоро они бросят якорь.

* * *

Формальности, связанные с проверкой документов в порту, заняли меньше времени, чем во время предыдущего захода. Английская портовая полиция добросовестно, но довольно быстро просмотрела судовые бумаги, списки экипажей. Потом группами матросы направились в город. Прогулки были короткими. Как все иностранцы, они большую часть времени шатались по Мэн-стрит, главной улице, где сосредоточено большинство магазинов и можно купить все — от иголки до автомобиля. Пестрая толпа говорит здесь на всех языках Земли.

Предприимчивые торговцы, разложив свои товары на узких лотках и заполонив тротуары, громкими голосами наперебой зазывают к себе, тащат за руки… Мало таких, кто, остановившись на несколько секунд у лотка, уйдет, ничего не купив. Все идет по законам рынка: торговец назначает цену, показывает товар со всех сторон, сует тебе его под нос. Нужно быть внимательным, ведь не станет же торговец продавать себе в убыток. Даже если тебе удалось купить что-либо по цене, ниже первоначальной, и по завершении торга ты доволен, продавец, упаковывая товар, улыбается: он не остался внакладе. Реклама и торг — душа коммерции в Гибралтаре.

Матросам нравился спектакль, разыгрываемый пристававшими к ним словоохотливыми торговцами. Они останавливались у магазина, делая вид, что колеблются — войти или не войти. И тут же появлялся продавец, спрашивал по-русски, по-французски, по-итальянски, по-арабски, не хотят ли господа купить что-нибудь, и уверял, что его товар самый лучший, а цены совсем невысокие. Моряки притворялись, что их не устраивает предлагаемый товар и уходили, оставляя торговца в огорчении, что он упустил, возможно, денежных клиентов.

Время, отведенное на такие прогулки, пролетело быстро. Морской закон гласит: в установленный срок все, как один, должны быть на борту. Ни минутой позже! Матросы бегло осматривали дома, воздвигнутые на круто спускающихся к морю улицах, скверы с аккуратно подстриженной согласно английской традиции густо-зеленой травой, торговые представительства, на фасадах которых лениво развевались флаги разных стран.

Мало в мире портов, похожих на Гибралтар. Здесь во всем ощущаются черты крепости, стратегического пункта на границе двух континентов. Дворец британского губернатора охраняется, как Букингемский в Лондоне, причалы забиты военными кораблями, на военном аэродроме, как им рассказывали, — самая современная техника.

Повсюду встречаются английские военные моряки и летчики, улицы носят английские названия, афиши на английском языке. Редко можно услышать испанский язык. Проходили небольшие группы громко разговаривающих, загорелых людей, приветствующих друг друга: «Буенас диас! Буенас диас, сеньор!» То были рабочие, большей частью прибывшие из Испании. Хотя Англия и Испания конфликтовали из-за Гибралтара и Испания блокировала его с суши, рабочие не очень-то соблюдали границы. Их семьям нужно есть, и они каждое утро направляются сюда из ближайшего испанского города Альхесираса, несмотря на запрещение испанских властей…

Матросы конвоя с удовольствием покупали красочные почтовые открытки. Каждый приобрел по целой пачке как память о том, что они были здесь, у ворот океана. Многие отсылали открытки в Румынию — дома с нетерпением ждали каждую весточку с моря. Со времени отплытия прошло почти три недели. Эти открытки и схема в управлении румынского судоходства с указанием местонахождения судов, находящихся в плавании, были единственными доказательствами для родителей, невест, жен, знакомых и родных, что конвой продолжает путь. Сюда, в управление Констанцского порта, приходили они и долго рассматривали схему. В течение восьми дней лампочка, показывающая маршрут движения конвоя, горела в одной и той же точке с надписью: «Гибралтар».

Погода в этой зоне чрезвычайно капризная. Здесь нельзя было верить долгосрочному прогнозу. И первый, и второй день выдались солнечными, море было спокойным. На третий день погода резко ухудшилась. Подул сильный порывистый ветер, пошел дождь. Высокие волны с океана докатывались до основания скал. Суда на гибралтарском рейде яростно мотало. Такая погода была типичной для сезона осенних штормов в Атлантике. Большинство судов начали маневрировать, чтобы укрыться в маленьком порту.

Мачты барка раскачивались от ветра во все стороны. Предметы на палубе и в помещениях были закреплены, иначе любой из них — большой или маленький — мог с невероятной скоростью сорваться со своего места и ударить, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Проверена герметичность корабля, ведь открытый иллюминатор в любой момент может стать отверстием, через которое лавина воды хлынет внутрь судна.

История флота знает подобный случай: барк, точь-в-точь как «Мирча», пошел ко дну со всем экипажем. Тот корабль принадлежал немецкому морскому училищу и находился на рейде одного из портов Северного моря. Матросы и курсанты после возвращения из учебного похода завалились спать, забыв об элементарном морском правиле: находясь на рейде, никогда не оставляй иллюминаторы открытыми! Среди ночи разразился шторм и вода заполнила судно. Через несколько минут корабль опрокинулся, и не удалось спасти никого из членов экипажа. В живых остался только командир — в ту ночь он был на берегу.

Мику не раз рассказывал эту историю, предостерегая матросов от оплошности. Вместе с аварийной группой — так называлась группа матросов, которая под его командой ежедневно обходила помещение за помещением, — он проверял, все ли плотно закрыто. Результаты заносились в особую тетрадь. Если Мику обнаруживал, что какой-то иллюминатор не задраен, он говорил с упреком: «Хотите, чтобы с нами случилось, как с немцами?» Намек был ясен.

В город матросы больше не ходили. Они читали, ловили рыбу. Как-то на корме «Мирчи» собрались несколько моряков с удочками. Их окружили страстные болельщики. Море оказалось щедрым. Улов был столь богат, что традиционную фасоль с копченой колбасой кок Кондря заменил вкусной ухой и жареной рыбой.

Но, несмотря на эти мелкие развлечения, матросы снова затосковали. Они собирались группами, беседовали, вспоминали о родине. Спрашивать прямо Профира, Кутяну или Мику они не осмеливались, но в глазах у них читался один вопрос: когда тронемся? Никто этого не знал, даже Брудан. За три дня он несколько раз собирал командиров кораблей, чтобы проанализировать ситуацию, попытаться выяснить их мнение. Но решение зависело в первую очередь от состояния погоды. Природа решала, смогут ли они продолжать свой путь. Все зависело от ее причуд, а она не давала разрешения. И им приходилось ждать.

Каждый день корабли собирались двинуться дальше, буксирный трос был протянут через клюз, шлюпки закреплены снаружи. Все было готово к выходу в море, но поступавшие с берега метеосводки не обнадеживали: в Бискайском заливе и в Атлантическом океане бушевал сильный шторм. Следовательно, выходить в море нельзя, иначе ждет верная гибель. Как объяснить это охваченным нетерпением людям?

Каждый раз, когда Профир возвращался на борт, он чувствовал, что матросы ждут от него команды на отплытие, которая вывела бы их из состояния апатии, и, мрачный, молча проходил к себе в каюту, зная, какими чувствами охвачен экипаж. Он разделял их тоску по дому, мечты о скором возвращении на родину заполняли и его душу. В памяти то и дело всплывали образы Марии и Богдана. Он закуривал сигарету, но и в голубоватых струйках дыма видел их…

* * *

На пятые сутки, к вечеру, ветер стих. Море успокоилось. Но опытные моряки знают, что это затишье — пролог к новому шторму. Небо затянуло мрачной пеленой цвета старого чугуна. На землю опустилась по-летнему удушливая жара. Казалось, какая-то невидимая сила сжала воздух между небом и землей. Море и ветер будто притаились, карауля друг друга.

На рассвете в заливе разразился шторм. Мачты «Мирчи» застонали. Корабль накренился, зачерпнув бортом воды. Спавшие матросы, возможно, особенно не почувствовали крена корабля — они лишь качнулись в своих койках. Профира же сбросило с кушетки на пол. Он попытался подняться, но новый толчок вырвал палубу из-под его ног. Он ухватился за край кушетки, выждал подходящий момент и, угадав направление крена, поднялся.

Когда командир вышел на палубу, дождь лил как из ведра. Подхватываемые ветром холодные капли хлестали со всех сторон. Защищаясь от непогоды, Профир вынужден был прикрыть глаза ладонью. Он хотел направиться в рулевую рубку, но ходившая ходуном палуба уплывала из-под ног. На ощупь, будто слепой, Профир отыскал канат, натянутый вдоль палубы, ухватился за него, как альпинист в горах, и только так, ценой больших усилий ему удалось добраться до трапа, ведущего в рулевую рубку. Корабль дергался, раскачивался из стороны в сторону, но командир, рискуя быть выброшенным за борт, крепко держась за поручни, промокший, поднялся в рубку.

Здесь он увидел Кутяну, который стоял опершись на щиток. Крупные капли дождя скатывались у него по щекам, кончики намокших усов опустились. Он вздрогнул, поднес руку к козырьку, пытаясь доложить командиру. Именно пытаясь, потому что голос то ли от усталости, то ли от холода не слушался его. Он с трудом выдавил несколько слов:

— Товарищ командир… шторм силой до пяти баллов…

Профир подал ему знак заниматься своим делом, он и сам видел, что творится…

— Какие меры приняли? — спросил он не потому, что не был уверен в Кутяну, напротив, он не сомневался в правильности принятых им решений, но ему нужно было знать все в точности, чтобы действовать дальше.

— Приказал натянуть по бортам страховочные канаты, отпустить якорную цепь правого борта… — доложил Цутяну.

Профир слушал его одобрительно: в подобной ситуации он сам поступил бы точно так же. Но все же надо было принять дополнительные меры во избежание беды. Времени на раздумье было мало, в любой момент барк могло сорвать с места бушевавшими волнами.

— Хорошо, Сейчас прикажем всем занять свои посты. Бросить правый якорь! — распорядился командир.

В глазах Кутяну сверкнула искра радости — слова командира согрели его, заставили забыть об усталости и пронизывающем холоде. «Прикажем…» — впервые Профир признал его причастным к предпринимаемым мерам. Это удесятеряло силы молодого офицера. Снаружи доносился свист ветра, шум потоков воды на палубе. Кутяну не обращал на это внимания. Он направился было на верхнюю палубу, но остановился, вспомнив о сообщении, полученном из управления порта, — в сводке погоды ясно говорилось, что и в последующие двенадцать часов ожидаются сильный ветер и дожди. Значит, необходимо срочно принимать меры. К тому же подтвердились опасения Профира: оба буксира снялись с якоря и укрылись в порту. «Мирча» остался один на один со стихией.

Была объявлена тревога. Матросы, держась за страховочный канат, рванулись к своим постам. Они, как могли, защищались от хлеставших по их лицам холодных струй. Падали, хватались за поручни, за мачты, за все, что было прочно закреплено на палубе, и снова поднимались. Разгоряченные, они не чувствовали ни холода, ни боли после падения, пытаясь сохранять равновесие под потоками воды, обрушивающимися с неба и с моря.

Профир и Кутяну из рулевой рубки направились на верхнюю палубу. Мику, держась руками за рукоятки лебедки, ожидал команды.

— Отдать правый якорь! — раздался громкий голос Кутяну.

Матросы бросились к якорю и быстрыми движениями подняли его. Выждали, пока палуба займет более-менее вертикальное положение. Затем Мику гаркнул: «Давай!», будто подавал сигнал к решающей атаке. Только когда стальные когти впились в скалистое дно и якорная цепь натянулась, умерив качку корабля, все облегченно вздохнули. Хотя ветер немного стих, Гибралтарская бухта кипела от волн. Матросы оставались на своих постах, готовые в любой момент предотвратить опасность, подстерегающую «Мирчу».

Медленно растекался мутный рассвет. Ветер утих. Волнение моря еще чувствовалось, но уже потеряло прежнюю силу. Прекратился и дождь. Теперь экипаж мог спокойно оглядеться вокруг. Каково же было их удивление, когда они увидели, что только «Мирча» болтался на рейде. Остальные корабли укрылись под защиту портовых сооружений. А старый барк и его команда осмелились бросить вызов стихии, которая и на этот раз не смогла сломить их, лишь закалила для будущих штормов.

SOS в заливе бурь

Только к обеду буксиры отвалили от причалов и бросили якоря недалеко от «Мирчи». Погода казалась благоприятной для плавания. Небо очистилось от облаков, видимость стала хорошей. Все это подстегивало моряков как можно скорее двинуться в путь.

Приказ, поступивший с ведущего буксира, послужил сигналом для выхода из Гибралтара, Передали буксирный трос на «Войникул», около часа ожидали прибытия на борт лоцмана, потом по сигналу буксира весь конвой двинулся в путь. По проливу шли в сопровождении высокого худого хмурого лоцмана, который не переставая попыхивал трубкой. Без труда проскользнули между марокканским и испанским берегом и вышли в океан. Остановились ненадолго, чтобы лоцман мог вернуться на берег. Лоцманский катер с трескучим мотором удалился, и конвой двинулся навстречу океанским волнам. Они направлялись в Атлантику, которая будто выжидала, приготовившись встретить барк самыми драматическими штормами, с которыми ему когда-либо приходилось сталкиваться.

Вначале была мертвая зыбь с длинной волной — будто невидимая сила, затаившись на дне океана, перемещала с места на место большие водяные валы. Барк испытывал сильную продольную качку. Тогда матросы удлинили буксирный трос, и движения «Мирчи» на волнах стали более свободными. Барк выше поднимался на гребни волн, а затем нырял в пространство между ними. Когда он взмывал от основания волн к их вершинам, его дергало, весь корпус скрипел и трещал. Матросы вздрагивали при каждом сильном натяжении троса.

Едва миновали Тарифу, как продвижение «Мирчи» прекратилось. Два мощных буксира не могли больше продвигаться вперед. Они напрягались, ревя двигателями на полных оборотах, — все напрасно. Волны отбрасывали их, буксирный трос ослабевал, и «Мирча», будто напуганный, подавал назад. Когда буксиры делали рывок вперед, барк вздрагивал, задирая бушприт к небу. На четвертом рывке корабль всей своей тяжестью скользнул по волне, послышался глухой скрежет, и металлический трос толщиной в руку лопнул, словно обыкновенная нить, со свистом разрезав воздух. «Мирча» обрел свободу, но то была свобода, таящая угрозу. Серый скалистый берег быстро приближался — его можно было уже различить невооруженным глазом.

— «Мирча», подхожу к твоему левому борту! — послышался в рации голос Брудана. — Будь готов!

Профир был готов. Он первым кинулся к швартовам, Кутяну за ним.

— Быстро бросайте причальный конец! — крикнул он на «Войникул», скользящий вдоль борта барка.

Тут же воздух прорезала деревянная груша на тонком, но прочном тросе и с шумом упала на металлическую палубу буксира. Когда потянули за конец буксирного троса, Профир содрогнулся: трос был словно перерезан огромной бритвой. Подали другой трос. Двигатели буксиров работали в полную силу, редукторы числа оборотов ревели всякий раз, когда «Войникул» и «Витязул» врезались в волну. Атакуемый волнами «Мирча» медленно продвигался вперед.

— Осторожно! Берегись! — раздался голос Мику.

Боцман стрелой метнулся между Профиром и Кутяну и ухватился обеими руками за колесо барабана, на которое был намотан буксирный трос. Металлический цилиндр вертелся с бешеной скоростью и бил Мику по рукам. Подскочили еще несколько матросов, затем Профир и Кутяну. Нужно было любой ценой удержать трос, чтобы он не ушел на дно.

— Стопор! Ставьте на стопор! — сдавленным голосом скомандовал боцман.

Один из матросов бросился на металлический стопор — барк вздрогнул, и через несколько мгновений барабан замер. Они победили. Но инцидент на этом не закончился. Матросы попытались выбрать трос обратно. В принципе это несложно сделать при любых погодных условиях. До отплытия из Констанцы Профир особенно настаивал на тренировке именно по выборке на борт перерезанного троса. Он давал вводные, предвидя все ситуации, которые могли возникнуть в походе. И во время этих упражнений матросы действовали энергично и точно. Но теперь… Они изо всех сил тянули через борт конец троса, но тот не поддавался. Что-то крепко удерживало его. Объяснение могло быть одно: конец троса зацепился за трещины скал на дне океана, и его никак нельзя было высвободить. Но потерять 350 метров троса — непозволительная роскошь для моряков. Барк подпрыгивал на волнах, люди падали, поднимались, снова падали, старпом командовал: «Еще раз, давай!» — все было напрасно.

Профир бросился в рулевую рубку и передал «Войникулу»:

— Подойдите к нашей корме и потяните нас назад.

Это было единственным выходом. Ответ пришел незамедлительно:

— Хорошо. Будьте готовы!

Профир вышел на палубу, чтобы отдать необходимые распоряжения. «Войникул» подошел к корме, на него подали буксирный трос. Буксир потянул, и «Мирча» подался назад. Все облегченно вздохнули.

Когда наконец двинулись дальше, Профир увидел, что ладони у Мику кровоточат. Командир был бесконечно благодарен боцману. Он предотвратил беду: спас буксирный трос, а его потеря в разгар шторма была равноценна катастрофе — «Мирча» стал бы легкой добычей разъяренного океана. И еще было за что Профиру благодарить боцмана: фактически тот спас ему жизнь. Если бы не его крик — командир не отшатнулся в сторону, барабан ударил бы его в спину, а от такого удара не спасешься.

* * *

Чем дальше к северу продвигался конвой, тем больше оправдывались мрачные предсказания адмирала. Помимо воли Профир вспоминал слова командующего флотом при отплытии из Донстанцы: «Бискайя… Непогода, штормы…»

Осень 1965 года в Атлантическом океане выдалась неприветливой: ветры со скоростью 150 метров в секунду, непривычные даже для этой зоны, — где почти всегда свирепствует стихия, волны высотой более четырех метров, холодный упорный дождь, рябью пробегающий по поверхности воды.

Профир десять раз в сутки смотрел на барометр в рулевой рубке, и настроение у него портилось все сильнее. Показания барометра то поднимались, то падали, а это означало, что каждую минуту может начаться шторм. Непроницаемое небо, непрекращающееся волнение моря, угрожающе черные облака на горизонте были верными признаками тяжелых испытаний. А до конечного пункта маршрута — Гамбурга оставалась еще половина пути… Профир пытался хотя бы приблизительно предугадать погоду на последующих этапах перехода.

В экипаже он был уверен, знал каждого и чувствовал, что сформировался сплоченный коллектив. Но что ожидает их впереди? Этот вопрос не давал покоя командиру. Метеосводки сообщали лишь погоду на ближайшее время. Теоретики утверждают, что сведения типа «Ветер с такого-то направления… Волнение моря столько-то баллов… Атмосферное давление такое-то…» оказывают большую помощь. Моряки же знают, что этим данным можно верить час-два, не больше. Капризная погода делает их бесполезными.

Прошел почти месяц со дня отплытия из Констанцы. Им довелось уже встретиться не с одним штормом. И у командира не было причин жаловаться, что экипаж не проявил смелости, любви к кораблю. Но все же себя не обманешь — Профир знал, что самый трудный экзамен впереди. Он наблюдал за экипажем в разных обстоятельствах. Между людьми возник душевный союз. Это было видно по разговорам, по совместной работе, по желанию помочь друг другу. Но у Профира не выходило из головы одно место на карте — Бискайский залив. Как поведут себя матросы там? В экстремальных условиях человек не в силах притворяться, казаться лучше или хуже, чем он есть на самом деле, только тогда высвечиваются его светлые и теневые стороны.

Барометр — всего лишь цифры. Намного важнее душевное состояние людей…

Профир взял за привычку проверять, как матросы несут вахту. Проходил от носовой части к корме по всем постам. Видел матросов, завернувшихся в накидки, сгорбившихся от холода. Корабль кренился на борт на 35–37 градусов, но моряки оставались на своих постах, держась за планширь, терзаемые холодом и морской болезнью.

В один из вечеров, обойдя все посты, он остановился на носу, где нес вахту Юрашку. Низкорослый, закутавшийся с ног до головы в накидку, он приподнимался и опускался вместе с кораблем. Профир хотел спросить, как он себя чувствует, не заметил ли чего в поведении буксирного троса, но успел лишь спросить:

— Ну, как идут дела?

Матрос вздрогнул, пытаясь встать по-уставному, потом ответил:

— Хорошо, товарищ командир. Надо… — и рванулся к планширю, ухватившись обеими руками за живот.

Надо! Даже если морская болезнь переворачивает все нутро, а холод пронизывает до костей. Надо… Ответ Юрашку заставил Профира устыдиться своего вопроса. Он направился в рулевую рубку, думая, что было бы лучше спросить матроса о другом.

* * *

Фару, мыс Сан-Висенти… Для того чтобы выиграть время, конвой не заходил в порты.

Ночью шторм разыгрался еще сильнее. Волны ревели, разбивались одна о другую, подбрасывая высоко вверх хлопья пены. Вогнутые в сторону, противоположную ветру, они затягивали в себя все. Конвой не мог больше двигаться вперед. В такое время никто не думает о том, что творится в помещениях: цела ли посуда, на месте ли вещи. В часы шторма все это не имеет значения, как и пища. Моряки ели на ходу, между двумя вахтами, и едва различали, что им подавал кок Кондря.

Всех беспокоило состояние буксирного троса. От него в условиях сильной продольной и поперечной качки зависела судьба корабля. Если трос порвется, заменить его нечем. Они попытались отремонтировать старый, поднятый на борт. С трудом сплели его концы, но старый трос останется старым, на его крепость нельзя положиться в шторм. Из-за сильного волнения и ветра сила тяги буксиров должна быть в два или даже три раза больше, чем в обычных условиях. Нагрузка на металлический трос в любой момент могла превысить критическую, и тогда…

Ледяной ветер срывал с верхушек волн водяную кудель, крутил ее в разных направлениях, затем распылял на миллионы капель, которые словно дробь хлестали по лицу, по рукам, по шее. Но моряки, со слезящимися от холода глазами, измотанные морской болезнью, не уходили со своих постов. Они уже не обращали внимания на рев ветра, сливавшийся с жалобным стоном такелажа, не спрашивали, когда будет следующий заход в порт: через день, через два, через неделю… Все зависело от океана. Но погода не улучшалась. Напротив, ветер усиливался, будто ожесточаясь от того, что корабль, который не может двигаться самостоятельно, борется с волной, не уступает его воле. Люди тоже не собирались сдаваться. Усталые, с запавшими щеками и синевой под глазами, они упорно делали свою работу, вслушиваясь в рев шторма и хруст буксирного троса, готовые в любую минуту действовать. Они понимали друг друга без слов, покидая пост, молча пожимали друг другу руку, будто желая сказать: «Моя вахта прошла нормально, желаю тебе того же!»

* * *

На третий день после выхода из Гибралтара конвой шел вдоль побережья Португалии. Океан бушевал по-прежнему, но ветер сменил направление. «Мирча», взятый в плен движущимися холмами воды, получил угрожающий поперечный крен. Не успевал он преодолеть одну волну, накренившись на 35–37 градусов то на один, то на другой борт, как попадал в объятия другой. Его мачты будто исполняли какой-то дьявольский танец.

Три дня и три ночи никто не спал, люди забыли про еду. Каждый, кто не стоял на вахте, измотанный морской болезнью, находил себе укромное место. Профир страдал вместе со всеми. Кутяну можно было видеть то в рулевой рубке, то на носу наблюдающим рядом с матросами за состоянием буксирного троса — он был бледен как полотно. Больше всех мучился Мынеч — механик поставил между ног ведро и то и дело наклонялся над ним, но затем возвращался к рукояткам, как будто ничего не случилось. Только Мику не поддавался. Высокие волны практически не давали возможности переходить по палубе от одного поста к другому. Все же он как-то добирался и предлагал черный сухарик — бальзам для взбудораженных желудков — и воды из фляги. Он неожиданно появлялся возле кого-нибудь и кричал: «Поднимай якорь, капитан!» Человек с перекошенным от страдания лицом улыбался, и это внушало оптимизм. В такой момент очень важно поддержать людей, ободрить доброй шуткой.

Силы моряков были на исходе. Будто разгадав их мучения, с ведущего буксира передали, что они зайдут в Лиссабон, чтобы переждать плохую погоду. Профир встретил это известие без особых эмоций: не велика радость, если они совершат незапланированный заход неизвестно на сколько дней. Конечно, это передышка, но что последует за ней?

…Они стояли в Лиссабоне почти две недели. Теперь, после шторма в океане, когда суша была в двух шагах, возможность ступить на твердую землю, не опасаясь, что опора уйдет из-под ног, была для экипажа лучшей наградой. Этого жаждали напряженные нервы, измученное тело, все существо, подвергшееся суровым испытаниям.

Они уже видели себя прогуливающимися по улицам Лиссабона в выходной форме, жадно разглядывающими людей, дома, отвыкнув от всего этого, долгое время видя только воду в ее бесконечном движении. Когда из порта подошел катер и на борт поднялся полицейский чиновник, команда встретила его дружескими улыбками. Все были уверены, что после процедуры таможенного досмотра они, как это было в других портах, небольшими группами отправятся на берег. Но прибывший на борт высокий мужчина со смуглым лицом, обрамленным густой черной бородой, молча отошел к одному из бортов и оттуда следил за действиями экипажа. Матросы попытались проявить дружелюбие к гостю, один из них даже протянул полицейскому пачку сигарет, но тот отстранился, будто опасался, что моряки с «Мирчи» хотят сделать ему какую-нибудь пакость. Он держал на виду пистолет и провожал испытующим взглядом каждого проходящего мимо него матроса.

Дул сильный ветер. К вечеру начал моросить мелкий, нудный дождь. Полицейский ухватился за планширь и остался стоять у борта под порывами дождя и ветра, посерев от холода. Матросы видели, что его мучает морская болезнь.

Профир не мог удержаться и послал старпома, чтобы тот пригласил полицейского в офицерскую каюту. Кутяну пересек омытую дождем палубу, подошел к португальцу и по-английски пригласил его пройти с ним. Человек досмотрел на него, отрицательно замотал головой и поднес руку к кобуре.

Кутяну отошел озадаченный. Он не сказал ему ничего оскорбительного, говорил вежливо, и все же полицейский схватился за кобуру.

— А, оставь его. Не видишь, он боится нас? — услышал Кутяну позади себя голос Метку и подумал, что тот прав: полицейский действительно здорово напуган, если в каждом человеке на борту видит врага.

Общеизвестно морское гостеприимство: любой прибывший на борт человек является гостем экипажа, и ему предлагают все, что можно предложить. Но португалец отвергал протянутую ему руку дружбы, оставаясь настороже, как затравленный зверь. Потом на него перестали обращать внимание. Он промок до нитки и топал по палубе, стараясь согреться, но матросы проходили мимо.

К вечеру его сменили — катер доставил на борт другого полицейского, юношу низкого роста, почти ребенка, закутанного в накидку с ног до головы. Вновь прибывший, стараясь придать себе как можно более внушительный вид, стал на то же место, что и предыдущий полицейский, с видом цербера, готового наброситься на любого, кто попытается к нему приблизиться. Но сохранить надолго внушительный вид ему не удалось. После того как его хорошенько смочил дождь, а корабль несколько раз хорошо качнуло то на один, то на другой борт, он ухватился за планширь и нагнулся над бурлящей водой. Ничто вокруг его уже не интересовало.

Дождь лил не переставая. Небо будто прохудилось — между ним и морем протянулась подвижная пелена воды. Все свободные от вахты грелись в помещениях. Время тянулось мучительно медленно, лишь изредка кто-нибудь отпускал шутку, которая, однако, редко находила отклик. Боцману пришла в голову идея: попросить у командира разрешения пустить в дело пекарню. Профир одобрил затею.

Выпечкой хлеба добровольно вызвались заняться несколько матросов. Работали они усердно, будто жизнь команды зависела от выпеченного ими хлеба. Мику смотрел на них и подзадоривал — пекари смеялись, соревнуясь в работе. Но от боцмана не ускользнуло, что веселые с виду ребята работой хотят заглушить охватившую их тоску по дому. Когда на море опустилась ночь, первая партия хлеба была готова. Приятный, дразнящий запах свежевыпеченного хлеба распространился по кораблю.

Когда Саломир готовился заступить на вахту, в печи подрумянивались последние буханки. Он набросил на плечи накидку, еще раз посмотрел на висевшие на стене кубрика часы, потом отложил большой ломоть горячего белого хлеба. Как всегда, он должен был сменить Юрашку. «Щепочка, наверное, замерз. И потом, когда он сменится, уже не застанет горячего хлеба», — подумал Саломир.

Матрос пересек палубу и собирался было подняться по трапу наверх, как вдруг увидел португальца. Тот дрожал от холода и голода. С тех пор как он поднялся на борт «Мирчи», никто не привез ему что-нибудь поесть. Возможно, в такую погоду его коллеги не смогли добраться до «Мирчи». Саломир подумал, что горбушка горячего хлеба не помешает этому человеку, но увидел на лице португальца недоверие, его рука лежала на кобуре.

Кутяну предупреждал матросов, чтобы они вели себя осторожно и не приставали к португальским полицейским — не дай бог, возникнет какой-нибудь скандал… Саломир хотел было пройти мимо, но внутренний голос заставил его остановиться…

— Салют! — бросил он полицейскому.

Тот медленно повернулся к нему — его лицо было мертвенно бледным, он едва держался на ногах. При очередном резком крене полицейский покачнулся и упал. Саломир не раздумывая подскочил к нему и подхватил под мышки. Португалец обмяк и повис на его руках как мешок. Матрос приподнял его и отнес в кубрик. Посмотрев при свете на его лицо, он понял, что тот потерял сознание. Он помахал перед его лицом беретом, но португалец не приходил в себя. Тогда Саломир оставил его и побежал в рулевую рубку.

Там был один лишь Профир.

— Товарищ командир… полицейский… ему плохо… — тяжело дыша от быстрого бега, начал матрос.

— Где он?

— В кубрике…

Профир не стал ждать разъяснений, взял фуражку и направился в кубрик. Все бодрствующие матросы собрались вокруг португальца. Командир отстранил их и подошел к человеку, лежавшему на полу. Лицо португальца было желтым, глаза закрыты, он едва дышал.

— Принесите горячего чая с камбуза — быстро! — бросил Профир.

Он снял китель, сложил его и подложил под голову португальца. Появился кок с чаем. Профир взял чашку из рук кока, приподнял голову полицейскому и поднес ее к его губам. Португалец несколько раз глотнул. От горячего напитка он ожил, веки его зашевелились, он открыл глаза и испуганно огляделся вокруг. Хотел было приподняться, но это ему не удалось, и он снова откинулся на спину. Профир поддержал ему голову и приставил чашку к губам. Наконец португалец очнулся, взял чашку из рук командира и жадно допил до дна. Посмотрел на Профира, на матросов, не понимая, где находится. Все молчали, только помогли ему подняться на ноги.

— Скузате ми… Скузате… — бормотал португалец на исковерканном итальянском, пытаясь застегнуть пуговицы на мундире и разгладить помявшуюся форму.

Профир жестом успокоил его, потом спросил по-итальянски, как он себя чувствует.

— Си… си… — ответил полицейский, направляясь заплетающимся шагом на палубу.

Через некоторое время пришел катер со сменой. На борт поднялся другой полицейский, а молодой парень уехал. Вернулся он на другой день, и хотя ему было приказано смотреть за кораблем, махнул на все рукой и направился в каюту командира. Профир встретил его улыбаясь. Полицейский тоже улыбался ему, как старому знакомому. Кутяну находился в это время в каюте командира, и хотя он мало что понимал по-итальянски, но по жестам, но то и дело вспыхивающему смеху он понял, что этот человек, кто бы он ни был, чувствовал себя хорошо на борту барка «Мирча».

* * *

Сводки погоды по-прежнему были тревожными. Сильный ветер, низкая облачность, мчавшиеся по небу черные облака однозначно предупреждали всех, кто рискнул бы тронуться в путь, о надвигающейся опасности. Будто подтверждая пессимистические прогнозы, мимо «Мирчи» то и дело проходили суда разных типов, ищущие в порту спасения от шторма. Картина была невеселой. Дождь лил не переставая, ветер свистел в мачтах.

Экипаж бездействовал. Все газеты, журналы и даже рекламные проспекты, доставленные коммерческим агентом были прочитаны. Особенно оживленно комментировались проспекты, рекламирующие бюстгальтеры и другие принадлежности дамского туалета. Самые интересные случаи и истории были рассказаны и пересказаны. Жутко раздражали португальские полицейские, что-то высматривающие, чем-то напуганные.

Между людьми установилась негласная договоренность: никто не заводил речи об отплытии. Они делились мыслями о книгах, вспоминали о доме, о любимых девушках, но молчали о главном. И только мечтали о том дне, когда будет поднят якорь, когда придет конец томительным ожиданиям. Но каждое утро прогноз погоды разбивал их надежды.

Всякий раз, когда матросы видели Профира или Кутяну, они вопросительно заглядывали им в глаза, ожидая от них, как избавления, команды на отплытие. Но те молчали. Бремя ожидания давило и на их плечи. Если бы кто-нибудь мог заглянуть в их души, то узнал бы, что и их гложет тоска по дому, по оставленным родным и близким.

Только на четырнадцатый день долгожданная команда «Якорь поднять!» взбудоражила экипаж и конвой покинул рейд Лиссабонского порта. Ни один румынский матрос за время долгой стоянки так и не ступил на берег. Покидали рейд без сожаления, но с неприятным осадком, оставшимся от негостеприимной страны.

Океан еще не успокоился окончательно, а они отправлялись навстречу новым опасностям. Тяжелые волны одевали в белую мантию носовую часть старого барка, прорывались струей через клюзы, обмывали палубу. Корабль продвигался вперед с трудом, разбивая форштевнем пенные холмы.

Жизнь на борту входила в нормальное русло. Время измерялось изнурительными вахтами у двигателей, у штурвала, в носовой части корабля, у бортов. У двигателей — оглушающий шум, на палубе — пронизывающий ветер, дождь, от которых негде укрыться. Но расстояние до цели по карте уменьшалось. Корабль шел вперед, и это самое главное.

* * *

В Атлантическом океане мало мест, пользующихся такой печальной славой, как Бискайский залив. «Залив смерти», «Залив кораблекрушений», «Залив бурь», «Залив покойников» — эти названия знает каждый моряк. И они вполне оправданны, потому что здесь в течение года свирепствуют самые сильные во всей Атлантике штормы, здесь похоронена не одна сотня кораблей, которых поглотили алчные бурные воды, здесь часто дует холодный северо-восточный ветер, здесь волны торопятся в глубину залива, образуя многочисленные течения. Ни с того ни с сего на воду опускается густой туман. Ко всем этим капризам погоды прибавьте еще острые скалы вдоль побережья, способные погубить любой потерявший управление корабль, и станет понятна флотская присказка: только тот, кто прошел Бискайский залив, может считать себя настоящим моряком.

Конечно, может случиться, что, плавая здесь, везучий капитан так и не узнает настоящего нрава залива. Но это исключение из правил, как и шторм, свирепствовавший в тот год у бретонского побережья. Французская пресса писала: «В ноябре — декабре погода побила три рекорда: дождей выпало 53 литра на квадратный метр, в то время как среднее количество осадков в эти месяцы за последние 30 лет составило 17 литров на квадратный метр. Скорость ветра составляла 153 километра в час.

Такого не наблюдалось последние 20 лет. Редко бывает, что шторм бушует с неослабевающей силой в течение почти двух месяцев. В последние 20 лет среднее количество солнечных часов в эти месяцы составило 1551, в то время как в 1965 году — лишь 200 часов…» Эти пожелтевшие от времени вырезки из газет Профир хранил как важный документ.

Сейчас он стоял на палубе, с надеждой вглядываясь в горизонт. Рядом с ним находился Цутяну. Спокойствие командира передалось и ему.

— Нам повезло с погодой, товарищ командир, — осмелился сказать старпом.

— Да, Кутяну, если нам еще немного повезет, через двое суток пересечем Бискайю. Понимаешь?

Он понимал, конечно, и ему было приятно, что этот суровый с виду мужчина впервые разговаривал с ним не как с подчиненным, а как с близким другом.

* * *

— Твоя очередь… — Профир легонько похлопал его по плечу, будто хотел сказать: «Оставляю корабль на тебя».

После того как Профир ушел, Кутяну на короткое время остался в рулевой рубке, чтобы проверить по карте курс корабля. Потом вышел на палубу. Офицер испытывал труднообъяснимое чувство: впервые он обладал на корабле полной властью, отвечал за его судьбу. Старпом убеждал себя, что в состоянии справиться с любой ситуацией, которая может возникнуть.

Кутяну вернулся в рулевую рубку, взял авторучку и начал записывать в судовом журнале: «25 ноября 1965 года. Переменная облачность. Состояние буксирного троса нормальное. Атмосферное давление…» И вдруг он почувствовал, как стол отодвигается от него и вновь возвращается. Не закончив фразы, он направился к выходу. Потянулся к ручке двери, но не достал ее. Пол поплыл перед глазами. Все, что было на столе, — карты, компасы, угломеры — полетело на пол. Он хотел ухватиться за край стола — стол ударил его в грудь, и он отлетел к стене. Резкая боль пронзила позвоночник. Незакрепленные предметы летали, описывая самые причудливые траектории. Ударялись один о другой, отскакивали, возвращались на прежнее место после каждого нового движения палубы вверх. Помещение казалось коробкой, которую невидимая рука встряхивала то так, то эдак.

От боли старший лейтенант несколько минут оставался на полу, атакуемый со всех сторон находившимися в рубке предметами. Подождал нового крена корабля, чтобы ухватиться за ручку двери. Крепко сжал ее. Выждав благоприятный момент, с силой толкнул дверь и рванулся наружу. Поток холодного воздуха ворвался в открытую дверь и едва не отбросил его назад. Он уперся ногами в пол и вышел на палубу.

Высокие волны перехлестывали через планширь, поднимались и опускались с огромной силой, оставляя между собой пропасть, в которую «Мирча» проваливался с жутким скрежетом. Корабль дергался на буксирном тросе, кренился во все стороны, принимая удары с носа, с кормы, с обоих бортов. Поворачивался вправо, но тут же сильный удар отбрасывал его влево. Пытался перерезать водную завесу, но слепо сталкивался с новыми черно-зелеными глыбами воды, увенчанными белыми гребнями. По кораблю с силой ударяли порывы ветра. Треск, вой доносились со всех сторон. Нельзя было ничего различить на расстоянии нескольких шагов. И все это за несколько минут…

Кутяну хотел спуститься на центральную палубу: его волновало состояние буксирного троса. Он знал, к каким последствиям может привести его обрыв. Ухватившись за поручни, втянув голову в плечи, рванулся вперед. Ударился обо что-то твердое и тут же различил голос Профира:

— Гик, бизань-гик!

Он посмотрел на бизань-мачту. Длинная металлическая балка весом в несколько тонн, прикрепленная к мачте со стороны кормы, именуемая бизань-мачтой, сорвалась с креплений. Он видел, как она свободно вращалась несколько секунд, потом раздался страшный треск. Корабль содрогнулся. Гик ударил в кормовую часть палубы, разбил ограждение и, подталкиваемый ветром, двигался вместе с кораблем, угрожающе грохоча.

— Быстро концы, привяжите его к гафелю! — Голос Профира едва долетал сквозь грохот на палубе.

Волна окатила Кутяну с ног до головы, но он уже ее чувствовал холода. Ему пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы добраться до места, где упал гик, — в лицо била волна. На полуюте несколько матросов под руководством боцмана Мику пытались закрепить гик. Приблизившись, чтобы его можно было услышать, он передал им команду Профира:

— Привяжите гик к гафелю…

Кутяну не был уверен, что его услышали. Вырвав из рук одного из матросов бросательный конец, он уперся спиной в заднюю стенку рулевой рубки и изо всех сил метнул деревянную грушу. Но груша на тонком тросе резко оборвала свой полет и упала на палубу, не достигнув цели. Накрывшая палубу волна сбила старпома с ног. Он поднялся, намотал на руку тонкий трос с грушей на конце и снова бросил его в направлении гафеля. На этот раз груша долетела куда нужно. Но чтобы привязать прочно гик, необходимо было бросить конец с другого борта. И он крикнул что было силы:

— Мику, брось конец! К гафелю!

Секунда, другая… Ветер и волны ревели все сильнее. От борта, где находился Мику, полетел еще один конец.

— Привяжите его у себя, — услышал он голос боцмана.

Кутяну устремился туда, откуда донесся глухой удар о палубу. Схватил деревянную грушу, привязал трос, вложив в тот узел все свои силы. Потом отступил назад. Гик закреплен — опасность устранена, ведь оставленная свободной та массивная балка могла смести все на своем пути.

Кутяну увидел, что фальшборт корабля снесен на большом участке. Тросы, удерживавшие гик в нормальном положении, болтались из стороны в сторону. Он ужаснулся: гик являлся одной из самых прочных частей в рангоуте барка. И удерживающие его тросы тоже крепкие. Чтобы их разорвать, нужна титаническая сила. Океан нашел в себе такую силу.

Но это было только начало. Разъяренная Бискайя должна была отомстить кораблю, морякам, которые осмелились бросить ей вызов. Будто недовольная тем, что бессильна остановить их, она подвергала их все новым и новым испытаниям.

* * *

— Если останемся живы, я угощаю… — бравировал Алексе.

«Угостишь, черта с два», — хотел ответить Саломир, но не успел. Огромная волна охватила носовую часть корабля с обеих сторон. Он увидел, как Алексе пошатнулся и мешком упал на палубу.

«Повезло же мне попасть с этим умником на вахту, А его еще тянет на шутки», — злился Саломир.

В первые минуты дежурства Алексе не умолкал ни на секунду. Видя, что на них накатывается очередная волна, кричал: «Идет, браток!» После того как волна проходила, встряхивался и приговаривал: «Хорош душ!»

Но сейчас было не до шуток. После той волны Алексе не поднялся. Корабль проваливался вниз, омываемый потоками воды, и Алексе, как бревно, катился туда, где гик снес ограждение. Саломир не медлил ни секунды. Волна прижимала его к палубе, но он видел, что человек катится все быстрее в пустоту. Он бросился вперед и ухватил Алексе за одежду. Саломир чувствовал, что пальцы немеют от напряжения, что силы на исходе. Крикнул: «Алексе! Алексе!» — но новая волна забила ему рот соленой водой. В падении Алексе увлекал за собой и его, и они скользили по палубе, будто по ледяной горке.

Саломир рванулся вперед, его ноги нашли какую-то опору, и он зацепился за нее, как за спасительную соломинку, — это был последний шанс. Нос корабля подпрыгнул и пошел вверх — опора ускользнула из-под ног. Вместе с Алексе падая на якорную лебедку, Саломир различал ее сквозь пелену воды как какое-то темно-коричневое пятно. Он едва успел втянуть голову в плечи, как сильный удар пронзил все тело. Одной рукой он ухватился за холодный металл, другой крепко удерживал Алексе. Неподвижное тело с невероятной силой тянуло Саломира вниз, холодный металл лебедки обжигал ладони. Он выбрал момент и, когда нос корабля снова взметнулся вверх, подтянул Алексе к себе.

Когда пришли матросы следующей смены, они увидели, как Саломир крепко уцепился обеими руками за лебедку и прижимал к себе тело Алексе. Он тихо повторял одно и то же: «Алексе, Алексе…» Берета на голове у него не было, волосы слиплись от соленой воды, и матросам казалось, что Саломир плачет.

* * *

Раз уж вышел в океан — держись! Негде укрыться, некуда бежать, да и на помощь в шторм рассчитывать не приходится.

Небо с угрожающе черными облаками, казалось, опустилось до самой воды. Бурлящие волны окружали корабль со всех сторон. «Пока выдерживает буксирный трос, все в порядке», — подумал Профир. На какое-то время он успокаивался, но навязчивая мысль возвращалась вновь: «А выдержит ли? И сколько времени выдержит?»

Брудан требовал все время докладывать ему, и он сообщал на «Войникул»: «Все в порядке».

Палубы барка были покрыты толстым слоем воды. Едва отступала одна волна, как следующая накатывалась с еще большей яростью, сметая все на своем пути. Пропитанный водой такелаж растрепался, спасательные шлюпки болтались, готовые вот-вот сорваться со своих мест, мачты трещали, ванты, штаги, бакштаги щелкали, гудели, хлестали по воздуху.

«Все в порядке»! Никто не брал в рот ни крошки. Матросы, измотанные морской болезнью, направлялись на вахты, будто автоматы, не чувствуя больше ни холода, ни голода, ни дождя. Отросшие бороды покрывали бледные лица, глаза глубоко запали от усталости. Но вахты они несли исправно.

Даже в таком положении у Профира хватало сил улыбаться. Кутяну принес ему сообщение, переданное французскими станциями, о неотвратимости урагана в этой зоне. Сообщение было послано в эфир четыре часа назад, так что румынские моряки уже давно испытывали этот ураган на своей шкуре.

Французское побережье… От Ле-Вердона до Бреста простирается целый пояс рифов с остроконечными скалистыми уступами, расположенными будто специально, чтобы прошивать подводную часть кораблей, прибитых волнами к берегу. Здесь в течение года свирепствуют штормы, зарождающиеся в сердце Атлантики. Эти зеленые камни в хорошую погоду едва виднеются среди волн, наводя страх на мореплавателей и призывая их к максимальной осторожности. Их преодоление во время шторма связано с большим риском.

По расчетам, они находились близ острова Уэсан, в районе Бреста. Из-за мелкого частого дождя поверхность моря стала несколько спокойнее, но зато уменьшилась видимость. Профир занес в вахтенный журнал: «26 ноября 1965 года. 16.00…» По времени еще должно быть светло, но вокруг ничего не видно. Все три корабля начали подавать сигналы сиреной.

Был еще день или уже ночь — никто не мог сказать. Для всех членов экипажа время утратило реальное значение. Они отбывали бесконечные вахты и уходили с постов лишь тогда, когда Кутяну, Мынеч или Мику отсылали их спать. Это только говорится «спать». С тех пор как вошли в Бискайский залив, гамаки уже не натягивали. Они добирались до кубрика обессиленные, едва держась на ногах, и засыпали где придется. Спали чутко, просыпались сами и снова отправлялись по своим постам. Море ревело, сирены завывали, конвой продвигался вперед на ощупь. Скорость была минимальной, хотя «Мирчу» тянули два буксира. До барка доносился лишь глухой рокот их двигателей.

«Мирна»… «Мирна», внимание. Проходим Шоссе-де-Сейн», — раздалось в трубке. Профир знал, что представляет собой Шоссе-де-Сейн. Множество мелких островов, отмеченных буями разных размеров. Внимание… Он пытался различить сквозь пелену дождя какие-нибудь контуры, но ничего не видел. И вдруг услышал голос Кутяну:

— Товарищ командир, смотрите!

С правого борта вырисовывались очертания большого, размером с железнодорожную платформу, черного пятна. По мере приближения пятно можно было рассмотреть лучше: то был огромный буй в форме нефтяной буровой вышки. Он подпрыгивал на волнах, перемещался то в одном, то в другом направлении на достаточно большое расстояние. «Не подходи! Не подходи!» — шептал Профир. И, будто услышав его, буксиры рванулись, словно жеребцы в упряжке, и потянули барк в сторону от металлической махины. Вдруг раздался протяжный рев — «Мирча» содрогнулся. Будто получив страшный удар в грудь, барк подскочил на гребень волны, накренился на один бок, почти коснувшись верхушками мачт поверхности воды, потом на другой и под напором волн попятился. То, чего Профир боялся больше всего, случилось — буксирный трос не выдержал! Барк оказался во власти бушующей стихии.

Профир, с трудом отцепившись от планширя, направился к корме, крича что было мочи:

— Якорь! Отдать якорь!

«Мирча» продолжал крениться то в одну, то в другую сторону, неспособный противостоять разъярившемуся океану. Высокая волна накрыла командира, сбила с ног. Он поднялся, сделал еще один шаг. Следующая волна снова свалила его, но он опять встал.

— Отдать правый якорь! — кричал он в пустоту.

Профир шел сквозь водяную завесу, раскачиваясь из стороны в сторону, и повторял:

— Якорь! Отдать правый якорь!

Когда он добрался до верхней палубы, якорь с шумом уходил в глубину — у лебедки стоял Мику.

— Давай я. Пойди вниз, посмотри, что там в отсеках. — Командир встал на место боцмана.

Через несколько секунд якорь достиг дна, но заскользил, словно игрушка, по твердому камню. Барк упорно пятился назад, и лапы якоря продолжали скользить, не цепляясь за дно. Корма неумолимо приближалась к грозному бую, и в каждое следующее мгновение люди с ужасом ожидали удара. Но огромная волна встала между ними и буем, и металлическая громадина пролетела мимо левого борта.

— Отдать левый якорь! — успел крикнуть Профир, прежде чем волна опять сбила его с ног.

* * *

Моряки двигались как во сне. Опустилась непроницаемая мгла, но они действовали, угадывая жесты друг друга, с быстротой и ловкостью, которые придает близость непосредственной опасности. А она была совсем рядом.

Слабо светившийся буй то появлялся, то исчезал среди волн, все время готовый обрушиться на корабль. Снова грохот — и левый якорь ударился о дно. Но барк продолжал метаться, раскачиваться, приближаясь к бую. Все длилось какие-то доли секунды. Корабль вздернулся, как перепуганный зверь. Раздался страшный удар в обшивку. Огни буя посыпались на барк, словно метеоритный дождь. Мачты сгибались, и казалось, вот-вот обрушатся на моряков. Буй несколько отошел, будто для того, чтобы разогнаться, и снова обрушился на «Мирчу».

Зазвенело разбитое стекло. Куски стекла и металла просвистели по воздуху, словно осколки. Буй грохотал и с бешеной силой ударял по кораблю в темноте, высекая множество искр. «Мирча» принимал удары, смирившись, и только стонал, раскачиваясь то в одну, то в другую сторону.

* * *

Внизу, под палубой, Мику слышал глухие удары и, с трудом удерживаясь на ногах, осматривал обшивку. Он знал каждый шов, каждое ребро и, как опытный моряк, чувствовал, что происходящее сейчас может стать прелюдией беды. Появятся проломы, в которые хлынет вода, и тогда корабль спасет лишь чудо, поэтому он напряженно прислушивался, откуда доносятся удары. Вместе с Саломиром, Юрашку и мотористом Панделе Мику внимательно просматривал каждый сантиметр. Они прихватили с собой щиты, пиллерсы, паклю. Вдруг Юрашку с ужасом воскликнул:

— Товарищ боцман, посмотрите!

В одном месте обшивка не выдержала — появилась пробоина величиной с человеческую голову. Мику бросился к пробоине со щитом в руках, пытаясь преградить путь воде. Поток ударил его в грудь, отбросил на пол. Он поднялся, ухватил щит обеими руками и, подтолкнув его снизу вверх, сумел закрыть пробоину. Прилагая огромные усилия, чтобы удержать щит, он прерывающимся голосом крикнул:

— Саломир, пиллерс!..

Они подставили толстый брус одним концом на обратную сторону щита, другой завели за вертикальный столб, подбили его молотком и закрепили клиньями. Вода больше не текла струей, а лишь просачивалась по краям щита. Но передохнуть им не удалось. Новая щель, еще большая, образовалась вдоль одного из листов обшивки. Вода еще не набрала силы, чтобы хлынуть потоком, и они сумели быстро заделать щель паклей и тряпками.

Стоя по колено в воде, моряки наблюдали за обшивкой. До утра им пришлось заделать еще четыре пробоины, к счастью не очень большие. «Мирча» героически противостоял стихии, но обшивка в некоторых местах не выдержала сильных ударов буя. Мику с матросами старались залечить раны старого барка. Они не спускали глаз с его обшивки, забыв о холоде и голоде. Единственное, что теперь имело значение, — спасти барк от гибели. А судьба корабля зависела от них.

* * *

На палубе в темноте тоже продолжалась борьба со штормом и буем. «Мирча» остался один на один с разъярившейся стихией, с непрерывными наскоками искореженной горы металла. После разрыва троса оба буксира исчезли (позднее выяснилось, что они ушли в открытое море).

Профиру неоткуда было ждать помощи. Он знал, что буксиры бессильны. Мозг его работал лихорадочно, ища способа избавиться от буя. «Мирча» не мог без конца подвергаться его ударам. Еще час-два — и корабль не выдержит. Мысли Профира сосредоточивались на последней возможности, самой рискованной, но единственной: надо было выбирать цепь якоря с левого борта, попытаться высвободить его от системы закрепления буя. Это означало еще большее сближение с буем, что было очень опасно, но другого выхода не оставалось.

— Поднять левый якорь! — подал команду Профир.

Лебедка заскрипела, цепь натянулась — «Мирча» сполз к основанию волны, дернулся в одну, в другую сторону, затем резко повернулся. Буй тоже дернулся и вдруг начал удаляться — произошло чудо!

Профир не знал, радоваться или огорчаться. Переживать, что потерял якорь вместе с частью цепи, или радоваться, что отделался от буя? Он видел, что на лице Кутяну мелькнула улыбка, и тоже улыбнулся. Но радость быстро улетучилась. Буй находился где-то поблизости, его сирена, предупреждающая об опасности суда, продолжала реветь. Ветер далеко разносил ее зловещий вой.

Ураган кидал и вертел барк в разные стороны, все тяжелые предметы на палубе сорвались со своих мест и катались в разных направлениях с оглушительным грохотом, мачты сгибались, как тонкие стебли бамбука. На одном якоре, с концом буксирного троса, зацепившимся за какой-то скалистый выступ на дне, долго не продержишься. И командир подал команду:

— Всем готовиться покинуть корабль! Раздать НЗ!

Часам к девяти вечера шторм немного утих. Анемометр давно вышел из строя. Ветер стал слабее, волны — не такие высокие, и «Мирчу» не так бросало из стороны в сторону. В этот час с «Войникула» передали сигнал SOS («Спасите наши души!»), который относился к «Мирче».

Существует определенное время, когда рации всех судов прерывают свою обычную работу. Они не передают и не принимают никаких сообщений, прерывают на середине передачу важных депеш и переключаются согласно международным правилам на волну, по которой передаются сигналы SOS — три коротких, три длинных, еще три коротких сигнала. Три точки, три тире, три точки… Далее следует несколько цифр и букв — координаты места, где случилась беда, и снова три точки, три тире, три точки…

Зов на помощь принимают люди, находящиеся на расстоянии сотен миль. Тут же наносятся на карту координаты. Ближайшие суда отвечают кораблю, терпящему бедствие, запрашивают подробности, дают советы, обращаются со словами ободрения к неизвестным людям, очутившимся в опасности, и оповещают, что на максимальной скорости направляются на помощь.

Став жертвой шторма, «Мирча» нуждался в помощи. Первой ответила береговая радиостанция Бреста: «Сигнал принят. Направляем помощь».

Зацепившись за дно якорем правого борта и концом буксирного троса, барк выдерживал натиск волн. Дергался, поворачивался вокруг своей оси, подпрыгивал на волнах, но оставался на плаву, противостоял шторму, бросая ему вызов.

Освещение уже не функционировало, и люди узнавали друг друга по голосу. Время от времени полоска света от фонаря прорезала темень отсеков, и слышался голос матроса, зовущего своего товарища, которого он несколько мгновений назад видел рядом:

— Это ты, Продан?..

— Ты, Баркаш?

— Я. Как ты, браток?

— Да ничего, нормально.

И это «нормально» означало, что человек, промокший до нитки, голодный, продрогший, был жив и оставался на своем посту. Слова всегда призывали держаться. Они придавали и одному, и другому силы бороться со штормом и с самим собой. И люди держались, надеясь на помощь. Но секунды казались часами.

Спасение должно было прийти. И они ожидали судно, напряженно всматриваясь в непроглядную темноту, готовясь к тому моменту, когда помощь прибудет. Но когда? Дождь перестал. На океан опустилась непроглядная, вязкая тьма. Вокруг только ветер и волны, непрерывно ударявшие в корпус корабля.

Профир внимательно, со слезящимися от холода и усталости глазами, вглядывался в пустоту, надеясь увидеть огни приближающегося корабля. Каждая новая волна обдавала его с ног до головы ледяной водой, но он не обращал на это никакого внимания. Вся его воля сосредоточилась в беспредельном желании увидеть хоть какой-нибудь отблеск света в доказательство, что «Мирча» не один в бесконечном царстве моря и ночи.

* * *

…Корабль продолжало сносить к рифу Шоссе-де-Сейн. Палуба раскачивалась из стороны в сторону. Едва исчезала одна волна, как следующая, еще более мощная, подталкиваемая ветром, перехлестывала через планширь. Океан, терзаемый ураганом, стонал.

Кутяну не мог больше оставаться в рулевой рубке. Он вышел и попытался добраться до верхней палубы, где, как он думал, находился командир. Старпом успел сделать только три шага, почувствовал, что палуба уходит из-под ног, а сам он летит куда-то в ночь. Потом последовал удар обо что-то твердое и резкая боль пронзила все тело, в голове зашумело, раскаленным обручем охватило поясницу. Он поднялся, ухватившись за стенку, и с трудом переставляя ноги, направился к трапу, ведущему на верхнюю палубу.

Шаг, еще один… Но что это? Сквозь темноту устало мигал слабый желтоватый луч. Он тряхнул головой — не может быть! То были сигналы, посылаемые прожектором какого-то находящегося неподалеку корабля, или плод его воображения? Может, от удара у него начались галлюцинации?

Он подавил стон. Ему хотелось закричать, сообщить об увиденном остальным. Но если ему это почудилось? Боль сильнее обжигала тело. Кутяну прищурил глаза, пытаясь лучше разглядеть дрожащий луч света. Нет, он не ошибался! То действительно были сигналы прожектора. Судно, судно! Он закричал громко, так громко, насколько хватило сил:

— Судно, судно! Товарищ командир, подходит судно!

Профир не понимал, о чем кричит Кутяну. Он видел, как тот, раскачиваясь, будто пьяный, машет руками. Когда старпом добрался до него, командир обхватил его руками, а Кутяну едва мог выдавить:

— Судно… с правого борта… подает сигналы…

Профир посмотрел в указанном направлении. В самом деле, мигающий через короткие интервалы свет пробивался из бездны ночи как луч надежды.

* * *

Медленно, очень медленно светлая точка разрослась, приобрела форму мерцающего пятна, и наконец из темноты возник контур корабля. С судна передали, что оно называется «Боннар», идет под норвежским флагом. Подходить ближе оно опасалось. С капитанского мостика хриплый голос кричал через мегафон, чтобы «Мирча» готовился принять буксирный трос. Матросы уже приготовились, их тела наполнились неведомо откуда взявшейся силой. Весть о помощи пробудила в них жажду жизни.

Они ждали, что предпримет «Боннар». Один, два… шесть раз взвивался вверх бросательный конец с барка, но, относимый ветром, падал далеко, очень далеко от «Боннара». После неудавшейся последней попытки с борта «Боннара» передали слова ободрения, а затем судно исчезло за пеленой пены. «Мирча» снова остался один на один с бушующим морем. Началась мучительно долгая ночь.

Никто не спал.

* * *

Только под утро к «Мирче» подошел, ловко маневрируя среди волн, окрашенный в землисто-зеленый цвет мощный буксир «Имплакабил». С буксира повелительным тоном потребовали, чтобы на «Мирче» приготовились к буксировке. Конечно, все было готово. Экипаж ожидал только, чтобы им подали бросательные концы. Но бросательные концы на «Мирчу» так и не попали. Командир «Имплакабила» сухо сообщил, что ветер очень сильный, волны очень большие и в таких условиях он не может оказать им помощь. После этого буксир, попыхивая, удалился. Матросы «Мирчи» провожали его хмурыми взглядами. С его уходом исчезла последняя надежда на спасение.

Моряки поняли, что ждать помощи не от кого, что они сами должны бороться с ураганом, пока у них хватит на то сил.

К обеду поблизости все же появились два небольших спасательных катера. Они сновали меж волн, то и дело скрываясь в белой пене и снова появляясь с ревущими моторами на гребне волн. С одного из них крикнули по-английски:

— Эй, матросы с «Мирчи»… Оставьте корабль… Мы можем спасти вас!..

Профир содрогнулся. Это было как раз то, чего он больше всего боялся. Он столько пережил вместе со старым барком, что «Мирча» стал частью его самого. Но и жизнью экипажа он не мог рисковать. Он услышал голос старшего помощника:

— Что они говорят, товарищ командир? Чтобы мы покинули корабль?

Кутяну говорил зло, будто хотел сказать: «Вы не можете принять такого решения!» Возможно, он был прав, но сколько времени еще могут выдержать люди без воды, без пищи.

— Повторяем, оставьте корабль!.. Оставьте корабль!.. — не переставая передавали с катера.

Очень просто отдать такой приказ. Катера, возможно, сумели бы спасти экипаж, но «Мирча»… Что станет с барком? Если его не проглотит океан, он наверняка станет добычей любителей легкой наживы, тех, кто извлекает доходы за счет спасения покинутых экипажами кораблей…

Он выпрямился, приблизился к Кутяну и сказал:

— Соберите экипаж в кубрике.

Старпом, не ожидая других разъяснений, направился к кубрику. Вслед за ним шагал Профир.

* * *

…Прошло немного времени. С катеров донеслось снова:

— Румынские моряки, оставьте корабль! Мы готовы спасти вас!

Профир ответил через мегафон, набрав в легкие побольше воздуха:

— Мы не покинем корабль!

* * *

…Когда барк подошел к причалу Бреста, портовые власти, адмиралы, офицеры и рядовые моряки, французские и иностранные репортеры с восхищением и удивлением смотрели на румынских моряков. Они не могли понять, что руководило экипажем, — храбрость или фанатизм.

Решение не покидать корабль было выражением воли всего экипажа. Моряки отказались спасти себя ценой барка. Одна-единственная французская газета поняла их и поместила статью с заголовком на всю страницу: «Румыны с барка «Мирча» — смельчаки или сумасшедшие? Нет, они — патриоты своего корабля!»

На странице были помещены две фотографии: одна запечатлела «Мирчу», другая — нескольких румынских моряков. Такелаж парусника был растрепан, штаги, бакштаги беспомощно болтались, палубы напоминали поле боя, гордый бюст воеводы разбит, хотя он и был изготовлен из самых крепких пород дерева. Казалось, корабль прибыл из другого мира, где сражались титаны. Только три мачты стояли прямо, бросая вызов небу. На снимке рядом можно было увидеть группу моряков. С осунувшимися, заросшими густыми бородами лицами, с запавшими глазами и потрескавшимися от жажды губами, они все же улыбались грустной улыбкой. Их улыбка говорила о том, что в борьбе с океаном за жизнь «Мирчи», за свои собственные жизни они победили. Они оказались сильнее стихии и сильнее смерти.

* * *

27 ноября. Запись в вахтенном журнале барка «Мирча»: «Вахта 8.12. Ветер сильный. Сплошная облачность. Атмосферное давление 745 миллиметров. Корабль стоит на якоре на прежнем месте. Буксир «Имлакабил» сменил буксир «Риночер», который пытается взять «Мирчу» на буксир. Из-за сильного волнения моря — высота волн доходила до 8-10 метров — маневр не удался. Подошел еще один буксир — «Берлемон». Он пытается помочь нам, но ничего сделать не может. Спасательные катера держатся поблизости. Моральный дух экипажа высок… Механик Мынеч отремонтировал все насосы, которые откачивают воду из отсеков. Остаемся на борту «Мирчи» и ждем. Боковой крен корабля достигает 40 градусов, но корабль ведет себя хорошо…»

«Ждем… Моральный дух экипажа высок… Корабль ведет себя хорошо…» — эти короткие фразы написаны дрожащей рукой командира Профира.

На рассвете 28 ноября «Риночер» предпринял новую попытку спасти «Мирчу». На этот раз попытка была более смелой: буксирный трос попытались передать через посредника. Три буксира были привязаны друг к другу прочными стальными тросами. Близ «Мирчи» занял позицию небольшой спасательный катер. С него был брошен в направлении «Мирчи» плот из соединенных спасательных кругов с закрепленным на нем тросом. Плот подпрыгивал на волнах, и все неотступно следили за ним. Когда конец толстого металлического троса был закреплен на барке, кто-то из матросов крикнул: «Ура!»

Этот возглас был подхвачен другими, и он перекрыл рев шторма. То был клич победы: он венчал усилия людей по спасению корабля, а вместе с ним и их самих.

* * *

Старина «Мирча» входил в Брест на буксире, но с трехцветным румынским флагом на мачте. Шел он, гордо разрезая волны. Шторм не утихал еще сорок дней. Все это время барк и его экипаж были в центре внимания прессы. Радио Парижа начало одну из своих передач следующим образом: «Дамы и господа, мы считаем своим долгом сообщить, что наше прежнее известие о гибели румынского учебного корабля «Мирча» оказалось ошибочным. Действительно, в эти дни во время шторма, свирепствовавшего у французского побережья, затонули или потерпели крушение 40 судов. «Мирча» спасен благодаря храбрости его экипажа».

Своевременное опровержение, потому что и в румынском пароходстве на схеме движения барка «Мирча» погасла лампочка, отмечавшая его путь, поселив печаль в душах друзей, родителей, сыновей и дочерей, жен и любимых моряков, ушедших в далекие моря.

Но «Мирча» и члены его экипажа победили.

Эпилог

Много можно написать о Профире, Мынече, Кутяну, Мику, Саломире… О людях, которые пережили на борту барка «Мирча», возможно, самые драматичные моменты своей жизни.

Но за этим суровым испытанием последовали другие, полные разных перипетий походы «Мирчи». Модернизированный, оснащенный сверхсовременной аппаратурой, старина «Мирча» с белыми парусами гордо пересекает моря и океаны под трехцветным румынским флагом, взмывая на гребни волн, бросая вызов штормам. Во всех портах, куда заходит барк его с радостью встречают как посланца мира и дружбы.

Я часто вижу его на горизонте. И мне кажется, я слышу топот курсантов, стремительно разбегающихся по своим постам, и где-то на топе вижу себя, бывшего курсанта. Каждого из нас «Мирча» встречал покровительственно. Многие провели на нем свою юность. И он молодел с каждым новым приходившим на него пополнением.

В один из летних дней барк уходил в новый поход. Банальный инцидент лишил меня возможности присутствовать на церемонии его проводов. Я прибежал на причал, к маяку, чтобы хоть издалека полюбоваться красотой его линий, белизной парусов. Он уплывал, унося с собой часть моих мечтаний. Мысленно провожая барк в его путешествия по морям и океанам, я пытался представить, какие чувства будут испытывать курсанты на его борту во время похода. Я думал, что один пришел к маяку. И вдруг рядом услышал голос:

— Красив, старина…

Я вздрогнул. В нескольких шагах от меня на едва выступающем из воды камне сидел человек. Он сказал «старина» так тепло, как говорят о друге. Мужчина не отрывал взгляда от таявшей на горизонте точки. Ветер развевал его редкие поседевшие волосы. Он был высок ростом, худощав, его лицо было обожжено солнцем. Бросив взгляд на мою форму и улыбаясь, он протянул мне руку:

— Я тоже моряк…

Мы направились к обрывистому берегу.

Я так и не спросил, как его зовут, хотя мне очень хотелось узнать его имя. Позднее я пытался найти его среди моряков, но безуспешно.

Снова мы встретились случайно, на праздновании годовщины создания первого военно-морского училища. Устроители праздника включили в программу и выход на «Мирче» в открытое море. Среди приглашенных был и мой старый знакомый. Я заметил его и подошел. Он встретил меня с той же улыбкой, которая сохранилась в моей памяти. Мы отошли в сторонку и долго беседовали. Во всех своих рассказах он неизменно возвращался к «Мирче» и говорил о нем как-то особенно проникновенно.

Мимо проходили офицеры, некоторые из них в высоких званиях, и все здоровались с моим собеседником уважительно. Останавливались, пожимали ему руку.

Под вечер гости сошли на берег. Он тоже быстро спустился по трапу, казалось сожалея, что покидает «Мирчу». Я не удержался и спросил стоявшего рядом со мной вахтенного офицера:

— Кто это?

— Как — кто? Товарищ боцман Никулае Мику, — ответил он мне ошеломленно, а увидев две маленькие звездочки на моих погонах, добавил: — Вы молоды и не застали его на службе. Этот человек учил таких, как я, азбуке морского дела…

С тех пор я больше не встречал Мику. Но каждый год я спускаюсь к морю, иду до конца причала и вглядываюсь в силуэт «Мирчи». Кричу:

— Приветствую тебя, старина!

Мне чудится, что барк отвечает трепетом парусов, покачиванием мачт. И кажется, я слышу голос боцмана с «Мирчи»…

notes

Примечания

1

Курорт в горах. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

По названию горной провинции в Румынии.

3

Курортный комплекс на Черноморском побережье.

4

Воинское звание, приравниваемое к званию старшины.

5

Старший матрос, ефрейтор.

6

Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства, правительственное учреждение США.

7

«Литературная Румыния», еженедельник.

8

Лей — основная денежная единица в СРР.

9

Многоэтапный массовый национальный фестиваль искусств.

10

Я люблю вас (англ.).

11

Город и штат в США.

12

Населенный пункт в СРР.

13

В школах СРР десятибалльная система.

14

Название порта.

15

Горный курорт в Карпатах.

16

Большое спасибо (англ.).

17

Город на Дунае

18

Гражданские военизированные формирования на военный период.

19

Здание редакции газеты в издательства «Скынтейя».

20

Что вы желаете, сэр? Пожалуйста… (англ.)

21

Мы благодарим вас… (англ.)

Table of Contents

Ион Арамэ, Михай Рэшикэ Рассвет над волнами Сборник

Ион Арамэ Якорная улица

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Михай Рэшикэ SOS в заливе бурь

Зов моря

Отплытие

SOS в заливе бурь

Эпилог

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21