Annotation

«Убийство деда Мороза» — это такой английский классический детектив, но случившийся в образцово-галльском провинциальном городке и сыгранный по-французски. Детектив, или даже пародия на детектив, составленная из смеси преступной логики и сказочно-чудесного, детской атмосферы и реализма.

Знаменитая реликвия Святого Николая, Золотая Рука, исчезла после революции 1789–1794 гг. Блез Каппель, ризничий из Мортфона — городка в департаменте Мёрт и Мозель на юге Франции, — ведет поиск, тщательно обшаривая замок барона де Ла Файля и развалины старого аббатства. Но странно, множество непонятных субъектов, кажется, тоже заинтересовались вдруг Николаем. И вот, пока жители Мортфона готовятся к рождеству, похищают раку с мощами Святого Николая, украшенную двумя бриллиантами. В местной гостинице поселяется подозрительный незнакомец, называющий себя маркизом де Санта-Клаусом из Португалии. А в ночь на Рождество убивают Деда Мороза…

- Пьер Вери

- Маркиз де Санта Клаус

- Золотая Рука

- Человек в балахоне

- Ночь Золушки

- Немец

- Блюхер и Груши[14]

- Ответ звезды

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

Пьер Вери

УБИЙСТВО ДЕДА МОРОЗА

L'Assassinat du Père Noël (1934)

(перевод с фр. Михаила Ясинского)

Маркиз де Санта Клаус

Аббат Жером Фукс, кюре Мортфона, городка в департаменте Мёрт и Мозель, опустил раку святого Николая на стол в ризнице и облегченно вздохнул.

Заморозки согнали с гнезд последних аистов. Стаи изможденных ворон с карканьем кружили вокруг колокольни. Крохотная площадь была запружена веселой толпой, в которой мелькали раскрасневшиеся детские лица. Пышущие здоровьем девчушки водили хоровод и распевали:

Однажды отправились трое детей

Собирать колоски среди сжатых полей.

Заблудились — и вечерком

Они к мяснику постучались в дом…

— Глядите! — раздался мальчишеский голос. — Чудище сбрасывает кожу!

Шествие ряженых кончалось.

В центре веселья «г-н святой Николай» отвязывал нечто, похожее на медведя желтоватого окраса, которого он около часа водил по округе, и этот монстр — или, вернее, пекарь Пудриоле, с радостью вошедший в роль, — стаскивал с себя шубу, бормоча:

— Проклятье! Чтобы шестого декабря была такая жара! Я весь взмок!

Между тем святой Николай, покровитель Лотарингии, снимал пестрый хитон, митру, накладные усы и бороду. Очки, которые он водрузил на нос, вернули ему внешность ризничего и его подлинное имя — Блез Каппель.

При виде жизнерадостного верзилы в белом фартуке, поверх которого под поясом был заткнут целый арсенал топориков, сечек и длинных кухонных ножей, девочки оживились и заголосили:

Едва оказались они в дому —

Мясник убил их по одному,

Потом разрезал на сотни частей

И в бочку для солки бросил детей…

Человек с ножами смеялся. Его звали Матиас Хаген. Каждый год в день святого Николая он изображал на праздничном шествии мясника, убийцу трех малюток, которых, по преданию, святой воскресил семь лет спустя. Матиасу вовсе не нужно было переодеваться, чтобы сыграть свою роль: он и в самом деле торговал мясом на Козлиной улице.

— Эй ты, толстяк! — крикнул он. — Пошли к «Святому Николаю-батюшке», пропустим по кружке пива! Идешь, фотограф?

Блез Каппель вошел в церковь. Он был так близорук, что даже очки не помешали ему наткнуться на скамью.

Прихожане разбредались по домам. Старики, сидя у порога на низких скамеечках, со смаком докуривали длинные трубки. Пробило пять часов. Темнело. Юные голоса перекликались на улице:

— Сюзель, если не поторопишься, уйдем без тебя!

— Идите! Мне-то что?

— Мадемуазель Золушка, не выпьете ли с нами рюмочку ликера?

— Мне некогда! И что скажут мои птички?

Изысканно одетый человек с орлиным носом и угрюмым выражением лица шел в одиночестве по улице.

А девочки все пели:

Семь лет пролетело с тех пор — и вот

Святой Николай вдоль поля идет.

Идет вдоль поля — и вечерком

К мяснику он стучится в дом.

Едва оказался святой в дому —

Сказал, чтоб подали ужин ему…

В ризнице аббат Жером Фукс, мужчина среднего роста, с темной густой бородой и кротким лицом, подошел к сейфу, чтобы запереть в него раку с мощами святого Николая, и внезапно вздрогнул, В стенном шкафу для церковных облачений раздался шорох. Священник схватился рукой за грудь: достаточно было ничтожного повода, чтобы его больное сердце забилось с удвоенной силой. Вскоре он успокоился. «Должно быть, это кот матушки Мишель», — улыбнулся аббат.

Минутой позже ризничий Блез Каппель, успев преклонить колени перед главным алтарем, открыл дверь ризницы и в изумлении выронил из рук хитон, митру и накладную бороду святого, которые собирался положить на место.

Аббат Фукс лежал на каменных плитках пола лицом к потолку и раскинув руки. Блез Каппель присел на корточки возле священника.

Тот был в сознании. Дрожащим пальцем кюре показал на распахнутый шкаф, а потом на нижние ступени узкой лестницы, которая вела из ризницы вверх со стороны, противоположной входу.

Он пробормотал:

— Кто-то в маске… Прятался в шкафу… Убежал по лестнице…

Блез Каппель был человеком тщедушным, но отважным. Он схватил лежавшие у камина щипцы и метнулся вверх по ступеням.

— Постойте, Каппель! — простонал кюре. — Лучше бегите за помощью.

Но ризничий уже исчез. До аббата Фукса донесся его крик:

— Через окно он не ушел!

Священник поднялся с пола, постепенно ему становилось легче дышать.

— Будьте осторожнее, Каппель! — бросил он в ответ.

Наверху раздался дробный стук быстрых шагов, потом характерный скрип резко открываемых створок шкафа, и, наконец, послышались обрывки фраз:

— Никого!.. А тут?.. Тоже!.. Где же он, черт возьми?

Кюре, заинтригованный происходящим, последовал за Блезом Каппелем.

Прямо над ризницей находилась просторная комната, из которой не было других выходов, кроме лестницы и окна, расположенного примерно на трехметровой высоте над садом при доме священника. Комната была уставлена скамьями перед возвышением с фисгармонией. Время от времени кюре устраивал здесь, в зале благотворительного общества, богословские беседы с молодыми прихожанами, а одна из верующих, женщина с острым подбородком, обучала юных девушек грегорианскому пению и проводила детские праздники. Ее звали Софи Тюрнер, она была сестрой ювелира Макса Тюрнера, но дети называли ее матушкой Мишель из-за ее кота, сущего бродяги, который раз в неделю исчезал из дому, а его хозяйка имела привычку оповещать об этом каждого встречного[1].

В комнате было три вместительных стенных шкафа. Ризничий оставил дверцы открытыми, вывалив на пол все содержимое. По паркету была разбросана старая одежда, в которую наряжались по случаю праздников: облачение Деда Мороза — широкий балахон и красная шапка с белой опушкой — и выделяющийся на пестрой тряпичной груде оливковый наряд сказочного Деда с розгами. Шкафы были пусты. Никого под скамьями, никого позади фисгармонии.

Аббат и ризничий выглянули в окно. На размокшей земле сада, на дорожках, на пустых в эту пору куртинах, вплоть до неширокой стены, покрытой остриями черепков и возвышавшейся на добрый десяток метров, — нигде ни единого отпечатка следов.

Значит, никто из окна не выпрыгивал. Быть может, неизвестный вскарабкался на стену и ушел по крыше церкви? Исключено — там ни единой неровности, за которую можно зацепиться, ни единого окна, из которого могла бы свешиваться веревка.

Аббат Фукс и Блез Каппель в недоумении уставились друг на друга. С площади, ослабленные расстоянием, до них долетали девичьи голоса, все еще распевавшие балладу про святого Николая:

«Мне б солонины, — он говорит, —

Что в бочке для солки семь лет лежит…»

Едва мясник услыхал о том —

Выбежал вон и бросил дом…

Аббат Фукс вернулся в ризницу и открыл сейф. Прямоугольная рака из гравированного серебра, длиной в двадцать, шириной в пятнадцать и высотой в десять сантиметров, была подлинной драгоценностью: два изумительных бриллианта, каждый весом граммов в пятнадцать, красовались по ее бокам, прижатые золотыми закрепами.

Рака выставлялась на всеобщее обозрение три раза в год: в понедельник после Троицы, шестого декабря — в день святого Николая и в Рождественскую ночь. Накануне каждого из этих праздников кюре в невольном страхе за свое сокровище не мог сомкнуть глаз.

— Господин кюре, вы же прекрасно видите: алмазы на месте! Вы себя изведете! Это просто неблагоразумно.

Вот уже десять лет, с тех пор, как Каппель занял в Мортфоне одновременно должность звонаря, церковного сторожа и певчего, а помимо того был при священнике за кухарку и домохозяйку, он разговаривал с аббатом по-свойски, как старый слуга.

— Я приготовлю вам отменную настойку с капелькой спартеина.

— Хорошо.

— А теперь идите прилягте. Я сварю яйцо всмятку.

— Спасибо, мой добрейший Каппель. Но…

— Никаких «но», господин кюре! Либо вы меня будете слушаться, либо я пошлю за доктором Рикоме.

Они прошли в дом, и пока ризничий колдовал над настойкой, аббат Фукс порылся в своем секретере и отыскал нужную бумагу.

— Я хочу вам кое-что показать, Каппель. До сих пор я хранил все это в секрете, поскольку не дело священника вселять в души тревогу. С месяц назад я получил анонимное письмо, которое очень меня встревожило.

Каппель зажал между своими петушиными ногами антиастматический прибор, с которым возился уже несколько минут, снял очки, старательно протер стекла и прочитал:

Господин кюре,

Вам, конечно, известно, что несколько лет назад были похищены сокровища из церкви Сен-Никола-дю-Пор в сорока километрах от вашего прихода. Не могу вам открыть, откуда мне это известно, но предупреждаю, что банда грабителей покушается и на церкви в нашей округе. Не подписываюсь, поскольку моя жизнь в опасности.

— Я не знаю этого почерка, — заметил ризничий, — но рука мужская.

На конверте был штемпель почтового отделения Нанси.

— Сперва я подумал, что это чья-нибудь дурная шутка, — сказал кюре уже спокойно. — Но сегодняшнее вторжение доказывает, что опасность в самом деле существует. Больше всего меня беспокоит тот дьявольский способ, к которому прибегнул человек в маске, чтобы удрать.

— Быть может, нам следовало бы поставить в известность мэра?

— Чтобы он сообщил в муниципальный совет? А если он даже ничего не скажет в совете, то поделится с женой, и в конце концов весь край забурлит! Нет, Каппель, никакой огласки!

— Ладно, — отозвался Каппель. — Тогда я буду наблюдать.

— Вы молодчина, Каппель, но ни вы, ни я просто не сумеем вести наблюдение как следует.

Отвар был готов.

— Выпейте, господин кюре, пока горячий, а я сейчас положу вам в постель грелку.

Кюре улегся.

— Вор потерпел неудачу. Не думаю, чтобы он посмел вернуться, — сказал Каппель.

Он вышел и направился в ризницу. Там он зажег витую восковую свечку, вооружился палкой и поднялся по лестнице, которая вела в зал, где собиралось благотворительное общество. В просторном помещении было пусто. Зияли распахнутые стенные шкафы, по паркету был разбросан всякий хлам. Мутный свет выхватил из темноты кусок накидки Деда с розгами. Ризничий выглянул из окна; взгляд его пытался проникнуть сквозь тени, сгустившиеся в саду, где время от времени похрустывали сухие ветки. Затем он, вытянув шею, долго всматривался в тускло блестевшую ленту Везуза, который медленно нес свои воды к Сире. Там были Вогезы, а за ними — Мольсгейм, Росгейм, Оберне, Эльзас, родина Каппеля.

В тишине оглушительно грянули медные тарелки. И в центре городка тут же раздалась удивительная музыка. В ней можно было различить медленный и зловещий грохот большого барабана, блеяние тромбона, вопли трубы, призывы корнет-а-пистона и пронзительный, назойливый аккомпанемент флейты, будившие эхо в узких улочках.

— Очень удивлюсь, если он упустит случай, — сквозь, зубы процедил Каппель.

«Он»— это был учитель, г-н Вилар, верзила с костлявым лицом, волосами ежиком, бульдожьей челюстью и глазами, вечно налитыми кровью, что придавало ему свирепый вид.

Мортфонский духовой оркестр подходил все ближе, пробираясь по городку; во главе шел г-н Вилар, а сбоку от него шагал мальчонка с вымпелом. Оркестр состоял из шестерых музыкантов, за ними по пятам спешили шестеро мальчиков, представлявших собой мортфонскую капеллу. Они шагали, печатая шаг. Оркестр играл «Песнь отправления»:

Респуб-ли-ка, вот наша муза!

Погибнуть и-ли победить… [2]

В Мортфоне учитель славился как республиканец до мозга костей и записной вольнодумец. «Песнь отправления» была его ответом на шествие в честь святого Николая, ответом мирянина церковникам. Г-н Вилар был уроженцем Живе, города, где родился композитор Мегюль. Поэтому он избрал для своих демонстраций этот гимн, обладавший для него двумя преимуществами: он был сочинен его земляком и выражал его заветные чувства. На каждом церковном празднике г-н Вилар выводил свой оркестр, и «Песнь отправления» будила эхо в улочках Мортфона.

Инструменты смолкли. Теперь за дело с усердием взялся хор. Перед церковью, на площади, где за несколько часов перед тем распевали девочки, шестеро хористов грянули во всю мочь:

Враги отчизны, трепещите!

Пьянейте кровью, короли!

Народ идет как победитель

И не отдаст своей земли!..

Затем снова загремели тарелки, и оркестр подхватил припев:

Респуб-ли-ка, вот наша муза!

Погибнуть и-ли…

Мало-помалу звуки оркестра начали удаляться и наконец стихли.

Ризничий вздохнул, задул огарок и на цыпочках прошел в церковь, где перед алтарем слабо мерцали свечи. Статуи святых в нишах напоминали живых людей, застывших в подозрительной и нагоняющей тревогу неподвижности и словно готовых к прыжку. Каппелю было не по себе от звука собственных шагов, казавшихся слишком гулкими в тишине; он так заторопился к выходу, что даже забыл преклонить колена перед алтарем.

Вернувшись в дом священника, он вскоре уже подавал ужин аббату Фуксу.

— Каппель, я подумал… Не могу я молчать после всего, что произошло. Слишком велика ответственность. И не забудьте: Рождество приближается. Завтра утром после мессы я поеду в Нанси. Я решил обо всем доложить его преосвященству.

— А чего ж! — фамильярно одобрил Каппель. — Это вы неплохо придумали. Во всяком случае, хуже не будет.

Теперь город замолк. Только в кафе «У святого Николая-батюшки» время от времени слышались раскаты смеха и гул веселых голосов. Везде кончали обедать. На столах, сквозь жалюзи, которые вспыхивали огненными бликами, светились лампы. Постепенно то одно, то другое окно гасло. Перед дверьми и в длинных коридорах, выходивших на улицу, толклись и шушукались, собравшись в кучки, какие-то тени: это были мальчишки. Один из них шепнул на ухо другому:

— В будущем году, старина, во время шествия я уже не буду одним из трех деток святого Николая.

— Да ну? А что такое?

— Хаген больше не хочет. Говорит, я стал слишком рослый. Очень уж много места занимаю в бочке. Мне-то плевать, сам понимаешь! А ты сигареты раздобыл?

— Только одну. Как бы мне ее не сломали…

Ризничий вышел из дома через заднюю дверь, которая вела в садик. На улице все больше холодало: дул резкий ветер, земля заледенела. Каппель сперва с оглядкой, а затем не таясь углубился в поле. С собой он нес фонарь и лопату с коротким черенком. Проделав около километра, он очутился у заброшенного аббатства. По каменной лестнице со стертыми, замшелыми ступенями спустился в сырой подвал. Зажег фонарь и принялся тщательно осматривать стены. Он водил пальцем по каменной кладке, покрытой селитрой; то тут, то там ризничий постукивал концом лопаты. Он тяжело дышал, глаза его поблескивали за стеклами очков. Этот коротышка в белом накладном воротничке, в потешной круглой шляпе, сдвинутой на макушку, с набожным и в то же время плутоватым выражением на хитром лице, представлял собой в такое время и в таком месте воистину необычайное зрелище. Он все шарил и шарил, неразборчиво цедя сквозь зубы какие-то слова.

Вдруг Каппель бросил лопату и топнул ногой. Затем поставил фонарь на пол, опустился на большой камень и застонал. На смену возбуждению пришло внезапное отчаяние. Он безутешно качал головой из стороны в сторону.

Однако после минуты слабости ризничий встал на ноги, извлек из кармана куртки раздвоенную на конце палочку и взялся за нее двумя руками, как чародей. Затем, повернувшись лицом к стене и едва не касаясь палочкой каменной кладки, начал медленно, по кругу, обходить подвал.

Неделю спустя в дверь скромной квартирки на первом этаже во дворе дома на улице Валуа в Париже постучали. Медная табличка над дверью гласила:

ПРОСПЕР ЛЕПИК

Адвокат парижского суда

Посетителю открыл молодой человек, проводил его через темный вестибюль и впустил в комнату, где стояли три кресла да широкий стол, на котором громоздились папки, до отказа набитые бумагами. Вдоль стены тянулись внушительные картотеки с ящиками от А до Я. В книжном шкафу выстроились толстые тома в добротных переплетах: то были сборники Сире и Даллоза[3], отчеты о нашумевших преступлениях, антологии знаменитых судебных разбирательств и множество трудов по криминалистике.

— Прошу вас минутку обождать, — обратился к посетителю молодой человек, указывая ему на кресло. — Я секретарь господина Лепика. Сейчас доложу ему о вашем приходе.

Он негромко постучался в дверь с эмалированной табличкой, на которой красовалась несколько неожиданная надпись: «Private»[4].

Комната, в которую он вошел, была ничуть не похожа на первую.

Всю ее обстановку представляли две незастеленные кровати. Больше никакой мебели не было, не считая двух табуреток, заваленных одеждой, сундука, исполнявшего обязанности платяного шкафа, да двух ящиков, которые заменяли ночные столики и были заставлены всякой всячиной: тут и сигареты, и баночки с клеем, и пустой стакан, и коробка с сигарами, и адвокатская шапочка, и бумажный веер, и фотоаппарат. Отсыревшие обои клочьями свисали со стен. Возле сломанного патефона валялись ботинки и домашние шлепанцы. На столике в углу стояла газовая плитка из тех, что выдаются напрокат. Горелка была зажжена. В кастрюльке бурлила вода. Рядом громоздилась грязная посуда.

На кровати развалился адвокат парижского суда г-н Лепик.

— Это священник, — шепнул секретарь.

— Ах дьявольщина! Уже?

Лепик сорвался с места, бросил взгляд на будильник, потом поднес его к уху.

— Ну конечно, стоит!.. Жюгонд, дружище, скажите ему, чтоб подождал. Я… я совещаюсь с двумя коллегами.

Жюгонд вернулся в первую комнату.

— Господин Лепик просил передать вам его извинения, господин аббат. Сейчас он вместе с двумя коллегами, которые пришли к нему за советом, заканчивает изучение досье, касающегося крайне деликатного дела, которое должно слушаться со дня на день. Он примет вас через четверть часа. Господин Лепик весьма сожалеет. К нему внезапно обратились с просьбой…

— Ничего страшного, — любезно возразил священнослужитель, — я подожду.

Он вынул из кармана требник. Жюгонд сел за стол, придвинул себе одну из папок. Эта папка, как, впрочем, и все остальные, была битком набита чистой бумагой.

Молодой человек подошел к книжному шкафу, достал из него объемистый кодекс наследственного права, с притворным усердием полистал его, затем как будто собрался с мыслями и наконец, выпятив нижнюю губу и покачивая головой, с хитрым видом человека, придумавшего, как разбить несостоятельный довод противника, макнул перо в чернильницу и принялся неторопливо писать: «Когда я был ребенком, я не был взрослым. Вторник, Среда. Четверг. Пятница. Яблочко от яблони недалеко падает. В старину Франция называлась Галлией. Наши предки, галлы…» Он писал все, что приходило в голову, с одной-единственной целью: создать впечатление, что он состоит на службе у адвоката, заваленного делами.

Все вокруг него поддерживало эту иллюзию. Папки были набиты чистой бумагой, картотеки — старыми газетами. Письменный стол и прочие предметы обстановки ссудил Лепику торговец подержанной мебелью, которому тот помог выиграть сомнительный процесс; адвокат уже два раза пропустил срок уплаты за помещение и не знал, как расплатиться с домовладельцем.

За закрытыми дверьми с табличкой «Private» адвокат, склонившись над щербатым тазиком и по возможности приблизив к облезлому зеркалу свою совиную физиономию, торопливо брился. Его желтые зрачки неотступно следили за бритвой, скользившей по коже, а в голове у него тем временем теснились вопросы: «Что нужно от меня этому почтенному попу? Какое дело он хочет мне поручить?»

Накануне Просперу Лепику звонили из архиепископства. Его попросили принять некоего аббата Жерома.

«Эх! Какое бы там у него ни было дело, боюсь, что, при всей моей разборчивости, мне придется за него взяться. Моя песенка спета. Вчера домовладелец прямо намекнул, что я уже дважды пропустил срок уплаты… Совсем я что-то запутался!»

Священник в соседней комнате читал, шевеля губами. Жюгонд писал, вытянув губы трубочкой. Из-за дверей донесся металлический голос адвоката:

— Ну вот, дорогой Делафре, надеюсь, ваше дело несколько прояснилось. Что, что?.. Ну, полноте, дорогой коллега, право, какие пустяки! Я счастлив, что смог оказаться вам полезен. Договорились, друг мой, договорились… Что вы сказали, мэтр Делорм?.. Ну, разумеется! Прошу вас, располагайтесь у меня в кабинете и приводите в порядок свои записи сколько вам будет угодно, о чем разговор! Итак, до свидания, Делафре, я всегда к вашим услугам.

Послышался стук. Лепик хлопнул оконной рамой, чтобы в соседней комнате показалось, будто он затворяет дверь. В то же время гадая, какое поручение будет ему предложено от имени архиепископства, он рассуждал сам с собой: «Прежде всего я потребую аванса».

Священник в первой комнате поднялся с кресла.

Перед ним, слегка склонив, набок голову, стоял Лепик, высокий, стройный, безукоризненно выбритый, с зачесанными назад и прилизанными черными волосами, и смотрел на посетителя желтыми глазами.

— Тысячу раз прошу прощения, господин аббат. Я невольно подверг ваше терпение тяжкому испытанию.

— Ничего страшного. Право, мэтр, это пустяки.

— Вы слишком любезны.

Лепик прошелся по комнате, потер руки.

«Какой аванс запросить?»— думал он.

Он покрутился на месте.

— Дорогой господин аббат, мой кабинет сейчас занят одним из коллег, который пришел ко мне посоветоваться об одном запутанном деле. Вы не сочтете для себя неудобным побеседовать со мной здесь, в приемной?

— Разумеется, мэтр Лепик.

Жюгонд исчез. Лепик снова потер руки:

— Господин аббат, я вас слушаю.

Через день монсеньер Жибель, епископ Нансийский, вертел в пальцах визитную карточку, которую ему передали.

На ней стояли слова: «Маркиз де Санта Клаус».

— Маркиз де Санта Клаус! Да это же все равно что господин Синяя Борода или господин Мальчик-с-Пальчик. Как он выглядит, этот маркиз?

— Высокий и худой, монсеньер, но при этом мускулистый. Смуглый — кожа почти оливкового оттенка. На вид ему лет тридцать пять. Изысканные манеры, но во взгляде что-то инквизиторское. А в общем, недурен собой. Точь-в-точь богатый португалец. Маркиз превосходно говорит по-нашему, но с неуловимым акцентом. Одет скорее строго, хотя с легким налетом экзотики…

Г-н Жибель улыбнулся:

— Вы прекрасно передаете оттенки. Но скажите коротко: он порядочный человек или авантюрист?

Секретарь прелата был не обделен такой добродетелью, как осторожность.

— Я нисколько не сомневаюсь, — дипломатично ответил он, — что монсеньер сам сумеет найти верный ответ на этот вопрос, если удовлетворит просьбу об аудиенции.

Епископ замялся.

— Досадно, — пробормотал он, — очень досадно. Не вижу никакой причины отказать этому знатному иностранцу в беседе, но он явился в ту самую минуту, когда я жду одного человека… и человек этот запаздывает.

После того как епископа Нансийского посетил аббат Фукс и ему стало известно о попытке ограбления в Мортфоне, епископ решил приставить охрану к раке святого Николая. Он не хотел обращаться в полицию, отчасти опасаясь неуместных толков: Нанси слишком близок к Мортфону; но, главное, он вообще не слишком-то желал впутывать в это дело полицию. Тем более неприятно было ему прибегать к услугам частных сыщиков, которые вызывали у него неприязнь. Он поделился своими затруднениями с монсеньером Флораном, архиепископом Парижским.

С обратной почтой он получил письмо от архиепископа: там сообщалось, что из Парижа к нему послан адвокат Проспер Лепик. «О его проницательности, ловкости и такте рассказывают чудеса, — уверял монсеньер Флоран. — К тому же он большой умница. Что можно к этому добавить?»

Лепик прибыл в Нанси утром и обещал к трем часам явиться в епископство. Но вот уже десять минут четвертого, а Лепика нет как нет.

Зато объявился неожиданный гость, знатный португалец с неправдоподобным именем, маркиз де Санта Клаус, который просит, чтобы его приняли.

Тем хуже! Лепику придется подождать.

— Будьте любезны пригласить маркиза де Санта Клауса.

Портрет, который набросал секретарь, был верен. У маркиза оказался на удивление пронизывающий взгляд.

— Вы, конечно, оказались в нашем городе проездом?

Уголок рта и бровь знатного португальца еле заметно приподнялись.

— Да, проездом, монсеньер. Нынче вечером я надеюсь быть в Мортфоне…

Прелат вздрогнул.

— Позвольте полюбопытствовать, что вас привлекает в этой деревушке? С туристической точки зрения она не представляет собой ничего особенного.

Угол рта маркиза пополз еще выше.

— Монсеньер, меня весьма интересует тамошняя церковь. Если верить путеводителю Жоана, рака святого Николая очень богато украшена.

Епископ впился глазами в лицо посетителя.

— Ваши слова радуют меня, маркиз. В самом деле…

Тут он осекся. Гость так и подскочил на месте.

— Маркиз?.. Простите меня, ваше преосвященство, я, наверное, перепутал визитные карточки. Какая непростительная рассеянность!

Он достал бумажник, извлек из него визитку. Лицо монсеньера Жибеля выразило глубокое изумление.

— Как! Вы…

Маркиз поспешно приложил палец к губам, а затем сказал:

— Я… маркиз де Санта Клаус!

Золотая Рука

На двух соседних пригорках важно восседали две вороны. Семь-восемь детей растянулись в траве на берегу Везуза. Время от времени на поверхность воды, разевая рот, выскакивала рыба.

— Ночью пойдет дождь, — сказала одна девчушка, — в полдень кот матушки Мишель чесал у себя за ухом.

— Да нет же, — мягко возразила Катрин Арно, красивая девушка, которую мортфонские дети и подростки звали Золушкой. — Послушай!..

В ближней рощице раздавалось потрескивание. Это хрустели тонкие ветки на деревьях.

— К морозу, — сказала Катрин. — Вам не холодно?

По полю протянулись первые тени; смеркалось. В прозрачной воде четко отражалась арка моста. На середине реки виднелся зеленый островок, на котором рос тополь. Одинокое дерево напоминало мудреца, который размышляет в уединении. На мост вступил какой-то человек.

— Эй! Эй! — прокричал он и дружелюбно помахал рукой.

— Эй! Эй! — отозвались дети.

— Это Блез Каппель, — сказала малышка Мадлен Нойбах. — Я знаю, куда он идет.

— Ну и куда же? Скажи, раз ты все знаешь! — подхватил толстощекий карапуз, единственный мальчишка в компании.

— В Гондраж, в аббатство.

— А зачем?

— А вот этого не скажу.

— Потому что сама не знаешь.

— А вот и знаю, толстяк!

Мальчишка скорчил гримасу, девочка показала ему язык.

— Знаю, знаю и скажу, чтобы вы поверили. Блез Каппель ищет Золотую Руку!

— Золушка! Золушка! Расскажи нам про Золотую Руку!

— Да вы знаете.

— Все равно расскажи, Золушка.

По мосту в сторону Мортфона не спеша проехал велосипедист, за ним бежала собака.

— Ну ладно! — сдалась Катрин Арно. — Было это больше тысячи лет тому назад…

Дети переглянулись. Их воображению мало что говорило это число — тысяча лет. Для них это было чересчур давно.

— При сотворении мира, да, Золушка?

— Да нет же, глупышка! Мир к тому времени уже давным-давно был такой, какой он есть. В ту пору повелитель Варанжевиля…

— А, знаю! — воскликнула Мадлен Нойбах. — Я ездила с мамой в Варанжевиль. Это в той стороне, где Сен-Никола-дю-Пор, неподалеку от Нанси.

— Да, но пока ты не замолчишь, я не смогу рассказывать. Этот владетель Варанжевиля привез из Италии реликвию — кусочек пальца святого Николая. Много лет спустя король Рене Анжуйский[5] велел изготовить великолепный ковчег в форме руки, чтобы хранить эту реликвию.

— Он был красивее, чем рака в Мортфоне, Золушка?

— Гораздо красивее.

— Во сколько раз красивее?

— Не могу сказать. Это была рука, вся из золота, украшенная жемчугом, бриллиантами, сверкающими драгоценными камнями, понимаете?

— Такими камнями, как в витрине у ювелира Тюрнера?

— Еще лучше! И в Сен-Никола приходило множество людей, чтобы полюбоваться Золотой Рукой. Говорят, однажды на Троицу сошлось двести тысяч народу!

— Двести тысяч? Как же их разместили? Чем накормили?

— Подумаешь! — сказала Катрин. — Хлеб и сыр они принесли с собой в заплечных сумках, а спали на берегу Мёрта.

Катрин Арно была такая маленькая и худенькая, что в свои двадцать лет выглядела на пятнадцать. Огромные синие глаза на ее неунывающем личике были ясны, как глаза ребенка. Голову ее венчала густая копна волос, пышных и блестящих. Длинные мягкие локоны сверкали на солнце, как серебро, когда девочки для забавы принимались причесывать свою Золушку, приводя ее волосы в полный беспорядок. Сидя на лужайке в окружении этих проказниц, она была похожа на фею среди эльфов.

И все, что она рассказывала, выходило похоже на сказку. Золотая Рука короля Рене! Это была подлинная история, ковчег в самом деле существовал. Но насколько великолепнее, насколько прекраснее был тот ковчег, который воображали себе дети!

— А какой величины была эта Рука, Золушка?

— Размером с мою, от пальцев до локтя. К сожалению, полтораста лет назад она исчезла.

— Исчезла?

— Рассказывают, будто в те времена, которые называют Революцией, злые люди украли ее и расплавили, чтобы начеканить золотых монет. Но другие утверждают, что это неправда, и знаете, что они говорят?

Катрин улыбнулась. Она заметила, что дети сомкнулись вокруг нее теснее, подползли поближе, вытянули головы, глаза у них округлились. Все они знали эту историю. Им было известно о «неслыханном» деле, о котором шла молва, но они жаждали, чтобы им еще раз повторили этот рассказ. Он им не приедался. Близился самый патетический момент истории.

— Люди говорят, что ризничий из Сен-Николя-дю-Пор спас Золотую Руку короля Рене и спрятал ее в надежном месте сперва в Аврикуре, а потом здесь, у нас, в Мортфоне.

— Блез Каппель так и думает, — прошептала Мадлен Нойбах.

— Да. Он считает, что Рука спрятана где-то в старом аббатстве в Гондранже или в замке барона де Ла Файля, позади мэрии. Но другие считают, что он ошибается и Рука находится в одном подвале на Рыночной улице, поблизости от дома торговца красками.

— Это рядом со мной! — воскликнула одна из девочек, и в голосе ее слышалась гордость оттого, что она живет так близко к месту, где, может быть, уже полтораста лет покоится легендарный ковчег.

— А другие говорят, — продолжала Катрин, — что ее нет ни там, ни там. Они ссылаются на загадочные слова, записанные в одной колдовской книге.

— Знаю, — перебила Мадлен Нойбах и торопливо продекламировала:

Пастушья звезда, ты близка и низка.

Скажи, где лежит Золотая Рука!

— А ты-то сама, Золушка, веришь, что Золотая Рука есть на самом деле?

— Не знаю, зайка, — отозвалась Катрин. И задумчиво добавила — Кто знает?

Но дети нисколько не сомневались. Руку наверняка спасли. Она покоится, упрятанная в деревянный или железный сундук, замурованная в какой-нибудь стене. Может быть, в аббатстве, может быть, в замке, может быть, на Рыночной улице. Не важно где — важно, что она есть. Девочки были в этом убеждены. Они так и видели Руку. Она была из червонного золота. Ее окутывало мягкое сияние, исходившее от драгоценных камней. От этой роскошной картинки у них сжимались сердца и бледнели лица.

— А может быть, ее зарыли в подземном ходе, который ведет из замка в пруд? — подсказал толстощекий мальчишка.

— Может быть.

— Знаешь, Золушка, мой брат Кристоф однажды спускался в подземный ход вместе с Жюлем Пудриоле и племянником Деда с розгами, полевого сторожа Виркура, да ты его знаешь… Там совсем темно. Иной раз прямо на голову капает ледяная вода. И какие-то зверьки так и шныряют с писком у самых ног. Даже мой брат Кристоф и тот ужасно боялся, а он, сама знаешь…

Девочки захихикали.

— У! Трусишка!

Малыш в ярости вскочил на ноги.

— Нет, мой брат не трусишка! Нет, никакой он не трусишка! Вот я ему расскажу, тогда узнаете…

— Что мы узнаем?

Малыш неразборчиво пробормотал несколько слов, среди которых дважды послышалось слово «трепка», потом отвернулся, подобрал плоский камень-голыш и швырнул его в Везуз, стараясь, чтобы камешек отскочил рикошетом от поверхности воды, но ничего не вышло. Надувшись, мальчик резко повернулся, но тут его взгляд встретился со взглядом Катрин, и всю его обиду как рукой сняло.

Вода потемнела. На небо длинными бурыми полосами наползал туман.

— Ой! — воскликнула Катрин. — Пора нам удирать, а не то встретим оборотня.

В это же самое время элегантный мужчина, сидя один в купе второго класса поезда Нанси — Страсбур, нервно курил и каждые пять минут смотрел на часы. Порою он рассеянно взглядывал на лотарингские поля. Поезд был почтовый и останавливался на каждой станции. Эти попадавшиеся то и дело полустанки бесили путешественника. Однако едва он услышал, что железнодорожный служащий на перроне объявил Варанжевиль, как на лице его отразилось внезапное удовлетворение. Он опустил дверное стекло и с интересом принялся рассматривать великолепную базилику Сен-Никола-дю-Пор, возвышавшуюся в километре от станции и всей своей громадой нависавшую над городком, который жался к стенам церкви.

Поезд тронулся. Дул ледяной ветер. Путешественник вновь поднял стекло, которое вскоре, быть может по причине жары в вагоне, запотело. Мужчина принялся водить кончиком указательного пальца по стеклу. Он чертил линии, которые складывались в рисунок, примитивный набросок, почти невидимый, если смотреть прямо, но если глянуть сбоку, он был виден очень ясно: то было изображение протянутой руки. Путешественник на несколько минут задумался, а потом, пожав плечами, стер свой рисунок. Вскоре поезд остановился в Сире. Мужчина спрыгнул на перрон.

У него был с собой чемодан свиной кожи, покрытый наклейками больших отелей. Пассажир быстро вышел из вокзала и направился к двум колымагам, ждавшим на стоянке.

— Отвезете меня в Мортфон?

— Я-то нет, — возразил водитель. — Я езжу в Арракур и Виксюр-Сейль, если знаете. Это совсем в другую сторону. Но вас возьмет мой приятель: ему Мортфон по дороге.

Приятель спокойно подремывал. Первый водитель крикнул:

— Эй, Марселей! Пассажир до Мортфона…

Приезжий уселся. Колымага тронулась, громыхая всем кузовом. Через полчаса она с чудовищным визгом тормозов остановилась перед вывеской «У святого Николая-батюшки. Заведение Копфа», под которой угнездились гостиница, ресторан и закусочная.

— Лучшая кухня в этих местах, — доверительно сообщил водитель.

Появление приезжего произвело сенсацию. Даже летом в Мортфоне почти не бывало туристов, а уж зимой о них и не слыхивали. Мигом сбежалась ватага мальчишек, которые столпились на тротуаре, заглядывая в окна и пытаясь что-нибудь увидеть сквозь зазор между занавесками.

— Желаете комнату, сударь?

— Да, самую удобную. Я собираюсь провести здесь месяц.

Он вписал свое имя и название города, откуда прибыл, в регистрационную книгу, которую положила перед ним потрясенная г-жа Копф, затем пошел за служанкой, почтительно тащившей чемодан свиной кожи с множеством наклеек.

— Что это за субчик?

— Тс-с! Тс-с! — прошипела хозяйка.

Она прислушалась и, убедившись, что новый постоялец не может ее услышать, приподняла регистрационную книгу и прочла вслух:

— Маркиз де Санта Клаус из Лиссабона, Португалия.

— Ну и тип, черти бы его взяли! Маркиз! — возопил изумленный булочник Пудриоле.

— Что, съел, горе-пекарь? — поддел его хозяин. — Представь себе, маркиз. И приехал не из ближних мест. Лиссабон, если ты учил географию, это тебе не соседний городишка.

— Хотел бы я знать, зачем он явился в нашу дыру!

— Как зачем? Это же ясно как день! Молва о заведении Копфа облетела весь мир, вот маркиз и приехал единственно затем, чтобы отведать нашей стряпни. Сразу видно, что ты не знаешь толка в хорошей кухне, босяк. Ну-ка, матушка, поживей — мой белый передник и колпак, сейчас у меня все заспорится!.. Это ж надо — маркиз!

— Плевать я хотел на твоих маркизов! — посреди всеобщего веселья пробурчал Матиас Хаген.

— Тс-с! Тс-с! — снова зашипела хозяйка.

На лестнице послышались шаги. Маркиз де Санта Клаус, неотразимо аристократичный в своем темном костюме, пересек зал в наступившей полной тишине.

— В котором часу обед?

— Когда пожелает господин маркиз.

— Скажем, в половине восьмого?

— В половине восьмого все будет на столе, господин маркиз. Дозволено ли осведомиться у господина маркиза, одобряет ли господин маркиз эльзасскую кухню? Мы с женой оба эльзасцы. Жена из Рибовилле, а я из Фальсбура. Я четыре года проработал в «Мезон-Руж», в большом отеле на площади Клебера в Страсбуре. Господин маркиз, вероятно, знает этот отель?

— Нет, — ответил маркиз. — Но это безразлично. Вы уж расстарайтесь!

— Надеюсь, господин маркиз останется доволен.

Копф придал лицу самое сладкое выражение, он расшаркивался, перекидывал салфетку из руки в руку, его широкая багровая физиономия расплылась в улыбке.

Маркиз направился к выходу. Копф забежал вперед и распахнул перед ним дверь.

Потом воскликнул:

— Видел, мясник? В гостинице «У святого Николая-батюшки» знают, что такое хорошие манеры. Тут умеют принять человека!

Хаген ухмыльнулся:

— Хорошие манеры! Скажешь тоже! Уши вянут слушать. Дай-ка мне лучше еще кружку пива. Что ты сготовишь этому разборчивому маркизу на обед? Давай я тебе хоть кусок говяжьего филе принесу.

Маркиз де Санта Клаус прогуливался по городку. Его очаровал живописный лабиринт кривых улочек, вымощенных неровным булыжником и застроенных низкими оштукатуренными домиками, многие из которых, как дом фотографа Гаспара Корнюсса, словно парили над улицей, опираясь на каменные стены, окаймлявшие мостовую.

Маркиза восхищала любая подробность: погреба перед входом в каждый дом, закрывавшиеся двумя толстыми железными или деревянными дверцами; длинные коридоры, начинавшиеся прямо от порога и прорезавшие дома насквозь, так что можно было разглядеть садики, в которые они упирались; решетчатые ставни, средняя часть которых представляла собой ряд подвижных железных пластин, укрепленных на карнизе.

Какой-то старик работал, склонясь над верстаком в глубине мастерской, заваленной пихтовыми кругляками. «Должно быть, делает сабо», — подумал маркиз. Но он ошибся. Мастер вырезал из дерева лошадку.

На Козлиной улице в одном из окон были вывешены куски мяса: здесь торговал прямо у себя дома мясник Матиас Хаген, если только он не сидел за кружкой пива в заведении Копфа.

Маркиз заглянул в просвет между двумя частями говяжьей туши и осмотрел комнату. Он заметил женщину, которая помешивала в чане, до краев полном воды, сотни синеватых глаз. «Тьфу! — сказал он себе. — Ну и стряпня! Под каким соусом эти люди собираются готовить бычьи глаза?»

Но тут же он понял свою ошибку. Жена мясника промывала не бычьи глаза, а только что покрашенные стеклянные шарики.

И так везде. Человек с увеличительным стеклом в глазу, возившийся с деталями часов, был не часовщик: пружинки и зубчатые колесики были ему нужны для заводных кроликов, уток, механических кукол и всевозможных игрушечных автоматов. Другой, корпевший над ружьями и пистолетами, вовсе не был местным оружейником: его ружья и пистолеты стреляли каучуковыми стрелами и горохом. Женщина, расчесывавшая шерсть и конский волос, была никакая не набивщица матрасов: шерсть и конский волос превращались у нее в руках в руно для игрушечных барашков на колесиках. Другая, проворно нанизывавшая на нитку жемчуг, рубины, топазы, не имела никакого отношения к ювелирному промыслу: камешки стоили три франка килограмм и шли на ожерелья для кукол.

Еще одна, окруженная румяными малышами, которых она наряжала в распашонки, вовсе не была матерью многочисленного семейства: ее малыши были целлулоидными пупсами. На улице Трех Колодцев, сидя у окна между двух клеток, в которых прыгали канарейки, Катрин Арно кроила и шила из ярких лоскутков мундиры для деревянных солдатиков.

Весь городок промышлял изготовлением игрушек. В пятистах метрах от Мортфона расположилась фабричка, принадлежавшая мэру, г-ну Нуаргутту. На этой фабричке были только конторы, мастерские окончательной отделки и сборки сложных игрушек, а также экспедиция. Работали почти все по старинке, на дому. Людям так больше нравилось. Но от их копошения, особенно в сумерках, на наблюдателя веяло такой призрачностью, что маркиз де Санта Клаус, заметив крысу в водосточном желобе, а потом жабу, скакавшую вдоль церковной стены, с улыбкой спросил себя, что это — живая крыса и живая жаба или заводные игрушки, ускользнувшие из рук ремесленника?

Однако перед церковью знатный португалец обратился к более практическим мыслям, окинул здание совсем другим взглядом, и в голову ему пришли самые банальные соображения: «А, вот куда забрались афиняне![6] Ладно, завтра увидим. А теперь пойдем поглядим, что там настряпал этот старый хрыч папаша Копф!»

Обед был великолепен: пюре из белой фасоли, дичь «кокотт», жареное мясо «Мак-Магон», салат, фрукты, благородное рибовильское вино и сохранившее вкус свежего плода амершвирское, а затем водка, настоянная на малине.

В начале трапезы гость принялся расспрашивать хозяина о местных обычаях и традициях, о былях и легендах. Разумеется, разговор зашел о Золотой Руке короля Рене. Маркиз не скрыл, что питает особый интерес к этому исчезнувшему ковчегу и даже признался Копфу, что собирается сам заняться поисками с помощью весьма чуткого прибора, именуемого детектором. Этот прибор, оказываясь в непосредственной близости от места, где зарыто золото, чувствует притяжение благородного металла и сигнализирует о его присутствии. Копф перечислил маркизу те места в городе, где, по мнению горожан, которого не поколебали ни годы, ни безуспешность поисков, могло быть зарыто сокровище: аббатство в Гондранже, замок Ла Файля и два-три подвала на Рыночной улице. Кроме того, Копф продекламировал ему загадочное двустишие:

Пастушья звезда, ты близка и низка.

Скажи, где лежит Золотая Рука!

Португалец старательно переписал этот стишок в свою записную книжку.

Посреди обеда маркиз внезапно словно утратил дар речи. Не то чтобы он раскаивался, что чрезмерно разболтался, но поддерживать разговор ему стало неудобно: он опасался уронить свое дворянское достоинство. Язык у него заплетался, пары рибовильского и амершвирского туманили мозг и порождали в нем прекрасные видения, не имевшие никакого отношения к Золотой Руке короля Рене. Маркиз глупо улыбался и прилагал мучительные усилия, чтобы усидеть на стуле: веки у него слипались. Временами он уже переставал различать выпивох, сидевших в глубине зала; в глазах у него двоилось.

Он встал и собрал все силы, чтобы дойти до двери не споткнувшись.

— Поездка немного меня утомила, — признался он служанке, которая с лампой в руках шла впереди него по коридору.

На лестнице он почувствовал, что ноги его не слушаются, но вовремя успел вцепиться в перила.

«Черт побери, маркиз! — сказал он себе. — Держись, чтоб тебе провалиться! Что сказал бы о вас ваш высокородный отец, герцог де Санта… Санта Крус? Санта… Как бишь там дальше? Вот я уже забыл, как меня зовут. Час от часу не легче».

Оставшись один, он неуклюже разделся. Он еле ворочал языком. В мозгу у него клубились винные пары.

— Эге-ге! Стряпня папаши Копфа оказалась хоть куда! Надо будет еще раз попробовать этого винца… как там его? Благодарное ромовинское? Нет, не то… Благородное… Вспомнил! Благородное амершвирское… Нет, опять не то! Ладно, хватит. Маркиз, да когда же вы придете в себя?

Его обволакивали последние волны опьянения: стены и мебель кружились вокруг.

— О мои благородные предки! — простонал маркиз де Санта Клаус.

И рухнул на подушки.

Внизу папаша Копф доверительно рассказывал Матиасу Хагену:

— Еще один тронутый решил откопать Золотую Руку! Ему и невдомек, что у него у самого золотая рука. Спохватится, когда придет время платить по счету.

— Старый пройдоха! — ухмыльнулся Хаген, дружелюбно пихая папашу Копфа локтем в бок.

Хозяин, похохатывая, сходил за бутылкой малиновой водки, остававшейся на столике маркиза, и наполнил две рюмки.

— Потолкуем серьезно, — сказал мясник. — Принести тебе для твоего лакомки завтра в полдень баранью ногу?

На другое утро, едва знатный португалец пришел в себя, он первым делом устремился в дом священника и нанес визит аббату Жерому Фуксу.

Священнослужитель прогуливался по огороду. Блез Каппель куда-то отлучился.

Бросив взгляд на визитную карточку, священник воскликнул:

— А, это вы, сударь мой! Вы…

— Маркиз де Санта Клаус! — поспешно перебил посетитель.

Священник посмотрел на него с хитрым видом.

— Монсеньер Жибель предупредил меня письмецом о вашем приезде. Поездка не слишком вас утомила? Неблизкий путь в Мортфон из…

— Из Лиссабона? — подхватил маркиз. — Да, в самом деле далековато.

Физиономия кюре расцвела еще больше. Приезжий ему нравился.

— Первым делом, господин кюре, — продолжал тот, — нам следует, если я верно осведомлен, разгадать загадку.

— Загадку? Скажите лучше — самую настоящую тайну! Каким образом напавший на меня человек мог ускользнуть из помещения на втором этаже ризницы, минуя лестницу и не оставив следов на рыхлой и влажной земле в саду? Вот уже неделю я ломаю над этим голову. Сами посудите…

Маркиз внимательно осмотрел ризницу, сад, комнату на втором этаже.

— Дело ясное, — пробормотал он после недолгого молчания.

— Вы уже нашли разгадку?

— Никоим образом. Я имел в виду просто, что ни из этой комнаты, ни с лестницы нет никакого потайного выхода, никаких лазеек — тут дело ясное. И в самом деле, обстоятельства бегства выглядят совершенно необъяснимо!

— А, вот видите!

— Да это же просто так говорится. Мы имеем дело не с ангелом и не с чертом. То, что один человек подстроил, другой может… Давайте рассуждать. Ваш обидчик удрал через окно, это представляется бесспорным. Ладно. Следовательно, он спрыгнул в сад, ступил на землю, в грязь. Но на земле нет никаких отпечатков. Даже если бы он додумался идти на руках или катиться кубарем, на почве остались бы следы, и вы бы их заметили. Велосипед? Вы бы обратили внимание на след от колес.

Маркиз задумался.

— Итак… — начал он.

— Итак? — подхватил кюре.

— Итак, я ничего не понимаю. Давайте спустимся, если не возражаете.

Маркиз исследовал стену под окном. Ни малейших повреждений. Впрочем, это не имело значения. Заложив руки за спину, он принялся расхаживать взад и вперед. Аббат Фукс уселся на тачку под навесом, пристроенным к ризнице. С разочарованным видом он провожал маркиза глазами.

— Все это самое настоящее чудо — не в божественном смысле, разумеется, но все-таки чудо.

— Простите мне мою настойчивость, господин кюре, но вы так-таки уверены, что на почве не было никаких отпечатков?

— Совершенно уверен. Мой ризничий Блез Каппель может вам подтвердить. А мы тщательнейшим образом исследовали землю, можете не сомневаться.

— Но этого быть не может! Должны же были остаться хоть…

Священник развел руками:

— Что я могу возразить? Не было следов. Я…

Он осекся. Маркиз уже не слушал его. Он смотрел в пустоту.

— Мы допустили ошибку, — сказал он. — Мы побоялись довести наше рассуждение до конца. Нам следовало сказать: он мог бежать только через окно. Значит, он непременно должен был оставить отпечатки на земле в саду. Как же могло случиться, что ни вы, господин кюре, ни Блез Каппель их не заметили? Что это за отпечатки ухитрился оставить непрошеный гость, которые невозможно обнаружить?

Оба помолчали. Маркиз поиграл своим моноклем. Наконец он объявил:

— Я могу объяснить вам это чудо. Оно совершенно детское!

Казалось, это слово необыкновенно его развеселило. Он разразился хохотом.

— Детское! Прежде всего такой вопрос: тот, кто на вас напал, был высокого роста, не правда ли? По меньшей мере, метр семьдесят пять?

— Именно так.

— Я был в этом уверен.

— Но как вы догадались? — удивился священник.

— Да попросту если бы он был пониже ростом, чем метр семьдесят пять, то на земле неизбежно остались бы такие отпечатки, что вы бы их заметили!

— Вот как? У вас необычный способ разъяснять загадочные явления.

— Сейчас поймете. Окно приподнято над землей на высоту…

— Два метра шестьдесят пять.

— Превосходно. Теперь представим себе, что человек ростом в один метр семьдесят пять сантиметров ухватился за край окна. Он повис на руках. На какое расстояние его ноги не достигают до земли?

— Ну… Метр семьдесят пять — рост человека. Добавим еще сорок сантиметров на руки. Итого, два метра двадцать пять. До земли этому типу недостанет сорока сантиметров.

— Вот эти сорок сантиметров, господин кюре, — объяснил маркиз, доставая из угла сарая ходули, сложенные там в большом количестве: такие ходули имеются во всех французских школах и благотворительных обществах. — Шестого декабря этот тип приходит сюда. Вы возглавляете шествие в честь святого Николая: он может орудовать совершенно спокойно. Он хватает ходули, проникает в ризницу, которая оказалась не заперта на ключ, поднимается в помещение на втором этаже и из окна спускает ходули на землю, а потом устраивает засаду — прячется в шкаф в ризнице. После нападения он, перепрыгивая через ступени, взлетает на второй этаж, вылезает из окна и, побарахтавшись на весу несколько секунд, нащупывает ногами упоры на ходулях. Затем ему остается только удалиться на ходулях, как какому-нибудь мальчишке, покуда Блез Каппель яростно роется в стенных шкафах зала, принадлежащего благотворительному обществу. Разумеется, он оставил отпечатки — углубления от ходулей в земле. Но как раз такие отпечатки не могли вас насторожить: вы же искали следы подошв. Тем более, господин кюре, что у вас здесь ежедневно бывают дети, и вы привыкли, что они в любое время дня шныряют на этих деревяшках по вашим аллеям. Вы обратили на отпечатки не больше внимания, чем хозяйка — на следы кур и уток у своего порога.

— Ах ты Господи! — простодушно воскликнул священник. — Ну конечно, там было много дырок от ходулей. Они тут круглый год. Их не видно только тогда, когда земля совсем пересыхает. И впрямь, дело-то детское.

А вот чтобы до этого додуматься, нужна была не детская сообразительность. Но маркиз и в торжестве был скромен. Он лишь улыбнулся.

Затем он пожелал рассмотреть анонимное письмо, которое пришло в начале предыдущего месяца. Оно не внушило ему никаких важных мыслей. Тогда он попросил, чтобы ему показали раку святого Николая. С нее разговор свернул на Золотую Руку.

— Да будет вам! — заметил священник. — Золотую Руку короля Рене санкюлоты просто-напросто бросили в тигель. Все эти истории о спрятанном ковчеге — сплошная чепуха. Жаль только, что мой милейший Каппель вот-вот свихнется на этом вздоре. Вообразите, он считает, что это дело его чести. «Ризничий спас Золотую Руку, — говорит он, — ризничий отыщет ее и вернет церкви!»

Маркиз откланялся.

«Первые итоги таковы, — размышлял он. — Необходимо изучить всех обитателей Мортфона ростом в метр семьдесят пять и выше».

Этим утром португальский аристократ совершил ряд действий, мало совместимых с дворянским достоинством. Он извлек свои часы и резким ударом разбил стекло. Казалось, это привело его в восторг; далее он достал из кармана перочинный нож. Аккуратно ухватившись за одну из пуговиц пиджака, он перерезал нитки, соединявшие ее с материей. Затем с еще более удовлетворенным видом перерезал черный шелковый шнур своего монокля, равно как и один из шнурков от ботинок. На этом он не успокоился. Его словно обуял дух разрушения, и в пылу страсти он снял шляпу и сорвал с нее ленту, а затем вырвал перо из своей авторучки. Затем он преспокойно направился к ювелиру Тюрнеру и попросил вставить ему стекло в часы. Пока Тюрнер рылся в своих коробочках, отыскивая стекло нужного размера, маркиз исподтишка следил за ним. Следил он и за его сестрой Софи Тюрнер, которую все называли матушка Мишель. Затем он пошел к портному и попросил пришить ему пуговицу; зашел к галантерейщику и перебрал двадцать видов шнура и наконец решился на покупку; у торговца обувью он не спеша выбрал себе шнурки и примерил пару ботинок; у шляпника спросил ленту, которая по тону полностью гармонировала бы с его шляпой, и подобрать ее удалось далеко не сразу; у торговца книгами и писчебумажным товаром он придирчиво осмотрел множество перьев для авторучки, прежде чем сделать выбор.

Таким образом ему удалось вблизи и без спешки рассмотреть изрядное число коммерсантов. Затем он заглянул в несколько кафе и в каждом что-нибудь выпил и наконец на основании всех этих поступков пришел к малоутешительному выводу: в Мортфоне живет множество народу ростом метр семьдесят пять и выше.

После обеда он первым делом нанес визит школьному учителю.

Был четверг, уроки в школе не проводились. Г-н Вилар, расположившись за кафедрой в безлюдном классе, проверял сочинения и мурлыкал «Карманьолу». Он с места в карьер произнес перед маркизом небольшую речь, явно не замечая заключавшихся в ней противоречий.

— Я, господин маркиз, не привык стесняться в выражениях. Я, что называется, неукротимый республиканец. Свобода, равенство, братство — в эти три слова я верю, и, не отрицая того, что знать много способствовала развитию литературы и искусства, я ее осуждаю. Поймите меня хорошенько: я не касаюсь личностей, я осуждаю сам принцип. Я за упразднение привилегий. Вы не рассердитесь на меня? Я человек непримиримый. А теперь, когда на этот счет мы объяснились, верьте мне, господин маркиз: я очень рад, что Мортфон стал пристанищем для столь достойного человека, как вы, для представителя элиты. Я всего лишь безвестный школьный учитель, и ваше посещение — большая честь для меня.

После обмена любезностями маркиз спросил:

— Нет ли в муниципальной библиотеке каких-нибудь интересных исторических документов, касающихся этих мест? Я имею в виду время после Революции.

Учитель стал было перечислять труды, не представлявшие интереса для гостя, и маркизу пришлось намекнуть на Золотую Руку.

Г-н Вилар встрепенулся.

— Болтовня! — заявил он. — Во время Революции ковчег был отдан в переплавку, и меня это, признаться, только радует. Да, господин маркиз, радует. Мой образ мыслей всем здесь известен: я вольнодумец. Я твердо и высоко держу знамя лаицизма[7]; при всем том я готов всячески быть вам полезен в знакомстве с библиотекой, которая хранится в одном из флигелей мэрии. Что касается местных документов, вы обнаружите не так уж много. С этой точки зрения вам было бы полезно посетить барона де Ла Файля, благороднейшего человека, которого я почитаю, хоть он и принадлежит к истинной знати. Если вы пороетесь в архивах замка, наверняка что-нибудь разыщете.

Средневековый замок де Ла Файля, расположенный на восточной окраине городка, возвышался над лесистым холмом. Из окон его открывался вид на весь городок и на луга, по которым вился Везуз. Совсем далеко синели вершины гор: то были поросшие соснами отроги Вогезов.

Помещения в замке были просторные. Керосиновые лампы не могли осветить их как следует, отчего они представлялись огромными. У барона де Ла Файля оказалось длинное суровое лицо. Хотя принял он маркиза приветливо и слушал его речи внимательно, с подчеркнутым интересом, посетитель все же почувствовал, что хозяин равнодушен к беседе и словно погружен в круг каких-то тайных мыслей.

Барон, лет сорока на вид, был холостяком. Все знали, что когда-то бывали у него в Нанси любовные похождения, «но вовсе не любовь», как поется в песенке.

— Архивы де Ла Файлей в вашем распоряжении, маркиз. Если угодно, начните знакомиться с ними прямо сегодня.

Маркиз уклонился от этого любезного предложения, сославшись на дела в городе. В действительности же его угнетала царившая в старинном доме тяжелая, неуловимо фантастическая атмосфера, которую еще усугубляли манеры и повадки хозяина.

Безвозрастная, безгласная, бесшумно, ступавшая, похожая на тень служанка проводила маркиза де Санта Клауса к выходу. Он спустился с крыльца, испытывая облегчение. У подножия холма он замер. Сквозь заросли до него донеслись сдавленные голоса:

— Значит, все ясно? Сегодня в десять вечера встречаемся позади мэрии. Берите с собой оружие. Я захвачу веревки и кляп.

— Ясно.

— К старухе Тюрнер проберемся через погреб. Ни в коем случае не стрелять; пускать в ход револьверы, только если нам отрежут путь к отступлению. Драгоценности ни в коем случае не хватать. Что касается бомбы…

Маркиз де Санта Клаус развеселился. Зловещий диалог разбудил в нем трогательные воспоминания. Он обогнул заросли.

— Скажите-ка мне, друзья, где здесь подземный ход? — спросил он.

При виде его четверо мальчишек, старшему из которых было лет пятнадцать, растерянно вытянулись на месте. Один побледнел, другой покраснел, остальные двое уставились на носки своих башмаков.

Первым опомнился самый младший. Он ткнул пальцем в сторону.

— Подземный ход? Налево, за хижиной дровосека, сударь.

— Правда, что он ведет в аббатство Гондранж?

— Когда-то вел, сударь, так люди говорят. А теперь не ведет, осыпался. Он проходит под Везузом, а потом есть выход прямо в поле. Только надо смотреть в оба: там есть узкие коридоры, которые ведут неизвестно куда.

— Спасибо, малыш.

Маркиз удалился.

— Простофиля! — пробурчал один из мальчишек. — Взял и выдал чужаку нашу тайну! А может быть, этот человек шпион?

— Ты спятил? Это знатный господин, он ищет Золотую Руку. Говорят, у него есть потрясающий прибор, чтобы отыскать сокровища. Называется детектор.

— Все равно тебя надо под суд отдать.

— Да что ты? Ну надо же! А ты, что ли, законник? Сейчас схлопочешь у меня!

— Тихо! — заорал старший, который был у них вожаком. — Мы теряем время. Я говорил: что касается бомбы…

Фантазеры растянулись на траве и снова принялись шушукаться, сговариваясь о том, как взорвать динамитом ювелирную лавку Тюрнера.

Подземный ход оказался довольно широким, но необычайно низким. Маркизу пришлось идти согнувшись в три погибели. Он освещал себе путь электрическим фонариком. Ход сперва шел слегка под уклон, потом начал подниматься. Во многих местах земля проседала; маркиз то и дело спотыкался. Он считал шаги, стараясь идти равномерной поступью, чтобы все время представлять себе пройденное расстояние. На душе у него было тревожно. Нельзя сказать, что он боялся. Не испытывал он и ничего подобного тому глухому беспокойству, что овладело им в замке барона де Ла Файля. Просто нервы у него были напряжены: его смущала мысль, что он рискует заблудиться. Он уже воображал, как с трудом глотает разреженный воздух. На самом деле здесь было свежо. Вдруг дорога разветвилась. Перед ним были три узких коридора, расходившихся лучами. Какой выбрать? У маркиза появилось искушение повернуть обратно, но он удержался. На всякий случай он оставил на земле носовой платок, который должен был послужить ему опознавательным знаком, и наудачу углубился в правый коридор.

Спустя десять минут осторожного продвижения вперед ему пришлось остановиться. Ход был завален. Путешественник повернулся и бегом бросился назад. Все же ему удалось взять себя в руки. «Ну-ну, маркиз! Больше выдержки!» Он заставил себя неторопливо вернуться к перекрестку, но, к своему удивлению, не нашел платка на месте. Предположив, что ошибся, он неосторожно углубился во вторую галерею, затем в третью. Платок исчез бесследно! Эта пропажа встревожила португальца. Неужели кто-то шел за ним следом?

В результате таких беспорядочных вторжений то в один коридор, то в другой он совершенно перестал ориентироваться и внезапно понял, что не в силах определить, по какой из четырех одинаковых галерей он сюда добрался и какая из них завалена. Он долго колебался и наконец выбрал наугад один из путей. Вскоре ему почудилось, что становится прохладнее. «Наверное, я выбрал нужную дорогу, — сказал он себе. — Судя по всему, Везуз недалеко. Может быть, я даже сию минуту нахожусь под самой рекой».

Тут он резко остановился и выключил фонарик. Он услышал шарканье подошв. Метрах в пятнадцати от него галерея делала поворот. В полной темноте маркиз стал ждать.

Мрак постепенно редел, потом его озарил слабый свет. Появился человек с фонарем в руке. Другой рукой он шарил в пустоте.

Чем ближе подходил неизвестный, тем неуверенней чувствовал себя маркиз. В свете фонаря было видно, что взгляд у человека рассеянный, незрячий.

К неподвижному взгляду добавлялось отчаянное выражение лица; вместе с вытянутой в пустоте рукой все это сообщало его облику нечто пугающее. Маркиз сунул руку в карман. Холодок браунинга придал ему храбрости. Он оторвался от стены, в которую вжался всем телом.

Человек заметил его и поспешил в его сторону. Маркиз остановился в нерешительности.

— Простите, сударь, — произнес незнакомец, — вы, случайно, не подобрали здесь мои очки?

Человек в балахоне

Близилось Рождество. В воздухе уже тянуло морозом. Чтобы масло не застыло, его приходилось постоянно держать у плиты. Дети таскали в ведрах воду и заливали отменные катки; то и дело кто-нибудь падал, и бедняге приходилось возвращаться домой в продранных на коленях штанах. Яростный северный ветер долгими ночами терзал флюгера. Никто не охотился, но из леса доносились глухие звуки, похожие на стрельбу: это сосны трещали от мороза.

С того дня как маркиз де Санта Клаус встретил в подземном ходе Блеза Каппеля, который спустился туда вскоре после него, намереваясь поискать Золотую Руку, но нашел только носовой платок маркиза, а потом еще и потерял очки, — с того дня двое мужчин встречались несколько раз. Ковчег короля Рене не сходил у них с языка. Маркиз показал ризничему свой детектор — прибор, напоминавший компас, но тот признался, что больше доверяет своей ореховой палочке.

Кроме того, маркиз де Санта Клаус вновь повидался с бароном и с учителем. Он нанес визит мэру Нуаргутту, землевладельцу и добрейшему человеку, к сожалению несколько испорченному собственным богатством, и доктору Рикоме, низенькому плешивому толстяку, мечтавшему о кабинете врача-специалиста в Нанси. В ресторане «У святого Николая-батюшки», где папаша Копф по-прежнему потчевал его прекрасными кушаньями, он свел мало-помалу знакомство с Хагеном, Корнюссом, Тюрнером, полевым сторожем Виркуром. И однажды познакомился с Золушкой. Девушка произвела на него сильное впечатление.

Аббат Фукс загодя уединился с трудами Бурдалу, Боссюэ и других великих мастеров церковного красноречия и двадцать первого декабря, в четвертое воскресенье поста, произнес во время службы вдохновенную проповедь.

После мессы он повстречал учителя. Может быть, дело было в том, что близилось Рождество и священника точила мысль об опасности, которая грозит во время праздника бриллиантам, украшающим раку? Как бы то ни было, аббат Фукс был не в духе.

— Ну, господин Вилар, — язвительно обратился он к учителю, — вы, как всегда, побалуете нас к Рождеству кошачьим концертом в республиканском вкусе?

— Эх, господин кюре, а вы, как всегда, собираетесь отслужить три свои мессы? Вам больше по душе «Полночь, христиане»[8], а я предпочитаю «Песнь отправления».

Негодующий священник хотел возразить, как вдруг побледнел и прижал руку к сердцу. Он зашатался, рот его приоткрылся. Не поддержи его Вилар, он бы опустился наземь.

— Что такое, господин кюре, что с вами? Вам плохо? Ну ничего, просто небольшая слабость… Но, знаете, вы ведете себя неразумно. Смеетесь над врачами — легко сказать! Сами видите, как оно бывает!

Кюре медленно приходил в себя.

— Ничего, ничего, мой милый. У меня закружилась голова. До чего глупо! Если бы не вы, я рухнул бы на землю!

— Вы уверены, что у вас хватит сил дойти до дома, или, лучше, я вас…

— Благодарю, господин Вилар, благодарю. Я уже чувствую себя совершенно уверенно.

Немного позже учитель повстречался с ризничим.

— Смотрите, Каппель, наш кюре что-то сильно сдал. Сейчас я с ним виделся, и у него закружилась голова. Вам нужно бы немножко его потиранить, заставить его полечиться. Уж вы мне поверьте. Я антиклерикал, это дело решенное. Но человек есть человек. Если с аббатом Фуксом приключится несчастье, я буду в отчаянии.

Учитель вернулся в школу. У него была назначена репетиция.

Каждый год на Рождество духовой оркестр и хоровая капелла исполняли «Песнь отправления». Музыканты стояли на Церковной площади и поджидали, когда кончится рождественская служба: сигналом им служило появление первых прихожан.

В этом году Вилар решил «нанести сильный удар». Он мечтал о том, чтобы антиклерикализм в полный голос заявил о себе церковникам. Он удовольствовался бы исполнением «Карманьолы» или «Дело пойдет», но боялся, что это придется не по душе жителям городка. Поэтому он задумал символическое попурри: исполнять традиционную «Песнь отправления», перемежая каждый куплет припевом из «Карманьолы» и «Дело пойдет»:

Ах! Все пойдет… все пойдет… все пойдет…

Мортфонский духовой оркестр и мортфонская хоровая капелла ждали в боевой готовности во внутреннем дворике школы.

— Что, ребятки, все здесь? Ну-ка, разом! Vigoro[9]. Внимание, тарелки!

Он отбил такт рукой. Ударили тарелки. Духовой оркестр грянул:

Отпляшем карманьолу!

Славьте гром! Славьте гром!

Отпляшем карманьолу!

Славьте пушек гром!.. [10]

Ах! Все пойдет… все пойдет… все пойдет…—

подхватил хор. Снова ударили тарелки, и оркестр продолжал:

Респуб-ли-ка, вот наша муза!

Погибнуть и-ли победить…

Тем временем м-ль Софи Тюрнер по прозвищу матушка Мишель, сидя за фисгармонией в зале благотворительного общества, управляла хором мальчиков и девочек, которые, скосив глаза на елочку, доставленную двумя дровосеками под присмотром Каппеля, поскольку приближался праздник 25 декабря с раздачей подарков от мэрии, репетировали старинный итальянский рождественский псалом, привычный и трогательный:

Вон он, вон он, наш Спаситель,—

Видим Младенца наяву:

Вон он, вон он, на соломе,

На соломе лежит в хлеву…

Из дома в дом ходил почтальон, разносивший каталоги подарков из универсальных магазинов Парижа и Нанси; матери и их потомство яростно оспаривали друг у друга эти каталоги, потому что кроме изображений кукол и заводных поездов в них имелись выкройки восхитительных платьев.

Постучался почтальон и к Катрин Арно.

— Минуточку, господин «Дед с мешком», — отвечала девушка. — Тут вам что-то, кажется, хотели отдать.

— Ах вот как! — воскликнул Дед с мешком, который догадывался, в чем дело.

Из-под стола, над которым склонилась маленькая девочка, что-то писавшая карандашом, выполз карапуз. Он приблизился к почтальону и робко протянул ему запечатанный конверт, украшенный немецкой гашеной маркой, приклеенной хлебным мякишем. Адрес на конверте гласил:

«Деду Морозу, на небо, над Мортфоном».

— Вы только подумайте! — поразился Дед с мешком. — И что же ты просишь у Деда Мороза?

— Конструктор, — с опаской признался малыш, сознавая всю безмерность просьбы. — А у Деда Мороза есть конструкторы?

— То есть, то нет, — с сомнением в голосе ответил почтальон.

Девчушка поспешно дописывала:

Дорогой Дед Мороз!

Мне бы очинь хотелось получить пианино, в школе я учусь прилежно, получаю на уроках всегда «отлично», я вижу моему братику роберу шарфик на зиму белый, спитцы мне подарила тетя марсела, я хорошо ем за столом и у меня есть красивая кукла только робер мне ее испортел, она закрывала глаза и у нее были настаящие рестнитцы и настаящие волосы и платье и фартук с нагрудником в краснаю и белаю клетычку и белая юбочка с желтыми брительками и кружавчиками и я хотела ей зделать бусы, а жемчуга у меня не было. А еще мне хочится самокат и засахаренные каштаны. Крепко цылую.

Маринетта.

Уф!

Девчушка сунула письмо в конверт, запечатала, надписала адрес: «Господину Деду Морозу, на небо, над Мортфоном» — и улыбнулась почтальону, который полюбопытствовал, что она попросила.

— Да так, ничего… — ответила малышка.

Она засмущалась, потупилась, покрутилась на месте, сконфуженная, наивная и очаровательная, и наконец призналась:

— Я попросила пианино у Деда Мороза, а еще самокат и засахаренные каштаны.

Дед с мешком расхохотался:

— Ну, знаешь! Дед Мороз, между прочим, не миллионер!

В воздухе витало веселье, предвкушение наступавшего радостного праздника. Всем уже чудился теплый запах кровяной колбасы и блинов. В горле у всех щекотало от желания запеть. Сабо звонко стучали по мостовым. На большой площади школьники, вооруженные рогатками, обстреливали камешками ворон, с криками носившихся вокруг деревьев, на голых ветвях которых чернели гнезда.

М-ль Софи Тюрнер уже вернулась с репетиции и во всю глотку кричала из окна:

— Мицци! Мицци! Мицци!..

Она звала своего кота-бродягу. Школьники в восторге завопили:

А папаша Люстюкрю

Кричит ей от ворот:

«Не плачьте, матушка Мишель,

Я знаю, где ваш кот!»

М-ль Софи Тюрнер в ярости показала мальчишкам кулак, с немалым риском для жизни высунувшись из окна над лавкой своего брата Макса, ювелира и часовщика, избравшего себе вывеской песочные часы, символ быстротекущего времени. Из-за этой вывески Макса Тюрнера прозвали «Продавец песка». Достаточно было назвать его имя, чтобы утихомирить любого капризулю.

Вскоре появился местный полевой сторож Виркур. Повел бровями — и сорванцы разбежались. Виркур был кривой. Долговязый, сухой как жердь, он был не слишком-то обременен службой, и главная польза от него состояла в том, что стоило взрослым понарошку его позвать — и на малышей нападал спасительный страх. Так же как брат и сестра Тюрнеры, как почтальон, как Блез Каппель, Матиас Хаген и Гаспар Корнюсс, сторож был словно един в двух лицах: одно лицо собственное, а другое — Деда с розгами. Это амплуа объяснялось, во-первых, его профессией, а во-вторых, тем, что на Рождество, во время детского праздника, Виркур, облаченный в оливкового цвета накидку, присматривал за озорниками своим единственным глазом, выразительно покачивая пучком розог и многохвостой плеткой, которые держал за спиной.

Ребята перебрались на Банную улицу и потихоньку стали карабкаться по извилистой лестнице, которая вела к нависшему над улицей дому Гаспара Корнюсса. Корнюсс был фотограф. Стены его ателье были увешаны трогательными фотографиями обручений, свадеб, банкетов, крестин. Но эти художественные работы не могли его прокормить. Поэтому Корнюсс делал еще почтовые открытки. Он не занимался «живописными видами». Его специальностью были сатирические открытки во время избирательных кампаний, а все остальное время — открытки сентиментальные, цветные: красивый молодой человек целует в лоб красивую девушку или двое влюбленных улыбаются друг другу, держась за руки, на берегу реки, в лодке, под сенью листвы. С бездной вкуса Гаспар Корнюсс наклеивал на свои открытки искусственные фиалки и анютины глазки. Большим успехом пользовались открытки ко дню святого Николая и святой Екатерины. К ним были прикреплены крошечные шелковые колпачки, белые для девушек, голубые для юношей, а под колпачками шли надписи с тонким намеком: «Одна робкая душа вас обожает. Угадайте, кто…» или: «Не пора ли тебе остепениться, белокурый красавчик?»

Но Гаспар Корнюсс был не только мастер художественной фотографии, создатель оригинальных почтовых открыток и спаситель всех мортфонских голубков, которые без его помощи не знали бы, как им излить свои сердечные чувства. Этот дородный, полнокровный мужчина, с огромными влажными голубыми глазами навыкате, похожими на глаза осьминога, был Дедом Морозом. Тут следует заметить, что существовали разногласия между совсем маленькими детьми и отроками лет двенадцати и старше, ничего не принимавшими на веру. Каждый год в канун Рождества огромного роста старик, старый, как мир, судя по морщинам, с белой бородой и в седом парике, окутанный красным балахоном, отороченным горностаем, и в такой же шапке, ходил по мортфонским домам и справлялся о поведении мальчиков и девочек. Родители отвечали:

— Дед Мороз, последний месяц Кристина стала лениться.

— О-о! — бурчал багроволицый старик.

И с суровым видом делал пометки в своей книжечке.

— Дед Мороз, Сюзель вела себя очень храбро, когда болела коклюшем.

— А-а! — одобрительно отзывался тот, и в голосе его слышались обещания.

И он делал другую пометку в другой колонке книжечки.

Затем волшебный гость, как правило, уходил с родителями в столовую. За дверью слышался звук откупориваемой бутылки, бульканье, звон бокалов.

Вечером, во время генеральной репетиции завтрашнего праздника, снова показывался сказочный старик. Дед с мешком передавал ему письма с просьбами об игрушках, и он уходил. Вернее, делался невидим и со своим невидимым коробом за плечами всю ночь бегал по черепице, прыгал с крыши на крышу, не спугивая ворон, пролезал в дымоходы и раскладывал по башмакам, выставленным рядом с каминами, игрушки, о которых мечтали дети.

Подростки утверждали, что никакой это не Дед Мороз, а переодетый Гаспар Корнюсс. Уверяли даже, что, хлебнув со всеми родителями в каждом доме, к концу своего обхода он неизбежно оказывался пьян в стельку. Но малыши вполне логично возражали, что толстый Гаспар Корнюсс никак не сумел бы забраться по дымоходу в камин, а значит, человек в пурпурном балахоне был не кто иной, как Дед Мороз. Прошло уже два дня. Настал канун Рождества. Наутро, когда дети проснулись и прижались еще заспанными мордашками к оконным стеклам, у них вырвался дружный крик восторга: — Снег!..

Ночь Золушки

Мальчика, швырнувшего первый за зиму снежок, звали Жюль Пудриоле. Он был сыном булочника Пудриоле, который изображал чудище в процессии на шестое декабря.

Метательный снаряд ударился в вывеску гостиницы «У святого Николая-батюшки». Папаша Копф отворил дверь и погрозил шалуну кастрюлей.

Голову Копфа венчал великолепный белый сборчатый колпак. Жюль Пудриоле показал ему нос и завопил:

— Папаша Люстюкрю, вы готовите рагу из кошки матушки Мишель?

— Шалопай! Сопляк! Чтоб твоего духу здесь не было!

Мальчишка пожал плечами, закурил папиросу, нагнулся, взял пригоршню снега и, лепя из нее снежок, направился к церкви. Ему было пятнадцать. Над его губой виднелся пушок, еще слишком нежный для бритвы. Пудриоле пытался воздействовать на него, украдкой смазывая губу кремом, оставшимся на донышке банки: эту банку он получил от подмастерья парикмахерской, бесстыдно уверявшего, будто это мазь для ращения усов.

В окне ресторана красовалось объявление:

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ УЖИН

БОЛЬШОЙ КОСТЮМИРОВАННЫЙ БАЛ

при участии Мортфонского духового оркестра

— Нынче ночью вам, господин маркиз, не удастся поспать, — заметил папаша Копф знатному португальцу, попивавшему аперитив в ожидании завтрака. — Молодежь будет петь и плясать до утра. Такой у нас здесь обычай.

— Я очень люблю народные увеселения. В Португалии тоже принято весело праздновать Рождество.

Маркиз допил и вышел.

У камина стоял прислоненный к стене огромный ствол бука. Это было рождественское полено. К одиннадцати вечера его зажгут.

Из кухни доносился веселый шум и гам: там, треща без умолку, суетилось полдюжины женщин, которыми командовала г-жа Копф. Ощипывали и опаливали над огнем цыплят, индюшек, уток, гусей. Зал ресторана был украшен гирляндами. Поддерживаемые клиньями, лежали две винные бочки. С потолка свисали окорока, колбасы, связки кровяных колбасок и сосисок. Это обилие снеди представляло собой зрелище, способное согреть сердце и разогнать мрачные мысли.

— Все готово к бою, — радостно сказал сам себе папаша Копф.

Затем он проворно обернулся:

— О, здравствуйте, господин барон! Как вы поживаете?

— Благодарю вас, Копф, превосходно.

Барон де Ла Файль сел и заказал себе в качестве аперитива бутылочку розового вина, которое, с крайним пренебрежением к законам гастрономии, выпил, попыхивая сигарой. Копф покрутился вокруг него.

— Господин барон, не окажете ли нам честь присутствовать на праздничном ужине? Я, разумеется, отведу вам отдельный столик в сторонке. Соберется вся местная молодежь. Будет на что посмотреть.

Копф уже огорчился, видя, что барон отрицательно качает головой, как вдруг выражение лица у знатного посетителя изменилось: из строгого оно стало удивленным, потом мечтательным, а потом осветилось удовольствием.

В это время из кухни как раз показалась девушка с пепельными волосами. Рукава у нее были закатаны выше локтя, а кисти рук перемазаны в блинном тесте. Это была Катрин Арно. Она робко застыла на месте под восхищенным взглядом барона де Ла Файля. Барон улыбался, девушка тоже решила улыбнуться.

— Ну что ж, папаша Копф, — весело произнес наконец владелец замка, — я с удовольствием приму участие в вашем праздничном ужине, если мадемуазель Золушка соизволит составить мне компанию! А если она любит танцевать, мы с ней потанцуем. Вы согласны, мадемуазель?

Катрин стала пунцовой и спрятала за спиной руки, покрытые тестом.

— Боже, душенька моя, до чего же вы будете хороши! Красивей любой принцессы! Только не крутитесь все время, малышка. Мне же не вколоть булавки.

Часы только что пробили десять вечера.

Три огромных сундука, покрытых коваными украшениями, были распахнуты. На паркете высилась огромная груда старинных платьев, совсем уже ветхих, из муара, фая, бархата, шелкового узорчатого штофа и других, еще более редких материй, на которых поблескивали золотые нити и шершавый на ощупь бисер. Были там воротнички и рукавчики, обшитые настоящими валансьенскими кружевами, были кашемировые шали, шейные платки узорчатого шелка, вуали, тонкие, как паутинка, и большие шляпы с настоящими страусовыми перьями. Тонкий аромат минувших времен, навевающий грусть и вместе с тем умилительный, струился из этих сундуков: долгие годы их никто не открывал, а теперь служанка барона извлекала из них сокровище за сокровищем.

В горле у Золушки дрожал комок, мешавший дышать. Все было слишком прекрасно. Приключение становилось похоже на сон. Опустившись на колени, служанка барона, словно фея, преображающая пастушку в королеву, пригоняла складки, вкалывала булавки, делала наметки для необходимых переделок, а девушка в это время боялась, что вот-вот проснется в своей полотняной сорочке под хлопчатым одеялом у себя в спальне на улице Трех Колодцев.

Но нет! Все это было не сон. Роскошные туалеты, принадлежавшие важным дамам — матери, бабке, прабабке барона де Ла Файля, — громоздились здесь, наяву, чтобы современная девушка выбрала среди них тот, в котором она пойдет на бал. И каждое из этих волшебных платьев, переливаясь всеми цветами радуги, казалось, шепотом искушало ее: «Меня! Меня! Выбери меня!» — словно после долгого лежания в темном сундуке все они мечтали украсить собой гибкий стан, прильнуть к юной груди, упругой и теплой, пошуршать вокруг стройных ножек, покружиться в ритме вальса, поблистать — платья тщеславны, как женщины! — покрасоваться еще разок в свете огней, пускай это будут всего лишь масляные лампы папаши Копфа!

Служанка громко позвала:

— Господин барон! Идите скорее сюда.

Барон, поджидавший в столовой, приблизился широким и спокойным шагом. Он был поражен. Перед его удивленным взглядом кружилась прелестная герцогиня, словно сошедшая со старинного портрета, в уборе столетней давности, трогательно грациозная и застенчивая, — волшебное видение в тусклом свете, сочившемся сквозь затуманенные стекла.

Служанка, гордо подбоченясь, ласково посмеивалась и наслаждалась изумлением хозяина.

— Ну как, господин барон? Удачно получилось?

— Изумительно!

Барон в шутку шагнул вперед, широким жестом снял шляпу, опустив ее до самого пола, отвесил церемонный поклон и поцеловал руку озадаченной Катрин. Девушка невнятно пролепетала что-то в ответ.

— Дело за туфельками, — сказал барон. — У вас, мадемуазель Золушка, ножки маленькие: они обе уместились бы у меня в руке. И все-таки я не уверен, подойдут ли вам бальные туфли, которые носила до свадьбы моя матушка. Это не хрустальные башмачки, как в сказке, но тем не менее они очень красивы.

И барон вернулся в столовую. Там его поджидал один человек, а именно Человек в красном балахоне.

Дед Мороз явился незадолго до того. Он уселся за стол, на котором были выставлены бутылка розового вина и два бокала. Каждый год под конец своего обхода он являлся в замок. Барон вручал ему в конверте свой взнос на расходы по детскому празднику и приглашал его отведать вина.

— Ну, мой славный Корнюсс, хорошо ли вели себя в этом году мортфонские дети? Надеюсь, вам не пришлось записывать в книжечку особо тяжких грехов?

Краснолицый Гаспар Корнюсс помотал крупной головой, увенчанной париком, и почесал подбородок под длинной накладной бородой.

— Эх, господин барон, вечно одно и то же! Множество грешков, но, слава Богу, ни на грош истинного коварства.

— А как здоровье?

— Благодарю вас, господин барон, когда Гаспар Корнюсс на посту, он всегда крепок и бодр. Пожалуй, ноги нынче малость отяжелели, да и голова горит. Эх, черт, положение обязывает: тут рюмочку пропустишь, там другую… Повадился кувшин по воду ходить…

— По воду? Хороша у вас вода, Корнюсс! От души желаю вам продолжать в том же духе.

— Бог даст, у меня еще много рождественских обходов впереди. Одно меня огорчает, господин барон: каждый год я прихожу в замок в один и тот же день, но все никак мне не нахмуриться с порога на достойного карапуза, который забрался бы под стол, и некому задать голосом Деда Мороза мой коронный вопрос: «Ну-ка, а в этом доме дети хорошо себя вели?» Понимаете меня? Простите, что суюсь не в свое дело. Я всего-навсего старое чучело, но сказал от души.

— Славный вы человек, Корнюсс! К сожалению, я не в состоянии ничем вас утешить. Женитьба совершенно не входит в мои планы. Ваше здоровье!

На пороге показалась служанка.

— Добрый вам вечер, Гаспар Корнюсс. Простите, господин барон, разыскала я одну туфельку покойной хозяйки, и она пришлась точь-в-точь по ноге, словно сделана для мадемуазель Катрин, но я никак не найду вторую такую же. Как же так? Ведь все башмаки были сложены вместе.

Барон поднял брови:

— Пропала туфелька? Вполне в духе сказок! У нас тут объявилась Золушка, и я веду ее на бал. Если я не ошибаюсь, Золушка, отправляясь на бал, вечно теряет башмачок.

— Может, оно и в духе, господин барон, только я все равно не знаю, где вторая туфелька.

Церковь еще не была освещена. Только над самыми плитами пола виднелось легкое свечение, которое заслоняли время от времени силуэты ризничего и м-ль Софи Тюрнер: это светились ясли. Под соломой, на которой покоился божественный младенец, были спрятаны электрические лампочки, и казалось, что она пылает.

В ризнице аббат Фукс занимался последними приготовлениями, настроение у него было приподнятое. Каппель, напротив, выглядел озабоченным. Он поднялся в зал благотворительного общества и высунулся из окна. Из-за снега, который часов до восьми вечера все падал и падал крупными хлопьями, сумерки казались светлее. Ризничий вернулся вниз и принялся за уборку, но мысли его витали далеко. Он то бросал взгляд на сейф, то, приблизившись к двери, выходившей в сад, прислушивался к звукам снаружи. На площади мальчишки обстреливали снежками снежную бабу и всякий раз, попав в цель, вопили от радости.

— Ну, Каппель, — сказал священник, — праздник получится на славу; я думаю, все пройдет хорошо.

— Хотелось бы, господин кюре.

— Да, да, все пройдет замечательно, — убежденно заявил священник, проводя двумя пальцами по свежевыбритым щекам.

Вдруг Каппель выскользнул наружу.

Едва день начал клониться к вечеру, маркиз де Санта Клаус принялся кружить в окрестностях церкви. Он заглядывал в нее, ненадолго присаживался, потом разгуливал взад и вперед мимо дома священника, поглядывая на окна, потом прохаживался по саду, заложив руки за спину.

Примерно в четверть одиннадцатого он отворил калитку в ограде. Звонить в дверь дома священника он не стал, а обогнул его и принялся мерить шагами аллеи сада. Дул колючий северный ветер. Вскоре маркиз де Санта Клаус укрылся от него под навесом. Он уселся на тачку священника и, вынув из портсигара папиросу, сунул ее в рот. Но закуривать не стал и держал ее в губах незажженную. Упершись локтями в колени, обхватив ладонью подбородок, он упорно всматривался в темноту. Вдруг пальцы его сжались. Он услышал тихие шаги, слишком уж тихие.

«Пожаловал, прохвост!»— подумал он, протягивая руку к карману, где лежал браунинг.

Шаги приближались. При желании маркиз мог бы их сосчитать.

«Не увлекаться! Спокойствие! — приказал он себе. — Даю ему еще четыре шага… Четыре шага, а потом нажимаю на кнопку электрического фонарика, навожу на этого полуночника пушку и требую у него метрическое свидетельство».

В ту же секунду он что было сил метнулся в сторону. Чутье, которое оказалось сильнее рассудка, предупредило его, что он просчитался, что опасность ближе, чем он воображает.

Непроизвольно он вскочил.

Слишком поздно. Маркиз почувствовал в области правого виска невыносимое жжение, мозг его пронзила молния, и он рухнул наземь.

Несколькими минутами позже рот его был заткнут кляпом, а сам он стянут веревкой по рукам и ногам, укрыт пустыми мешками и накрепко привязан к столбу навеса.

Блез Каппель вошел в ризницу, весело насвистывая гимн:

Три ангела вечером нынче пришли…

— Ну? Что еще такое? — осведомился аббат Фукс с легким неудовольствием.

— Простите меня, господин кюре. Я подумал над тем, что вы мне недавно сказали.

— Что именно?

— Что все пройдет превосходно.

— Надеюсь!

— А я уверен в этом, господин кюре. Я поразмыслил и понял, что вы правы. Напрасно я себя терзал всякими домыслами. Все будет прекрасно, готов дать руку на отсечение!

Кюре бросил на ризничего озадаченный взгляд, потом отвернулся, чтобы скрыть улыбку, и заключил:

— Да услышит вас Бог, друг мой.

— Если Бог не слушает даже ризничих, — громовым голосом подхватил дородный человек, неожиданно вынырнувший из темноты, — тогда всем нам, жалким грешникам, впору помолчать. Сколько мы ни молись — все попусту! Что скажешь на это ты, звонарь?

И за этим необычайным высказыванием последовал взрыв хохота.

— Полноте, милейший Хаген, следует питать известное почтение к храму, — мягко заметил священник.

Мясник пришел на детский праздник. Благодаря заботам м-ль Софи Тюрнер в зале благотворительного общества все уже было готово. Елка была наряжена, на ней горело пятьдесят крошечных свечек. Рядом с сестрой ювелира вокруг фисгармонии выстроилось двенадцать нарядных ребятишек. Их родные тихо переговаривались, рассевшись на скамьях. Ворота то и дело скрипели, сад наполнялся шумом и гамом, народ валом валил на праздник.

— Добрый вечер, господин кюре!

— Добрый вечер, друзья! Поднимайтесь скорее…

Зал наполнялся. Появились мэр, г-н Нуаргутт, доктор Рикоме, папаша Копф, парикмахер, аптекарь, а также, само собой, Каппель и многие, многие другие. Пришли вдвоем почтальон и полевой сторож Виркур, расположившийся вблизи стенного шкафа, где хранилась накидка Деда с розгами, которую ему вскоре предстояло надеть.

— Смотри-ка, — шепнула какая-то девушка на ухо соседке, — Золушка опаздывает.

Г-н кюре с улыбкой приветствовал собравшихся краткой речью, а затем вернулся в ризницу. По сигналу м-ль Софи Тюрнер дети затянули провансальский рождественский тропарь:

На улице опять

Гадают три цыгана,

На улице опять

Хотят судьбу узнать…

В это время Гаспар Корнюсс, облаченный в красный балахон, направлялся к церкви. Ноги у него сильно заплетались, глаза разгорелись, физиономия побагровела. По дороге он постучался в четыре-пять дверей, всюду задавая басом сакраментальный вопрос:

— Все хорошо вели себя в этом году?

— Да, да, Дед Мороз, очень хорошо!

Милейшему фотографу приходилось прислоняться к дверям, чтобы достать книжечку и сделать вид, будто он записывает в нее ответ.

С ним опрокидывали по рюмке, а потом посмеивались, глядя, как Корнюсс удаляется зигзагами.

— Здорово парень накачался! Совсем хорош. И два года назад было то же самое. Тогда он набрался по самое горлышко.

Войдя в ризницу, фотограф испугался, что опоздал.

— Да нет же, Корнюсс, вы пришли вовремя. Дети еще поют.

Священник достал раку из сейфа.

— Красиво, а, Корнюсс?

Фотограф молитвенно сложил руки.

— Еще бы не красиво, господин кюре!

Он подошел поближе, потом отступил, снова придвинулся, обошел вокруг раки, прищурился, протер глаза и с тяжким вздохом глянул на аббата Фукса.

— Господин кюре, — прошептал он, — я недостойный человек!

— Почему?

— Я ничтожество!

— Да что с вами, Корнюсс?

— Я опять перебрал, господин кюре, вот что со мной. Я негодяй!

— Ладно! Хвалить я вас не стану, но это простительный грех. Такой день… Отказаться было нелегко… Не стоит отчаиваться. Тем более что, если память мне не изменяет, вы каждый год малость того, перебираете. Главное, чтобы сейчас там, наверху, вы держали себя в руках, когда будете входить и выходить. Досадно будет, прямо скажем, если деткам предстанет пьяный Дед Мороз.

— Не в этом дело, господин кюре. Дело в этой раке.

— А что такое?

— Не сверкают!

— Что не сверкает?

— Бриллианты. Я не вижу их игры. Это нехороший признак. Я напился, поверьте мне.

Аббат Фукс содрогнулся. Он осмотрел один драгоценный камень, потом перевернул раку и осмотрел второй.

— Я негодяй!

— Молчите, горе вы мое! — яростно прикрикнул священник. — Вы неприлично пьяны. Бриллианты…

И он вновь недоверчиво склонился над ракой. Когда он выпрямился, на лбу у него блестели капельки пота. Лицо его побледнело. Он зажег свечу и поднес ее вплотную к своему сокровищу. Корнюсс тупо следил за его действиями. Внезапно священник поставил свечу, закрыл лицо руками и пробормотал:

— Боже! По-моему… по-моему, они… Ох! Ох!

Аббат Фукс прислонился к стене. На лице у него появилось выражение тоски и безграничного недоумения. Он ухватил фотографа за плечи.

— Корнюсс, ради всего святого, ни шагу отсюда. Следите, чтобы никто не дотрагивался до раки, и никому ни слова не говорите о бриллиантах. Я сейчас вернусь. Главное, никому ни слова! Вы поняли?

— Да-да, господин кюре, — отозвался тот, несколько протрезвев от удивления и испуга. — А что случилось?

Кюре, не отвечая, бросился прочь. Он пересек сад, миновал улицу, площадь, поспешая изо всех сил. Добравшись до лавки ювелира, он постучался в ставень и глухим голосом произнес:

— Макс Тюрнер!.. Макс Тюрнер!..

Ювелир вооружился лупой. Долгий осмотр не потребовался. Максу Тюрнеру хватило одного взгляда. Он горестно изрек:

— Подделка! Эти камни — подделка. Простые стекляшки. Оба эти бриллианта стоят пятьдесят франков. Да вы посмотрите на золотые закрепы. Их силой разогнули, а потом опять загнули как попало.

Из груди аббата Фукса вырвалось сдавленное рыдание.

На втором этаже дети пели:

Он родился, святой Младенец.

Звени, волынка! Играй, гобой!

Он родился, святой Младенец…

Он…

ро…

дился…

Младенец…

свя…

той…

Пели колокола. Их перекличка созывала на праздник Рождества обитателей Мортфона и окрестных деревень. Для Блеза Каппеля они звучали весело, а для священника — уныло, как похоронный звон.

Первой заботой аббата Фукса было попросить ювелира и фотографа хотя бы на время умолчать о похищении. По обычаю Дед Мороз во всем блеске явился в зале благотворительного общества, принял из рук Деда с мешком ребячьи письма, простил грешки, о которых поведал ему Виркур, наряженный Дедом с розгами, и удалился. Пока аббат Фукс устанавливал в алтаре оскверненную раку, Каппель сообщил ему:

— Для пущей надежности, господин кюре, я договорился, чтобы у нас было не четверо «сторожей святого Николая», а восемь.

По традиции раку выставляли в церкви на всю рождественскую ночь. Четверо жителей Мортфона, известных благонравием и примерным поведением, сменяя друг друга, по двое дежурили при ней всю ночь. В этом году сторожить должны были вчетвером.

— Хорошо, Каппель. Очень хорошо…

Выражение лица священника удивило ризничего.

— Господин кюре, вам нездоровится? Хотите, я сбегаю за доктором Рикоме?

— Нет. Не стоит.

Аббат Фукс обошел вокруг ризницы, и вдруг бремя молчания показалось ему невыносимым. Он обернул к Каппелю расстроенное лицо.

— Нам больше не нужно сторожей, бедняга!

— Как это так, не нужно?

— Бриллианты украдены. На их место вставлены поддельные камни. Стекляшки! Обоим цена — пятьдесят франков, так сказал Тюрнер.

— Помилуйте, господин кюре… Не может быть! Кто и когда?..

— Одному Богу известно. С шестого декабря я не расставался с ключами ни на минуту. А шифр от сейфа знаем только я да монсеньер. — И, поддавшись гневу, он продолжал: — А этот Санта Клаус! Я даже не сумел его отыскать, хотя ему следовало быть здесь, на страже. А я-то проникся к нему таким доверием, во всем на него положился! Какая польза с того, что монсеньер прислал его из такой дали. Это не сыщик, а шарлатан!

— Сыщик?.. Это, был сы…

Каппель еле преодолел приступ слабости.

— Ах, почему вы не предупредили меня, господин кюре? Я видел, как этот человек всюду рыщет, и вообразил, что у него недоброе на уме. Меньше часа назад я застал его в засаде в саду. И я его… Я стукнул его ходулями по голове, связал и заткнул ему рот. Я-то думал, что невесть какой подвиг совершил.

Кюре ни словом не упрекнул его. Отчаяние ризничего было и без того слишком очевидно.

— Скорее, Каппель! Нужно развязать этого человека и позаботиться о нем. Господи! Лишь бы вы не слишком сильно его огрели!

На лбу у маркиза де Санта Клауса красовалась огромная шишка, голова у него раскалывалась от боли.

— Гордитесь, Каппель, вы потрудились на славу, — сказал он с гримасой. — Моя задача состояла в том, чтобы не допустить ограбления. Теперь мне придется найти грабителя, а главное, бриллианты. Это будет не так просто, но мне выпадали дела и потрудней. Впредь до нового распоряжения — ни слова о случившемся, господин кюре. Надо будет потребовать, чтобы ювелир и Корнюсс попридержали языки. Вы же, надо думать, не хотите поселять тревогу среди людей; с другой стороны, посвятить в это дело полевого сторожа имело бы смысл только ради смеха; и наконец, если вор не будет знать, что подмена обнаружена, это даст нам некоторое преимущество. Спокойно служите мессу. Поставьте на всю ночь «сторожей святого Николая» караулить стекляшки и доверьтесь мне. Но… папаша Каппель, не лупите меня больше ходулями, ладно? Для ризничего у вас недурная реакция!

Вдалеке, совсем низко над горизонтом, зажглись звезды. Они словно рождались в недрах земли, поднимались из глубины лесов. Собираясь в грозди, они медленно близились к Мортфону. Удивительное дело: звезды вспыхивали словно в ответ на колокольный звон. Каждая звезда твердила, что еще один крестьянин, окруженный всем семейством, идет к церкви с фонарем в руке.

Каппель пытался разглядеть из окна благотворительного общества еще одну звезду — не на земле, а на небе. Его преследовали загадочные слова:

Пастушья звезда, ты близка и низка.

Скажи, где лежит Золотая Рука!

Рождественское богослужение было великолепно. Немало детей сошлось на него из окрестных деревень. Многие впервые видели раку. Матери наклонялись к малышам:

— Жако, погляди, как сверкает камешек. Такой красоты нигде больше не увидишь. Никто здесь даже не представляет себе, сколько он может стоить, — разве что господин Тюрнер знает.

Копф весьма усердно подтягивал «Полночь, христиане…».

Аббат Фукс читал молитвы, изо всех сил стараясь вникать в смысл слов, которые произносил. Но в ушах у него упрямо звучал приговор ювелира: «Стекляшки! Обоим красная цена пятьдесят франков!»

Священнику стало нехорошо. Сердце болело и стучало с яростной частотой; он опасался сердечного приступа. Один раз ему даже пришлось прервать из-за этого богослужение. На душе у него было тяжело, мысли путались; бедняга аббат то поднимался, то опускался по ступеням алтаря, заходил то справа, то слева от дарохранительницы, и его все время подмывало глянуть на «стекляшки», которые «сверкали» вровень с его лбом.

Дети из хора весело носили требник, церковные сосуды, бойко звонили в колокольчик, но от предвкушения близкой пирушки у них слюнки текли.

Два десятка мальчиков и девочек столпились вокруг м-ль Тюрнер, сидевшей у фисгармонии, и пели рождественские тропари.

«Лишь бы мне продержаться до конца!» — думал аббат Фукс.

Незадолго до полуночи он принял несколько капель настойки спартеина.

В гостинице «У святого Николая-батюшки» маркиз де Санта Клаус, запершись у себя в комнате, прикладывал к пылающей голове ледяные компрессы. Боль понемногу утихала.

Когда пробило час, он внезапно вздрогнул: тишину нарушил громоподобный грохот духовых инструментов.

— Слышите? Духовой оркестр! Месса кончилась, — воскликнула г-жа Копф. — Скорее, подружки! Готовьтесь!

В самом деле, богослужение уже завершилось. Поток прихожан медленно отхлынул от церкви: там остались только несколько набожных женщин, сидевших на своих стульях, да сторожа святого Николая, которые смотрели, как аббат Фукс снял ризу и все священническое облачение и принялся гасить свечи вокруг алтаря.

Население городка столпилось на площади. Здесь уже появился г-н Вилар во главе духового оркестра и хоровой капеллы, выстроенных в боевой готовности. Г-н Вилар, по своему обыкновению, любезно ждал, когда из церкви выйдет последний прихожанин и дверь за ним закроется. Затем, повинуясь широкому жесту дирижера, оркестр при поддержке хора ринулся в решительное наступление, чтобы все слышали, как «лаицизм подает голос».

Победа с песня-ми

Раздвину-ла все сте-ны…

Блез Каппель, наводивший порядок в зале благотворительного общества, не находил в себе сил, чтобы возмутиться, как это бывало прежде. Он думал, что, если бы не злополучный удар ходулями, бриллиантов бы не украли, и это приводило его в отчаяние.

— Ах! — вздыхал он. — Если бы я сумел отыскать Золотую Руку! Как бы это подбодрило господина кюре!

Едва на площади отгремел последний удар литавр, вся толпа двинулась к жарко натопленным домам, где потрескиванье поленьев смешивалось с хлопками каштанов и кукурузных зерен, а над длинными накрытыми столами плавали соблазнительные ароматы. Всеми уже овладело праздничное возбуждение. Улицы и переулки заполнились хохочущими людьми. Мальчишки взрывали петарды. Молодые люди в бумажных жандармских шляпах, держась за руки, бегали за девушками, окружали их, припирая к дверям домов, и вовлекали в цепочку. Из глубины длинных коридоров выскакивали без предупреждения ряженые с размалеванными лицами. Отворились обе створки двери, которая вела в один из подвалов, и видно было, как из-под земли медленно поднимается бочка с вином; она покатилась по заснеженному тротуару, и дверь закрылась. Казалось, все вокруг кричало: «Пирушка!.. Попойка!..» Повсюду было столько огней, что ничего было толком не разглядеть.

Катрин Арно поспешила в замок, чтобы опять нарядиться знатной дамой минувших времен. Старая служанка Огюста в конце концов отыскала потерявшуюся бальную туфельку. Одевание затянулось надолго, зато какая метаморфоза! Словно фея прикоснулась волшебной палочкой к скромным одеждам юной швеи, превратив их в роскошный наряд. А задумчивый владелец замка, ласково глядевший на Катрин, тоже, казалось, сошел со страниц сказки.

Золушка на миг скорчила гримасу. Сказка? Да нет, причуда, каприз угрюмого барона. Каприз — и ничего больше. А завтра… завтра…

Завтра? Ну что ж, завтра Золушка снова сядет у окна среди своих канареек, снова возьмется за наперсток, иголку и ножницы и опять примется шить мундиры для деревянных солдатиков, вот и все! Но зато нынче вечером она будет красивей всех, и кавалером ее будет настоящий дворянин.

Когда, краснея от смущения и радости, Катрин Арно под руку с бароном де Лa Файлем вошла в ресторан «У святого Николая-батюшки», в просторном зале, полном пирующих, внезапно все стихло. Катрин почувствовала, что все взгляды устремлены на нее. Она была почти испугана собственным торжеством. Она поискала дружеские лица в толпе гуляк. Заметив Хагена и Виркура, сидящих бок о бок, она улыбнулась им, и эта улыбка развеяла овладевшее всеми оцепенение; все еще громче заговорили и с удвоенной силой заработали челюстями.

На столике, приготовленном для барона, г-жа Копф поставила вазу с вереском, подснежниками и несколькими необычайно поздними розами. Она постелила скатерть в крупную клетку, расставила тонкие фарфоровые тарелки и хрустальные бокалы. Папаша Копф торжественно принес в ведерке со льдом бутылку рейнвейна и до половины наполнил бокалы. Барон поднял свой бокал до уровня глаз и весело посмотрел на бедную Катрин, которая, волнуясь, последовала его примеру.

Бал должен был открыться в половине третьего ночи. Прежде чем оркестр набросился на первый вальс, участники ужина попросили папашу Копфа спеть. У эльзасца был весьма приятный баритон. Все это знали и каждый год его заставляли что-нибудь исполнить. Он вяло защищался, но потом, с одобрения барона, дал себя уломать. Его коронным номером была довоенная патриотическая песня. Он спел «Легионера»:

Пускай день за днем перед сильным врагом

Склонялись два бывалых эльзасца[11],

Но к Франции любовь твердила им о том,

Что сердце неудачам не сдастся…

Потом, к великой радости собравшихся, он затянул во все горло другую песню, пользовавшуюся успехом, и все подхватили хором знакомые слова:

Часовой, не стреляй!

Из Франции летит эта пти-и-ица!

А затем гуляки стали горланить застольные песни, в которых воспевались сосиски, кислая капуста, искристое вино и пенное пиво. Вокруг стола так и ходили бутылки со сливянкой.

В промежутке между здравицами кто-то попросил спеть и Катрин. Сперва она застыдилась, но барон шепнул ей на ухо несколько слов.

Тогда она поднялась и спела выразительным и свежим голоском:

Шла по тропке утром рано

Я в своих сабо,

Шла по тропке утром рано

Я в своих сабо,

Повстречала капитана

Я в своих сабо,

Так рано!

О!.. О!.. О!..

Я в своих сабо!

Едва она допела, разразился гром аплодисментов. Тем временем открылся бал. Барон встал, и первый вальс подхватил и закружил маленькую швейку в объятиях владельца замка.

И только через час двое пятнадцатилетних пареньков, Жюль Пудриоле и его приятель, которые приняли этой ночью боевое крещение, пили и курили наравне со всеми, а потом вышли якобы размять ноги, а на самом деле подышать воздухом, потому что у обоих кружилась голова и к горлу подступала тошнота, ворвались в зал ресторана «У святого Николая-батюшки». С них совершенно слетел хмель. Оба побледнели, на лицах застыл ужас. Только что закончился танец, но пары не расходились и ждали следующего.

В наступившей неполной тишине один из мальчишек пролепетал бесцветным голосом:

— Деда Мороза убили!

Немец

Деда Мороза обнаружили возле входа в подземелье у подножия лесистого холма, над которым возвышался замок. Он лежал на спине. Его пурпурный балахон резко выделялся на снегу. Вокруг не было заметно ни единой капли крови.

— Не сомневаюсь, — проворчал Виркур, — что его хватил удар. Это было неизбежно. Слишком уж часто он закладывал за галстук.

Полевой сторож прикрикнул на мальчишек:

— Кто тут болтал про убийство? Да вы просто лыка не вязали, пьяные поросята!

— Поглядите на его шею, — сказал Пудриоле.

Хаген присел на корточки.

— Бог мой, вот это да! Беднягу задушили!

На шее фотографа запечатлелись следы пальцев. Душили с такой силой, что остались огромные синяки.

Толпа прибывала. Лампы окрашивали снег возле трупа в желтый цвет.

— Следует немедленно найти Рикоме, — распорядился г-н Нуаргутт. — Корнюсс мертв, это очевидно. И все же…

— Копф уже пошел за ним, господин мэр.

— Хорошо. Лучше всего подождать. Поскольку произошло преступление, не так ли?

«Поскольку произошло преступление…» Внезапный призрак Правосудия со всеми его атрибутами, последовательно запускаемыми в дело, — допросами, обысками и прочим — поверг каждого в состояние, схожее со столбняком.

В это мгновение раздался крик — к толпе бежал какой-то человек, которого трудно было разглядеть в темноте.

— Следы! — кричал он. — Не затопчите следы!

Круг раздвинулся. Но было поздно: два десятка человек уже вовсю утоптали снег. В незнакомце признали маркиза де Санта Клауса. Он в отчаянии махнул рукой.

— Вот досада! Здесь должны были остаться следы — четкие, как прописные буквы. Нужно найти их, теперь же найти. Это просто безумие то, что здесь наделали.

Он пожал плечами.

— Извините, сударь, — сухо возразил г-н Нуаргутт с той утроенной уверенностью, которую ему придавало его положение мэра, богатого землевладельца и хозяина игрушечной фабрики, — извините, сударь. Вы из прокуратуры? Или из полиции?

— Нет, разумеется! — оторопел маркиз.

— Какое же вам до всего этого дело?

— А! Превосходно, господин мэр. Если вы так полагаете…

Он резко развернулся и отправился назад в Мортфон.

Тюрнер спросил у Виркура:

— Что это, собственно, за субъект?

— Ты его знаешь не хуже моего. Некто господин де Санта Клаус.

Вернувшись в Мортфон, маркиз первым делом направился к Каппелю, но не застал его дома. В конце концов он обнаружил ризничего перед оградой у дома священника в обществе Копфа и доктора Рикоме, спешно приглашенного к аббату Фуксу. Сердце кюре, весь вечер сопротивлявшееся несчастью, уступило и билось едва слышно. Состояние священника внушало такое беспокойство, что решено было вызвать из Нанси машину «Скорой помощи». При всем том доктор прилагал все усилия, чтобы ободрить Каппеля, который потерял самообладание. Узнав от Копфа печальную новость, Рикоме вместе с ним торопливо удалился.

Погода угрожающе менялась. Вслед порывистому северному ветру поднялся настоящий вихрь, мощный и резкий, неистово свистевший в кронах. Катрин Арно почувствовала, что волосы ее заледенели. Она испуганно вскрикнула: пошел сильный снег.

Мэр терял терпение:

— Где же, в конце концов, Копф и Рикоме?

В тот же миг в темноте замелькал свет большого фонаря. Это были они.

Доктор осмотрел труп.

— Это убийство, — подтвердил он. — Типичное убийство! Нужно вызвать оперативную бригаду. Как бы то ни было, оставлять тело здесь нельзя. Будьте добры, помогите мне кто-нибудь…

Одна из женщин с беспокойством подняла голову.

— Ой! — воскликнула она. — Послушайте-ка!

Из лесу доносился прерывистый хруст. Ветер превращался в шквал и крушил ветви. Стремительно надвигалась буря.

— Побыстрей… Побыстрей…

Хаген и Виркур подхватили покойника под колени и под мышки. Женщины, подобрав юбки и придерживая шляпки, опередили мужчин и, спотыкаясь, пошли впереди.

В ушах звенел, нарастая с каждой минутой, беспрерывный гомон вспугнутых ночных птиц. Ураган приближался со стороны Вогезов. Он гудел и мчался по лотарингской равнине подобно скорому поезду. Ветер набросился сбоку на кучку людей; под его напором в снегу обнажились борозды, и взметенная вихрем пороша взмывала в небо, словно дым, смешиваясь с хлопьями, которые яростно неслись ей навстречу. Казалось, разверзлась пучина и поглотила все вокруг.

— Представляю, что творится сейчас в лесу, — заметил г-н Нуаргутт.

— Что вы сказали? — откликнулся доктор.

— Я говорю, что в лесу сейчас хуже некуда! — крикнул мэр.

Нужно было надсаживать горло, чтобы тебя услышали.

Из лесу доносились настоящие пушечные выстрелы: буря корежила и выворачивала с корнем деревья, ломала их, бросая одно подле другого и увлекая за собой оторванные ветви. На мертвенно-черном небе не было ни звезды. Погас один фонарь, потом другой. Женщины заголосили. Катрин Арно, испугавшись, схватилась за руку барона.

— Черт побери, это конец света! — выругался Викур; он задыхался и с трудом тащил свою ношу.

— Куда мы его денем? — спросил доктор.

— Что? — не расслышал мэр.

— Куда же мы его денем? — переспросил, напрягая голос, Рикоме.

— Кого?

— Покойника! — прокричал доктор.

— В мэрию! — крикнул в ответ г-н Нуаргутт.

Он добавил еще несколько слов, тут же проглоченных бешеным ветром, и лишь развел руками.

В мэрию набились кто только мог, и когда доктор снял с Деда Мороза шапку, парик и накладную бороду, все присутствующие ахнули. Под маскарадным костюмом и балахоном, которые Корнюсс не снимал с полудня, оказался совсем не тот, кого думали увидеть. Это был мертвец, но вовсе не фотограф!

— Что это за тип?

Никто не знал. Ни один человек не видел его в Мортфоне. У него было круглое лицо. Отсутствие бороды, усов и стриженые волосы делали его еще более круглым.

— У него физиономия как у немца, — сказал Копф.

— Видать, турист, из благородных, — заметил Хаген. — Посмотрите только, во что он одет!

В самом деле, одежда была добротной: шерстяной, очень плотный свитер, бриджи английского сукна, высокие ботинки из мягкой кожи.

В бумажнике обнаружились две купюры по сто франков и листки, испещренные цифрами, но никаких документов, удостоверяющих личность, не было. Кроме того, нашли перочинный нож, часы, платок и горсть мелочи.

На безымянном пальце левой руки покойный носил золотое обручальное кольцо.

Буря нарушила связь, и вызвать по телефону Нанси оказалось непросто. Наконец, после долгого ожидания и раздражающих перерывов, в трубке раздался голос, по которому мэр не сумел в точности определить, кто на проводе — следователь, комиссар полиции, инспектор уголовного розыска или капитан жандармерии. Судя по репликам, голос принадлежал человеку, которого внезапно подняли с постели.

— Вы говорите, преступление?

— Да, преступление. Человек задушен.

— Кто пострадавший? Он был влиятельным лицом в вашей местности?

— Он не местный. Никто его не знает. При нем нет никаких документов.

— Досадно! Господин мэр, вы действительно уверены, что произошло преступление?

— На этот счет нет ни малейших сомнений.

— Весьма досадно! А врач у вас толковый?

— Безусловно. Да я же вам говорю, что убийство…

— Убийство… Убийство… Знаете, сколько сейчас развелось самоубийств, которые поначалу принимают за убийства?.. Может, он покончил с собой?

— Нет! Повторяю, нет!

— Ладно. Отправим к вам кого-нибудь. У вас там что — совсем гнусная погода?

— Да нет, всего-то небольшой дождь. И туман, — обронил мэр, вконец удрученный разговором.

— Вот как? Прекрасно. Я думал, куда хуже. Словом… Можно ли вам позвонить, если потребуется?.. Хорошо, господин мэр… Доброй ночи, господин мэр!

— Идиот! — выругался г-н Нуаргутт, бросив трубку.

Минут через десять раздался звонок.

— Да? — закричал в трубку г-н Нуаргутт.

— Говорят из Нанси, господин мэр. По поводу вашего дела… Я вам тогда забыл сказать… По возможности, для ведения следствия, проследите, чтобы никто не прикасался к трупу. Нужно все оставить, как было. Если вокруг есть следы, лучше всего накрыть их мешками или тряпьем.

Мэр представил себе на секунду ураган, который перелопачивает равнину, вспахивает снег, клочьями срывает его с земли, выкорчевывает ели и обламывает ветви, все увлекая за собой. Он разразился хохотом.

— Что вы сказали? — переспросил далекий голос. — Я вас плохо слышу.

— Я сказал: так тому и быть! — рявкнул мэр, одновременно весело и яростно. — Мы набросим на следы тряпье и закрепим его камнями, положитесь на меня.

Он повесил трубку и опять ругнулся:

— Кретин!

В ожидании, когда прибудут эти господа из Нанси, мэр, как должностное лицо, решил самолично начать расследование и собрать первые свидетельские показания. Он поднял с постели учителя Вилара, поручив ему обязанности секретаря суда. В то же время он распорядился начать поиски Гаспара Корнюсса. Прежде всего следовало установить, каким образом наряд Деда Мороза оказался не на фотографе, а на туристе в бриджах.

Корнюсс спал мертвецким сном в своем доме, нависшем над улицей. Пришлось долго барабанить в дверь и, перекрывая ураган, выкрикивать его имя, прежде чем его добудились.

— Что-то я много выпил, — перво-наперво сказал он. — Слово Корнюсса, я перебрал!

Он запустил пальцы в свою спутанную шевелюру и ухмыльнулся; его выпученные осьминожьи глаза слезились со сна. Пришлось несколько раз пересказать ему, что произошло ночью, прежде чем он сообразил что к чему.

— Покойник? — бормотал он. — Вы смеетесь! Покойник в моем балахоне? Ну и шутники!

Мэру он объявил:

— Обход я делал, как всегда, господин Нуаргутт, каждый год я хожу одной и той же дорогой. В ризнице я застал господина кюре, он готовил к празднику раку. В верхнем зале мальчишки горланили гимны. Я спросил: «Я не припозднился?» Потом мы с господином кюре поболтали о том о сем. Затем… Что вы хотите от меня услышать, господин мэр? Я торжественно поднялся наверх, почтальон передал мне письма, и я сыграл свою роль с Виркуром, то бишь Дедом с розгами. Мы оба там были, я вам ручаюсь.

Слушатели не возражали. Учитель записывал. Мэр, величественно восседая под бюстом Марианны[12], слушал не перебивая.

— Затем, уже в ризнице, я снял балахон, шапку, парик и бороду, только проследил, чтобы дети при этом не застали меня врасплох. Сунул сверток с одеждой в стенной шкаф и после рождественской службы отправился спать; сказать по правде, с меня уже было довольно.

— Ну надо же! — воскликнул кто-то.

— Тише! — цыкнул мэр.

— Дело в том, господин мэр…

— Вы что-то хотите сказать, Тюрнер?

— Да… То есть… Нет, ничего, господин мэр.

Ювелир в нерешительности поглядывал в сторону соседней комнаты, где, прикрытый балахоном, покоился труп неизвестного. Не удержавшись, он пробормотал:

— Это просто невероятно!

От мэра не укрылось выражение его лица.

— Ну же, Тюрнер! Создается впечатление, что вы знаете обо всем этом куда больше, но почему-то не хотите рассказать. Если что-либо в словах Корнюсса вас насторожило, не сочтите за труд заявить об этом здесь. Черт возьми, дело, которое мы пытаемся прояснить, и без того совершенно запутано! Сейчас не время для недомолвок.

— Господин мэр, я просто хотел бы задать Корнюссу один вопрос.

— Конечно. Задавайте.

Ювелир и фотограф повернулись друг к другу.

— Корнюсс, когда ты пришел в ризницу, господин кюре подготавливал раку. Ты утверждаешь, что ничего не произошло?

— Ничего.

— И ты не говорил ничего особенного? Ты уверен?

— Я только спросил: «Я не припозднился?»

— Я не о том. Я спрашиваю про камни.

— Про камни?

— Про бриллианты! Разве ты не сказал, что они производят на тебя странное впечатление, что они не такие блестящие, как всегда?

— Я? Как я мог такое сказать? Да ни в коем разе! Что за вздор ты несешь!

— Вот как? Вздор? Значит, господин кюре не стучался ко мне домой, не проводил меня в ризницу, я не осматривал бриллианты и не сказал: «Они фальшивые»? Вероятно, мне все это приснилось?

В глазах Гаспара Корнюсса, уставившегося на Тюрнера, читалось безграничное удивление.

— Он бредит! — воскликнул фотограф. — Это все чушь и выдумка. Тюрнер сошел с ума!

— Ну да! Как же, сошел я с ума! Прекрасно! — вскричал возмущенный ювелир. — До сих пор я думал, что ты просто старый болван, но теперь вижу, что ты откровенный негодяй. Я клянусь, что говорю правду, господин мэр. Бриллианты, украшавшие раку святого Николая, похищены. Можете пойти и воочию убедиться — вместо них торчат простые стекляшки. Красная цена им обеим — пятьдесят франков. Я уже сказал это господину кюре. Я сказал это в ризнице, в присутствии Корнюсса.

— Ложь! — заорал фотограф, заикаясь от ярости. — Ничего такого не было. Во всяком случае, при мне, господин мэр. Если кто и украл камни, так он сам. Ювелир, ты вор!

— Хорошо, — сказал Тюрнер. — Остается расспросить господина кюре.

— Господин аббат весьма болен, — вмешался доктор Рикоме. — Он просто в шоке, и я поостерегся бы…

— Разумеется! — торжествующе бросил Тюрнер. — Болен, и виной тому эта кража. В таком случае, нам нужен Каппель. Его не было при разговоре, но я знаю, что господин кюре поставил его в известность обо всем произошедшем.

Срочно вызвали Каппеля, и он тотчас явился. У постели аббата Фукса осталась подежурить м-ль Софи Тюрнер. Показания ризничего целиком совпали со словами ювелира. Кроме того, Каппель сообщил, что кюре распорядился никому пока не говорить о похищении и не портить новогодний праздник таким печальным известием. Он ни словом не упомянул о Санта Клаусе и о подлинной причине, по которой маркиз оказался в Мортфоне: едва узнав об убийстве и предвидя возможные допросы, маркиз втолковал ризничему, что если тот его «продаст», то это отнюдь не поможет выяснению истины, но еще более затруднит поиски. Зато Каппель рассказал о том, что случилось в ризнице шестого декабря, и об анонимном письме, пришедшем ранее. Воцарилась тяжелая тишина. Все взгляды устремились на Корнюсса. Фотограф набычился. Внезапно он принялся постукивать пальцами по столу, за которым сидел мэр. Он был в неистовстве.

— Это заговор! Они оба сговорились. Клянусь головой, я ничего не сказал и не видел из того, что они утверждают. В конце концов, вы меня знаете, господин мэр. Я родился в Мортфоне и ни разу никуда не уезжал, кроме как на военную службу. Может, меня всегда держали за дурака, как говорит Тюрнер, возможно и так, но я честный человек!

Обстановка накалялась. Одни поддерживали Корнюсса, другие — Каппеля и Тюрнера. Перебранка перерастала во всеобщую сумятицу. Г-н Нуаргутт резко выступил вперед, поднял руку, но его призывы успокоиться были тщетными. Учитель оставил свои бумаги и на минуту выскользнул из комнаты; вернувшись, он решительно взобрался на трибуну, учтивым, но непреклонным жестом отстранив от нее г-на Нуаргутта, и лишь спросил для вида:

— Разрешите, господин мэр?

Чувствуя, что совладать с толпой не удается, тот с облегчением уступил место учителю. Суматоха сразу же сменилась полной тишиной. Широким и весьма искусным театральным жестом учитель вскинул красный балахон и принялся им размахивать.

— Друзья мои! — воскликнул он звонким голосом. — За этой дверью мертвец. У нас совершено гнусное преступление. Мы все, все до одного, честные люди, но, пока вы ссоритесь, убийца может скрыться, он сделает все возможное, чтобы замести следы и не дать правосудию их обнаружить.

Его слова произвели глубокое впечатление.

— Произошло недоразумение, — продолжал Вилар. — Это очевидно. Но вскоре все объяснится. Как только господин кюре сможет ответить на вопросы, он расскажет, что на самом деле произошло в ризнице.

— Если аббат Фукс проведет спокойную ночь, — вмешался доктор, — уже утром его можно будет обо всем расспросить.

— Спасибо, доктор. Вы слышали, друзья мои: уже утром… Через несколько часов… Немного терпения! До сих пор у нас не было ни малейших сомнений в том, что наши сограждане Каппель, Тюрнер и Корнюсс — люди порядочные, не способные на бесчестный поступок. Можем ли мы поверить, что кто-нибудь из них, внезапно отказавшись от своего доброго имени, украл бриллианты? Я говорю — нет! И разве не знаменательно, что задушенного незнакомца, одетого в красный балахон, нашли возле входа в подземелье? Как это истолковать? Мне кажется, есть очень простое объяснение, которое сводит концы с концами и над которым я вам предлагаю подумать. Незнакомец был в балахоне, парике и с накладной бородой, поскольку, вырядившись таким образом, мог очень легко сойти за Корнюсса. Я убежден, что Корнюсс не брал бриллианты. Но я также уверен, что Каппель и Тюрнер говорят правду. Друзья мои, наши сограждане стали жертвами злого умысла. Я вам предлагаю версию, способную примирить Каппеля и Тюрнера с Корнюссом. Человек, который вошел в ризницу одетый Дедом Морозом, был не Корнюсс, а этот незнакомец. И это он похитил бриллианты. Не сомневаюсь, что с ним был сообщник. Сообщник и убил незнакомца перед подземным ходом, по которому они собирались выбраться за пределы нашего городка и скрыться. Отсутствие у покойника каких-либо документов объясняется тем, что его одежда была тщательно обыскана. Сделать это мог только сообщник после убийства, причиной которого, я не сомневаюсь, стала жадность. Убить — значит оставить все награбленное себе. Это извечная история про тех, кто чужими руками таскает каштаны из огня, рассказанная Лафонтеном в басне про Бертрана и Ратона[13].

Эта небольшая речь была встречена единодушными аплодисментами.

— Браво, Вилар!

Действительно, гипотеза была весьма правдоподобной. Каппель и Тюрнер, не памятуя о прошлом и дружески протянув руки, направились было к Корнюссу, но тот свел на нет счастливое впечатление, оставленное словами учителя.

— Извините, господин Вилар, я признателен вам за те добрые слова, что вы обо мне сказали. Но я по-прежнему ничего не понимаю.

— Что, милейший?

— А вот что: по-вашему получается, что вор вместо меня и в моем балахоне вошел в ризницу?

— Именно так.

— Но если так, то где же в это время был я?

— Вы? Ну как же… Вы… Я не знаю…

— Я не вылезал из моего наряда ни на минуту, господин учитель, и тот балахон, что вы держите в руке, — он мой и он единственный в Мортфоне. Неужели вы думаете, что я не узнал бы его, свой балахон, который уже пятнадцать лет я надеваю на Рождество? Как вы можете все это объяснить? Выходит, неизвестный должен был взять его в шкафу в ризнице после того, как закончился праздник. Для чего, если похищение, о котором твердят Тюрнер с Каппелем, уже произошло? Нет уж, ручаюсь, господин Вилар, что весь путь, как и всегда, я проделал в собственной одежде и на праздник явился вовремя; я ждал в ризнице до тех пор, пока не наступила пора подниматься наверх; поднялся, потом спустился и переоделся. Повторяю: все то время, что я находился рядом с кюре, пока он готовил к службе раку, он не спрашивал, блестят или не блестят бриллианты, он вообще не говорил о бриллиантах ни слова. Вот все, что я могу сказать, и я клянусь, что так оно и было.

Тюрнер и Каппель принялись возражать, вновь поднялся шум, но учитель усмирил всех одним жестом.

— Предположим, — сказал он, — что у незнакомца имелись такие же балахон и парик, как у Корнюсса. Он мог появиться в ризнице в тот миг, когда фотограф был наверху и участвовал в представлении. Короче говоря, не исключено, что в одно и то же время существовало два Деда Мороза. И аббат Фукс вполне мог решить, что имеет дело с Корнюссом.

— Эта гипотеза все усложняет и ничего не проясняет, вовсе ничего, — возразил доктор. — Она не объясняет ни когда, ни как совершено похищение. Кроме того, Корнюсс играл свою роль в зале благотворительного общества от силы четверть часа. Представьте, какому тогда риску подвергался там, внизу, фальшивый Дед Мороз! Мне кажется маловероятным, что он был так дерзок. С другой стороны, вот что весьма важно: мы можем предположить, что на похитителе был этот второй гипотетический балахон и что сообщник после убийства его унес; но тогда как объяснить, что на жертве оказался балахон Корнюсса?

— Тут черт ногу сломит, — сказал мэр.

Вслед за его словами вновь зазвонил телефон.

Звонили из Домбаля. Это были инспектора уголовного розыска, которые на автомобиле прибыли туда из Нанси. Они сообщили, что на дорогах мощные снежные заносы, которые не дают добраться до Мортфона. Более того, они связались по телефону с жандармериями в Люневиле, Жербевиллере, Аврикуре, Бламоне и Сире — известия малоутешительные.

Дороги завалены деревьями, сломанными бурей. Проехать невозможно, тем более в темноте. Они решили дождаться в Домбале первого утреннего поезда, доехать до Сире и уже оттуда добираться до Мортфона.

Когда мэр сообщил эти новости, Копф ухмыльнулся и кивнул в сторону окон, за которыми по-прежнему выл северо-восточный ветер и металась вьюга.

— Если до утра не стихнет, инспектора вряд ли доберутся из Сире до Мортфона. Будем здесь куковать один на один с этим немцем в белом свитере и английских штанах.

— Ничего! — решительно воскликнул учитель. — Если полицейские не прибудут, обойдемся без них. Мы сами разгадаем эту тайну.

Его заявление возбудило присутствующих.

— Ну и молодец Вилар! Что скажете, господин Нуаргутт? — пропыхтел Виркур.

Мэр поморщился, почувствовав, что его престижу нанесен ощутимый удар.

Атмосфера в комнате постепенно менялась. Все уже были глубоко уверены в невиновности подозреваемых, все полагали, что и Корнюсс, и Каппель с Тюрнером говорят правду.

Но тогда опять выходило, что существуют две правды — противоположные, несовместимые друг с другом. И чтобы они объединились, время прошедшего дня должно было обладать свойством растягиваться, как резина; сутки двадцать четвертого декабря должны были бы состоять из двадцати четырех с половиной часов, а вернее, те полчаса, что длились с десяти до половины одиннадцатого вечера, должны были продолжаться один час.

Каждый из присутствующих искал наугад какую-нибудь невероятную, сногсшибательную ошибку, какую-нибудь безумную хитрость, тайну которой унес с собой этот незнакомец, похожий на немца.

Общим настроениям подвел итог Хаген.

— Можно подумать, — сказал он, — что этот тип свалился к нам прямо с неба.

— Для Деда Мороза это в порядке вещей, — съехидничал Копф.

— Конечно! Однако, упав, он натворил бед.

— Я предлагаю пойти к священнику, — сказал Вилар. — Если доктор скажет, что господин кюре в состоянии отвечать на вопросы, мы хотя бы разузнаем, что произошло в ризнице. Если же аббат еще плох, запасемся терпением.

У изголовья кровати, на которой лежал священник, горела керосиновая лампа. Аббат Фукс лихорадочно метался в постели. М-ль Тюрнер приложила палец к губам, взывая к тишине.

— Господин кюре, — наклонился к больному доктор, — как вы себя чувствуете?

— Кажется, немного лучше, доктор, — чуть слышно ответил священник.

Рикоме приподнял его запястье и сосчитал пульс.

— Прекрасно, — сказал он, — пульс приходит в норму. Утром вы уже встанете на ноги.

Он вышел из спальни и в коридоре прошептал:

— Состояние улучшается. Однако, на мой взгляд, было бы еще преждевременно… Тем не менее… Если вы считаете необходимым…

— Ни в коем случае! — возразил мэр. — Это будет просто жестоко. Дождемся утра.

На этих словах все попрощались и разошлись по домам, смятенные и встревоженные.

Барон де Ла Файль тоже был встревожен, но совсем по другому поводу. Он видел, как нашли труп, и находился в мэрии, когда приступили к предварительному дознанию, но ни во что не вмешивался. Не то чтобы он был безразличен к происходящему, однако куда больше его занимала мысль о Золушке. Сначала он восхитился перевоплощением Катрин, когда она явилась перед ним во всем блеске своих туалетов, а затем растрогался от ее непринужденного изящества, тонкости и такта. Наконец, то волшебство, которое он затеял в шутку, в минуту веселого расположения духа, безотчетно подействовало и на него самого. Присутствие юной девушки, весь вечер и часть ночи находившейся рядом с ним, то движение, которым она, напуганная снежным смерчем, прижалась к его руке, ища у барона защиты, — все возбудило в его душе удивление и восхищение. Поначалу он думал ошеломить юную особу, но ошеломленным оказался сам. Увлеченный игрой, он хотел доставить девушке радость, но получил, может быть, больше, чем отдал. Он вдруг понял, какова на самом деле была его жизнь, суровая, скрытная, печальная. Что у него было до сих пор? Да, похождения, но «вовсе не любовь»!

Нет, конечно, барон не влюбился в Золушку. Все-таки он уже не был юнцом. И он не побежал бы к Гаспару Корнюссу за сентиментальными открытками, чтобы выразить свое чувство. Но, проводив ее до дома и попрощавшись, барон погрузился в воспоминания о девушке: она разбудила в нем нежные мечты, которые, как он думал, заснули навсегда в его сердце. Он был этим немного по-детски удивлен; он почувствовал себя растерянным мальчишкой в темном и невеселом доме, куда внезапно врывается орава подростков, оглашая молчаливые до сей поры своды и коридоры радостным эхом смеющихся молодых голосов.

Не обращая внимания на ветер и снег, в который он проваливался по колено, барон задумчиво вернулся в замок.

А в это время маркиз уже давно спал в своей комнате в гостинице «У святого Николая-батюшки» — после того, как заказал разговор с Парижем и весьма долго ждал ответа телефонистки.

Вскоре во всем Мортфоне остались гореть только два огня: в спальне аббата Фукса, у изголовья которого дежурили Каппель и м-ль Тюрнер, да в церкви, где четыре стража, забытые всеми и не ведающие о произошедшем, бодрствовали, на совесть охраняя раку святого Николая с фальшивыми стекляшками.

Около восьми часов утра в мэрии раздался звонок. К телефону никто не подошел. Звонок прервался, чтобы раздаться вновь в доме г-на Нуаргутта. Пробужденный от крепкого сна, с мутной, тяжелой головой и усталостью во всем теле, мэр неприветливо буркнул:

— Кто?

— Господин мэр, это один из инспекторов опербригады, которая ночью отбыла в Нанси. Я с вами говорю из Бленвиль-ла-Гранда.

— Из Бленвиля? Я полагал, что вы отправитесь в Сире поездом. Какого дьявола вам делать в Бленвиле?

— Мы здесь оказались поневоле, господин мэр. Почтовый сошел с рельсов.

— Хотел бы я услышать что-нибудь новенькое! В Бленвиле такое случается раз двадцать в год. Надеюсь, обошлось без жертв?

— Да. Всего несколько ушибов. Пустяки. Но рельсы вывернуты на добром отрезке пути. Ремонт потребует времени. Мы попробуем добраться до Мортфона по шоссе. Это нелегко. Буря все разгромила. Снег такой густой, что не видно дорожных знаков, даже не различить, где идет дорога.

— У нас метет по-прежнему, — отозвался мэр, — хотя ураган вроде бы начал утихать.

— Признаться, до чертиков надоело. Надеюсь, ваши люди, по мере возможности, приняли во внимание те рекомендации, которые вам дали из Нанси относительно трупа и следов?

Мэра этот вопрос развеселил.

— Не беспокойтесь! — воскликнул он. — Я соорудил нечто вроде хижины прямо над следами.

— Превосходно! Тогда мы в два счета распутаем это дело. До скорого, господин мэр.

Мэр положил трубку и усмехнулся.

— Идиоты! За целую ночь они осилили всего двадцать три километра! Машина… Поезд… Садились бы сразу на детские салазки… А то встали бы на лыжи — и через несколько дней, глядишь, уже были бы у нас.

Он снова лег в постель и мгновенно заснул.

Примерно в тот же час в долине Везуза затормозил автомобиль. Судя по серым разводам грязи на кузове, машина проделала неблизкий путь.

— Ну вот, на этот раз мы застряли. Дальше, сударь, проехать невозможно.

— Шарль, вычеркните слово «невозможно» из вашего словаря. Все возможно. И все относительно. До Мортфона не больше пятнадцати километров. Последний рывок, и мы на месте!

— Но, сударь, это… Сударь, я прошу меня извинить, но это сумасбродство. Совершенно неизвестно, как здесь проехать. Где дорога? Где поле? Да мы наверняка провалимся в какую-нибудь яму!

— Все равно, Шарль. Нужно ехать.

— Мы угодим в реку. Я больше не вижу, где берег.

Человек, который сидел в глубине автомобиля, распахнул дверцу и спрыгнул на землю. И сразу же по пояс провалился в снег.

— Можете убедиться сами, сударь.

— Шарль, мне необходимо туда добраться, и я доберусь. Я сяду за руль.

— Однако, сударь…

— Не будем спорить. Мы теряем время.

Человек оттолкнул водителя и без всяких околичностей уселся на его место.

— Устраивайтесь на подушках, Шарль. В конце концов, вам уже досталось.

— Сударь, это самоубийство!

— Садитесь да посильней захлопните дверцу и помолчите, — холодно ответил его спутник и включил сцепление.

Яростный фонтан грязного снега брызнул из-под колес. Шины с надетыми на них цепями забуксовали, но все же вгрызлись в зыбкое месиво. Водитель едва успел впрыгнуть на подножку.

Человек за рулем сунул в рот сигарету и протянул руку в глубь автомобиля:

— Огня, Шарль.

Он прикурил и заметил:

— Хорошее дело зажигалки!

Машину швыряло из стороны в сторону. Она двигалась прямо против ветра, который крошил снег, бросая его на ветровое стекло с усердием каменщика, бросающего на кладку полные мастерки раствора. Человек сплюнул — и плевок долетел до земли в доброй сотне метров позади машины.

Выехали на опушку тополиного леса. У части деревьев были сломаны ветром и снесены верхушки.

— В самом деле, Шарль, — пошутил тот, что сидел за рулем, — если вам надоела наша экскурсия, заберитесь на один из этих тополей и покурите трубочку, пока я не вернусь за вами.

— Прошу, сударь, меня извинить. Я сожалею о том, что здесь наговорил. Я готов занять свое место за рулем.

— Ладно, Шарль, вы же более трех сотен километров не вылезали из-за баранки. Отдыхайте. Хотя погодите. Выпрыгивайте поживей и попробуйте оттащить в сторону вон ту сломанную елку — она не даст нам проехать. А потом протрите ветровое стекло. Оно совсем обледенело.

Вперед двигались очень медленно. Шины сипели. Время от времени машину подбрасывало, заваливало на бок, и два колеса вертелись вхолостую.

— Ну все, хватит! Назад…

Машина как по волшебству возвращалась в нормальное положение.

— Здесь бы не машину, здесь танк нужен! Хотел бы я знать…

— Стоп!.. — закричал водитель.

Внезапно макушка одного из тополей надломилась под порывом ветра и рухнула метрах в десяти перед автомобилем.

Наконец перед путешественниками возник высокий серый призрак, уходящий в свинцовое небо.

— Мортфонская церковь! — объявил сидящий за рулем. — Сейчас десять минут десятого; мы опоздаем не больше чем на четверть часа. Эти руины, слева, — наверняка аббатство Гондранж.

— Ну что ж, — обрадовался водитель, — значит, мы все-таки добрались.

Под сводами аббатства поджидал маркиз де Санта Клаус. Он живо отделился от стены и вышел навстречу путешественнику.

— Добрый день, маркиз! — поздоровался тот.

— Добрый день, маркиз! — ответил маркиз де Санта Клаус.

Оба они походили друг на друга как две капли воды. Однако одеты были по-разному. Маркиз № 2 был облачен в дорожный костюм.

— Дело усложняется, — сказал маркиз № 1.— Я сделал все, что в моих силах, но…

— Мне не в чем вас упрекнуть, — дружелюбно ответил второй.

Маркиз № 1 протянул записную книжку.

— Здесь я отметил все, о чем вы просили: перечень фактов, описание мест, портреты людей и прочее.

— Прекрасно, — сказал маркиз № 2.

Он снял с себя куртку, жилет, накладной воротничок, рубашку, расстегнул ремень на брюках. Маркиз № 1 сделал то же самое. Вскоре они оба, стоя под ледяным ветром, свистящим в руинах, разделись донага и обменялись одеждой.

— Прелестная местность, — заметил маркиз № 2, у которого зуб на зуб не попадал от холода. — Дьявольски живописная! Позволю себе заметить, маркиз, что ваше трико выглядит несколько легкомысленно. Если это не покажется вам неуместным, я лучше останусь в своем. Как мои кальсоны — не слишком тесны? Кажется, у вас толстые ляжки. Мои ботинки несколько отсырели, вы уж простите. Но после такой дороги…

Минуты две спустя оба были вновь одеты. Маркиз де Санта Клаус стал неотличимо похож на путешественника, а тот — до мельчайших черточек — на маркиза де Санта Клауса, того самого, что уже полторы недели кружил по улочкам Мортфона.

Оба пожали друг другу руки.

— Ну, маркиз, на этом прощайте!

— Всего доброго, маркиз!

Тот, кто был теперь в костюме путешественника, направился к машине, стоявшей поодаль.

— Поехали, Шарль. Мы возвращаемся в Париж.

— Хорошо, сударь, — ответил шофер, не выказав никакого удивления.

Машина тронулась с места и, раскачиваемая шквальным ветром, скрылась за снежной пеленой. Маркиз де Санта Клаус № 2 пошел в сторону Мортфона, похлопывая себя по груди и плечам, чтобы согреться.

«Это, верно, главная улица, — решил он вскоре. — После встречи Рождества все еще спят. Великолепно! Если я точно запомнил карту, эта улочка должна меня вывести к гостинице. А, церковь! Прекрасный памятник старины! Однако древностями займемся позднее. „У святого Николая-батюшки“ — прекрасно! Здесь тоже все спят. Лучше и быть не может. А вот и моя комната… Уф! Фокус удался».

Маркиз быстро скинул одежду и забрался в постель, заметив:

— Простыни еще теплые.

Он довольно потянулся, закурил папиросу и принялся самым внимательным образом изучать содержимое записной книжки, которую ему передал маркиз № 1.

Шло время. Наверху раздался стук шагов. Проснулись хозяева. В дверь постучали, и появилось заспанное лицо служанки. Она внесла поднос, на котором возвышалась дымящаяся чашка.

— Господин маркиз, наверное, думает: что это ему не несут сегодня завтрак вовремя? Но вчера так поздно танцевали!

— Понятно, — ответил маркиз. — Это не имеет значения.

Он оценил содержимое чашки: шоколад с молоком.

— Извините, — сказал он, — однако сегодня утром я предпочел бы выпить кофе. Черного крепкого кофе.

Малышка прыснула:

— Господин маркиз любит перемены.

Вместо ответа озабоченный маркиз бросил на нее строгий взгляд и вновь погрузился в чтение записной книжки. Мгновение спустя, подняв голову, он увидел, что служанка удаляется с грустной гримаской на лице.

«Так, — подумал он, — кажется, я совершил промашку. А проказница прелестна. Надеюсь, этот тип не строил ей глазки? Мне пришлось бы продолжать в том же духе, и, насколько я себя знаю, только Богу известно, куда бы это меня завело».

Спустя три четверти часа, после туалета, за которым он с особой тщательностью привел в порядок лицо, маркиз де Санта Клаус вышел из своей комнаты, глядя сквозь стекла пенсне куда внимательнее, чем прежде. Зал ресторанчика «У святого Николая-батюшки» был еще загроможден длинными столами, не убранными после праздника, с пустыми бутылками и тарелками в пятнах застывшей подливы. Камин был завален кучей золы. На отдельном столике рядом с бокалами тонкого стекла маркиз заметил ведерко для льда и вазу с поблекшими цветами. В записной книжке было подчеркнуто, что маркиз № 1 не участвовал в празднике; поэтому маркиз № 2 решил, что никто не удивится, если он спросит что-либо относительно этого стола.

— Ах, ну да! — воскликнула г-жа Копф. — Вы же были у себя. А нас посетил господин барон де Ла Файль. Это целое событие. Он приходил с юной Катрин Арно, наряженной как настоящая принцесса. Вы бы видели, до чего она была хороша!

Копф не замедлил вмешаться в разговор.

— Вы же совершенно не знаете, — сказал он, — что произошло после того, как нашли убитого. Мне сказали, что вы ушли сразу после вашей «стычки» с мэром… Представляете? Все думали, что убит Корнюсс, а мертвецом оказался совсем другой. О, эта история — настоящая головоломка! Вообразите себе, в мэрии… Я вам не надоел, господин маркиз?

— Будьте добры, Копф, выпейте со мной аперитив и расскажите все по порядку.

— Что вам налить, господин маркиз?

— Да как обычно.

— Сюз?

Маркиз № 2 терпеть не мог сюза.

— Налейте-ка мне лучше перно!

— Что ж, небольшое исключение из правил никогда не повредит, — нравоучительно заметил хозяин гостиницы.

— Так вы сказали, что в мэрии…

Озабоченная Софи Тюрнер ходила взад и вперед по ювелирной лавке, время от времени бросая на брата колкий взгляд. Она отворила шкаф и, что-то проверяя на ощупь, сунула руку под кипу белья. Уже дважды за час старая дева ворошила в шкафу это белье. Потом она, также во второй раз, изучила содержимое выдвижного ящика.

Присела на стул. Но тут же вскочила вновь и заглянула в медные вазы, стоявшие на камине. Затем вернулась на место. Поиски ее мало-помалу вывели из себя ювелира.

— В конце концов, что ты там ищешь?

Он уже вторично задавал этот вопрос.

— Ничего я не ищу. Просто привожу все в порядок.

— Любопытный способ убираться! Может, ты потеряла своего кота?

М-ль Тюрнер упрямо молчала. Она более не двигалась, но ее юркие взгляды неустанно кружили по комнате, задерживаясь то здесь, то там. Казалось, что, и сидя на месте, она продолжает поиски.

В голове ювелира шевельнулась догадка.

— Если ты себе вообразила… Ох, только этого недоставало! Если… Ты что, ищешь бриллианты? Думаешь, что я их стибрил?

Он внимательно посмотрел на замкнутое лицо и поджатые губы старой девы и горько засмеялся:

— Точно! Она так и думает!.. Конец света!.. Моя сестра, моя родная сестра!

Его понесло.

— Ну и ну! Дура набитая! Ослица! Ты думаешь, что, если бы я украл бриллианты, у меня не хватило бы ума спрятать их там, где бы ты их ни в жизнь не нашла? Я это говорю, чтобы ты не теряла времени даром и не совала больше свой нос в шкафы.

Он искал еще более злобные и насмешливые слова и, не найдя их, перешел на крик:

— А вот ты свое прозвище не украла, нет! Настоящая матушка Мишель…

Ювелир тщетно пытался вставить в часы пружину — она не входила. Он сам был на таком взводе, что сломал ось маятника и, бросив на прилавок пинцет, выскочил из лавки.

М-ль Тюрнер пожала плечами, поднялась и направилась к сундуку, словно намереваясь продолжить поиски, но передумала и вышла вслед за братом. Она быстро шла под снегопадом, стучась то в одну, то в другую дверь и оповещая прихожан, что не придет сегодня к мессе по причине нездоровья г-на кюре и трагических событий минувшей ночи.

Дети на лестницах шушукались с важным видом, но тотчас смолкали, едва появлялся кто-либо из взрослых.

— Эй, что вы там замышляете? Может, вам не понравились ваши нынешние рождественские подарки? Вечно вы недовольны! Ну что стоите как вкопанные? Лучше бегите играть.

Дети молчали, словно языки проглотили. Взрослые пожимали плечами и удалялись, не подозревая, что были близки к истине.

И только Золушке удалось войти в доверие к одной девчушке и добиться от нее горестного признания:

— Не хочу этих игрушек! Не люблю я их.

— Почему?

— Потому!

— Почему «потому»?

— Потому что их подарил совсем не Дед Мороз.

— Как не Дед Мороз? Кто же тогда, как не он?

Девочка глядела с упреком.

— Ты сама прекрасно знаешь, что не он, потому что он мертвый! Его убили! Взрослые говорили, что это Корнюсс был Дедом Морозом, сама знаешь, что он был так наряжен — и в балахон, и в бороду, и в парик, и еще в шапку, сама же знаешь. Но теперь-то ясно, что это был не он. Это был другой Дед Мороз, настоящий.

— Да нет же, зайка! Как раз господин, который умер, и был наряжен в костюм Деда Мороза. Ведь настоящий Дед Мороз не может умереть.

— А вот и может! Теперь-то ясно. Ведь если тот, мертвый, не Дед Мороз, то кто?

— Не знаю, — откровенно призналась Катрин.

— Ага, вот видишь!

Золушка не нашлась, что ответить. Ну как внушить ребенку, что невозможно знать всех людей, которые живут на земле? С другой стороны, — и это было непонятно ей самой — Золушка смутно чувствовала, что в словах девочки таится здравый смысл. Конечно, не в том дело, что задушенный человек в красном балахоне был настоящим Дедом Морозом, а в том, что, как ни странно, никто его не знает, и это самое главное.

«Свалился прямо с неба», как сказал Хаген.

Пока взрослые без конца выясняли, из какой преисподней явился человек с внешностью немца, дети подхватили буквальный смысл слов мясника. Для них неизвестный действительно упал с неба.

По-прежнему шел снег. Людям казалось, что они ослепли, когда, глядя вдаль, они видели одну сплошную белую пелену. Снег заволакивал все настолько, что начинало мерещиться, будто он кружит и кружит прямо в мозгу.

Маркиз де Санта Клаус оказался у дома священника в тот миг, когда к кюре входили г-н Нуаргутт, Вилар, доктор Рикоме, Тюрнер, Каппель и Корнюсс. Они явились расспросить аббата, что произошло в ризнице накануне между десятью и одиннадцатью часами.

Подойдя к ризничему, маркиз с досадой поймал несколько подозрительных взглядов, которые украдкой бросил на него Каппель. Едва маркиз встретился с ним глазами, тот прикрыл веки и отвернулся.

Несмотря на ураган, священник провел спокойную ночь, и состояние его улучшилось.

Слабым, но твердым голосом, в котором не сквозило и намека на неуверенность, аббат Фукс подтвердил, что события, изложенные Каппелем и Тюрнером, к несчастью, соответствуют действительности. Кража бриллиантов произошла именно так, как они полагали. Факт был налицо: упрямство, с которым Корнюсс отрицал очевидное, могло быть объяснено либо помешательством фотографа, либо его соучастием в воровстве, а может быть, и в убийстве.

Учитель предпочел остановиться на первом, наиболее человечном объяснении: Корнюсс повредился рассудком. У него «крыша поехала», как любил говорить Хаген. Мэр придерживался иного мнения: Корнюсс, ведомый корыстолюбием, которое свойственно пожилым людям, до поры до времени безразличным к соблазнам, не удержался от искушения и совершил кражу.

— Конечно, теперь он будет валять дурака. Дело нехитрое. Прослыл кротким человеком и воображает, что по этой причине я не запру его в амбар. Ну, ничего, ждать осталось недолго. Скоро прибудут эти варвары из нансийской опербригады, и тогда…

Каппель заманил маркиза де Санта Клауса в сад при доме священника.

— Вы все еще надеетесь раскрыть тайну? — спросил он шепотом.

— Какую?

Ризничий указал пальцем на небо.

— Пастушья звезда, ты близка и низка… — начал он.

— Скажи, где лежит Золотая Рука! — договорил маркиз. — Каппель, я буду искать Золотую Руку и не отступлюсь. Я совершенно уверен, что она здесь, в Мортфоне, что она спрятана где-нибудь в стене.

Маркиз по-прежнему ощущал на себе подозрительные взгляды звонаря.

«Что задумал этот умник?» — терялся он в догадках.

— Господин де Санта Клаус, будьте добры… Признаться, моя ореховая палочка начинает меня разочаровывать. Я подумал: быть может, вы будете столь любезны и доверите мне свой детектор? Я хотел бы продолжить поиски.

— Охотно, Каппель.

Маркиз № 2 сунул руку в карман и вынул нечто вроде компаса — то, что маркиз № 1 называл «детектором». Ризничий рассыпался в благодарностях, которые, впрочем, не ввели маркиза в заблуждение. Пока он доставал детектор, на лице Каппеля мелькнуло легкое изумление, но тотчас исчезло.

«А, голубчик, — подумал португалец, — ловушку устраиваешь? Но тут ты дал маху. Так-то, братец!..»

Он протянул руку:

— Мне нужно догнать господина Вилара. Он обещал мне показать кое-какие документы, касающиеся этих мест.

У входа в мэрию учитель беседовал с доктором, полевым сторожем и мэром. Заметив маркиза, последний удалился.

— Кажется, господин Нуаргутт не испытывает большой симпатии к моей особе, — насмешливо проронил маркиз де Санта Клаус.

Все трое рассмеялись.

— По-моему, — сказал учитель, — господин Нуаргутт считает вас в некотором роде, если позволите так сказать, сомнительной личностью, господин маркиз.

— Сомнительной личностью?

— Не будем преувеличивать, я не утверждаю, что вы внушаете ему подозрения. Но ваши повадки и ваше затянувшееся пребывание в Мортфоне его весьма озадачивают. Он только что говорил нам об этом.

— Короче, он считает меня вором, а может быть, и убийцей? Я-то слыхал, что в виновных у него ходит Корнюсс.

— Не горячитесь, господин маркиз. Хотя, конечно… Господин Нуаргутт всегда любил фантазировать. У нас это в порядке вещей, никто и внимания не обращает. Хотите пари? Сегодня после полудня он наверняка прихватит свое ружье и отправится тайком шпионить за кем-нибудь.

— Даю на отсечение руку немца! — брякнул Рикоме.

— Германия?.. Шпионаж?.. — вскричал полевой сторож. — Действительно… Этот немец…

— Милейший господин Вилар, поговорим серьезно. Я с удовольствием бы воспользовался вашим предложением и заглянул в библиотеку.

— Она у нас небогата, — заметил Рикоме. — Кое-что из Жюля Верна, Майн Рида, Уэллса и, конечно, Эркмана-Шатриана.

Проходя мимо одной из запертых дверей, г-н Вилар содрогнулся.

— Он здесь, — сказал учитель.

— Человек, который?..

— Да.

— Что-нибудь выяснилось?

— Абсолютно неизвестно, кто он такой. Утром по телефону я передал его приметы в Нанси. До сих пор ничего не ясно. Не скрою от вас, что я с нетерпением жду полицию.

— Кстати, мне говорили, что вчера вечером вы были…

— На высоте! — закончил Рикоме.

— Да ну, полноте! — отмахнулся учитель. — Я был… скажем так, молод. Пыл! Встряска!.. Потом я подумал: у каждого свое дело, не правда ли? Детектив не может быть учителем, учителю не сыграть роль детектива! Моя работа всего-навсего — учить. Вчера вечером я вышел из своей роли. А теперь в нее вернулся. И будет об этом.

Слова были произнесены с той простотой, в которой выражалась неподдельная скромность. Славный малый этот учитель!

— Тем не менее вы были великолепны, Вилар! И не думайте возражать. Бедняга Нуаргутт оказался ни на что не годен. Вот если бы вы всерьез решили заняться политикой…

К этим словам присоединился Виркур.

Учитель засмеялся, наполовину польщенный, наполовину сконфуженный.

— Он действительно похож на немца? — спросил маркиз.

— Типичный немец. Желаете взглянуть?

Учитель отворил дверь и распахнул ставни.

Труп лежал на столе, лицом к потолку.

— Этот субъект неважно выглядит, — сказал Виркур.

Маркиз де Санта Клаус не спеша обошел вокруг трупа. Доктор показал пальцем на горло, где неровной линией чернели синяки.

— Изучая отпечатки пальцев, полиция может прийти к неожиданным результатам, — заметил Вилар.

— Конечно… Однако на коже не остаются отпечатки пальцев.

Маркиз внимательно изучал лицо с немецкими чертами. Приподнял голову, медленно ее опустил, потом напомнил:

— Можем ли мы теперь взглянуть на книги?

Учитель с готовностью показывал скудные богатства библиотеки. Маркиз отвечал, читал названия, листал книги, судил о достоинствах того или иного автора, но думал совсем о другом. Он все еще оставался в той пустой, холодной комнате, где лежал труп человека, который «свалился с неба».

— Вот как! — заметил он, останавливая указательный палец на одном из переплетов. — У вас есть Шекспир?

— Разумеется! — с забавной гордостью ответил г-н Вилар.

Блюхер и Груши[14]

Ураган наконец прекратился, задохнувшись собственной яростью.

Маркиз де Санта Клаус пребывал в сомнении.

«Нелегко мне будет выпутаться из этой истории, — думал он. — Все-таки… Да что там! По правде сказать, все-таки я уже немолод. Сорок лет… Совсем старик!»

Он поглядывал на детей: одни о чем-то размышляли, сидя под навесами у входных дверей, другие кричали и гонялись по снегу.

На Банной улице он обнаружил компанию, которая обосновалась у глухой стены с единственным крохотным слуховым окном — там была мастерская, где Корнюсс проявлял свои фотографии. Ребятам она представлялась чуланом — той самой комнатой, куда ставят в наказание за провинность. Они воображали себе помещение, полное опасностей, ловушек и всякой заплесневелой нечисти. От этих фантазий у них мурашки по спине бегали.

— Вы видели? — спросила одна из девочек.

Это была Мадлен Нойбах. Она показывала пальцем на слуховое окно.

— Глаз… Глаз Деда Мороза… Он все замечает… Он увидел нас!

Толстощекий мальчишка храбрился:

— Глаз?.. Ничего он больше не видит, этот глаз, ведь Дед Мороз мертвый!

— Да? Ишь ты! Ну-ка, толстяк, сунь свой нос в окошко, если ты такой умник!

— Все девчонки дуры! Вовсе это и не глаз. Брехня да и только.

— А вот и глаз, один-единственный глаз! Красный-красный!

— Да не глаз это, а лампа. Однажды мой брат Кристоф заглянул в слуховое окно. Мой брат Кристоф не трус. Он увидел на столе ванночки, и целую груду всяких склянок, и еще красную лампу.

Однако мальчуган, хоть и храбрился для виду, незаметно отодвинулся и прижался к стене.

«Мальчишка, шестилетняя девочка, — рассуждал сам с собою маркиз де Санта Клаус, — вот бы кому на самом деле заняться этим расследованием! Вот бы кто во всем разобрался! Они всех знают — Деда Мороза и Деда с розгами, Оборотня, Человека с мешком и Продавца песка, Мясника-людоеда, матушку Мишель и папашу Люстюкрю… Это их жизнь, их мир. Эх, до чего грустно быть взрослым!.. Да, я еще забыл Золушку. А вот и барон, легок на помине. Для сказочного Принца он слишком озабочен».

Барон де Ла Файль шел склонив голову. Он свернул с улицы Трех Колодцев.

Маркиз приблизился к владельцу замка.

— Дорогой барон, могу ли я вам напомнить об обещании познакомить меня с вашими архивами?

— Они ждут вас, маркиз. Я приготовил целых два сундука.

Золушка шила, сидя у окна. Бедняжка была взволнована. Едва ей удалось, призвав на помощь благоразумие и не вздыхая понапрасну, вернуться на землю и поверить, что приключения в рождественскую ночь останутся всего лишь сказкой, как явился барон. Стоя под ее окном и досаждая канарейкам в клетках, он вполголоса перекинулся с ней обычными, ничего не значащими словами, однако взгляды, которые их сопровождали, придавали этим словам особый смысл. Барон ушел. Золушка отважно взялась за иглу и наперсток, но глаза ее застилала пелена, отчего голубые и красные лоскутки, предназначенные для мундиров деревянных солдатиков, превращались в драгоценные ткани.

— Итак, мадемуазель, говорят, на балу вы были краше всех? Как жаль, что я не мог полюбоваться вами!

Катрин покраснела.

— Вам, видимо, нездоровилось, господин маркиз?

— Немного, но все уже прошло.

— Счастлива это слышать. — Она улыбнулась. — Да, у меня был такой вечер!.. Не могу сказать, до чего этот бал… Ах, все было как в сказке! Сначала в замке я перемерила видимо-невидимо всяких платьев. Господин маркиз, что за туалеты — я таких прежде и не видела, и даже представить себе не могла! И эта туфелька, которая потерялась… Позолоченные туфельки… Ой, ну какая же я дурочка! Для вас-то это все в порядке вещей.

Отойдя от дома Золушки, маркиз пробормотал:

— Все было как в сказке! В конце концов, это может привести в отчаяние. Черт побери, мы-то не в сказке!

Бриллианты украдены, неизвестный задушен — это уж вовсе не волшебство.

Перед лавкой ювелира почтальон разговаривал с Тюрнером.

«Так! Человек с мешком точит лясы с Продавцом песка, — машинально отметил маркиз. — И разумеется, в окне торчит матушка Мишель».

Он стал как вкопанный.

«Еще чего! Даже на меня нашло! В конце-то концов, где я — в Мортфоне, в Лотарингии, или в Вымышляндии?»

После завтрака маркиз де Санта Клаус отправился к тому месту возле входа в подземелье, где Жюль Пудриоле с приятелем в первый раз наткнулись на немца. Кругом не было ни души. Там, где двенадцать часов назад лежал «человек, свалившийся с неба», теперь стоял снеговик с трубкой во рту и метлой под мышкой. Маркиз тщательно его осмотрел, весьма тщательно; потом нагнулся, набрал пригоршню снега, слепил снежок. Размахнулся, трубка снеговика полетела в воздух. Когда маркиз ушел, снеговик остался не только без трубки, но без метлы и даже без головы.

«Превосходно! — Маркиз растер снегом покрасневшие руки. — Кажется, я молодею».

После полудня он заметил, что на него стали странно поглядывать. Прохожие останавливались или шушукались за его спиной.

Вокруг него сгущалась атмосфера враждебности. Многие подозревали, что он причастен к событиям двадцать четвертого и двадцать пятого декабря.

За ним следил ризничий. Обернувшись раз и другой по дороге в ризницу, он приметил вдали человека, который смотрел ему вслед.

Около шести маркиз вошел в церковь. Если бы кто-нибудь мгновение спустя вошел туда, он с изумлением обнаружил бы, что в церкви никого нет.

По шаткой лестнице маркиз вскарабкался на колокольню и уселся верхом на стропила. Затылком он ощущал холодное прикосновение колокола. С этого насеста он мог обозревать местность в проеме между двумя балками. Смеркалось. Ветер совершенно утих. В расчистившемся небе сверкало множество ярких точек, внизу горели огни. Скользили автомобили. Их фары, светившиеся красноватым светом, были похожи на медленно падающие звезды. У самого горизонта сияла белоснежная планета. Пастушья звезда, Венера…

Маркиз вспомнил загадочное заклинание:

Пастушья звезда, ты близка и низка.

Скажи, где лежит Золотая Рука!

Он опустил взгляд. Пристально всмотрелся в то, что происходило внизу. У священника на кухне и в спальне горел свет. Аббат Фукс лежал в постели. Маркиз видел голову его в ночном колпаке, сползавшем на подушку. На кухне Каппель готовил легкий ужин. Маркиз долго наблюдал за ризничим, отмечая осторожность, свойственную близоруким людям, с какой он ставил ногу при ходьбе и вытягивал перед собой руку.

Затем Каппель потушил свет в кухне и отнес кюре бульон, яйцо всмятку и варенье с порцией минеральной воды. Ужин закончился стаканом отвара. Каппель уменьшил свет в лампе у изголовья кровати, подкинул в камин дров и вышел из комнаты.

Маркиз уже приготовился было покинуть колокольню, когда услышал, как внизу скрипнула дверь, и звук шагов, которые показались ему чрезмерно осторожными, прозвучал под сводами церкви. Он предположил, что ризничий делает вечерний обход, и решил переждать. Взгляд его вновь рассеянно скользнул по окнам аббата Фукса. В тот же миг рот маркиза непроизвольно приоткрылся, а глаза загорелись.

Священник встал с кровати. Босой, в рубашке и колпаке, помпон которого по-шутовски болтался у него на затылке, кюре просеменил вдоль спальни. Остановился возле скамеечки для молитвы. Немного склонил голову набок, словно к чему-то прислушиваясь. Потом улыбнулся. Маркиз был заинтригован. Он увидел, что аббат Фукс занялся скамеечкой. Это была добротная вещь, каких больше не делают, — одновременно и скамеечка для молитвы, и шкафчик.

Аббат открыл дверцу этого шкафчика. Сидя на своей колокольне, маркиз прыснул со смеху. Кюре уже держал в руках стакан и бутылку, наполовину наполненную жидкостью, не имеющей ничего общего ни с минеральной водой, ни с целебным снадобьем.

Священник до краев наполнил стакан и с жадностью его осушил.

Затем он спрятал в тот же шкафчик стакан и бутылку, снова рысью пробежался по комнате, юркнул под одеяло и более не шевелился.

«Ну и ну! Господин кюре нашел оригинальный способ соблюдать режим! Боюсь, облюбованное им лекарство не прописано ему для сердца».

Улыбаясь, маркиз спустился по лестнице и вернулся в церковь, где более не слышалось ни малейшего шума. На секунду замявшись, он двинулся к главному алтарю и прошел в ризницу. Дверь, ведущая в сад, была не заперта. Маркиз открыл ее и вышел наружу. В тот же миг на его макушку обрушился внушительный удар, повергший его наземь.

К счастью, силу удара смягчили поля шляпы.

Маркиз был всего лишь оглушен. Он почувствовал, как чья-то рука ощупывает его одежду, затем скользит в карман, где лежал бумажник. Тепло прерывистого дыхания коснулось его лица. Маркиз с неожиданной ловкостью схватил нападавшего за руку, вскочил на ноги, резкой подножкой сбил противника на землю и, выкрутив запястье, рванул его на себя. Неизвестный взвыл.

Свободной рукой маркиз вытащил из кармана электрический фонарик и нажал кнопку. Второй раз за вечер рот его приоткрылся от удивления сам собой: нападавшим оказался Блез Каппель! Лучом фонарика маркиз пошарил по земле и обнаружил ходули.

— Ну, знаете, это уже просто мания! — вскричал он. — Может, вы дали такой обет? Поклялись убить меня ходулями? В следующий раз смените оружие.

— Вы самозванец, вор и убийца! — ответил ризничий, тщетно пытаясь освободиться и морщась от боли.

— Самозванец?

— Вы не маркиз де Санта Клаус.

— Не маркиз?

— Нет! Я это понял сразу же, как увидел вас сегодня утром. У маркиза на лбу остался шрам от удара, которым я его вчера наградил. Вы большой ловкач, но вы не подумали о шраме.

Маркиз отпустил запястье Каппеля и разразился хохотом.

— Так вот почему вы попросили у меня детектор: вы полагали, что я не знаю даже значения этого слова! И вот почему вы шпионили за мной после полудня! Успокойтесь. Я настолько же маркиз де Санта Клаус, как тот маркиз де Санта Клаус, которого вы знаете. Он мой секретарь. Когда меня попросили заняться здесь наблюдением, я отправил его к вам, решив, что он справится с заданием не хуже меня. Однако, когда произошло убийство, в дело пришлось вмешаться лично мне, Просперу Лепику.

— Но такое поразительное сходство… — изумился Каппель.

— Легко достижимо. Я открою вам секрет. Вообразим себе лицо — как бы «на полпути» между моим и лицом моего секретаря. Каждому из нас куда легче «приблизиться» к нему, чем пробежать всю дистанцию, отделяющую нас друг от друга. Внешность маркиза де Санта Клауса и есть такое усредненное лицо. Понимаете? Усредненное — и в том, чем мы схожи, и в том, чем различаемся. Немного от моего секретаря, немного от меня самого. Самое трудное — глаза и голос. Однако пенсне и португальский акцент были придуманы не для собак! Конечно, этот молодчик должен был предупредить меня о шраме. Не мог же я догадаться! Ну а пока примите поздравления: у вас для близорукого просто орлиный глаз.

Вскоре недоразумение было полностью разрешено; Каппель настоял на своем, отвел к себе маркиза и сделал ему перевязку. Они пропустили по стаканчику, и г-н де Санта Клаус вернулся в гостиницу.

В половине девятого после сытного ужина г-н Нуаргутт встал из-за стола. Когда, закурив сигару, он в полном блаженстве опустился в кресло, к нему постучали. Служанка пошла открывать дверь.

— Господин мэр, это Виркур.

— Виркур? Пусть войдет!

— Инспектора, господин Нуаргутт, — сказал полицейский.

— А! Все-таки пожаловали наконец!

— То есть нет, господин мэр. Не приехали. Я был с учителем в мэрии, когда позвонили. Они сейчас в Баккара.

— В Баккара? — вскричал мэр, подпрыгнув на месте. — В Баккара? Что они там забыли? Баккара вовсе не по дороге в Мортфон. Это потрясающе! Я телеграфирую комиссару департамента и спрошу, куда отправились его детективы — на дознание или на каникулы? Нельзя же так дурачить людей! Баккара!.. Баккара!..

— То есть им пришлось сделать крюк, господин мэр, иначе к нам не добраться.

— Крюк? Ну, знаете! Почему бы им тогда не добраться через Испанию? И ехали бы себе через Испанию — только я не желаю больше об этом слышать! Сколько же времени они собираются дрыхнуть в Баккара?

— Они объяснили, что из-за холода у них барахлит мотор, к тому же плохо с бензином и еще шина лопнула. Кажется, все. Но на рассвете они наверняка у нас будут.

— На рассвете? Прекрасно! А они не сказали, на рассвете какого дня?

Г-н Нуаргутт разразился гомерическим хохотом.

Никаких полицейских на рассвете не обнаружилось.

Зато снова зазвонил телефон. На этот раз не в мэрии и не дома у мэра. Звонок раздался в гостинице «У святого Николая-батюшки».

— Господин маркиз, вас вызывают из Парижа, — доложила маленькая служанка.

— Из Парижа? Проклятье!..

Как был, в пижаме и с великолепной шишкой на лбу, маркиз поспешил к телефону.

Далекий голос спросил:

— Алло!.. Это маркиз де Санта Клаус из Мортфона?

— Он самый. Кто вызывает?

— Маркиз де Санта Клаус из Парижа.

— Проклятье! Что случилось?

— Я вчера забыл сказать… Я не предупредил вас, что после удара ризничего у меня остался след на правом виске.

Маркиз де Санта Клаус из Мортфона потер шишку на лбу и вздохнул:

— Ладно. Это я уже уладил — после того, как огрели меня! Необходимость заставила.

Когда маркиз вышел из кабинета, дверь гостиницы открывал Хаген. Мясник враждебно на него глянул, потом отвернулся и бросил:

— Копф, чашку кофе и рюмку сливянки! — И добавил, словно вкладывая в слова особый смысл — Слыхал новость?.. Выходит, нынешней ночью наш кюре преставился…

Маркиз де Санта Клаус наспех оделся и бросился к дому священника. Там уже находились доктор Рикоме, Каппель, мэр, Тюрнер с сестрой и Виркур. Ризничий был в отчаянии.

— Как это случилось? Ведь еще вечером господин кюре…

— Сердце, — ответил доктор. — Просто удивительно, что аббат протянул так долго.

— Увы! Посмотрите, что я обнаружил!

Каппель подошел к скамеечке для молитвы, а вернее, к потайному шкафчику, из которого накануне, на глазах у маркиза, который вел наблюдение, сидя на своей колокольне, священник украдкой доставал бутылку; ризничий открыл дверцу, и взорам присутствующих предстала целая дюжина спрятанных внутри склянок, на которых была одна и та же наклейка: «Вогезская сливянка».

— Вот, — сказал он, безутешно качая головой. — Это ужасно! Просто ужасно! Кабы я знал, что бедняга попивает…

Пять минут спустя маркиз стоял у дома Корнюсса, тщетно пытаясь достучаться. Фотограф упрямо не открывал.

— Хватит! — кричал он. — Я никого не хочу видеть. Уходите!

Устав стучать, маркиз принялся трясти дверь, стараясь открыть щеколду.

— Не войдешь, бандит, я сейчас на все готов!

Маркиз де Санта Клаус вошел в дом и прикрыл за собой дверь. Корнюсс сжимал в руках треногу от фотокамеры.

— Ну же, папаша Корнюсс, не надо меня бояться!

— Мне уже по горло хватает, что на меня пальцем показывают, как на вора. Я пятьдесят лет прожил в Мортфоне, никому не причинив ни капли зла, а теперь любой может бросить мне в лицо: «Ворюга!..» Помилуйте!

Он в исступлении хватил о крышку стола треногой, разбив ее вдребезги.

— Папаша Корнюсс, я убежден, что вы честный человек. И говорю это вам со всей откровенностью, поскольку хочу прояснить дело вместе с вами.

— И так все ясно, — упорствовал тот. — Ясно, что воры — это Каппель с Тюрнером.

Отчаянным жестом он показал на идиллические почтовые открытки и трогательные фотографии, ковром покрывавшие стены мастерской, словно хотел призвать их в свидетели.

— Чтобы я украл?.. Я?.. Я?..

— Ну, успокойтесь, папаша Корнюсс. И постарайтесь все как следует вспомнить.

— Вы что, из полиции? — злобно спросил фотограф.

— Я не полицейский. Я хочу вам помочь, потому что вы оказались в трудном положении.

Говоря это, он прошел к большому ларю, взял с него бутылку розового вина и наполнил два стакана. Фотограф машинально протянул руку.

— Будьте здоровы, Корнюсс!

— Ваше здоровье, господин маркиз!

Они сели. Фотограф оперся локтями о стол.

— Вы честный человек, — повторил маркиз.

— Да, — с убеждением подтвердил Корнюсс.

— А теперь послушайте. Ризничий Блез Каппель и ювелир Макс Тюрнер тоже честные люди.

— Да, — сказал Корнюсс.

Слово повисло в воздухе. Он спохватился.

— Нет, не так. Каппель и Тюрнер — лгуны и преступники.

— Послушайте, — сказал маркиз, — давайте все-таки поговорим серьезно. Оставьте вашу злопамятность. Повторяю, Каппель и Тюрнер — честные люди, и вы в глубине души так и считаете.

— Допустим.

— Значит, существует вор: ни вы, ни Каппель, ни Тюрнер — именно вор.

— Конечно, надо думать, без вора здесь не обошлось.

Они выпили.

— Итак, Корнюсс, после полудня вы принялись обходить дома…

— Так же, как прежде. Я начал с улицы Трех Колодцев, потом был на Большой площади, поднялся на Банную улицу, на Печную, затем зашел к мэру, в школу, завернул к доктору, даже к господину де Ла Файлю зашел, хотя в его замке и нет детей, оттуда спустился по Рыночной улице, — вот и все. Я никого не пропустил.

— Хорошо. Значит, всех обойдя…

— Обойдя всех, я пошел в ризницу, сыграл свою роль в зале благотворительного общества, был на рождественской службе. Я уже двадцать раз говорил — все, как всегда. Разве что выпил немного больше обычного, что верно, то верно. Набравшись как следует, я уже не встречал со всеми праздник: я отправился домой сразу же после мессы и музыки Вилара — слыхали его оркестр? Да, чудной этот Вилар! Каждый год, чуть кончается рождественская служба, тут же — «Песнь отправления»! Все как по нотам!

Маркиз бросил на фотографа острый взгляд. Его пронзила догадка. Кажется, куда скорее, чем он на то надеялся, маркиз получал разгадку необъяснимого противоречия, которое поссорило Корнюсса с Каппелем и Тюрнером. Все объяснялось на удивление просто.

— Значит, каждый год «Песнь отправления»? И никогда не было ничего другого?

— Никогда! Я же вам говорю — все как по нотам.

— У вас что-то со слухом, Корнюсс. Господин Вилар в этом году изменил программу. В «Песнь отправления» он включил фрагменты из «Карманьолы» и «Дело пойдет». Об этом столько разговоров было!

Корнюсс тряхнул головой.

— Вилар не играл ничего того, о чем вы говорите, уж я-то знаю! Я слышал его музыку до самого конца.

Странности продолжались. В ризнице Корнюсс не видел того, что видели Тюрнер и Каппель. После службы он не слышал на площади тех песен, которые мог услышать каждый. И явно был готов, один против всех, тысячу раз утверждать, что Вилар не играл ни припева из «Карманьолы», ни рефрена из «Дело пойдет». Маркиз уселся поудобнее и раскурил сигару.

— Я хочу вам рассказать любопытную историю. Недавно у меня было одно приключение. Это случилось в большом кафе, в Париже.

— Я никогда не был в Париже, — сказал Корнюсс.

— Не имеет значения. Я отправился в это кафе, чтобы встретиться с приятелем, с которым мы пили всю ночь, после чего я несколько часов проспал. Пили мы основательно, уж вы-то меня понимаете.

Щеки фотографа сложились в гармошку, и он хитро подмигнул.

— Ну ладно. Друг мне и говорит: «Маркиз, ты меня очень обяжешь, если сможешь вернуть пятьсот франков, которые я тебе одолжил этой ночью». Я напряг память и действительно вспомнил об этом долге. Я был уже в хорошем подпитии, когда попросил и получил деньги; тем не менее очень четко, в малейших деталях помнил эту сцену. «Это было в таком-то баре и в такой-то час, — сказал я. — И еще с нами был такой-то». — «Верно!» Я достал пятисотфранковый билет. Мой друг принялся хохотать: «Ты мне ничего не должен. Я пошутил. Я тебе действительно давал в долг пятьсот франков — как раз в том баре и при тех обстоятельствах, о которых ты вспомнил. Но это было месяц назад. Ты мне все уже вернул». Однако я был уверен, что мой приятель ошибается. «Да нет же, — сказал я ему, — это случилось минувшей ночью. Именно так!» Я настаивал: «С нами был такой-то. И в такой-то миг он сказал то-то и то-то…» — «Ну да. Только месяц назад…» — «Нет же! Минувшей ночью!» В общем, моему другу пришлось приложить немало усилий, прежде чем он меня убедил.

— Это все очень забавно, — сказал фотограф.

Он смеялся. Он ничего не понял.

— С вами, Корнюсс, приключилось то же самое, что со мной.

— Как так?

— Позавчера вы несомненно начали ваш рождественский обход, но вы его не закончили. Когда вы были уже крепко навеселе, на вашем пути появился некий человек, который в точности знал весь ваш маршрут и всю вашу роль на рождественском празднике в зале благотворительного общества; этот человек напоил вас до беспамятства, может, и наркотик подсыпал, а затем, нарядившись в вашу одежду Деда Мороза, закончил за вас обход. Еле стоящего на ногах и ничего не соображающего, он отвел вас домой. На следующий день вы совершенно искренне поклялись, что от начала до конца проделали весь путь. Но вы перепутали даты. Вы вспомнили то, что было год назад. И с тем большей уверенностью, что вот уже пятнадцать лет ваш маршрут в этот праздник никогда не меняется, ваши жесты, даже ваши слова — все разыгрывается «как по нотам». Только нынешнее Рождество нарушило привычный порядок вещей. Сначала случай в ризнице. Потом новшества Вилара — припевы из «Карманьолы» и «Дело пойдет». Совершенно ясно, что вы не могли вспомнить эти подробности, — ведь никогда прежде их не было.

— Это невозможно! — пролепетал Корнюсс. — Лучше скажите, что я просто спятил. Что ж, в конце концов… Я еще пил с Хагеном. Говорили о правосудии, о кризисе…

— В прошлом году.

— Да нет же! Позавчера… Еще я пил с отцом сорванца Пудриоле. Мальчишка был так горд, получив в подарок настоящие взрослые брюки!..

— В прошлом году.

— Черт возьми! Да говорю же — позавчера! У мэра, ну да, у господина Нуаргутта, говорили о будущих выборах… А! Но… Погодите-ка. Не могли же мы говорить о будущих выборах, если они… да-да… если они — ну конечно! — были в этом году? А, ну так господин Нуаргутт говорил о следующих выборах.

— В прошлом году.

— Может быть… Все может быть… В таком случае, о чем же мы с мэром разговаривали? Не помню!.. Словно дыра какая! Что мы могли обсуждать? Позвольте, я вспомню… Мы сидели за столом. Пили, это точно… А что делала служанка? Что?.. Да, вот она входит и выходит, на углях дымится котелок… Подождите. Кажется, припоминаю… Значит, котелок… У мэра хорошее настроение, и он мне говорит… говорит… Ага! Слышу, как сейчас: «Папаша Корнюсс, я думаю, что радикалы провалились».

— Вот видите, все это происходило в прошлом году.

Корнюсс грохнул кулаком по столу.

— Я говорю, что был у господина Нуаргутта в этом году! И, как всегда, заходил к мэру перед доктором и господином бароном. Я был, был потом у них обоих! Господин Рикоме сказал мне, что он наконец решил купить машину…

— В прошлом году.

— Нет, в этом! У доктора нет машины. Также и в замке, я слышал, как Огюста говорила о бальной туфельке. Она никак не могла ее сыскать. Это все для крошки Арно, для ее наряда. Ну что? Может, вы скажете, что это в прошлом году господин барон водил малышку на бал к Копфу? Нет, позавчера.

Фотограф резко оттолкнул стул.

— Послушайте, наконец! Мне все осточертело. Я уже просто ничего не могу понять. Где я был? Где я не был? Сам не знаю. Не могут же существовать два Корнюсса? Это я Корнюсс, я, господин маркиз. И я, я Дед Мороз!

Он совсем вышел из себя. Метался взад и вперед, как пойманная мышь; ощупывал свои фотографии и почтовые открытки; дрожащими пальцами касался себя самого, точно желая убедиться, что существует на самом деле. Все не давалось в руки. Все смешалось. Годы находили один на другой. Словно в бреду, старый фотограф видел одновременно пятнадцать Дедов Морозов, красных на белом снегу, спешащих под метелью из календарных листков с одной и той же датой: 24 декабря, но с обозначением разных лет: 1919… 1927… 1928… 1931… 1932…

На исходе утра, когда маркиз наведался в замок, чтобы ознакомиться с архивами де Ла Файля, он обнаружил на столе целую груду пергаментов, регистрационных книг, законодательных актов и прочих документов. Барон, будучи человеком деликатным, не стал докучать маркизу своими пояснениями.

— Разбирайтесь. Перекладывайте все как вам будет удобно. К вашим услугам чернила и бумага для заметок.

Затем он расположился у камина и углубился в чтение недавно изданной «Жизни суперинтенданта Фуке[15]». Хотя чтение доставляло ему видимое удовольствие, он не забывал и про гостя. Время от времени он отрывался от книги и внимательно вглядывался в лицо маркиза, склоненного над древними рукописями и старыми картами.

На бумаге, которую барон предоставил в его распоряжение, маркиз не сделал ни единой пометы. Правда, он кое-что нарисовал: это был очень простой рисунок, изображение звезды с четырьмя лучами.

Приняв приглашение отобедать нынче вечером в замке, гость уже собирался откланяться, когда барон не без иронии заметил:

— Мой дорогой маркиз, вы тут что-то забыли…

— Неужели, барон?

— Вашу добычу, которую вы отловили в моих архивных дебрях. Эту звезду.

Он указал на рисунок.

— Держу пари, что вы никогда не верили в легенду о зарытом ковчеге? — заметил г-н де Санта Клаус.

— Никогда. А вы?

Взгляд маркиза сверкнул под стеклом монокля.

— Как знать, барон.

С необычайно серьезным видом он взял листок, сложил его и засунул поглубже в карман.

После завтрака маркиз ненадолго расположился на скамье на Большой площади. Он задумчиво поглядывал на шалости бегающих и вопящих мальчишек; носы их покраснели от холода, а руки они согревали в карманах, набитых теплыми жареными каштанами.

Прошли, беседуя, господа Нуаргутт и Вилар. Учитель поздоровался с маркизом, но мэр поглубже надвинул шляпу и принял надменный вид.

До маркиза донеслись его сетования:

— Вот если бы здесь были инспектора из Нанси!..

Прозвучал гудок автомобиля. Мэр круто развернулся, подобно флюгеру под порывом ветра, и воскликнул:

— Наконец-то! Полицейские!

Однако то была не полиция. Приехала астматическая колымага с дребезжащим кузовом, которая курсировала между Сире и Мортфоном.

Мэр пришел в ярость.

— Согласитесь, это чудовищно! Дороги восстановлены — дряхлая таратайка проезжает, а опергруппа как в воду канула.

Из колымаги вышел худой и очень бледный священник лет двадцати пяти. Он прибыл заменить аббата Фукса. Водитель, подхватив чемодан, проводил его к дому.

Маркиз направился в мэрию. На пороге он столкнулся с Виларом: тот, заглянув в мэрию, собирался следовать дальше.

— Можно пройти в библиотеку?

— Разумеется, господин маркиз. Простите, что не могу вас проводить. Но дверь открыта.

Однако маркиза ничуть не интересовала запыленная комната, в которой хранились книги. Он намеревался проникнуть в другую, туда, где лежал труп неизвестного. Она была заперта. Маркиз, не колеблясь, достал отмычку и открыл замок с быстротой и ловкостью, которым позавидовали бы записные взломщики. Войдя в комнату, он плотно прикрыл дверь, но не стал ее запирать.

Закрытые ставни не пропускали в комнату дневной свет. Маркиз нажал кнопку электрического фонарика и с большой тщательностью установил его так, чтобы свет падал прямо на труп. Склонившись над покойником, он что-то внезапно пробормотал сквозь зубы. Полминуты спустя погасил фонарик и дважды шлепнул мертвеца по макушке фамильярным и дружеским жестом, означавшим нечто вроде «Спасибо, старина!»; затем на цыпочках отправился к двери.

Оказавшись у выхода, он нахмурился: дверь была приоткрыта. На ней не было пружины, которая могла бы открыть ее сама по себе, к тому же в доме не чувствовалось ни малейшего сквозняка. Оставалось предположить, что кто-то, подкравшись к двери, открыл ее, но, застав в комнате маркиза, склоненного над трупом, исключительно осторожно ретировался. Маркиз не слышал ни звука.

Озадаченный, он запер дверь и отправился в библиотеку; там он сделал вид, что роется в книгах, на тот случай, если Вилар вздумает вернуться.

За перегородкой послышались обрывки фраз.

Г-н Нуаргутт звонил департаментскому комиссару в Нанси.

Не скрывая негодования, он требовал ни много ни мало — немедленного отстранения от должности инспекторов уголовного розыска, которые позавчера отбыли в Мортфон. В отличие от мэра комиссар, видимо, был наделен достаточным чувством юмора, поскольку, придав своему голосу тон искреннего сомнения, ответил:

— Боюсь, господин мэр, это не выход из положения. Вы думаете, что отстранение от должности поможет им быстрее до вас добраться?

Потом в коридоре раздался другой голос:

— Эй! Есть кто-нибудь в этой лачуге?.. О, простите, господин мэр!

— Что случилось, Копф? Что вы хотите?

— Виркур сказал мне, что здесь должен быть учитель. У меня тут письмо налоговому инспектору, я не знаю, как лучше написать. Вот я и хотел попросить господина Вилара…

Маркиз отправился к дому священника. Каппель дежурил возле покойного. Он прикрыл ставни и зажег две свечи. Щеки мертвого аббата Фукса ввалились, но лицо оставалось мирным, трогательно спокойным. Священник был облачен в рясу; он лежал головой на подушечке, руки на груди, распятие просунуто между пальцев.

— Временный заместитель уже приехал, — шепнул Каппель. — Боже, до чего молод! Сейчас он разговаривает в саду с мадемуазель Тюрнер.

— Я видел, как он выходил из машины.

— А!.. Но до чего он молод, не правда ли? До чего молод! Само собой, он здесь ненадолго, пока не назначат нового кюре.

Маркиз удалился. На соседней улице, в столярной мастерской, стучал молоток. Там мастерили гроб.

На Большой площади маркиз де Санта Клаус вновь столкнулся с мэром, который выглядел еще мрачнее. Создавалось впечатление, что г-н Нуаргутт неспроста толчется здесь, в самом центре городка. Здесь он мог бы сразу же встретить полицейских, с какой бы стороны те ни прибыли в Мортфон, — если только они еще собираются это сделать.

Мэр метал громы и молнии перед Рикоме и Виркуром. Шум мотора прервал его проклятия.

— Ну уж на этот раз!.. — воскликнул г-н Нуаргутт. Он сделал несколько быстрых шагов в сторону улицы, откуда выезжал автомобиль, но внезапно остановился.

— А вот и Блюхер! — насмешливо воскликнул доктор.

Мэр обескураженно вернулся назад. Это была машина «Скорой помощи», вызванная позавчера по телефону из Нанси, чтобы отвезти аббата Фукса в больницу.

— Опоздал, парень, — сказал Рикоме водителю. — Нам уже не нужна «скорая помощь». Нам нужен катафалк.

Мэр в ярости затопал ногами.

В гостинице «У святого Николая-батюшки» маркиз де Санта Клаус заперся в своей комнате, чтобы на скорую руку набросать несколько фраз на визитной карточке. Он перечитал написанное:

Мэтр Проспер Лепик,

адвокат парижского суда и экс-маркиз де Санта Клаус,

приносит вам свои поздравления. Он пользуется прекрасными отношениями, кои поддерживал с вами до сегодняшнего дня, чтобы сообщить вам, что для него не является тайной подоплека недавних событий в Мортфоне. Он обращает ваше внимание на тот факт, что он более чем кто-либо из его собратьев в состоянии обеспечить действенную защиту в суде в случае явно проигрышного дела.

Он вложил карточку в конверт и заклеил его. Он был в нерешительности. В зеркале платяного шкафа он увидел свое изображение и обратился, к нему с вопросом:

— Как быть, маркиз? Отнести ли визитку ему домой? Подумайте хорошенько. Я рискую своей дворянской шкурой, и если ее продырявят, дырка окажется и в вашей. С другой стороны, все это может быть весьма любопытно. Соблазнительно, в конце концов. Страшно соблазнительно!.. Что вы говорите? Вы полагаете, нужно вручить ему визитную карточку? О, я вижу, вы не робкого десятка. Ну, порешили? Значит, так тому и быть? Превосходно!

Маркиз поднялся из-за стола, прошел через весь городок и просунул конверт под одну из дверей.

Местная колымага уже давно уехала в Сире, машина «Скорой помощи» отправилась назад в Нанси. Было около пяти часов. В мэрии г-н Нуаргутт составлял письмо префекту, полное раздражения и горечи, когда шум мотора внезапно остановил его перо. Настойчивые сигналы клаксона призывали прохожих уступить дорогу. Мэр подбежал к окну как раз в тот миг, когда, подобно быстрому метеору, перед ним возник длинный черный автомобиль.

Какой-то мальчишка крикнул:

— Полиция!..

Тотчас полсотни его сверстников ринулись навстречу машине и запрудили улицу.

Сделав крутой вираж и взвизгнув тормозами, машина остановилась перед входом в мэрию. Вышли два тучных человека с трубками в зубах. Один обратился к другому:

— Последние пятнадцать километров я выжимал до шестидесяти в час. На такой-то дороге!

— Возможно, — грозно и язвительно ответил второй. — И с этой замечательной средней скоростью за два с половиной дня мы отмахали целых пятьдесят километров! Да вы рекордсмен среди шутников!

Полицейские задрали головы и вытащили трубки.

— Господин мэр, вероятно?

— Да, именно мэр. Я, господа, не любопытен, но был бы весьма рад узнать, как, выехав из Нанси, который расположен к северу от Мортфона, вы очутились в Баккара, на юге от него, чтобы в конце концов приехать к нам все-таки с севера, то есть по той дороге, с которой вы начали свой путь? Если не ошибаюсь, вы совершили полный круг вокруг Мортфона?

Весь городок высыпал на площадь. В толпе приглушенно посмеивались. Но насмешки не смущали полицейских.

— Объясню, господин мэр. Мы действительно сделали полный круг, как вы изволили выразиться. Вы знаете, что по дороге в Баккара нас поджидали все мыслимые неприятности: буря, крушение почтового, потом кончился бензин, лопнула шина, забарахлил мотор…

— Господи, ну а сегодня? Ведь от Баккара до нас всего тридцать километров. Теперь-то дороги в порядке! Буря кончилась, местные таратайки и то проезжают. А вам на вашем лимузине, уж не знаю, сколько в нем лошадиных сил, потребовалось целое утро и полдня, чтобы проехать такую малость! Последние пятнадцать километров вы делали шестьдесят в час. А первые, черт возьми? С какой же скоростью вы ехали первые пятнадцать? Со скоростью улитки?

Один из полицейских принялся выколачивать трубку. Второй ответил:

— Сегодня, господин мэр, мы проделали две сотни километров.

Эти слова еще больше развеселили горожан.

Г-н Нуаргутт, стоя у окна, покраснел как рак.

— Две сотни километров… Тогда все понятно. Вы, вероятно, сделали крюк через Швейцарию и Германию, а формальности на таможне и паспортный контроль вас немного задержали?

К изумлению мэра, ничуть не рассерженные полицейские расхохотались.

— Забавно! Нет, господин мэр, все куда проще. Мы заблудились. Никто из нас не знает этой местности. Все дорожные знаки заметены снегом. В полях ни души. Ни одного встречного, кто мог бы указать дорогу. Небо в тучах, по солнцу не сориентируешься…

— А километровые столбы!

— С такого столба и начались наши несчастья, господин мэр. На одной из развилок мы увидели столб, поверженный бурей. Какой путь выбрать? Мы решили прикинуть, что к чему…

— И прикинули?

— По тому, как столб лежал на земле, куда дул ветер, какие следы были на снегу, ну и по всему прочему мы попробовали просчитать, какое направление он указывал, когда стоял на месте. Доказательств было немного, сами понимаете. Что и говорить, мы ошиблись. Дорога привела нас в Мольсгейм. Мы повернули, да, видать, черт нас попутал — и не заметили, как очутились в Сарбуре. Так, мало-помалу, мы кончили тем, что снова вернулись на дорогу из Нанси в Мортфон.

— Превосходно! И вы, очевидно, полагаете, что все относящееся к преступлению нам удалось «оставить, как было»? Не так ли вы просили по телефону? Положение тела… Тряпье, наброшенное на следы и прижатое по углам камнями… Не смешите меня!

— Господин мэр, но, чтобы найти убийцу…

— Вы должны были с ним встретиться, — раздался чей-то голос.

Толпа загудела.

— Как? Что? Кто это? Что за наглец? — вскинулся мэр.

— Это я! — резко ответил маркиз де Санта Клаус. — И я говорю, что этим господам не повезло. Уже с час как убийца уехал в сторону Нанси.

— Только этого недоставало! — возмутился мэр. — Что за дурная шутка, господин маркиз? У меня уже был случай просить вас вмешиваться только в то, что вас касается. Но на этот раз вы перешли все границы.

— Я не шучу, господин Нуаргутт. Час назад убийца действительно покинул Мортфон на машине «Скорой помощи».

— На машине «Скорой помощи»? — Мэр был сбит с толку. — Это серьезно?

— Весьма.

— Ничего не понимаю! Вы знаете, кто убийца?

— Я это узнал сегодня после полудня.

— И… и… ничего не сказали? Вместо того чтобы сообщить мне обо всем, привести доказательства, дабы я принял меры, вы его упустили! Отдаете ли вы себе отчет, что рискуете быть обвиненным в соучастии в преступлении?

— Господин мэр, у меня уже был случай обратить ваше внимание на то, что я не из полиции. Задерживать преступников — дело полицейских.

— Дело сделано, — сухо бросил один из инспекторов.

Толпа вздрогнула. Среди наступившей тишины полицейский крикнул в глубь машины:

— Давайте-ка выходите!

В темной утробе машины что-то шевельнулось, и с наручниками на запястьях появился доктор Рикоме. Долгим равнодушным взглядом он обвел толпу, пораженную и непроизвольно подавшуюся назад.

— Вот он, господин мэр. Мы действительно с ним встретились, как сказал этот господин. Он ехал в машине «Скорой помощи» и, ручаюсь, мчался как угорелый. Потом в кювете мы обнаружили водителя, у него все лицо было разбито. Водитель рассказал, что доктор внезапно вылез из-под сиденья, навел на него пистолет, затем ударил рукояткой и вытолкнул из машины. Мы развернулись и догнали «скорую»; пришлось вступить в перестрелку, прежде чем мы смогли задержать этого типа. Вот и все. Ну, каково, господин мэр?

На смену недавним насмешкам по толпе прошел гул восхищения. Полицейские одним махом реабилитировали себя. И теперь наслаждались своим триумфом.

Мэр был уничтожен.

— Это невозможно! Рикоме?.. Это чудовищно! Неужели вы могли это сделать, Рикоме? Почему, ради всех святых? Чтобы украсть бриллианты? Это же безумие! Безумие!.. Ну скажите же что-нибудь, доктор! Хоть что-нибудь! Защищайтесь, в конце концов!

— Вы очень любезны, Нуаргутт, — бесцеремонно ответил Рикоме. — Но… вы же знаете закон: я буду говорить только в присутствии своего адвоката.

Произнеся эти слова, он отвернулся, и каждый человек в толпе спросил у самого себя, кому предназначалась улыбка, мелькнувшая у него на губах. И только маркиз понял ее значение. Он вернулся к себе в гостиницу и стал перед зеркалом.

— Браво, маркиз! — учтиво сказал он своему отображению. — По-моему, дело в шляпе!

Ответ звезды

Вечером г-н де Санта Клаус совершил длительную прогулку по улицам Мортфона.

Полицейские отбыли, прихватив своего пленника. Назавтра должен был приехать другой автомобиль — забрать тело неизвестного и отвезти его в морг в Нанси.

Маркиз не давал себе труда отвечать на множество вопросов относительно кражи и причин убийства. Он бродил, бросая беглые взгляды на двери подвалов, на входы в длинные коридоры, на фасады домов.

Обед в замке был скромен, но сервирован с большим вкусом. Огюсте особенно удалось тушеное мясо с подливой, аппетитное донельзя. Наряд служанки, ее быстрые и бесшумные передвижения, ее готовность откликнуться на малейшее желание хозяина, а также аристократизм барона, его учтивость и значительная внешность придавали этому обеду при свечах, вопреки его простоте, почти изысканный и роскошный характер.

Когда, закурив сигары и прихватив бутылку ликера, сотрапезники расположились у пылающего камина, маркиз вновь заговорил о ковчеге короля Рене.

— Он должен быть из червонного золота и украшен драгоценными камнями. Вот как это пылающее полено.

Барон постучал кочергой по одному из поленьев в камине.

— Вы надеетесь, что звезда поможет вам его найти? — невзначай спросил он.

— Может быть… Может быть… Вы представляете себе этот волшебный призрак? В глубине какого-нибудь подвала, в нише, под лучом электрического фонарика?

Барон покачал головой:

— Волшебный призрак…

— Я вовсе не верил в него, когда ехал в Мортфон. Но две недели, что я провел в этом городке, наполненном игрушками и сказочными персонажами…

— Я хочу поделиться с вами одним пустячным наблюдением, — прервал его барон. — Когда я вас впервые увидел, мне показалось, что ваши глаза были темнее, чем сейчас.

— Вот как? — смутился маркиз.

— Очень глупо, не так ли? Да и ваш акцент… Я не могу удержаться от мысли, что он стал более португальским, чем несколько дней назад.

— Неужели? — рассеянно спросил маркиз.

Он курил, откинув голову; барон задумчиво помешивал угли в камине.

Наконец, искоса глянув на гостя, он сказал:

— Не хочу показаться бестактным, маркиз…

— Прошу вас.

— Доводилось ли вам любить?

— Множество раз.

— Нет, я не про то! — едва ли не с досадой бросил барон. Он снова пристально уставился на огонь. — Я хотел сказать… Доводилось ли вам любить… один-единственный раз?

— Один-единственный? Да, — ответил маркиз. — Было дело. Давно уже.

— И что?

— Она была темноволосая и бледная. Темноволосая и бледная, барон. Она была не португалка.

Барон и маркиз одновременно улыбнулись.

— Настоящая любовь, маркиз, изрядно все меняет, не так ли?

— Иногда меняет, барон.

Маркиз пристально вглядывался, почти впивался глазами в хозяина, склонившегося к огню.

Тот поднял голову, и взгляды их встретились.

— Очень многое меняет, — убежденно заметил барон, едва шевеля губами.

С неба нисходил смутный свет, сглаживая углы, скользя по вазам севрского фарфора. В тишине за окном замяукал кот. Было видно, как он вспрыгнул на карниз. Зрачки его двумя зелеными огоньками проткнули сумерки.

Маркиз стряхнул пепел с сигары. Потом поднес к губам бокал с малиновой водкой.

— Это решительно все меняет, — в третий раз сказал барон.

Маркиз поставил бокал возле железной кованой подставки для дров.

— В таком случае, верните их мне, — сказал он дружелюбно.

Барон побагровел, в чертах его лица проступила почти угрожающая жестокость. Маркиз слегка развел руками, словно говоря: «Разве это не самый лучший выход?..»

Он глядел на барона с сердечностью, почти по-братски. И в самом деле, маркизу де Санта Клаусу не часто доводилось так волноваться.

— Ну что ж! — сказал барон после долгого размышления.

Он положил руку на закругленный верх подставки для дров, ощупал его пальцами, раздался легкий щелчок, и верх подставки, приподнятый на петлях, разделился на две части. Из открывшегося углубления барон достал бриллиант и протянул его маркизу. Ровно и отчетливо он произнес:

— Второй вы найдете в…

Барон осекся, не успев завершить фразу. Маркиз де Санта Клаус нажал на верх второй подставки и обнаружил там второй бриллиант. Он положил оба камня в свой жилетный карман, словно это были мелкие монеты. Затем пригубил бокал и попытался затянуться. Сигара успела погаснуть. Маркиз прикурил от головни.

— Видите ли, барон… — начал он.

Барон стоял выпрямившись. Ни один мускул его лица, на которое падали отсветы огня, не дрогнул.

— Видите ли барон, эта сказка…

Он добродушно рассмеялся.

— Черт возьми, почему вы хитрили?

— Хитрил?

— Конечно. Я распутал это во всех отношениях сказочное дело, когда убедился, что ключ от него находится именно в сказке. Я принялся искать ошибку, подробность, которая не укладывалась бы в логику сказочного действия. Человеку чуждо совершенство — поэтому ошибка должна была существовать. Я ее нашел.

Вспомните-ка… Хрустальный башмачок. А именно: потерянная бальная туфелька. Мне говорила про нее мадемуазель Арно, потом Корнюсс. Тут-то и была хитрость.

— Что вы хотите сказать?

— Очень просто: в сказке Золушка теряет свою туфельку после бала, а не перед ним. Это меня и остановило. Почему в столь кропотливо налаженном механизме возникло такое разногласие со сказкой? Почему волшебное зрелище, столь тщательно рассчитанное, было внезапно искажено, испорчено, если хотите? И второе, что меня удивило и что отличалось от обычного сюжета. Вы, барон, до того никогда не посещали ни рождественских ужинов, ни балов и жили так замкнуто, — почему же на сей раз вы пригласили маленькую Золушку? Совпадение, по меньшей мере, любопытное. Когда я попытался объяснить себе ту необычную путаницу, которая произошла в голове папаши Корнюсса (путаницу, которая и вас должна была застать врасплох, поскольку, рассуждая здраво, вы имели все основания думать, что пьяница просто ничего не запомнит), я предположил, что Дед Мороз, который вышел от вас двадцать четвертого декабря около десяти вечера, мог быть совсем не тем Дедом Морозом, который заходил к вам без четверти десять и которому вы предложили стакан вина. Таким образом, приглашение Золушки, подгонка нарядов после их примерки, а главное — долгие вынужденные поиски потерянной туфельки приобретали смысл. В самом деле, если туфелька была не потеряна, а припрятана — вами, барон! — вы могли рассчитывать, что обе женщины, занятые ее поисками, не заметят вашего недолгого отсутствия. Больше того, случись необходимость, они подтвердили бы ваше присутствие в замке в то время, когда была совершена кража. Туфелька Золушки давала вам алиби! Прелестная идея, — но если тот, кто водится с феями, вздумает их обмануть… он должен ждать неотвратимого прикосновения волшебной палочки.

Барон опустил голову.

— Меня мучает совесть оттого, что я стал причиной смерти аббата Фукса.

— Вы виноваты только в неосторожности. Анонимное письмо в начале прошлого месяца, затем попытка кражи шестого декабря… Позвольте вам сказать, что это письмо не показалось мне достойным внимания, а попытка ограбления, отягощенная бегством на ходулях, была просто вздором. Человек в маске вел себя так, будто он ни в коем случае не собирался совершить кражу. Цель у всех этих поступков была одна: внушить мысль о готовящемся преступлении.

Двадцать четвертого декабря, когда вы явились к аббату Фуксу под видом Корнюсса и кюре достал раку из сейфа, вам, должно быть, не стоило труда убедить его, что настоящие бриллианты — не настоящие, а фальшивые. Кюре, уже три недели одержимый страхом за свое сокровище, тут же в это поверил, бросился к ювелиру, а вы в это время… Барон, я охотно выпил бы еще немного малиновой водки.

Установилась долгая тишина.

Снопы искр взмывали над поленьями. Угли шевелились как живые. Их сияние, их переменчивые отблески создавали иллюзию бесконечного движения. Казалось, там, в камине, плавится металл — самый драгоценный из всех, что существует на земле. Толстый чурбан, обглоданный пламенем, выкатился на середину очага, раздавив своей тяжестью волшебные замки, построенные из драгоценных камней и золота, которые в нагромождении золы старательно возводил человеческий взгляд.

— Чего же вы ждете, маркиз? — внезапно с нескрываемой тревогой спросил барон. — Чего же вы ждете и не задаете вопрос, который уже вот-вот готов сорваться с ваших губ? Итак, почему? Почему я, барон де Ла Файль, совершил кражу?

Маркиз промолчал. Ударом каминных щипцов барон разбил груду раскаленных углей. Казалось, молчание становится ему невыносимо, и он продолжал:

— Представлю, как вы себе говорите: «Барон влез в долги!» Или так: «Бедняга, он слишком долго прожил в уединении… Сплошные похождения, да, но вовсе не любовь!.. Барон надумал погулять». Так вы себе говорите, да? Вы ошибаетесь, маркиз!

Барон взял со столика книгу.

— Мое последнее чтение: «Жизнь суперинтенданта Фуке». Проясняет ли это для вас что-нибудь? Еще нет? А мои архивы? Вы же справлялись в моих архивах: вы могли заметить, что бароны де Ла Файль некогда были чрезвычайно удачливы. Ну что, вам еще непонятно?

— Еще нет, барон.

Барон де Ла Файль пришел в волнение. Он заходил взад и вперед по комнате.

— Чрезвычайно удачливы, я сказал… Более того, маркиз, — они умели жить в роскоши. Потому что само по себе обладание — ничто. А вот умение тратить!.. Умение с помощью золота и банкнот создавать красоту, которая тем драгоценнее, чем эфемернее: красоту нарядов, таких воздушных, что один порыв ветра может их разорвать; красоту водяных струй, таких хрупких, что малейшее дуновение может их опрокинуть и разбить на тысячи брызг; красоту фейерверков, пожираемых тьмою в миг их рождения; красоту роз, которые распускаются и отцветают за один день.

Барон бросал слова в исступлении, он пьянел от их звука. Потом он горестно рассмеялся.

— Теперь представьте себе жизнь лотарингского дворянчика, обреченного скудно кормиться бульонами да тушеным мясом, владельца замка, чья прислуга состоит из одной старухи; барона, вынужденного экономить на свечах, чтобы в Новый год участвовать в празднике святого Сильвестра, в то время как его предки… Понимаете теперь, как росла эта страсть? Похитить бриллианты, без толку упрятанные в сундук и лишь в конце каждого года предстающие нашему взору; завладеть ими и благодаря им воскресить здесь великолепие прошлого, возжечь огни на этом холме, в этом старом замке — от подвалов до флюгера на крыше. Чтобы вновь здесь блистало все, что есть прекрасного в мире: женщины, цветы, музыка — вновь как когда-то!

— А потом? — ледяным тоном спросил маркиз.

Возбуждение барона тут же исчезло.

— Потом?

— Да. Когда закончится праздник.

— Что? Вы ничего не понимаете! Потом?.. — Он устало махнул рукой. — Потом?.. Не все ли равно…

Надолго замолчав, он наконец пробормотал:

— Чего уж там! Я, по крайней мере, устроил бы праздник…

Маркиз украдкой улыбнулся. Голос барона окреп.

— Праздник, который не стоил бы никаких денег! А между тем на нем было бы все: хрусталь, тонкий фарфор, музыканты, танцы. И она, сидящая напротив меня, — такой хрупкий, такой чистый ребенок… Ну а теперь… — Он снова утомленно махнул рукой. — Не все ли равно…

— Барон, — сказал маркиз, — а теперь нужно сделать следующее. Камни без всяких комментариев отправятся к монсеньеру Жибелю. Бриллианы вернутся на свое место. Дело на этом прекращается. Думаю, будет достойно сожаления, если все сказанное здесь выйдет за эти стены.

Барон стал бел как бумага, губы его задрожали.

— Маркиз, я не могу!.. Я..

— Барон, хочу попросить у вас еще капельку этого превосходного напитка.

Кот, сидевший на карнизе, исчез.

— Но как же быть с властями? — с тревогой в голосе вдруг спросил барон. — Виновный в краже…

— Останется неизвестным. Если только доктор Рикоме не возьмет вину на себя.

— Я предпочел бы неизвестность.

Спустившись с холма, маркиз де Санта Клаус почувствовал, что мороз ослабел. Стало почти тепло.

«Какое милосердие! — иронически подумал он. — Но уж если за дело взялись небо и маркиз де Санта Клаус…»

Было совсем поздно. Маркиз искал на небосводе Пастушью звезду. Он не нашел ее. И пожалел об этом.

Почти все огни в Мортфоне были потушены; казалось, он повис черным пятном между мерцающим небом и снежной равниной, словно на полпути между реальностью и легендой. Человек с мешком спал в постели почтальона, матушка Мишель — в кровати м-ль Тюрнер; Дед с розгами съежился под периной полевого сторожа Виркура, Дед Мороз храпел на простынях Корнюсса… А что Золушка?

Облокотившись о подоконник, Катрин Арно смотрела в сторону замка. Г-н де Санта Клаус припомнил фразу барона: «Это решительно все меняет…»

Он вздохнул. Он вспомнил тот свой один-единственный раз. И приложил пальцы к губам…

Таков был воздушный поцелуй маркиза де Санта Клауса, который мог бы с тем же успехом называться маркизом де Карабасом, — ведь ни его имя, ни его родовое имение не были упомянуты в Готском альманахе[16],— да, жаль, что этого поцелуя не видела Золушка, увлеченная настоящим бароном, чье имя чуть не попало в полицейские протоколы.

В гостинице «У святого Николая-батюшки» еще горел свет. Служанка вязала, г-жа Копф читала газету. Копф и Хаген состязались в силе, поднимая стулья на вытянутых руках.

— Господин маркиз, вас повсюду ищут. Вам телеграмма.

Телеграмма была из Нанси, из епископства:

Разочарованы не оправданным доверием тчк сожалеем скандалах тчк ждем вашего немедленного приезда.

«Кажется, это не похоже на поздравления», — с насмешкой подумал маркиз.

Он спросил:

— Когда уходит первый поезд в Нанси?

— В четверть девятого, господин маркиз. А в полвосьмого из Мортфона идет машина.

— Я уезжаю. Приготовьте счет и не забудьте меня разбудить.

— Господин маркиз так скоро от нас уезжает. Вот беда! — вздохнула г-жа Копф.

— Не в обиду вам будь сказано, господин маркиз, — шутливо заметил Хаген, — но если вы собираетесь уехать с первым поездом, у вас в запасе не много времени, чтобы отыскать Золотую Руку.

— Что же делать? Увы, придется смириться… Кстати, о Золотой Руке, — господин Копф, я сожалею, что у меня не будет времени попрощаться с Каппелем. Будьте столь любезны передать ему от меня вот это. Единственный в своем роде прибор для поиска сокровищ!

Маркиз положил на стойку бара свой детектор.

Следующим утром на Большой площади, когда маркиз де Санта Клаус уже располагался в старой колымаге, к нему подошел учитель.

— Ба! Да никак вы уезжаете? В самом деле?

— Нет таких добрых друзей, господин Вилар, которым не приходилось бы расставаться.

— Я очень огорчен, господин маркиз. Очень.

Не зная, что еще добавить, учитель с минуту поразмышлял, а потом без всякой иронии спросил:

— А ковчег? Знаменитая Золотая Рука? Да вы отступаетесь, как я вижу?

— Думаете, отступаюсь? — живо отозвался маркиз. — Вы меня плохо знаете!

Он постучал по своему чемодану, покрытому наклейками, и по-шутовски продекламировал:

«Пастушья звезда, ты близка и низка.

Скажи, где лежит Золотая Рука!»

Каково? До меня столько людей хотели это узнать! Однако надо уметь разговаривать со светилами. Я нашел Золотую Руку. Она здесь, в моем чемодане.

Учитель расхохотался.

В это время появился г-н Нуаргутт. Он широким жестом приветствовал маркиза де Санта Клауса, не удостоившего его ответом.

Когда маркиз явился в епископство, монсеньер Жибель принял его с таким выражением лица, которое предвещало все что угодно, за исключением поздравлений.

— Я не хотел бы говорить ничего для вас обидного, мэтр Лепик, — сказал прелат, — но не могу утаить от вас разочарования, которое вызвано вашим двухнедельным пребыванием в Мортфоне. Весьма печальные новости. В надежде предотвратить похищение бриллиантов мы недвусмысленно рассчитывали на вас, и все-таки похищение произошло…

— Монсеньер, — холодно возразил Лепик, — прошу позволить вас поправить. Произошло не одно, а два похищения. Бриллианты были украдены дважды.

Епископ нахмурил брови. Если эти слова — всего лишь грубая шутка, то такие шутки не в его вкусе.

— Хорошо, — осторожно заметил он. — К похищению мы еще вернемся. Я вам высказал свое разочарование. Мы вас предупредили: «Главное, никаких скандалов». Однако они последовали один за другим. Хуже того, произошло убийство!

— Прошу позволения еще раз вас поправить, монсеньер, — тон Лепика становился все холодней. — Произошло не одно, а два убийства.

Епископа передернуло. Это было уж слишком!

— Сударь! — возмутился он. — Сударь!..

Лепик вытащил из-за кресла чемодан, покрытый наклейками. В чемодане оказались белье, несколько книг, записная книжка, набор отмычек, электрический фонарик, два пистолета и несколько свертков.

Он развернул один из них, потом другой. В них оказались два драгоценных камня. Под изумленным взглядом епископа адвокат положил их на письменный стол.

— Монсеньер, вот бриллианты, которые украшали раку святого Николая. Настоящие. Я получил их из рук того, кто совершил первую кражу. В данном случае речь идет о сохранении честного имени, и я поклялся не открывать тайну.

Епископ в благословляющем жесте поднял руку.

— Мэтр, — воскликнул он, — прошу вас, забудьте мои прежние слова! Вы поклялись сохранить тайну, и мы не будем искать ее разгадку. Камни были похищены у церкви, к ней они и вернулись. Не будем больше о них говорить.

— И все-таки, монсеньер, нам придется немного продолжить эту тему, поскольку я сказал: две кражи, и первая проясняет вторую. Первая произошла вечером двадцать четвертого декабря, в половине одиннадцатого. Для того чтобы ее совершить, похититель оделся в маскарадный костюм Деда Мороза.

Но он был не одинок в своем страстном желании завладеть бриллиантами. Второе похищение произошло несколько позже, и тоже благодаря маскарадному костюму, — этот нехитрый прием позволяет, по крайней мере в принципе, избежать кражи со взломом или грабежа. Когда закончилась рождественская месса, сторожа святого Николая увидели священника: он появился из ризницы и прошел за алтарь. Ростом и чертами лица он был весьма похож на аббата Фукса. Но это был не Фукс. Аббат, чувствуя, что ему нездоровится, отправился домой. Спрятавшись позади алтаря, на котором была выставлена рака, человек в костюме священника отогнул золотые закрепы точно так же, как это сделал два с половиной часа назад вор, одетый Дедом Морозом, чтобы заменить настоящие бриллианты фальшивыми.

— Очень странно, — пробормотал епископ. — Но вот в чем вопрос. Допускаю, что человек, одетый священником, мог подменить один из камней, но как он мог похитить второй бриллиант, тот, что находился спереди раки, на стороне, обращенной к сторожам?

— Нет ничего проще. Вынув камень на задней стороне, он повернул раку к себе и…

— Позвольте! И что же, ни один из стражей не услышал этого?

— Признаться, монсеньер, ни один.

— Что же они, по-вашему, спали?

— Ни в коем случае, монсеньер! Они бодрствовали. И тем не менее вор мог вертеть раку как ему вздумается.

Епископ был удивлен, но не проронил ни слова. Адвокат продолжал:

— Монсеньер, в Мортфоне живет один весьма достойный человек, учитель. Правда, бывает, что его суждения…

— Вы говорите о господине Виларе? Понимаю, о чем идет речь. Это тот самый Вилар, который каждый значительный религиозный праздник отмечает исполнением «Песни отправления»…

— Именно так, монсеньер. И второй похититель знал об этом. Он знал, что мощные звуки оркестра, доносящиеся с площади перед церковью, наверняка отвлекут на мгновенье внимание сторожей, тем более что они были приучены к музицированию учителя. На то самое предполагаемое и ожидаемое мгновение, когда рака и была повернута!

— Какое коварство! — вскричал прелат. — Чудовищная изобретательность и расчетливость!

— Не так ли, монсеньер?

— А что же убийства, те два убийства, о которых вы говорили?

— Я как раз подхожу к ним, — ответил Лепик. — Вначале рассмотрим первое из этих преступлений, убийство того неизвестного, который из-за своей внешности был прозван «немцем».

В мэрии, в темной комнате, я изучил при свете моего электрического фонарика череп этого немца. Он был острижен очень коротко, и сквозь волосы просвечивала белесая кожа. Мои наблюдения привели к тому, что на темени я обнаружил едва заметное круглое пятно. На первый взгляд было непонятно, почему я сразу не обратил на него внимания. Но это более темное пятно так мало отличалось по цвету от остального кожного покрова, что увидеть его было почти невозможно. Оно могло стать заметным только при исключительных обстоятельствах — в темной комнате, под лучом фонарика.

— Священник! — упавшим голосом сказал епископ.

— Да, монсеньер, священник. Волосы его были пострижены, чтобы исчезла тонзура. И этот неизвестный был самым известным человеком в округе. Мальчишки и отцы семейств, которые с испугом во все глаза разглядывали его немецкие черты, не признали того, кто их крестил и обручал, — аббата Жерома Фукса!

— Аббат Фукс?.. Задушен?.. О!.. — с ужасом прошептал епископ.

— Все это дело, в конечном итоге, могло бы быть рассмотрено как ряд подлогов. Нечто вроде жуткой комедии ужасов. Но знаете, что самое удивительное?

Полиция задержала Рикоме. Она задержала его из-за преступления, которого он не совершил.

— Не совершил?

— Нет, монсеньер, Рикоме не убийца аббата Фукса. Священника задушил соучастник доктора. В час пополуночи двадцать пятого декабря этот соучастник, который уже несколько дней прятался у доктора, надел рясу и отправился в церковь. Он похитил камни — не будем забывать, фальшивые камни! Затем возвратился в ризницу и столкнулся лицом к лицу с настоящим аббатом Фуксом, пришедшим из дому раньше, чем похититель того ожидал. Аббат, мгновенно догадавшись обо всем, хотел звать на помощь. Неизвестный схватил его за горло.

Из ризницы он перетащил свою жертву в сад и сообщил о «несчастном случае» Рикоме, который караулил поблизости. Вдвоем они перенесли священника к доктору.

Что же теперь делать убийце? Очевидно, бежать? Но как? Пешком? Безрассудно. На автомобиле? Доктор Рикоме был честолюбив, но беден, его дела шли так неважно, что уже долгие годы он не мог позволить себе такую роскошь, как автомобиль. Доктор и его сообщник были в замешательстве. «Сначала, — решил Рикоме, — нужно выиграть время».

Они постригли и побрили аббата Фукса. Раздели его, облачили в костюм убийцы, а тот, в свой черед, влез в одежду аббата. Закончив это зловещее переодевание, они отнесли труп к подземелью и договорились, что фальшивый священник вернется в дом аббата Фукса. Ризничий близорук и не углядит подмены. Впрочем, чтобы дело выгорело, его нужно было быстро закончить. Фальшивый аббат симулировал сердечный приступ, доктор позвонил в Нанси и срочно вызвал машину «Скорой помощи».

Машина «Скорой помощи»! Вот гениальная находка! — так, по крайней мере, должен был думать доктор. Вот быстрый и безопасный способ исчезнуть для фальшивого священника, под ногами которого горела земля Мортфона.

Но доктор не принял в расчет бурю. Снежные заносы, вырванные деревья, непроезжие дороги… Настоящая блокада! К Мортфону не пробиться. Не может проехать машина «Скорой помощи». Не могут проехать полицейские. Никто не может проехать! Но… Все относительно. Кое-кто все же сумел пробиться.

— Кто?

— Это уже не имеет значения. Итак, исчезнуть невозможно.

На рассвете следующего утра мы узнаем, что господин аббат Фукс скончался от приступа сердечной болезни. Обнаруживаются припрятанные доктором в скамеечке для молитвы запасы водки. Однако, когда доктор Рикоме, зайдя в мэрию, увидел, как я изучаю в темноте, при свете моего фонарика, череп задушенного человека, он должен был сообразить, что пропал, что истина вот-вот откроется. Он, конечно, понял, что я догадался, кто такой этот псевдонемец. Но если покойный был аббатом Фуксом, кто в таком случае от него избавился, кто был тем самозванцем, что занял его место в доме кюре, кто перенес вымышленный сердечный приступ, зная, что аббат страдал именно сердцем? Если речь идет о симуляции, то доктор в курсе дела: ведь он констатировал заболевание! Но если так, то причиной новой смерти стало новое преступление. И кто же, кроме доктора, мог его совершить?

Я внимательно рассмотрел безымянный палец новоявленного кюре. И на первой фаланге нашел утолщение — такой след остается, если долго носить обручальное кольцо.

— Мне по-прежнему неясны две детали, — сказал епископ. — Во-первых, балахон Деда Мороза: с какой целью он оказался на трупе аббата Фукса?

— Это проще простого. Вскоре после убийства священника похитители обнаружили, что они тоже жертвы — жертвы предыдущего похищения. Тогда они обрядили покойного аббата в балахон Деда Мороза и рассчитали, впрочем, не без оснований, что общественное мнение наверняка увяжет между собой смерть и похищение бриллиантов. Если полиция раскроет автора первой кражи, она неизбежно докажет, что он действовал с сообщником и убил его, когда похищение было совершено. При помощи этой уловки Рикоме и его компаньон избавлялись от каких-либо подозрений.

— Верно! Проницательность, с которой вы распутали эту гнусную интригу, выше всяких похвал!

Лепик поклонился.

— Это мое мнение, — с легким замешательством продолжал епископ, — позволяет мне свободнее задать вам один откровенный вопрос. У меня сложилось впечатление, что вы все время, если можно так сказать, наверстывали упущенное… А вы-то сами, что вы делали вечером и в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое декабря между половиной одиннадцатого и часом?

— Я спал, монсеньер.

— Что вы сказали?

— Ризничий Блез Каппель, не знавший истинной причины моего появления в Мортфоне и принявший меня за злоумышленника, позаботился усыпить меня добрым ударом ходулями по голове! Впрочем, на следующий день он попытался сделать то же самое. Это самый лучший метатель ходулей, какого я когда-либо встречал.

Проспер Лепик откланялся. Один из викариев незаметно передал ему конверт, который он столь же незаметно сунул в карман. Внезапно, уже выйдя от епископа, он попросил принять его вновь.

— Монсеньер, я совершенно непростительно рассеян!

Он раскрыл чемодан и развернул длинный пакет.

Епископ Жибель вскрикнул от радости.

— Монсеньер, я забыл вам отдать Золотую Руку короля Рене. Это уникальное произведение искусства. Наверное, оно стоит огромных денег? Что-нибудь около миллиона, да?

— Вы нашли ее!.. Вы ее отыскали!.. Значит, правда — все, что про нее рассказывали? — бормотал епископ, задыхаясь от волнения. — Где она была спрятана?

— В Мортфоне, на Печной улице.

— Как же вы догадались искать ее именно там?

— Я последовал совету одного ризничего, который жил во время Революции: «Пастушья звезда, ты близка и низка. Скажи, где лежит Золотая Рука!» Бог мой! А ведь ответ звезды показался мне сначала детским. Звезда мне сказала: «Жил-был некогда славный ризничий, который любил играть в слова!..» Но ничего детского в этом не было.

Прелат в рассеянности глядел на маркиза.

— Я начал смутно догадываться об истине, когда изучал архивы барона де Ла Файля. Я нашел в них древний план Мортфона, на котором названия улиц были написаны еще по старой орфографии. Среди них я наткнулся на некую Млечную улицу. Это меня удивило: я знал, что в Мортфоне нет улицы под таким названием. Немного поразмыслив, я решил сравнить два плана — старый и современный — и убедился, что та улица, которая прежде называлась Млечной, ныне носит название Печной. Было несложно догадаться, что на позднем плане, видимо по рассеянности, вместо двух букв «М» и «Л» написали одну «П». Млечная улица… Млечный сок… Млечный Путь… Звезда! «Пастушья звезда… — вспомнил я, — скажи…» А может быть, так: «Млечная улица, скажи…»? Эта догадка меня словно обожгла… Но — «Пастушья»? Мне явно недоставало пастуха. Я не находил его. Я не находил ни его, ни его стада. Однажды, бродя по Печной улице, я обратил внимание на приземистое строение, почти разрушенное временем. Изучив его, я понял, что некогда здесь была овчарня. На сей раз ответ был близок. Овцы, обыкновенно, не ходят без пастуха. Я привел в систему все мои наблюдения, все детали, которые старый ризничий свел когда-то в две поэтические строчки:

Пастушья звезда, ты близка и низка.

Скажи, где лежит Золотая Рука!

Остальное было делом техники!..

Монсеньер Жибель был человеком весьма хладнокровным, но в этот миг присутствие духа его покинуло. Фантастическое явление Золотой Руки, искрящейся драгоценными камнями, доконало его больше, чем сообщение адвоката о двух кражах и двух убийствах там, где епископ ожидал услышать лишь об одном похищении и одной смерти. Мысли его смешались, перед глазами поплыл густой плотный туман, в котором, как сказочная звезда, сверкал ковчег; словно во сне, он увидел человека с темными волосами, желтыми зрачками и совиным лицом; епископ протянул ему руку, человек, склонившийся перед ним в глубоком поклоне, поцеловал епископский перстень и исчез.

На площади Станислава Проспер Лепик вскрыл конверт, который ему вручил викарий. В конверте был чек на десять тысяч франков на банк «Лионский кредит». Адвокат беззаботно направился к банку. Возле дверей Лепика поджидал священник.

— Меня направил к вам монсеньер Жибель. В чек, который он вам вручил, вкралась небольшая ошибка.

— Да что вы! Чек выписан по всем правилам.

Священник улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Отнюдь нет, — возразил он. — Прошу вас принять этот чек взамен прежнего.

Новый чек был на сто тысяч франков.

— А! Ну что ж! — попросту ответил Проспер Лепик.

Прошло два года.

Доктор Рикоме, которого Проспер Лепик при помощи своего красноречия избавил от больших неприятностей, искупает свою вину и прежние грехи честолюбия и алчности, ухаживая за больными в Сен-Лоран-дю-Марони[17]. Он показал, что его сообщником был его собственный брат.

Похищенные бриллианты вернулись на свое место. Ювелир Тюрнер с большой радостью собственноручно поместил их между золотыми закрепами. Однако сейф в ризнице Мортфона, лотарингского городка неподалеку от Сире, отныне хранит еще большую драгоценность — сказочную Золотую Руку короля Рене. Монсеньер Жибель пожелал, чтобы этот городок и впредь хранил у себя ковчег, проспавший полтора века в одном из его подвалов и найденный при известных читателю обстоятельствах.

Тому, кто хочет увидеть это чудо, достаточно обратиться к мяснику Матиасу Хагену: он теперь помогает исполнять обязанности ризничего Блезу Каппелю, глаза которого совсем ослабли.

В ризнице появился новый сейф с электрической сигнализацией. Осмотр Золотой Руки стоит один франк. Можно также подняться по Печной улице и увидеть то место, где Проспер Лепик обнаружил ковчег.

Гаспар Корнюсс по-прежнему работает фотографом и делает в своем ателье почтовые открытки; каждый год двадцать четвертого декабря он, как и раньше, надевает наряд Деда Мороза и совершает свой обход. Только с памятью у него все хуже и хуже. Копф и его жена все еще держат гостиницу «У святого Николая-батюшки». Г-н Вилар занялся политикой. Г-н Нуаргутт подхватил желтуху, от которой никак не может излечиться: за его спиной Виркур поговаривает, что во всем виноват дурной характер мэра.

В замке барона де Ла Файля дважды в неделю, по четвергам и воскресеньям, теперь проходят сказочные торжества. Это детские праздники. Барон устроил кукольный театр, для которого мортфонские ремесленники изготовили кукол. Спектакли собирают детей со всей округи.

После представления целая ватага малышей окружает юную г-жу де Ла Файль, которую местные жители изо всех сил стараются больше не звать Золушкой, к чему они привыкли за долгие годы.

Когда детям наскучивают игры, они просят рассказать какую-нибудь историю.

Тогда Золушка садится и начинает:

— Жили-были однажды…

notes

Примечания

1

Матушка Мишель — персонаж одноименной народной песенки, начинающейся словами: «У матушки Мишель пропал бродяга-кот…»

2

«Песнь отправления»— военный гимн 1794 года, написанный М. Ж. Шенье и композитором Э. Н. Мегюлем. (Перевод Вс. Рождественского.)

3

Сире, Жан Батист (1762–1845); Даллоз, Виктор (1795–1869) — видные французские юристы.

4

Личное помещение (англ.).

5

Рене I Анжуйский (1409–1480), сын короля Людовика II Сицилийского, король Сицилии и Арагона, так никогда и не вступивший во владение своими королевствами.

6

Здесь иронически: попы, церковники. Намек на евангельскую цитату:

«Афиняне! По всему вижу, что вы особенно набожны».

(Деян)

7

Светскость, светское начало в противопоставление церковности (в смысле отделения церкви от государства).

8

«Полночь, христиане» — знаменитая рождественская месса, написанная поэтом П. Каппо и положенная на музыку композитором А. Ш. Аданом в 1847 г.

9

Бодро, энергично (итал., муз.).

10

Перевод Л. Ольшевского.

11

Имеются в виду департаменты Нижний Рейн и Верхний Рейн, из которых состоит Эльзас, с 1871 по 1918 г. отнятый у Франции Германией.

12

Символ Французской республики.

13

Имеется в виду басня Лафонтена «Обезьяна и кот» (IX, 16).

14

16 июня 1815 г. Наполеон разбил прусскую армию фельдмаршала Гебхарда Леберехта фон Блюхера (1742–1819) при Линьи в Бельгии и отправил для преследования ее маршала Эмманюэля Груши (1766–1847). Груши действовал нерешительно: сам Блюхера не атаковал, к Наполеону не вернулся, в результате чего появление пруссаков у Ватерлоо 19 июня довершило разгром французов.

15

Фуке, Николай (1615–1680) — суперинтендант (министр финансов) Людовика XIV, известный богач; в 1661 г. попал в немилость и остаток жизни провел в заключении.

16

Готский альманах — генеалогический справочник европейского дворянства, издававшийся с 1763 г.

17

Каторжная тюрьма во Французской Гвиане.

Table of Contents

Пьер Вери УБИЙСТВО ДЕДА МОРОЗА L'Assassinat du Père Noël (1934) (перевод с фр. Михаила Ясинского)

Маркиз де Санта Клаус

Золотая Рука

Человек в балахоне

Ночь Золушки

Немец

Блюхер и Груши[14]

Ответ звезды

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17